# Мрамор

Юрий Шестаков

Белый живёт на границе – между прошлым, которое невозможно вернуть, и будущим, в которое он не верит. У него нет дома, нет опоры, нет языка, способного объяснить, как человек оказывается лишним в собственной жизни.

Есть только холодный город, случайные встречи и молчание, в котором постепенно проступает правда о самом себе.

В мире, где человеческая жизнь легко становится разменной монетой, Белому предстоит пройти через утрату, страх и предательство, чтобы приблизиться к пониманию того, что делает человека человеком – даже тогда, когда всё остальное уже потеряно.

«Мрамор» – это философский роман о травме, памяти и внутреннем одиночестве, о хрупкости человеческого присутствия и о той последней точке свободы, которая остаётся даже перед лицом неизбежного.

## ГЛАВА ПЕРВАЯ

Солнечно сегодня. Пойдём, темнеет

## I

Из трубы вновь заброшенной ТЭЦ медленно выпадал, обманутый мечтами о будущности снегом, серый дым. Через обёрнутую в хрустящий целлофан дорогу, раскидывая режущие блеском осколки водяного стекла, Белый, болтая блевотиной бравого максимализма, шаркал не по размеру большими берцами, скрипящими следами которых, в ниже минимальном градусе воздуха, не торопился никуда. На это утро было выставлено извещение, в котором законная владелица комнаты в неперспективной окраинной общаги, соседствующей с закрытым зданием одного из видных в советское время городских ПТУ, оповестила о просроченной оплате за «жильё», с дальнейшим приказом Белому «Убираться отсюда!», без нюансов, переговоров, отсрочек и поблажек.

Вещей у Белого не было. Ведь зачем выдумывать и наполнять суму, если всякое в сумме заведомо перейдёт в состояние проданного, отданного или оставленного на ближайшей свалке человеческих отходов.

Средства для своего существования Белый добывал по мере сил, перебиваясь работой повара, поломойщика или мелкого наливайного в круглосуточной рюмочной. Но с ростом слабости передумал стараться, мечтая пропасть и затеряться среди общей повышающейся скорости жизни и суеты, перетаскивая время своё из пустого в порожнее, так и не беря себе от него – времени – никакого остатка, дабы далее было на что жить, а не двигаться в надежде однажды заиметь таковую возможность.

Увольнительная, с подстрочным описанием долга времени, которое ещё было необходимо заплатить за возможность более не трудиться на процветание всенародного алкоголизма, была отдана начальнику и без разговоров подписана. Начальник, переводя взгляд на бессменно опаздывающие на работу часы, сказал что-то про выплаты за отходной период, и что все дальнейшие штрафы за неточности и оплошности в реализации рабочих обязанностей не снимаются до конца периода увольнительного процесса. Белому подумалось забавное в тот момент, ведь по сути он может не только не заработать свои оставшиеся деньги, которые мог бы пустить хотя бы на оплату ренты, но и остаться должным, хотя по сути не должен ничего, ведь по документам он не существует в данной круглосуточной организации разливания малостоящей водки и просроченного пива своим же соседям по общежитию, для которых единственная стабильность в жизни – нахождение в этой замызганной испарениями этилового спирта, и разрисованной всеми цветами, из которых обычно состоит в желудке человека самый простой обед, разливайке круглосуточного типа под гордым названием «Бар “Вера, Надежда, Любовь”».


## II

Заиграла голодными чёрными стукачами бессовестная перхоть обратной стороны лета, снегопадно обманывая манящей светлостью своей, выдуманной, как казалось, последним оставшимся на погосте индустриального пейзажа – дыму труб ТЭЦ.

Падало. Белый, в беспамятстве и беспаспортности своего дальнейшего существования был скорее представлен к лику навсегда невостребованных житием, чем к перспективности грядущего ликования жизни, придуманной по совсем иным законам, отчуждавшим словообразование нового века и будущность, и, скрипично-патетическое падая без свидетелей, здесь, у бетонного забора вновь заброшенной ТЭЦ.

