I.

В давние-давние времена, когда мир был другим и люди не были похожи на теперешних, солнце также светило, ветер также дул, и природа ничем не отличалась от нынешней. Зимой снег и лёд радовали ребятишек, а мороз и стужа делали красными лица взрослых. Потом наступала весна, всё теплело, смягчалось, радовалось. Незаметно начинали петь птички и шелестеть листочки. И уже по просохшим дорогам под ясным весенним солнцем в редких облачках начинали ездить кареты, дребезжащие телеги, повозки всех мастей и разновидностей. Дни становились теплее, и уже ночевать можно было просто на улице.

В такие давние-давние времена жил плотник Толстогуб со своей женой и многочисленными детьми. Жил у самой дороги, так что часто заезжали к нему путники и оставались на ночлег. В то утро солнце светило нестерпимо ярко, и поздневесенний день спешил ничем не уступить лету. По дороге за поворотом послышался стук, скрежет и ржание. Определённо, это была не одна телега, или повозка. Их было много, много. Плотник знал, плотник чувствовал: всю свою жизнь он жил у дороги. Плотник и его многочисленное потомство выбежали со двора за ворота. И тут их взглядам открылось нечто необычайное – из-за излучины дороги показалась одна повозка, пёстро разукрашенная, затем, другая, ещё большая, потом ещё, ещё. Это были бродячие артисты. Их разноцветные повозки дребезжали бесчисленными маленькими колокольчиками, а пылающие наряды шатров рябили глаза. Такого семейство Толстогуба ещё не видело. Артистов было так много, а повозок – столько!

Первая подвода прошла мимо, а на второй молодой человек в красном добротном камзоле замахал рукой и крикнул плотнику: "Эй, город-то как называется?" С той дороги, на которой стоял дом Толстогуба виден вдалеке город: город на холме. Груды домов, налегая друг на друга, громоздятся лесенками вверх – вниз за крепостной стеной и, перелезая из-за неё наружу, образуют плотный большой комок каменной архитектуры. Соборы и башни шпилями вверх возносят к небу свечи в этом праздничном радостном немного выпуклом торте. "Город ясного холма. Меня зовут Толстогуб, а тебя как?" – "Александр". Повозка уже миновала стоявшую группу Толстогубовых потомков, и Александр не хотел заводить разговоров и знакомств.

Его такого хорошего и ладного хотели засватать на дочке руководителя их бродячего театра. Точнее он чувствовал, что хотели, по намёкам, словам и разному. Ну, да ладно. Не буду думать об этом – подумал Александр. Вирия – девушка хорошая. Возможно, всё ещё обойдётся. К своей знакомой и товарищу по работе Александр испытывал только уважение и братские чувства.

Повозки задребезжали по каменной мостовой, которая началась незадолго до города. Здесь вдоль дороги начинали возникать сначала отдельные харчевни, мастерские, кабаки, потом расстояния между строениями всё сужались, пока не превратились в единый плотный поток городской застройки.

На улицу выбегали люди, приветствовали их приезд. Дамы махали платочками, быстро поворачивая головки в чепчиках. Мальчишки бежали за повозками и вдоль них, мужчины кивали и обменивались друг с другом многозначительными взглядами. Вот и ворота. Они въезжают в основную, защищённую часть города. Улички всё уже, извилистей – дома всё выше, изысканней. Повозки идут то вверх в гору, то вниз. Не на ровном месте стоит этот город Ясного холма. Наконец, они добрались до центральной рыночной площади. Она же сенная, она же площадь перед городским правлением. Высокий шпиль чиновного здания уходил к небесам. Казалось, глядишь на него, как из бочки. Ещё один более могучий шпиль собора на соседней улице придавал этому ощущению ещё больше реальности.

Александр спрыгнул с козел. Слишком долго они ехали, слишком долго добирались. И пока кортеж повозок выстраивался на площади прямоугольником, Александр зашагал прочь, желая познакомиться с новым местом, с новым городом.

В противоположной части города, той, что дальше всего от пути, проделанного повозками артистов – старое кладбище. Антоний и Клара всё равно ничего бы не узнали о приезде бродячего театра, даже если караван подвод проследовал бы мимо тихого уголка, где они находились. Здесь среди мёртвых нашлось место двум живым. Целого мира не существует, и всё тихо кругом, когда вам шестнадцать лет и вы влюблены. Клара и Антоний бродили между могильных плит, стёршихся от времени холмиков и небольших углублений. Им не надо было слов, они шли, слушая пение птиц, отдалённые шумы бурлящего города, шелест перелистываемых весенним ветром листочков, и лишь изредка переговаривались. Он видел её, она видела его, и это видение, неожиданное для них обоих после шестнадцати лет сна, делало их вполне счастливыми и безразличными к окружающему миру.

Но пора, пора. Отдалённый бой часов на башне напомнил им, что ничто не вечно и нужно спешить обратно. Они быстро пробежали между могилками к воротам и пустились вниз по улице. Они жили неподалёку. Антоний был подмастерьем в механической мастерской одного преуспевающего человека, который приходился ему родственником и взял мальчика в обучение от родителей, живших далеко в деревне. А Клара. Клара… "Ну, завтра – в полдень, там же, да?" – "Да, да, а может… Антоний…" – "Да! В другое место, … куда-нибудь…" Они говорили ни о чём. Им не нужно было о чём-то говорить. Они слышали друг друга и были довольны. Он побежал по одной улице, она – по другой. В то время люди много работали и дети тоже. Люди были крепкими и сильными. А кто крепок и силён и занят делом – радуется жизни. Несколько мгновений – и Клара дома. Высокий двухэтажный домик добропорядочных горожан, родителей Клары, открывался на улицу большой толстой дубовой дверью с железными обручами. Клара достала ключик и вставила в замочную щель. Замок тихо щёлкнул и натужно повернулся. Клара ступила на ступеньку ниже и оказалась в просторном зале, уложенном чёрно-белыми плитками. Налево была кухня, кладовые – наверху – спальни. Кларе нужно было сделать много работы по дому, пробило четыре, и она с радостью принялась за работу.

Наш Александр походил-побродил по городу недолго, надо сказать. У него была привычка – поесть после дальней дороги, как и перед нею. Правда, они действительно проделали долгий путь. И он забрёл в вполне обычную добротную харчевню. Людей было много, шумно, а запахи – просто восхитительно! Александр устроился в дальнем углу у стены. Ему подавали – он опустошал тарелки. Разговор за соседним столиком его привлёк. Столиков было много, разговоров – тоже. Все были заняты своим делом. Но он был наблюдателен, он был чуток, восприимчив, тонок. Что-то было не так за этим столиком, что-то не то. Ели, не снимая головных уборов, надвигали шляпы на глаза. Да и не ели вовсе по-настоящему. Так, для виду. Плащи до верху, высокие воротники камзолов. Вполголоса, потише, приниженно. Александр был чуток. Ему часто приходилось выслушивать подсказки актёрских суфлёров, расслышивать в шуме, в гаме, среди звуков толпы. Он был чуток. Чуток к своим внутренним мыслям, звукам. Да и вообще, всегда лучше слышно, что нам слушать не позволяется. "Вот деньги". Набитый монетами мешочек грузно ударился о ладонь одного из говоривших. Много же там денег – подумал Александр. Кошелёк был очень тяжёл. "Всё обговорили". – "Доставлю в лучшем виде. Потом посмотрим на неё. Скоро увидишь уже". – "Ну, всё, пока". Нет Александру, положительно, всё не нравилось. Дававший деньги вышел. Бравший побыл ещё немного, дожевал, попил и отправился за первым. На улице за окнами корчмы сновали туда и сюда люди, разноцветные платья разных фасонов мелькали складками в разных направлениях. Сюртуки, камзолы, башмаки двигались с необычайной скоростью в невообразимом месиве людей. Александр начал представлять себе историю, с которой только что соприкоснулся. Ничего в ней не было хорошего, и он перевёл мысли на другое. Всё равно ничего не возможно было сделать, ничего изменить. А судьба той, о которой говорили, ему не нравилась. Печально всё это, да и только.

Александр дожевал остатки своего обеда, а обед был плотным, вкусным, радостным; запил остатками сока и вышел. Было чуть больше четырёх. Вторая половина дня начинала медленно переходить в вечер. А впереди был большой, по тем временам, город, и Александр хотел поближе познакомиться с ним. Он направился по одной улице, ведшей вниз наискосок, и чуть ускорил шаг. Ведь ходить, помимо всего прочего, ещё и так полезно.