Закуривание длилось мгновение – единственное оставшееся под звуки минорных аккордов в недобирающемся свете, и легкой пелене белосаванной природы затухающего города-убийцы, героя спиртного, трижды орденоносно-закрытого на вечное забытьё хладным ветром отсутствия перемен. За двигателем внутреннего отравления не стояло более ничего истинно нагруженного именем или значением. Однако металлоконструкция ещё не крошащегося от бытия неизбежности времени кальция всё же понимающе скрипнула своею утопающей в наступающей глубине бесприютного уличного последнего сна. Оставалось вспомнить растративших свой перестроечный голос воробьёв, и падающий литаврами глухоты пепел, а затем отдаться на распределение в подземный дачный кооператив.

Валит. Валит. Валит. Где-то растерялось, растерзалось дремучее понимание – Восход. Гранит. Бетон. Мрамор. Закричали чайки. Кончилось что-то. А что?…

«Апокриф безгласия»

Энтропическое, блистательное, апофеозное, шоссейное, проваленное в гремучую тяготу противостоянию тьмы, кольцо завитков ветров, разгоняющих после-праздный пепел от смирившихся дерев. Воссияй, огнь рукотворный.

У светлячкового прибоя, постоя мелких мокрых грызунов, плакал Повелитель Мух, да Крысолов Несчастных – он же; был в своём остатке жития когда-то.

И приходили кормиться к пепелищу его всяк мрак, да всяк свет. И не стали расспрашивать, да не распрощались, да так и остались, да и пеплом в пепелище новым стались.

И не льстит боле залётная птица-скорбь. И не пристыдит боле красное солнце-кнут. И не плачь боле, черное солнце Луна. Пламень, да высокий хвойный дух-первозданный, что сиротством жертвует для нас.

Приникни к пламени. За мелкой крошкой песка-стекла не видь себя. Празднуй! Отсутствуй!

Имя моё не значится. Да и доколе не было значимо оно. Всего только имя меня отличало от пыли веков сиих. И ведь здесь ты. И ведь здесь я. А более и не надобно. Усмирись у пламени. Далее не надлежит идти. Здесь твой век. И здесь его конец настанет.

Слышен звук сирены. Далёкое поле, растительно оно. А сирена – Мрак, да на коне безгласым.

Когда-то давно, не известно Кто и как.

Года не писать.

– Белый! Белый! Вставай! Вставай!


## III

Расхристанный чертополох мыслей кованной цепью ударял по лицу желавшего перейти черту невозврата, цепляясь, как анкер, держащий столп небосвода, как якорь, не позволяющий лодке потонуть, как раны-стигматы держат, и тянут, вырезают из состояния, да кидают в условность события бытия. Белый разорвал свои веки, будто слипшиеся ноги мертвотелой замороженной курицы, продрал себя до зрения и увидел – Спокойствие. Не было уже никого. Время не посмело остановить свой ход и подбить бюджет своего остатка без учёта единицы в общем балансе своём. Время обошло его стороной, не происходя рядом даже ветром, скоропостижно скончавшимся до окончания текста Бытия.

Белый был, хоть и противился этому. За неимением альтернатив, фонарь светил на него, насквозь – в ничто, – в своё, – и, вероятно, скорое. Белый после-хирургической походкой, оставляя следы берц, распахивал швы, только лишь спокойного, снегополя. Стократ падая из раза в раз, цель не присутствовала явственно в остатках верёвочных узелков мозга Белого. Необходимо было окончание, легкорукое знаменье – «Вчера уже здесь, а завтра уже сегодня». И пусть ларьки запоют эстрадой лет Октября, да поют этиловым спиртом магистрально-единых хрущёвых бетонных инкубаторов. Празднует пусть дымоголовая ТЭЦ, так бездумно-бессовестно, но так горячо опаляя пепел, горящий битум и рубероид, всенижне преисподней. Пусть лаять будет уставший, промозглый город N, где N – Nowhere.

В нигде стояла старомодная, статная, сравни северному сиянию, телефонная будка. Был один только ключ – колесо-автомат, направляющего сигнал в тело бесконечных метров, отживших своё проводов. Каждую цифру необходимо было внести по-отдельности, как и в те года молодости будки, когда каждый смысл должен был быть выдуман заново. И щелчком за щелчком, треск за треском всё возвращающегося на место телефонного автомата, набирался заветный гудок:

– Алло?! – гаубицей выстрелило в ухе чёрствым женско-старческим голосом.