Клара занялась работой по дому. Перечистила кастрюли и горшки – на печке они так быстро коптились, помыла остатки посуды, нарезала овощи на следующий день. Пошла убирать в покоях: вымыла свою комнату и другие, выбила коврики в маленьком дворике, наносила воды из колодца, который и располагался в этом дворике. Так и вечер подоспел. В те времена люди ложились рано, как только темнело, чтобы не жечь свечи и лучины и не тратить зря масло для ламп. Клара легла в свою кровать и натянула одеяло. Было так прекрасно! Ты дома – вокруг уют твоего родного очага. Маленький мир, созданный тобою, или поддерживаемый тобою, всё своё, и ничто не может разрушить этой маленькой вселенной, которая, кажется, навсегда. Как приятно, радостно, тепло! А в мире, в жизни как всё хорошо! Жизнь налаживается. Клара вспомнила Антония. Она улыбнулась с закрытыми глазами. Впрочем, она не забывала о нём с момента их расставания, но за работой он иногда отходил на задний план, фон, никогда не теряясь, но позволяя, тем не менее, спокойно выполнять нужную работу, ни о чём не беспокоясь, и всё время присутствовал рядом на расстоянии вытянутой руки. Сон быстро захватил её – когда много работаешь и никогда не сидишь, спишь хорошо, ну, почти всегда. В уме пронеслись какие-то колышущиеся верхушки деревьев, мостовая, отдалённые и отдельные перекликающиеся звуки, кусочек голубого неба с яркими белыми облаками, голоса людей, и всё утонуло в каком-то медовом блаженстве, мягком, сладком, воздушном, сказочном. Всё так хорошо и неестественно…

Клару разбудил какой-то странный стук, или, вообще, не стук. А что? Или она сама проснулась, или что? Вроде бы внизу было какое-то шуршание, или не шуршание, или, вообще, что? Клара спустила ноги на коврик, одела тряпочные башмачки, накинула ночной халат, вышла из комнаты, прошла через другую и направилась вниз. Внизу всё, вроде бы, было хорошо, темно, тихо. В руках у Клары не было никакого светильника – ночь была ясная лунная, и свет из-за незавешенных окон в достаточном для ночи количестве проникал в дом. Вдруг, чья-то рука схватила её за рот, другая вместе с первой прижала её к какому-то человеку. Она не успела испугаться. Потом всё померкло…

Вдоволь нагулявшись и хлебнув впечатлений, Александр шёл по ночному городу, или вечернему к площади, где разместился их театр, или как уж его там назвать. Луна была полной, звёзды – яркими, ни облачка. Чёрное небо с точками света казалось таким близким и далёким из глубины колодца, каким являлись улицы старинного города, узкие, извилистые, с высокими домами для столь узких улиц, с высокими крутыми крышами, усугублявшими впечатление дна колодца. Небо – это всё, звёздное небо – это вечность, единственная реальность – самая реальная и самая вечная. Нигде и никогда ты не сталкиваешься с сиюминутным и вечным так близко и так рядом, как в ясную звёздную ночь. Там – всё вечное, всегда бывшее и всегда будущее, абсолютная правда, настоящая действительность, здесь – всё мирское, наше, меняющееся, земное. Вот оно – единство вечного и мгновенного, значимого и настоящего с бесполезным и не имеющим значения. И ты можешь видеть и видишь и то, и другое рядом. Чуть поведи головой, туда, сюда; измени взгляд. Недостижимое и достижимое ты видишь рядом. Ты можешь прикоснуться к одному и никогда не дотянуться до другого, и видеть их одновременно, видеть вечное под звуки мимолётного. Вот – великая загадка природы и великая данность, естество. Всё на ладони. Лишь выбирай, что ближе. Такие мысли окутывали сознание Александра. Он очень любим звёздное небо, всегда – в пути, в лесу, на берегу моря – да, он был на берегу моря, они были на берегу моря – во всех местах и во все времена ему нравилось смотреть вверх. Ночью, когда всё видно. Удивительно! Всё видно во тьме, ночью. Да и сама тьма, эта безмерная тьма со звёздами и есть истина, настоящая, точная, непререкаемая. Тьма – это и есть мир. И в нём есть маленькие точки света, но их очень много.

Александр вышел на площадь. Их караван повозок уже стоял прямоугольным параллелепипедом. Внутри горел костёр. Это – для дежурного, но его там сейчас не было, по-видимому, делал обход, или ходил где-то неподалёку – время было ещё не позднее. У палатки Словолея, их руководителя, он увидел несколько лошадей. Дело в том, что на стоянках разбивали ещё и палатки – не хотелось спать в телегах не на ходу. Но вот в городе разбили только две – для Словолея и для дежурных. Лошади стояли в середине одной длинной стороны прямоугольника. Им было положено сено, дан овёс, и они уже спали. Палатка Словолея находилась посередине короткой стороны прямоугольника, и с внешней стороны Александр приметил несколько лошадей. Лошади были не наши. Александр неслышно подошёл к палатке руководителя – он умел тихо ходить и, вообще, всё делать, когда хотел, но не всегда получалось – и заглянул в маленькое, затянутое пузырём окошечко. Внутри горел свет: несколько свечей. Александр прислушался. Внутри был сам Словолей, ещё два человека. Видно было неплохо, учитывая освещение. По крайней мере, одного из них Александр видел уже не раз и в компании нашего руководителя. Второй тоже был знаком, хотя… оба были неясны. Тусклый свет, вполоборота. Да, да, они всегда, все эти люди приходили, приезжали, когда темно, ночью, всегда впотьмах, да, странно… Их бы он мог узнать, вполне… Но он помнил их неясно, он не видел их лицом к лицу, не говорил с ними… Как странно. "В общем, так, думай, как хочешь, решай, как знаешь. Мы всё сказали – ты всё знаешь". И на стол шлёпнулся тугой кошелёк, полный монет. Я же уже где-то слышал, видел такой кошелёк, такой полный… Тьфу… Везде какие-то деньги, какие-то тайны. О чём же они говорили? Интересно. Незнакомец вскинул руку в прощальном приветствии. Словолей кивнул. Незнакомцы вышли из палатки, и вскоре по одинокой пустынной мостовой раздался топот копыт. Лошадей было больше двух, пять? Александр зевнул. Он любил поспать, но не всегда любил ложиться рано. Он плохо спал. Артисты, многие из артистов, уже спали крепко. В дороге привыкаешь ко всему, ко многому: правда, не всегда и не все, как Александр. Он направился к своей повозке и вскоре уже крепко спал.

В тот поздний вечер жена Толстогуба была вознаграждена. Семья большая – дел много. Поздно вечером она пошла за водой. А колодец находился через дорогу напротив их дома. Дорога тут была широка. Кусты – вдоль дороги. Вообще, у них тут было шумно и выгодно. Того и гляди кто-то пронесётся, кто-то заедет на постой. Следить не успеваешь и не запоминаешь, да и внимания не обращаешь. Набрав два деревянных ведра на коромысло, жена Толстогуба двинулась вперёд, или назад к дому. От города, откуда ни возьмись из-за подорожных кустов выскочил всадник на всём ходу и, хоть мог безболезненно обогнуть жену с одной, или с другой стороны, всё же не сделал это полноценно. Женщина дёрнулась, покачнулась, выронила вёдра и сама чуть не упала. "Ах, ты, бесово племя!" – потрясла она рукой со сжатым кулаком. Но всадник уже мчался далеко. На некотором расстоянии от неё перед излучиной дороги на землю что-то шлёпнулось от седока. Жена Толстогуба была вознаграждена.

II

Город, в который приехали наши артисты, жил своей жизнью. Здесь были свои счастливые и свои несчастные, свои интриги, свои козни, свой юмор и своя радость. Город был большой по тем временам, и людей там жило много, и все не знали друг друга. Некоторое время назад нашёл в нём свой приют лекарь Параллели. Был он, в общем, ещё совсем молодой человек, ну, почти совсем молодой, или почти молодой. Снимал второй этаж в доме одного добряка, и снискал такую популярность, что его не взлюбили местные лекари – отбирал у них клиентов. Лечил очень хорошо. Впрочем, по правде сказать, лечил он только для заработка, а так интересовался он всем, чем мог, и изучал всё, что мог, и больших успехов достиг он в этом. Но не любил жить на одном месте, так что не только нелюбовь местных лекарей, но и сам его нрав, прежде всего, рвался вон, в дорогу, дальше, наперекор ветрам. И так ему хотелось вперёд, что в тот самый день, когда бродячий театр заехал в город, всё уже у него было готово к отъезду, и сам уже он был рад и счастлив. Впрочем, он и всегда не очень отчаивался. И вот, когда сумерки уже полностью овладели городом и, по правде говоря, наступила настоящая ночь, к двери дома его хозяина прикатила маленькая, но очень удобная и быстрая повозка с двумя лошадями. Он уже купил всё это заблаговременно и был знаком с лошадьми, и они полюбили его, или, по крайней мере, он понравился им с первого взгляда – он не мог не понравиться. Параллели был человек добрый, мягкий, строгий к себе и к другим и наполненный умом, глубокими знаниями. Он был настоящим учёным того времени, светлым и бескомпромиссным. Впрочем, на компромиссы он иногда шёл, если требовалось временем и положением. За всей его молодостью, добротой, ясностью просвечивала громадная уйма познаний, фон, оттенок, перспектива… Кони прикатили – вещи были погружены. Их было довольно много, но не все поняли бы, что это за вещи, за исключением книг и фолиантов. Деньги хозяину были заплачены уже давно, и Параллели, попрощавшись с добряком, отправился в путь, манивший его своей неизвестностью и остроумием. Да, дорога – остроумна. Подчас выделывает такое с путешественниками, что за час не рассмеёшься. Кибитка тронулась и постучала по мостовой. Параллели правил и еле переводил дыхание – он был счастлив. Грохоча по городу, добрались до ворот. Впрочем, как вы догадались, так как город располагался и, несколько, за городской стеной – контроль был формальным, особенно, за теми, кто выезжал. Спросили имя и выпустили. Времена тогда на земле были спокойные. Затишье. А в окрестностях города Ясного холма так и, вообще, было прекрасно и тихо. Повозка ещё некоторое время прогрохотала по плитам мостовой и выехала на мягкую пыльную естественную дорогу. С этой стороны города, а это была противоположная той, с которой в город въехали артисты – протекала река. Река была небольшая и текла медленно и тихо. Дорога раздваивалась: слева через мостик – одна, направо и дальше – другая. Параллели свернул направо. Под ясным звёздным небом в тишине почти наступившего лета и тёплой ночи повозка покатилась вперёд навстречу новым, ещё невидимым звёздам. И скрип колёс под тихий ночной шелест листьев, и звуки каких-то живых существ наполнял учёного спокойствием и радостью предвкушения, которая манит в дорогу путешественников всех времён под затихшим в ночи парусом, на облучке кареты, среди горбов верблюда и хранит под неизбежным и вечным светом Большой Медведицы и Южного Креста.

Родители Клары были добропорядочные горожане, каких много. Оба занимались медициной. Она – повивальная бабка, он – просто врач. Они входили, как раз, в то сообщество, которое так не взлюбило Параллели. Хотя конфликт ещё не дошёл до своих пределов и, неизвестно, дошёл бы, тем не менее, всегда неприятно, когда твоё место занимают, или вытесняют, по крайней мере, для многих людей, если не для большинства. Александр, или Параллели обрадовались, если бы кто-то был лучше их в чём-то. Они сумели бы превзойти их в другом. Но таких людей мало. И они не знакомы друг другу, и неизвестно, встретятся ли. Так вот, родители Клары были добропорядочными людьми. В тот злополучный вечер, или, даже, день, вторую половину дня, они отсутствовали, потому что поехали на дальний вызов в далёкую деревню. Не то что бы уж и далёкую, но всё же. Случай был тяжёлый. Рожала их давнишняя пациентка, и необходимо было присутствовать обоим. Каково же было их удивление, когда, приехав за полночь, они не застали дочери дома. Это был переполох. Они, уставшие, сначала носились по дому, потом выбежали на улицу, стали стучаться к соседям. Вроде бы, никто ничего не видел. Что же делать? Понеслись к Антонию, туда, где жил Антоний. Перепугали и его. Ничего. Обратились в городскую стражу. Там были недовольны. Однако дознаватель вышел на место преступления, или как оно там? С ним несколько стражников. Зафиксировали исчезновение, проверили, всё ли цело. Всё было цело. Записали. Оставили родителей одних. Из них никто не уснул до утра. Отправились к городским воротам. Сам дознаватель отправился к воротам, из которых выезжал Параллели – они были ближе всех. Своих людей послал к остальным. Всего ворот было в городе трое. Выяснили, кто выезжал, кто въезжал, впрочем, это было ненужно. Из ворот, с которыми нам ещё не приходилось иметь дело, вышло некоторое количество крестьян, ничего подозрительного. Из ворот, тех, откуда попадаешь к Толстогубу, выехало пять всадников, вообще, неизвестно откуда они. Кстати, незадолго до этого они въехали через ворота, из которых вечером вышли крестьяне. Вот и пригодилась информация. Всадники странные. Возможно, и была какая поклажа похожая на человека. А, возможно, и нет. Темно было. Контроль-то формальный. Из ворот, куда добрался дознаватель, выехал Параллели на повозке и ещё один всадник с навьюченной лошадью, от неё да от поклажи ещё такой запах шёл. Вообще, неизвестный человек, торговец какой-то. В те времена, даже если спрашивали имена, не всегда записывали. Своих знали и так, а чужих помечали – "купец", "проезжий" и так далее. Наш дознаватель проделал немалую работу и всю – за ночь. Он ещё отправился к бывшему хозяину Параллели, ничего ему толком толкового и не сказавшему. Уехал. Вечером. Насовсем. Почему? Неизвестно. Что оставлял? Ничего. Никому не говорил. Вообще, в планы свои не посвящал. Утром ещё были опрошены соседи Клары. Никто ничего не видел.

В те времена дела расследовались быстро, без излишней вдумчивости и углубления. Картина была довольно ясна, и она была не в пользу нашего учёного. Вдруг, Параллели, когда всё так у него шло хорошо, решил уехать. Никому ничего не сказал. Он, вообще, никому ничего не говорил. Хозяин узнал незадолго. Уехал. Полностью. Куда? Там, как минимум, две дороги. Не вдогонку же бежать. Да и где его догонишь. В те времена погони по уголовным и административным делам организовывались редко. Разве только, самыми богатыми. Королями там, или правительствами, приближёнными, а не свободными городами. Так вот, выехал ночью. Зачем, спрашивается, ночью. Кто выезжает ночью да в дальнюю дорогу. Где логика? Так скрыть что-то хотел. Понравилась она ему. Вот поэтому и бежал так из города неожиданно, сразу, навсегда. Всё сходится. И жил неподалёку, и выехал через ближайшие ворота. Так что, дело закрыто. Надо заметить, дознаватель городской стражи проделал по тем временам большую работу и оперативно. Только не утешило это родителей Клары. Не утешило и Антония.

Утро. Как прекрасно оно в городе. Дома долго отбрасывают тени, держат улицы в полумраке. Полумрак на многих улицах – почти постоянен. Но в первой половине дня, когда солнце постепенно достигает максимума, полумрак сохраняет обаяние прошедшей ночи, свежесть медленного утра. Город затягивает восход. Тот город, той эпохи. Солнце медленно встаёт над домами, стараясь прорваться ввысь, и заглянуть на дно колодца, колодцев. Небо постепенно озаряется, но солнца не видно, оно всё там за домами, как где-то за горами. А ветер свеж, а город ещё не разбушевался, не зажил своей жизнью.

Актёры встали рано. Не все, правда. Ну, да ладно. Нужно было репетировать. Горячий день. Грядёт выступление. Большое представление. Репетировать, конечно, отдельные моменты, согласовать элементы на новом месте. "Ну, Александр, нужно тебе жениться на моей дочке". – Александр сидел на большом кубе, выполнявшем роль декорации и элемента номера в некоторых номерах. "И нечего тянуть. Всё. Ты её чувствуешь, она – тебя. Я знаю, вижу". – "Ну, это ж… это ж, вообще, насилие. Да мы ж говорили. Я не хитрил. Ну, чего начинать, Словолей?" – "Так, сыграем свадьбу почти немедленно. Всё. Всё понятно? И не хочу слушать". Словолей быстрым шагом пошёл дальше среди всей этой кутерьмы. "Что? Папа опять заставлял тебя жениться на мне?" – Вирия была тут как тут. "Да, невеста, повенчаны мы с тобой, никогда не расстанемся". – "Да, дорогой, всегда будем рядом. Никогда и так не расстаёмся. Ну, ты совсем печален. Какую тоску я, оказывается, навожу, я б и не знала, если б не ты, женишок мой дорогой!" – "Любимая, ой, и чего он так давит? Чего ему так не терпится? Или ты давишь? А?" – "Слушай, я тоже не в восторге, ты знаешь, но настроение у меня лучше. По крайней мере, всё таки, хороший муж мне достаётся". – И она хлопнула руками себе по бёдрам. – "Не расстраивайся, любимый!" – и она лукаво улыбнулась, наклоняясь, чтобы шутливо поцеловать его в темя. "Аа й!" – Александр мотнул головой, отстраняясь. "Ха, ха, ха, ха, ну-у…" – и Вирия, смеясь, убежала.

Утро застало Параллели в пути. Ночь была тихой: ему встретилась только одна подвода. Тоже, как и его, запряженная двумя лошадьми. Повозка стояла на некотором расстоянии от города. Лицом, так сказать, к городу. На облучке сидел кто-то. И всё, и больше никого за всю ночь. Учёный хотел полюбоваться ночью, которую любил, звёздным небом. Не хотел тревожно спать, усыпать и быть разбитым наутро. Перед такими делами он всегда волновался. А так – путь начался, и всё – полное спокойствие под звёздным небом наедине с вечностью. Параллели не боялся, точнее, боялся, но не сильно. У него был мощный кнут, пистолеты, ружьё, ножи, да и смекалка не похуже других. У него были и те средства защиты, которые доступны только великому учёному, ну, или готовящемуся стать великим. Солнечные лучи уже полностью осветили землю, и солнце сбоку резко светило в глаза, если повернуть голову. Учёный не устал, или, казалось, что не устал. Он погонял вперёд, наслаждаясь, не успевая поглощать путь, не в состоянии насытиться дорогой и новыми впечатлениями.

А в городе начиналось представление. Трудно передать, что это было! Весёлые выступления акробатов, жонглёров. Фокусы и чудеса с учёными зверями, правда, маленькими, потому что больших было трудно возить вместе с театром. Разыгранные представления, театральные действа. Песни, песни смешные, музыка. Это была чудовищная смесь театра и цирка, способная удовлетворить вкусы всех и познакомить со всем, что есть в площадном искусстве. Народ валил да и не мог не валить. В эпоху отсутствия массовой информации это было единственным средством знать о мире и общаться со всеми да в таком количестве. Александр пел, играл, сочинял стихи для своих выступлений, и принимал участие в комбинированных номерах, коих было много. Представление длилось долго, несколько часов, и у него не было какого-то определённого строгого плана. Куски могли меняться местами, удлиняться. Было место импровизации. О сколько было места: в зависимости от города, зрителей, страны, от всего. В эту эпоху уличное искусство было естественным, живым, оно одно было естественной тканью города, дорог, народа. Оно менее всего придерживалось рамок и условностей. За это иногда кому-то попадало, но, если человек был умный и смекалистый, всё проходило хорошо. Не было и какой-то определённой сцены. Точнее, некоторая площадка была, но их могло быть и несколько, как здесь на площади – две. Два возвышения. Но артисты ходили и между зрителей, среди толпы, перемещались от площадки к площадке и, даже, парили в воздухе, когда речь идёт об акробатах, канатах, они забирались на крыши повозок, на здания, так, слегка, невысоко, если разрешала местная власть. И представлений, представлений было по два на дню, как сегодня: утреннее и вечернее. Время пребывания в городе использовали по максимуму. Время от времени по площади ходили собиралы и собирали на поднос – большую, немного плоскую тарелку – деньги со зрителей, плату, так сказать, за вход. И, конечно, в конце представления. Над площадью стоял гвалт, иногда была тишина, смех, аплодисменты, некоторое подобие современных аплодисментов, безорганизованное хлопание по самому себе, по каким-то предметам, которые были с собой, иногда – в ладоши; выкрики, свист, визжание, слова одобрений и не только. Всё это утомляло Александра, но и радовало. Он ощущал жизнь во всём её многообразии, многоцветье и перехлёстывании звуков.