– Дурак здесь?! – Где-то капала тонкой струйкой кровь души – слеза.

– ХТО?! – Звон метала и отбойного молотка. Ещё громче, и Ленин сам встанет – подумал Белый.

– ДУРАК ЗДЕСЬ ГОВОРЮ?!

– А, Дураак! Ванечка здесь.

– Можно его позвать?

– Ванюша! Тебя к телефону! – в трубке на том конце зазвенело, захрипело и щелкнуло.

– Алло?! – отозвался изыскано уставший энергией голос.

– Дурак? – в неопределённости высказал Белый.

– Я. А с кем имею честь?

– Это я.

– Белый? – Голос той стороне петли будто был удивлённо обескуражен.

– Он самый. – Как-то хрипло рыча сказал от бессилия Белый.

– А откуда ты звонишь? – Будто в том же удивлении говорил Дурак.

– Телефонная будка у ТЭЦ.

– Что ты там забыл? – У ТЭЦ никого нет и не бывает, а будка стояла и работала чисто для вида, и Дурак это знал.

– Не важно. – Белый сотрясал свою душу, чтобы сказать следующее. – Мне помощь нужна.

– Ну, – паузой, будто текстом мысли разделил предложение Дурак, – приходи тогда ко мне.

– Я скоро буду. Спасибо.

Папиросность вдоха рикошетом ударила в угль легкости, внутрь организма. Сверху являлось. Волеизявленность. Здесь же должен был пасть камень с неба. Но падал лишь прошлогодний снег, лишь завтрашнее метельное раскаянье и этюд старых работяг фонарей. И падал Белый, как и снег, да и каялся он, да и смысл он, когда утром он уже не есть на этом свете. И ту пору так до́лжно было – что жить хотело, то падало. И падало на суть, её же загораживая. И лабиринт шагов. Вверху звезда белоглавая. Ты же – смотри, Белый. Пошёл тогда он в распутье существа, над головой которого высилась… Небесная… Мгла.


## ГЛАВА ВТОРАЯ

Как-то много здесь света. Ничего не видно

## I

Белый стоял у лица деревянной двери, у единственного её глаза. Это было обговорено ранее, в стуках и гудке телефонной будки. Была лишь сама невозможность – разовый стук, который нарушит спокойствие обитающих дома, по ту сторону двери. Внутри белого ничего не изъявлялось. Необходимо было единственное, но даже оно обращалось в сотворение мира. Тогда Белый, не выдумав ничего иного, побрёл по лестнице вниз, перебирая ступнями не по его размеру большими берцами, в наружу, в улицу.

Снегопадно-ветрено шумело. И было непонимающе тихо. Шатко выстаивая, Белый был промозгл, тленен, спокоен. Перекрёстный огонь снега и ветра прекратило щебетание птицы-домофона и открывающейся подъездной двери. Темнотелый силуэт объявился в свете лампы над дверью подъезд. Придвигаясь всё ближе, он проявлялся всё сильнее. Где-то играла сирена автомобиля, точно тень свиристеля убитого. Вздымался из-под ворот преисподней дым теплосети. И в этом гуле становилось понятно, что шёл, открывая себя всё сильнее с приближением, Дурак.

– Белый. Белый! – как-то хлёстко обернувшись глашатаем точно бил исзвуком Дурак.

– Дурак. Я видел, как ты шёл. – искусственно выблёвывал слова Белый.

– А я видел, как ты здесь стоишь. В окно.

– Предсказуемо, правда? – не спрашивал Белый. Утверждал.

– В чём тебе нужна помощь?

– Я … – остановилось иное, и ныне бессильное что-то, существо во времени, смысл, иль иносмыслимый, – пропадаю, Дурак.

– Где?

– Нигде. – иначе было сказано, должно было сказать. – В… нигде.

– У тебя есть, где жить?

– Нет. Я поэтому пришёл к тебе.