Но вот – перерыв. В запасе есть пара – тройка часов, чтобы передохнуть, перевести дух. Кто-то умудряется поспать. Александр был не таков. В конце концов, когда многолюдная толпа понемногу разошлась – а расходилась она медленно, так что время на перерыв протекало очень незаметно – Александр пришёл к своей повозке и присел на раскладной стульчик, стоявший рядом. Подошла Вирия. Говорила она на сей раз тихо, но бодро и рьяно, как всегда. "Слушай, мой отец опять предлагал мне выходить за тебя замуж". – "Ну, что мне теперь повеситься? Вирия, ты-то чего ходишь? Боишься, твой отец меня не уломает! Сама хочешь подсобить?! Aй-яй-яй, замуж как хочется!" – "Ты знаешь", – она толкнула его в плечо, – "замуж мне хочется не больше твоего, почему-то", – Она перевела дыхание. – "Так вот, давай мы избавимся от всего этого, ну?" – "Как?" – "Давай убежим и будем жить рука об руку, помогая друг другу, но без них, без театра, будем товарищами". – "Мы, и так, товарищи. А тебе их не жалко? Родителей." – "Ну у них есть мой восьмилетний брат и моя сестра двенадцати лет отроду… Да ладно, я напишу им письмо, записку, расскажу, как всё. Да мы просто так поживём, пока всё здесь успокоится, ненадолго. Я, думаю, мы потом, даже, вернёмся, когда никто не будет ни с чем приставать. Я, вообще, не собираюсь ни с чем порывать. А, всё же, мир посмотреть хочется – мы, и так, смотрим – но, всё же, по своему, не мир дорог и городов. Я, даже, не знаю как… Но всё таки хочется." – "Я такого ещё никогда не видел, не слышал, даже в литературе такого нет – люди удирают вместе, чтобы соединиться, обрести друг друга. А мы – чтобы не пожениться! Да нам никто не поверит, если сказать. Слушай, мне даже бежать хочется, если так!" – "А я о чём". – "Ну, такое только ты могла придумать! А я тебя недооценил. Я тебя всегда ценил. Но чтобы так!" – "Ну, так как?" – "Нужно подумать. Если надумать – собрать вещи". – "У меня всё собрано". – "А я буду думать. Что надумаю, сообщу дополнительно, впрочем, ты сама пятнадцать раз прибежишь. Всё!" – Александр развёл руками. "Буду ждать!… Любимый… женишок ты мой!" – И так же быстро, как она появилась и появлялась, Вирия побежала дальше, куда ей было нужно.

Утреннее представление не всем принесло радость и не всем могло принести радость. Мы знаем, что в городе было двое безутешных родителей Клары. Но был и ещё третий человек – Антоний. Никогда не пережевавшему потрясений – это потрясение показалось катастрофой. Шестнадцатилетний юноша, не знавший ничего в мире, как и его невеста, потерял землю под ногами. Всё разрушилось, всё сотряслось… Ещё утром была надежда, когда шло расследование, когда казалось, всё вернётся, её вернут. Но расследование завершилось, и к обеду тягостное впечатление полностью овладело им. Даже его учитель-мастер ни на чём не настаивал, не заставлял ничего делать. Антоний не был на представлении, не знал о нём, не чувствовал. Он, как и родители его возлюбленной, был погружён в море скорби и безвыходности. Несчастные всегда бывают там, где счастливые. Стоит только посмотреть, получше поискать. Они не заметны, и для них не существует этого мира. Так и среди всеобщей скорби есть счастливые. Их, правда, бывает меньше, чем несчастных среди счастья.

Сколько юношей, добрых молодцов отправлялось в путь, чтобы искать её. Не оказался исключением и он. Только такая мысль могла прийти в его голову, только такой ход вещей мог овладеть им. Он знал, через какие ворота её вывезли. Точнее, он был знаком с расследованием, думал, что знал. Он собрал свой нехитрый скарб в узелок – что у него там было, вообще! Он сказал учителю, что пойдёт. Учитель не стал возражать, не противился. Толи он был настолько мудр, что знал, что это бессмысленно, толи думал, что, пока сам не набьёт мозолей, шишек, ран; нечего и говорить. Учитель был мудрым человеком. Вскоре всё было готово.

А на площади началось вечернее представление. На нём, конечно, были люди и с первого представления: развлечений в ту эпоху было немного, и пропустить такое, или придти повторно было само собой разумеющимся делом. Всё же, лишь небольшая часть из прежних зрителей была на площади. В ту эпоху труд многое значил. Трудились много, и на развлечения времени не оставалось, да и другие не хотели пропустить своей очереди на праздник. Вечерние представления всегда отличались от утренних, по крайней мере, в их театре: люди уже уставали – актёры уставали; зрители были не теми – более вялыми, не свежими. Или им, актёрам, это только казалось? Не было того свежего незатуманенного восприятия, какое бывает утром. И мысли Александра уже были другими. Ему понравилась идея Вирии, и он думал, что, может быть, это – последнее представление и он уже их больше никогда не увидит. Но что? Они же так, даже, не планировали. Но он всегда видел дальше, смотрел дальше, хотел видеть дальше… Нет, мысли не клеились, песни были неестественны – он был далеко, он отстранился. Всё это – уже чужое. Но они же, даже, ни о чём не договорились! А всё – так. Внутри он чувствовал, что всё решено, всё готово, всё будет. Интересно, как там она? Тоже мучается, перебирает? Да, нет. Не такой человек, совсем другой. Хвост дудой – и лететь по ветру. Уже предвкушает. Хорошо быть таким, такой. Свои преимущества. У него – свои. У каждого свои преимущества: у одного – одни, у другого – другие. Разница только в тот, что в одно время выгодны одни, в другое время – другие. Разница в деталях.

Город радовался и наслаждался. Когда ещё такое будет? Лови момент. Живи сейчас в каждую минуту. Впрочем, тогда не знали о минутах. Часы на башнях отбивали часы, и минута ничего не значила. День давно перевалил во вторую половину. Вторая половина переходила в вечер. Уже перешла. Наконец, и эти зрители расходятся. Так и до ночи близко, не успеешь оглянуться.

Когда солнце уже катилось к закату, но было ещё высоко. В тот момент, когда можно было определить, что, всё, начинается последний бег, последнее движение солнца к заходу, в тот самый момент на улицу города вышел юноша с узелком за спиной. Он шёл под ещё высоким жёлтым, начинавшим краснеть солнцем, и лицо его было ясно, как солнце, как небо. Тёплые камни мостовой грели, казалось, через деревянные башмаки. Где далеко было представление, было веселье. Он не знал, он не ведал. Он был рад, наконец, за последнее время, за последние почти сутки. Он шёл, а идущий найдёт, может найти. И лицо его светлело с каждым шагом. И шаг отдавался от мостовой, от стен домов и звучал эхом дальше, дальше. Он миновал ворота и застучал по мостовой в этой окраинной части города. Вскоре – дорога пыльная, мягкая, настоящая. Солнце становилось ниже. Вот и развилка. Налево – мост, направо – другая дорога. Направо была более людная, более значимая дорога, ей чаще пользовались. Промедлив мгновение, Антоний шагнул к мосту. Солнце опускалось всё ниже и ниже. А впереди была безвестность. Манившая и пугающая. Но не его, он был смел, как никогда, был готов идти, куда угодно и делать, что не знал сам. Солнце уже совсем сравнялось с горизонтом, сумрак начинал окутывать поля, перелески и придорожные рощи и деревья.

III

В далёкой стороне, вдалеке от того города, с которым мы познакомились, среди немного холмистой местности, красивых речек и маленьких рощ по их берегам и вдоль дорог на их изгибах, посреди широких полей стоял древний замок. Замок был не очень большой, но каждый, кто видел его, считал его огромным, настолько величественно было это строение. Говорят, что давным-давно, даже, когда на этом месте не было замка, здесь что-то было, какие-то строения, поселения. Поэтому и возник здесь замок. Высоко вздымались стены на широком выпиравшем фундаменте, выше – были бойницы. Дальше, немного отодвинувшись от края древней защитной стены, отстояли здания жилые, хозяйственные, с узкими заострёнными окнами, витражами, решётчатыми заграждениями. Зданий и сооружений было много, они были маленькими, и весь замок выглядел как многогранный брильянт неправильной формы, или невообразимый торт с многочисленными закоулками из стен, изгибов карнизов, арок, лепнины, выдающихся каменных деталей. Вообще-то, он был невысок, но расположившись на всхолмленном возвышении с еле заметно понижавшейся поверхностью, отходившей от него, он производил впечатление грузного старинного великана, отнюдь не мрачного, но торжественного, с рёбрами крыш, переходившими в стены и плоскости других строений. Были здесь и шпили. Как же без них. Их было два больших, один – чуть ниже, почти незаметно, другого. Три маленьких, венчавших часовенки, переходные помещения, смотровые площадки. Сам замок часто перестраивался, и некоторые его совсем не военные помещения выходили уже за боевые стены, располагались снаружи. По большому счёту, замок больше напоминал изысканный особняк, величественный старинный дом. Он не походил на крепость. Стены, и без того, не самые лучшие в оборонительном военном смысле, всё больше закрывались бытовыми жизненными пристройками и не могли всерьёз защитить от военной угрозы. Да и угрозы-то отошли в ту эпоху. Внутри было два дворика: один – официальный, для гостей, для отдыха, совсем небольшой; другой – хозяйственный. Надо заметить, что на тот момент в замке никто не жил. Хозяин был далеко, и в помещениях жили только обслуживающие люди. Их было немного. Но главной ценностью замка осталась библиотека, старинная. Когда-то здесь жили очень образованные владельцы, жили они несколько поколений, а часть книг доставалась по наследству уже другим владельцам, покупалась ими случайно, или из-за значимости, положения. В библиотеке были не только книги, а также фолианты, рукописи, карты, казённые и иные бумаги, а также некоторые другие вещи, которые из-за незначительного количества, малости, или неопределённого предназначения некуда было ещё отправить. В этот-то замок и ехал наш учёный. Он был очень расчётлив и никогда не отправлялся без ясной цели и назначения. Хозяин замка разрешил ему работать и проводить свои наблюдения там. А главное – что было официальной причиной – Параллели ехал на должность хранителя библиотеки. Заодно, и пересмотрит всё и описи составит – думал хозяин.

Сидя на сене в большом сарае постоялого двора Параллели складывал последние вещи и завязывал узелок перед долгой дорогой. Он ещё раз посмотрел на картину замка. Мысленно он уже бежал по крутым каменным винтовым лестницам, прогуливался по галереям, дотрагивался до шершавого холода колонн. Он свернул картину, сунул её в узел. Из соседнего сарая раздался крик девочки, девушки; крик мощный и злобный: "Ну, гад, ах ты гад, ну, я с тобой ещё расправлюсь, ты у меня узнаешь". И ещё хлопки по лицу, по туловищу. Параллели быстро завязал узелок, перебросил его через спину и побежал в соседний сарай, точнее, в соседнее отделение огромного сарая. Там молодая девушка лупила невысокого роста лысого немолодого человека, фыркавшего и злорадно шипевшего. Его подручный был рядом и готов был в любое время схватить восставшую и не дать ей убежать. "Возможно, будем продолжать её везти в связанном виде", – крикнул он, – "если по-хорошему не хочет!" "Да, ладно, ещё сейчас поговорим! И тогда…" Параллели вынул из своего нагрудного кармана что-то, развернул тряпочку, в которую это было завёрнуто, и, в мгновение ока оказался у подельника хозяина, сунул ему это в лицо. Подельник покачнулся, зашатался и повалился наземь. "Что, что это?" – заорал хозяин, выпучив глаза. Параллели подскочил к нему и проделал то же самое. "Ой-йой, а…" Главный из этой пары последовал за подчинённым. "Получилось как-то", – проговорил Параллели, – "да…" Девушка удивлённо и потрясённо смотрела на учёного, глаза её были широко раскрыты, а на лице сияла ясность. "Пойдём", – крикнул Параллели и, схватив её за руку, потащил за собой, – "они скоро могут проснуться". Параллели готовился к отъезду. Было утро. Отдохнувший после долгой ночи, Параллели почти собрался, повозка стояла подготовленной, способной в любую минуту ринуться вперёд. Подбежав к ней, они запрыгнули на козлы и рванули. Кони, радостные после долгого отдыха, помчали вперёд. Кибитка затряслась, поднимая вихри пыли после себя. Прогнав достаточно, они, нашли, что можно и поговорить. "Тебя как зовут?" – " Клара". – "Параллели. Будем знакомы". "Ты, как с ними? Что?" – "Меня украли. Ночью. Так, как ты тряпкой к носу, или что… Потом на лошади везли как поклажу, связанной, ноги на одну сторону, голова на другую… Я это потом только поняла, под конец, когда очнулась. Я сначала ничего не помню. Как из города выезжали. Так вот, потом в поле, или на дороге тот, что вёз, передал меня этим двоим, извергам… Давно меня уже везут, связанной всё… Вот хотели развязать. Так я и согласилась свободно и спокойно с ними ехать… Так, отпускали меня только, когда было нужно. Но убежать было невозможно. Так вот… Этот старый хотел на мне жениться. Да… Я так понимаю. А вот, куда ехали, не знаю. Не было у меня радости с ними общаться по этому". – "А из какого города тебя увезли?" – "Из города Ясного холма!" – "Да! Я же тоже оттуда… еду. Вот…" – "Ой, отвези меня туда. Там у меня мама, папа… Они будут волноваться, они волнуются…" – "нет, я уже не могу, мы далеко отъехали. Да и я, знаешь, еду на новую работу. Если я вернусь, то не успею к сроку, а здесь опаздывать не надо". – "Да, и этот мне угрожал, что если я в родной город вернусь, то он меня достанет. Он тоже оттуда. На рынке меня выследил. Я его помню, только не обращала внимания. Только сейчас вспомнила, что встречала его взгляды. Даже подумать не могла". – "Ну, ничего он не сделает, если в родном городе сам совершил преступление. Так что, сам обвиняемый. А ты письмо родителям напиши и перешли. Расскажи, всё как есть, чтобы не волновались". – "Наверное". – "А того второго, кто украл, знаешь?" – "Нет, даже лица не видела. Знаешь, такая вонь была на той лошади. Не знаю, чем он меня там измазал. Слышишь, запах до сих пор сохранился". – "Да, я уже почувствовал. Но это для маскировки, запах. Чтобы товар не проверили, не посмотрели, когда из города выезжали. Тебя же, как товар везли. Ноги в одну сторону, голова в другую". – "Да." – "Впрочем, как товар и на самом деле." – "Действительно… А как ты их так?…" – "Ну, человеку, знающему свойства веществ, это не сложно. Ведь тебя же тоже там таким способом похитили. Так что, много людей знающих". Параллели помолчал. Колёса скрипели, повозка переминалась с боку набок, довольно быстро переминалась, свежий ветерок быстро обдувал на ходу. Тряска и движение были настолько приятны, что, даже, иногда не хотелось говорить. Солнце было уже высоко, и радостное утро расстилалось вдаль бесконечной и заманчивой дорогой. Параллели снова обернулся к своей спутнице. "Знаешь, я еду в старинный замок". – " Старинный замок!" – "Я буду там работать в библиотеке и не только. Буду много работать, и времени будет много. Мне нужна помощница. С радостью. Буду очень рад. Ну, как?" – "Ну, наверное, это очень интересно?!" – Клара рывком обернулась к нему. Параллели улыбнулся и пожал плечами, радостно глядя вдаль, туда, где ждало его призвание, любимые занятия.

То, что случилось в городе, в уже известном нам городе Ясного холма, на следующий день было необычайно. Утром перед представлением выяснилось, что Вирии и Александра нет. Вечером были и спать ложились, а теперь – нет. Отец нашёл записку, где говорилось, что они с Александром удирают, хотят быть товарищами, не хотят жениться и удирают. Очень странная записка! Словолей впопыхах показал её жене. Жена была удивлена не меньше. Записку сожгли от греха подальше, как отец выразился. Мать тоже успокоилась, только когда записку сожгли. Успокоилась только в отношении того, что записку сожгли, что её никто не увидит, кому не следует. Замену нашли быстро. В театре было довольно много актёров. Вирия играла не большие роли в постановках, хотя была яркой актрисой. Александр пел. Немного перетасовали номера. Никто ничего не заметил. А те, кто приходили повторно, те, возможно, и заметили, но не очень огорчались. Всё имело значение в целом. Это был театр не одного актёра, а коллективное действо.

Среди дня, как назло – такого никогда не было – нагрянули те, кого Александр так часто, особенно последнее время, видел ночью. "Так, где же они?" – "Я всё сказал. Уехали, сбежали. Всё. Ничего не знаю. Мне и самому бы хотелось". – "Ну, Словолей, ну, Словолей! Чувствуется, что ты сам это придумал. Чувствуется, ты сам здесь замешан. Говорили же брак – и всё прекрасно. Всё! Ничего больше. Нет же… Ну, ладно. Мы её найдём. Посмотрим. Посмотрим! Что да как. Надеюсь, она будет благоразумной и сама того не зная… пока мы приедем, всё натворит, как надо. Хм.. Ну, Словолей…" – Главный помахал пальчиком и вышел из палатки, вышел весьма резко. Словолей и жена переглянулись.

Вторая половина дня, представление было испорчено. По крайней мере, для жены Словолея и его самого. Бывает, когда от работы получаешь удовольствие. У тех, у кого любимая работа, те получают удовольствие. У огромного количества людей – работа не любимая. От неё никакого удовольствия. Но у актёров, по крайней мере, их театра, и у Словолея лично и у жены – работа любимая. Но в этот раз мысли были на другом месте. Поэтому – никакого удовольствия. Всё рутинно, однообразно, не знали, как дождаться конца.

Актёры, конечно, были удивлены и не поверили. Они посчитали, что Александр и Вирия убежали, чтобы быть вместе, потому что, видимо, тайно были влюблены. По крайней мере, никаких толков не было. Всё было естественно. Только родители Вирии были неспокойны, в странном состоянии. Были не уверены в чём-то. Толи чего-то боялись? Прогостив три дня, театр отправился в свой дальний путь без конца и края, а город зажил своей обычной жизнью.

IV

Параллели и Клара въехали в замок во второй половине дня. Как это было величественно! Стёкла в окнах сверкали послеполуденным отражённым солнцем. Высокие стены, выдававшиеся из стен колонны, прямые и изрезанные карнизы, бурый камень – всё свидетельствовало о возвышении над сиюминутностью, о победе над некоторым отрезком времени, казавшимся для нас вечностью. Скульптуры и композиции на внешних частях зданий замерли в вечном покое, но казалось, радуются начинающемуся склоняться к закату солнцу. Шпили врезались в небо, говоря о своей недосягаемости. Их встретил хранитель замка с женой у внешней, выходящей наружу за пределы старой стены, парадной части. "Добро пожаловать! Давно ждём". – "Здравствуйте! У нас тут очень скучно". – "Здравствуйте!" – проговорили оба, Клара и Параллели – "А то теперь хоть нескучно будет нашей дочке Варавии." Дочка тоже была здесь, лет восьми, девяти. "Добро пожаловать Вам и Вашей супруге" – "Ой, нет, я же ещё не… Я только собираюсь…" – "Добро пожаловать Вам и Вашей будущей супруге" – "Это моя помощница". – перебил Параллели – "Думаю, всем нам тут будет нескучно". – "Это точно. Пойду отведу повозку," – и хранитель замка отправился к лошадям, – "да, я – Арсений, а это – Вероника. Дочь – Варавия. Мы уже сказали".

Вероника повела приехавших в замок. Холодный, большой первый предварительный зал повеял вечностью, серьёзностью. Далее – ступеньки, широкая лестница – потом переходы, лестнички, коридоры, ласковый и загадочный лабиринт. "Там, за окном виден двор, но это не хозяйственный двор, хозяйственный мы увидим чуть дальше, сейчас пройдём", – комментировала Вероника. – "А вот здесь выход на прогулочную террасу, открытую. Она узкая, но как приятно здесь прогуляться… давайте дальше. Вот из этого окна виден хозяйственный дворик. Такой же, как и первый. Вот Арсений будет ставить лошадей в хозяйственное помещение". – "А почему мы сразу поднялись на второй этаж. А на первом?.." – спросила Клара. "На первом хозяйственные помещения, кладовые, кухня, постройки для лошадей, кто приезжал, тот мог поставить, полости защитной стены – в них, как раз, хозяйственные помещения. Комнаты для многочисленных слуг: здесь могло жить довольно много народу, может жить. Да, на первом этаже танцевальный зал, зал торжественных приёмов, столовая, хорошая столовая, там можно проводить маленькие празднества. Танцевальный зал есть и на втором этаже. На втором этаже – библиотека, жилые помещения. На третьем – обсерватория, комнаты для гостей, галерея, правда, картин немного, но они разбросаны по разным комнатам". – "А почему мы никуда не заходим, а ходим только по коридорам и проходным комнатам?" – "Вы потом сами познакомитесь с замком, а пока я просто бегло показываю. Вы сами выберете, где жить". И выбирать было где. "А есть в замке пустоты, простенки, тайные ходы, помещения?" – спросила Клара. – "Надо полагать".

Надо заметить, что в этот день Клара и Параллели сумели ещё пообедать со своими новыми знакомыми, выбрать комнаты, а потом ещё встретиться за ужином. "Мы здесь всё посмотрели. Очень красиво. Потолки высокие, отделка. Мебели немного, но важная. А в подвале, что в подвале? Как туда спуститься?" – начала Клара. "Тут есть пара кладовых погребов. Там продукты. В другие места мы не спускались. И я боюсь, и жена. Тут такие подвалы. Входов несколько. А, может, ещё есть. Мы не открывали. Тут до замка были поселения, жилища. Кто его знает, что там. Большие подземелья". – "А голоса, звуки есть? Видения?" – не унималась Клара. "Есть, если прислушаться и услышать", – ответил Арсений. "В мире нет ничего, кроме науки. Только она. Сначала, как известно, было слово, мысль, потом, в конце – цифра, формула," – вставил Параллели. Душераздирающий вопль, не поймешь, какой, мужской, женский, раздался и пролетел сквозь пространство. "Что, что это?" – Арсений вскочил, глаза его выпучились, он был поражён. Вероника и Клара замерли, оцепенели, они были потрясены, они не могли двинуться на протяжении нескольких мгновений, пока звучал вопль. А Варавия, хотя и была не такой уж и маленькой, сразу же расплакалась, как только стих крик. Доктор Параллели продолжал спокойно есть, медленно кладя в рот вилкой крошечки румяного плова. Он не замечал, или делал вид, что не замечал действий окружающих. "Параллели, Параллели! Ну, что же это? – взмолилась Клара, – что же нам делать? Что это? Ой! Ну, как же, как же с этим быть?" "Бывают звуковые обманы, аномалии. Ветер движется по вентиляционным трубам, колодцам, шахтам. Здесь их много. Внизу это, наверняка сообщается с несколькими этажами подземелий. А там колодцы, за водой колодцы, выход на подземные воды, реки, возможно, возможно!" – Параллели поднял вверх указательный палец правой руки и голову, и делая глотательное движение, хотя во рту уже ничего не было. "Мы уже слышали такое, что-то такое", – в возбуждении произнёс Арсений. "Нас, нас пугали, уже пугали!…" – проговорила сквозь слёзы Варавия. "Как же мы будем жить? Как же мы дальше будем? – Вероника была действительно напугана, – Что же нам делать? Теперь мне страшно ещё больше!" "Всё будет в порядке. Я вам обещаю, – Параллели улыбнулся, – с вами учёный, врач да ещё молодой, – он подмигнул, – не бойтесь. Знаете, кого можно напугать? Того, кто сам боится. Кто больше боится – того легче и сильнее можно напугать. Вот так. Человек сам себя позволяет пугать. Страх внутри, а не снаружи… Почти всегда…" Присутствовавшие переглянулись. Клара недоумевала. Но она не могла возражать своему спасителю и помощнику, которого ещё плохо знала. Однако тягостная атмосфера, возникшая из-за происшествия, не улетучилась за оставшиеся мгновения ужина, а продолжала сопутствовать нашим знакомым и дальше в ночь, но каждый её переживал по-своему. Разве, за исключением Параллели.

V

Ясным, солнечным утром, приближавшимся к полудню, Вирия и Александр ехали по мягкой, пыльной весенней дороге, почти летней, на лошадях. Всё вокруг цвело, пело. Лёгкие рощи с редко стоящими деревьями овевали ароматом леса, прохлады. Чуть холмистая, всхолмленная местность то еле-еле приподнимала узкую дорогу немного вверх, то давало небольшой спуск. Деревья иногда немного возвышались над дорогой, потому что стояли на почве на метр – полтора выше дороги. Рощи то и дело открывались просветами, видно было далеко сквозь деревья. В этом совсем не дремучем лесу с пением весенних птиц было по особому весело. После раннего в полусумерках на рассвете тайного отъезда, со свежестью сразу за городом, с холодной росой, теперь после долгой скачки, после пройденного достаточно большого расстояния было легко, радостно, весело, светло. Можно было перевести дух. Кажется, началось что-то новое. Да и не кажется! Началось! Вирия и Александр весело переглядывались. Им почему-то начало становиться смешно. Но чувствовалась некоторая усталость. Начинало хотеться есть. Они внутренне знали, что пообедают, или позавтракают в первой попавшейся харчевне, таверне, или постоялом дворе. И подсознательно ждали его скорейшего появления. И действительно, вскоре появился маленький городок, ведь в Европе селения всегда находились близко друг от друга. И в этом совсем маленьком городке, не имевшем никаких старинных стен и укреплений, их ждала на окраине таверна. Спрыгнув с лошадей, и попросив находящегося тут же работника накормить их и поставить отдохнуть, и заплатив ему, Александр и Вирия вошли в здание постоялого двора, коим и являлась харчевня-таверна. Зал был довольно полный, не смотря на полдень. Они заказали побольше еды, потому что сильно проголодались и, вообще, любили поесть, но в меру. Большая мужская компания гоготала, иногда очень громко, даже заглушая шумы, доносящиеся с кухни. Взрывы волны звуков подчас резко и неожиданно взлетали вверх под своды, вызывая внутреннее недовольство Вирии да и Александра, которые после очарования утреннего весеннего леса, красоты и равновесия природы не хотели возвращаться в мир людей с его другими законами, противоречиями и несоответствиями. В зале были и другие посетители. Ждать пришлось недолго, и разогретые, и только что приготовленные блюда зашипели и взлетели ароматным паром у них на столе… Они уже почти расправились со всем и пили ягодный нектар из кубков, когда один из мужской компании, проходя от кухни и неся груду наполненных кружек, немного отклонился, и задел Александра, и пролил – частично – на него содержимое, по крайней мере, несколько из них. "Ой, ой! Осторожней! – Александр мягко поддержал человека, – ничего, ничего, – он стряхнул с себя капли, – бывает". Виновник происшествия сверкнул на Александра глазами с яркой несдерживаемой и нескрываемой неприязнью. "Да, он, смотрите, какой мягкий, как женщина, голубушка моя!" – крикнул кто-то из мужской компании, и вызвал взрыв хохота. "Возможно, ему что-нибудь наверх наложить, и он ещё сам извинится!.." – включился ещё кто-то. И ещё взрыв смеха и рёгота. Александр осторожно посмотрел в направлении компании. Он никогда не был особенно силён и проворен. Но он был умён, ловок и изворотлив. Ему бы не хотелось доводить дело до резкого конфликта. Откуда-то из мужской компании вылетел кусок мягкого пирога-пирожного и попал прямо в левую часть лица Александра, чуть полностью не запечатав глаз. Крошки и капли посыпались на камзол. Взрыв радостного, счастливого, довольного хохота потряс своды. Мгновенно и неожиданно Вирия поднялась, и выхватив из рук так ещё и не дошедшего совсем до своих виновника кружки, молниеносно выплеснула их оставшееся содержание на компанию, так что досталось почти всем. "Охладитесь!" И тут же очутилась у своего стола, где Александр уже освободил лицо и камзол от пирога. "Ах, девка! И этот нюня! Бей чёрта! Раздавить! Размажем гада!" – свирепые, неистовые, жаждущие крови и растерзания крики ринулись вместе с компанией на наших героев. Вирия и Александр сразу отскочили к кухне, думая, что всё ещё как-то закончится мирно, или можно чего-то плохого избежать, или повернуть дело в нужное русло. Хозяева на кухне приготовились к своего рода невмешательству. Видимо, подобные перепалки, если не сказать сильнее, случались довольно часто. И опыт подсказывал, что нейтралитет – лучшая форма защиты имущества, себя и своего дела. Видимо, возможно, подобные, или эти посетители были частыми гостями, или знакомыми гостями, и ссориться с ними не было никакой нужды. Короче, ждать помощи оттуда с кухни от хозяев не приходилось. Но ведь не всё ещё потеряно! Они же работники цирка. Они же кое-что умеют. И толпа в определённой степени пьяная… нападавшие обнажили шпаги, ножи, сабли, схватились за пистолеты. Александр метнул в наступавших стул, Вирия – сковородку, кастрюлю, которые висели тут же в изобилии, где зал переходил в кухню. Кто-то выстрелил, правда, не метко. Вдруг позади толпы раздался ещё один выстрел. "Стоять!" – прогремел громовой голос. И резкий свист, и удар кнута обрушился на опьяневшую и обезумевшую в своей ненависти толпу. Это был капитан Свет, старый морской волк, как говорят. "Выходите во двор", – крикнул он Вирии и Александру. И они, не медля и не раздумывая, направились через задний выход, который был прямо здесь, почти в кухне, во двор. "Я вам! – прикрикнул капитан на присмиревшую толпу, потрясая кулаком с кнутом и пистолетом в другой руке, – там на улице мои ребята, они живо вас сухопутных сосунков жизни не видевших и трудностей не знавших! Понятно!" Видно было, что до некоторой степени было понятно. И капитан Свет быстрыми шагами вслед за нашими знакомыми вышел во двор.

"Капитан Свет, – представился он, – знаю, что непонятно, знаю, что странно, но хорошие вы ребята! Поэтому и помогаю. Вам тут лучше не оставаться. Вас могут преследовать. Мне не страшно. Я со своими молодцами на родину к себе еду… Так вот. А вам-то… Знаете, хоть куда едите?" "Нет", – одновременно кивнули и сказали Вирия и Александр. "Езжайте-ка к северному морю. Там в одном порту мой друг собирает экспедицию в южные моря и на южный континент. Там вы пригодитесь. Я напишу письмо". – Свет похлопал по плечу Александра. Александр и Вирия не возражали. Они последовали за капитаном к его лошадям и немногочисленным людям, находившимся на улице. В словах этого нового знакомого прозвучала какая-то надежда, что-то новое, манящее, надежда на что-то новое. Снова забрезжили ворота и выход. И ощущение начала, как сегодня утром… "Вот", – капитан запечатал конверт, куда вложил короткое письмо. "А зачем Вам всё это надо? Почему нас, для нас?" – спросил Александр. "Наивные вы ребята. Простые. Нет у вас умыслов, жажды наживы. Не будете бунтовать. Увлекаетесь, есть интерес, жажда приключений, чего я вам и желаю", – суровый человек улыбнулся, – "так-то. Бывайте!" Надо заметить, что старый, не очень-то морской волк дал нашим юным гонцам свежих лошадей взамен их уставших, которых повёл вместе со своей командой не под седлом, налегке, как на прогулку, чтобы в пути отдыхали.

Несколько дней и они уже на побережье северного моря. Мы же говорили, что расстояния в Европе всегда малые. И в нужном порту. Капитан Даль, так звали друга капитана Света, внимательно прочитал письмо. Они были уже на судне. Капитан принимал их на судне. Всё так необычно. Большой город, огромный порт. Тысячи судов у причалов вдоль огромной широкой реки и в устье. Бесчисленное количество мачт на всём пространстве воды на большом протяжении. Величественная и непревзойдённая картина. Они такого никогда не видели. Город шумел. Их города не шумели, почти не шумели, почти никогда не шумели. Театр довольствовался маленькими городками, иногда большими. А у этого был свой голос, многогранный, многозвучный, с разным орнаментом и запахом, с разными оттенками. Они никогда не видели столько людей сразу вместе. Порт, порт! Всё здесь шумело, скрипело, переговаривалось, колыхалось. Безбрежная картина судов, пришвартованных, стоящих в отдалении, загружающихся, разгружающихся. Всё живо. Жизнь кипит по-настоящему. "Вы приняты, – капитан сверкнул на них добрыми глазами, – отправляемся через два дня. Купите себе, что нужно. Мои помощники скажут. Плавание будет долгим. Корабль, как видите, большой, очень большой. Готовьтесь. Порядок – строгим."

Новые впечатления и новые ощущения. Всё было новым. Морская качка, отсутствие твёрдой земли. От этого Александру и Вирии пришлось много пострадать. Морская болезнь. С неделю они лежали. Не могли встать. Крутило и выворачивало. Даже поначалу не ели. Потом насильно себя заставляли, пытались вставать. Сначала немного, потом чуть-чуть, потом постепенно смогли привыкнуть… есть, ходить. А перед взором открывались картины невиданные. Им не виданные. Волнение беспокойного океана. Средней величины тёмно-синие волны с белыми пенными наконечниками поднимали и опускали корабль посреди бескрайнего простора. Серые и тёмные тучи создавали запах времени безвременного, вечного. Времени до начала времён и после их окончания. Поначалу воды были бурными, штормовыми. Но постепенно, как корабль продвигался на юг, небо светлело, раздвигалось тучами, и уже не серые облака, а всё белые и белые и всё реже и реже украшали теперь уже голубой небосклон с ярким солнцем в полуденный час. Океан не был спокоен в то плавание. Даже в солнечный день волны бывали большими, и качка – немалой. Дул довольно сильный ветер. И это всё придавало их путешествию вкус серьёзности и суровости. Ночью чёрная непроглядная тьма и яркие, пронзительные звёзды, если не было облаков, попеременно сменяли друг друга. И если был час спокойствия, волны нежно шуршали о борт корабля и бесконечно плескались за круглыми оконцами. Нашим знакомым пришлось работать. Сначала они не ожидали, совсем. Но на судне не могло быть дормоедов. Александру пришлось карабкаться по мачтам, вязать узлы, расправлять и скатывать паруса. По сути, он овладел новой профессией, трудной, тяжёлой, но приносившей новые ощущения радости, удовлетворённости, приятной усталости, нужности, значимости. Это всё успел он за не очень длинный переход, несмотря на болезнь поначалу. Вирию заставили убирать: мыть, чистить наводить порядок. Один участник их экспедиции всегда улыбался, сталкиваясь с ней, когда она мыла пол в коридоре, переходе, общей комнате-каюте. Она никак не могла понять природу и причину этих улыбок в лице этого немолодого человека, умудрённого опытом, серьёзного, глубокого. Толи это была ирония, затаённая, почти растаявшая, трудно уловимая, толи – воспоминание о чём-то далёком, несбыточном, позабытом, толи, вообще, какая-то странная смесь разных чувств, волнений, переживаний, оттенков… На корабле были и другие женщины. Состав плавающих был очень изысканным. Люди были и образованные, и вежливые, и простые, но добрые, трудолюбивые. Александра и Вирию удивлял такой состав. Они привыкли думать и привыкли слышать о жёсткости и бесшабашности морских людей, их грубости и бездумности, и бестолковости, подчас. Здесь же, кажется, и команда, и состав плывших подбирался особенно, целенаправленно, въедливо, досконально. Казалось, они готовились для какой-то миссии, для какого-то важного дела. Так казалось, но они не знали, им не говорили, да, кажется, не говорили и некоторым другим. Александр и Вирия жили в одной каюте. Только они и всё. Они вместе пришли и вместе остались. Наверное, команда думала, что Александр – муж Вирии, но он был таким же знакомым её отца Словолея и её, таким же добрым работником, как и много времени назад, и ничего не переменилось. Переход нулевой широты, экватора отпраздновали, как водится у моряков бурно и весело и достаточно жестоко. Александру не нравились эти игры, а вот Вирии пришлись достаточно по вкусу. Вскоре после этого корабль пришвартовался в один из больших тропических портов. И началась выгрузка груза. Здесь были и товары, которые корабль привёз на продажу, просто привёз за какое-то вознаграждение. Но здесь были и вещи, которые собирались взять с собой, ведь намечалась экспедиция, путешествие вглубь континента. Да, они узнали, им сказали. Большинство тоже знали в той, или иной степени. И это новое приключение будоражило кровь, звало вдаль, рождало новые ощущения и предчувствия. Они совсем не тяготились, что сбежали из дома, своего родного театра, настолько новая жизнь поглотила и заворожила их. Перво-наперво, руководители их миссии купили лошадей. На них намеревались проделать довольно большой путь, как было сказано. Часть людей, немного, оставалось на корабле – ждать их возращения и держать корабль в готовности и сохранности. Вирия и Александр попали в число отъезжающих, чем были очень довольны. Через пять дней после прибытия в порт всё было готово. Товарный груз, который они привозили, был отдан по назначению, лошади куплены, три лёгкие повозки, повозки погружены. Остальной груз навьючили на лошадей, которых вели специально для этого. В основном поклажа представляла собой продукты питания, непортящиеся, пригодные для дальних переходов и странствий. Было оружие и разные приспособления. Были палатки, мешки, да и вообще, всякое. Так в первой половине лета экспедиция отправилась. Сначала было вообще весело. Быстро двигались по проложенным дорогам жаркой тропической страны, по довольно обжитой и окультуренной местности среди полей с кукурузой, пшеницей, непривычных для нашего взгляда пальм, густых зарослей. Многочисленные селения с виноградными рощами и разными тропическими фруктами сменялись одинокими поместьями и домиками небогатых крестьян. Немного смугловатые лица с белыми оскалами приветствовали проезжавших в своих владениях. А белые постройки и светлые дома с черепичными и соломенными крышами давали ощущение света и радости. Темнеет в тех местах быстро, моментально. Сумерки – густые. Ночь непроглядная. Стрёкот тропических насекомых и животных возвращал к родным воспоминаниям северного, европейского лета. Два раза они ночевали в домах состоятельных поселенцев. Два раза под открытым небом, лагерем у маленьких деревень-посёлочков. Чем дальше караван продвигался вглубь страны, тем гуще становились заросли, меньше и реже – поля, мельче – селения и убогее – домики. Скоро им пришлось продать повозки. Далее двигались полностью верхом. Но и это вскоре пришлось прекратить. Джунгли стали такими густыми, что дальше должен был идти только пеший отряд.

"Ну, все готовы? – капитан Даль проверял свою команду, – сейчас выступаем". Они были в последнем селении, откуда должны были идти пешком. Лошадей продали. Ночь провели под открытым небом у деревни. Далее тоже будут деревеньки. Возможно, там они возьмут проводника, или проводников. Отряд выстроился довольно длинной вереницей. Передний его край начал вклиниваться в джунгли, которые полностью окружали это селение, почти ничего не оставляя под пахотные земли. Жители жили охотой, рыбной ловлей и лишь частично сельским хозяйством да, наверное, промыслами. Капитан Даль шёл в середине цепочки, как раз рядом с Вирией и Александром. "Синьор, – Вирия начала, ей было очень любопытно, – а почему Вы идёте не в начале?" – "В начале есть, кому идти. Я капитан на море, тут есть, кому быть впереди. Я руковожу – они прокладывают путь". – "Капитан, – заговорил Александр, – мне, вот, нам всё интересно. Но не понятно, мы идём искать золото?" – "Не все ценности только в золоте. Есть много чего интересного". Капитан помолчал. Его суровый вид и строгий голос так удивительно соединялись с этой вежливостью и мягкостью. Вирия очень была удивлена, что Александр набрался смелости и спросил. Им не очень-то объясняли до этого все подробности путешествия. Тем более был удивителен доброжелательный ответ капитана. Как-то им казалось, что они вторгаются в запретное, что-то недозволенное. Они обдумывали вдвоём, обговаривали, боялись спросить, чтобы не оказаться в дурном положении. А тут вот так вышло. "Люди давно живут на земле, – продолжил Даль, – многое после себя оставили… построили… сделали, написали да, наверное, и делают! – он вдруг улыбнулся, – вот мы и посмотрим, мы и поищем. Интересно? Узнавать всегда интересно!" Такие объяснения мало чего прояснили, но азарту добавили. В джунглях раздавались тысячи голосов, подчас очень необычных для нас. Видимость – никакая, или почти никакая. Запахи, необычные. Мошкара. Поверхность была неровная, как и во всяком лесу. Но здесь перепады высот измерялись бы ступеньками, если они были в цивилизованном мире, а не в первобытных дебрях. Они несли с собой даже плот. Точнее, несколько маленьких плотов, на одного человека, из лёгкой породы дерева. В краю их путешествия было много больших и малых рек, которые очень затрудняли передвижение. Иногда отряд двигался вдоль реки, что было не очень легко, так как в джунглях иногда приходилось прорубать себе путь, прежде чем двигаться. В общем, поначалу лес был вполне проходимый. В одной из лесных деревень, где жили местные полудикие племена, наняли проводника. Двигались днём. Ночью устраивались на ночлег прямо среди леса. Там ничего и не было кроме этих древних нетронутых зарослей. Вырубали маленькую полянку. Костёр держали всю ночь. Два человека, или больше попеременно были на посту. Чем дальше углублялись в эти безбрежные и густые заросли, тем становилось труднее. Особенно тяжело было нести грузы. Нёс каждый и помногу. Сказывалась усталость от уже пройденного. Лес становился всё непроходимей. Время от времени по приказу Даля кто-то взбирался на самое высокое дерево, если такое было, или несколько человек поднимались на какое-то возвышенное место, образованное каким-нибудь холмиком, поваленными деревьями, или уступом. Старались сориентироваться, взглянуть на местность по отношению к солнцу, ведь под густым покровом джунглей солнечный свет хоть и бывал виден, и ощущался, но полноценное небо было спрятано безбрежной кроной-крышей экваториального леса. Первая опасность случилась, когда путешествие длилось уже долго. Переправлялись через большую реку. Обычно один человек на плоту перевозил свой груз. Потом брал другой груз. Плоты много раз переезжали через реку, пока не перевозили все грузы и всех людей. В этот раз один оступился, или зацепился, или увидел что-то в реке – упал в воду и стал добычей какой-то хищной твари. Они даже раньше как-то и не предполагали, что здесь водятся опасные создания. Второй бросился за первым помогать – с тем же результатом. У третьего случилась паника, и он впопыхах свалился в воду и, наверное, утонул. К счастью, в отряде были смелые люди, и, так как всё произошло недалеко от берега, на который переправлялись, несколько человек бросились вплавь и смогли спасти хотя бы плоты. Течение здесь было небольшое, случай произвёл тягостное и устрашающее действие на участников экспедиции. А ведь ещё ничего не удалось сделать. Потом долго шли вдоль какой-то реки. Углубились в лес. Стали двигаться в обратном направлении. Пересекали заросли в направлении первого маршрута. Двигались снова дальше по реке. Периодически углублялись от берега. Явно что-то искали. Замучились на всех этих бесчисленных протоках. Двух человек укусили какие-то непонятные животные, возможно, змеи. Смерть наступила через два с половиной часа. Похоронили тут же, без всякой надежды, что кто-то когда-то найдёт их захоронения. Идти становилось всё легче в смысле поклажи. И хотя люди убывали, а их груз доставался оставшимся, но съестные припасы убывали быстрее. Всё чаще приходилось ловить в реках рыбу, больше задерживаться, делать длительные стоянки. Груз убывал, а люди уставали, изнемогали. Один человек заболел… тропической лихорадкой, или чем там ещё. Тащить его было трудно на себе, поэтому сделали лагерь у слияния двух речек и на некоторое время задержались, человек умер. Дальше уж шли без энтузиазма. Усталость и страх давали о себе знать. Шли почему-то вперёд, хотя ничего не нашли там, где собирались, но не возвращались. Дальше на запад и на запад. Или был запасной план. Самое страшное произошло там, где вечно низменный лес постепенно стал переходить на более возвышенную, чуть всхолмленную местность. Или им так просто показалось. Они попали в засаду. Проводник не очень-то хотел идти в эти места. Ничего конкретного он не знал и не говорил. Но места эти пользовались дурной славой. Даль, Вирия, Александр и проводник двигались впереди. Кто, как не капитан, должен был теперь вести обессилевший отряд. У Вирии сохранились силы. Они были самые молодые и самые романтичные участники экспедиции. Даль шёл с ружьём за плечами и с саблей наголо, которой всё время сёк по сплетённым лианам и веткам, создавая для отряда видимость прохода. Тоже делал и проводник. У него тоже было ружьё и своя сабля. Вирия и Александр вообще были обвешаны оружием. И это помимо мешков за плечами. Нападение произошло неожиданно. Более сзади, Александр – он с Вирией шли вторыми – услышал еле заметный свист. Он был очень тонким на слух и чувствительным. По ночам он часто не мог заснуть из-за малейших звуков, совершенно не значимых для других. Ко всему в жизни он был внимательным, очень чутким к малейшим деталям. А тут его слух и внимание были обострены. Вслед за этим малейшим звуком тихо, но отчётливо прозвучал стон, один, другой. Александр моментально развернулся и начал палить из всех видов оружия, которым был обвешан. То же сделала и Вирия. Потом, через мгновения, конечно, включились капитан и провожатый. Человек, который ближе всего вслед за Вирией и Александром шёл вслед, ринулся к ним и упал. В шее у него был маленький, размером с расстояние между большим и указательным пальцем дротик. Из-за веток тоже послышались вопли боли и смерти. Отряд уже давно шёл на юг. После случившегося такое движение нужно было прекратить, ибо оно, как видно, и послужило причиной нападения. Обстрел дротиками прекратился. " Вперёд, вперёд! – прокричал провожатый, – здесь нельзя оставаться". Никто ничего не стал уточнять. Александр, и капитан, и проводник, да и Вирия успели стащить несколько винтовок и пистолетов с убитых. "Быстрей, быстрей!" – торопил проводник. Они, не спрашивая друг друга, двинулись на восток. С восточной стороны на них и было произведено нападение. Им хотелось посмотреть на плоды своей отбитой атаки. Действительно, они увидели двух убитых местных. До некоторой степени разукрашенных и полуобнажённых. Им некогда было рассматривать. Нужно было убегать и, как можно, скорее. Они не спрашивали друг друга, почему оставили своих убитых товарищей. А убито было двенадцать человек. Их осталось только четверо. Нужно было убегать. Они знали, они чувствовали внутренне, внешне. Им не надо было слов. Всё решали взгляды, суровые выражения лиц, движения. Только потом, когда они прошли некоторое расстояние, не очень большое – большого в джунглях сложно пройти – их проводник рассказал им, что это, по видимому, гарура. С ними лучше не связываться. Очень воинственное племя и очень страшное. Их почти не знают. С ними никто не общается. Они очень опасны, и про них ходят дурные слухи. Решили долго не задерживаться, перекусили, как могли. И двинулись дальше. Расстояния – небольшие. Возможно преследование. Эти в живых не оставят никого. Уже большая удача, что удалось выпутаться, как выпутались. Нужно двигаться дальше. Чем быстрее, тем лучше. У них почти не осталось припасов, но было много оружия. Это не помешает. Можно наловить рыбы. Было чем. Они двинулись дальше. Решили двигаться всю ночь. Это таило некоторые опасности. И днём они двигались примерно на запад, примерно на юг. А ночью отклоняться от маршрута под тем, или иным углом, идти чуть ли не кругами было ещё легче. Но они двинулись. Если учесть что и перед нападением они были не свежие, а довольно уставшие, то можно представить, какие они были сейчас. Но в жизни человека бывают такие маршруты и такие мгновения, когда он идёт через всякую силу, через всякую "не могу", все пределы и преграды, через всё невыносимое и невероятное, казавшееся и показавшееся бы невероятным когда-то, но не сейчас. Всякие остатки романтики улетучились. Как казалось безвозвратно и бесследно. Было только – дойти, дойти, дойти. Превозмочь, суметь. Только под утро, когда силы были на исходе, они решили сделать привал. Маленький. Один человек не спал, минут двадцать. Потом будил другого. Сам усыпал. Так успели подежурить все по несколько раз. И постепенно промежутки дежурства увеличивались. Вряд ли, до полудня добыли они на этом месте. И дальше в путь было ещё очень опасно. Пройдя некоторое, небольшое, расстояние, они решили соорудить плот, но отказались от этой идеи. Это заняло бы слишком много времени и сил. К концу этого дня пути они остановились на нормальную стоянку, какие у них и были до этого. Капитан и проводник наловили рыбы. Теперь придётся делать это часто. Еды почти у них не было. В такой радостный и отчасти спокойный вечер – ведь преследования всё-таки не было теперь, это стало ясно – рыба показалась вкуснейшей, аромат – чарующим, лес – безопаснейшим, а жизнь – наполнейной смыслом, значением, полнотой и значимостью.