– У меня нельзя. Сам знаешь, братишки и сестрёнки в доме. Сами еле уживаемся в такой-то квартире.

– Знаю. – Литургически, полунощнецки молчали оба. Однако должен был разразиться колокол. – А у тебя есть кто-то, у кого можно пожить? Хотя бы сегодняшнюю ночь.

Что было за сегодняшней ночью не знал никто, в сущности. Неведомо было знать. Нисходили высшие светила до обычных камней, до дыр на носках вселенной. И даже звука не было в них. Белые давеча, не-становились в чёрное.

– Пойдём. У меня есть идея.

– Там можно будет переночевать?

– Там можно будет жить. – громогласно огласил хрипящим полушёпотом Дурак.

Средь буйной молодой метели, хлыстами рассекающей кожу руками своего покровителя Ветра, Дурак ступал, разве что не бегом, по обочине слепяще-спящих домов, Ступал он в сторону неясности, и неизвестности в свете последних событий, но с точной целью, будто зная, что грядёт впереди.

А впереди была – старая студенческая общага.


## II

Общага образовывала одну сплошную дыру. Дыра поглощала в себя существование, и питалась им, как и любая общага старого жилфонда. Белый сбежал от одной такой, но вторая неизменно притянула его. И так как любое общество требуется хлеба, то и выродился новый виток в желудке большой дыры – Студенческая столовая «Встреча».

Бесконечный ежедневный конвейер людей устремлялся вновь и вновь в перешеек между общежитием и столовой. Были и крики, и возгласы в этом ежедневном человеческом столпотворении.

Сперва всего были «Правила общежития». И «Правила» происходили «Расписания работы общежития». И отказаться от них не было возможно. Ведь если ты хотел жить, необходимо было подчиняться уже прописанному плану жизни. После «Правил» был: «УСТАВ». А за уставом было установлено «МЕНЮ». Там, где есть дом, должна быть и «Встреча» с домом. И она была открыта. Люди приходили к готовому смыслу, установленным правилам, и приготовленному за них обеду, чтобы после пойти на свои тщедушные работы, учёбы и

Заскрипела осколками бывшей молодости дверь. Белому и Дураку хотелось бы не издавать звуков, однако, звук был издан, и судья-вахтёрша был разбужена. Дурак, боявшийся исхода подобного рода, встрепенувшись от неминуемости обнаружения, понял, что на них неизменно накинется вахтёрша Баба Лена, Елена Степановны, Е́левна, как звалась она за глаза среди студентов. Возможностей обойти вахту не было от слова совсем. Был только один действительный вход, а все остальные неизбежно вели к месту, где сидела Е́левна. Внезапно, ударами своих престарелых голосовых связок, дававших некоторую хрипотцу, разразился голос Елены Степановны:

– Кого, драть тебя за ногу, принесло там?! – разгремелся голос упреждающего выстрела Е́левны.

– Чёрт. – зашелестел еле слышно Дурак. –Придётся сдаваться. Отступать всё равно некуда, позади уже и Москвы нет. (Дурак немного медлит, мнётся в ответе, но всё же решается.) Елена Степановна, это я, Ваня. – с горькой надеждой на снисхождение проговорил Дурак.

– Дурак! Этил тебя дери, ты чёрта какого здесь шаландаешься? – слышно было, как в воздухе начало пахнуть свинцом и щелчками от затвора.

– Да я во «Встречу» пришёл. – последне заявлял Дурак.

– Куда?! – готовность была объявлена.

– Во «Встречу». На работу. – и не было более надежды.

– Какая еть работа? Лавка закрыта! На тебя не было распоряжения, и ты тут не живешь.

– Пожалуйста, Елена Степановна. Вы же знаете, что я не хожу по общаге, что я только на работу. Я нелегальщиком не буду. – умолять? Нет, скорее беспомощно рыть себе же место на погосте.

– А мне куда это сунуть? Правило есть! И шо ты есть, шо тя нет, всё одно – нарушение правил. – целься! Е́левна скомандовала, и сама же прицелилась.

– Мне надо. Честно слово надо. Мне…

– Все ля! все сука знают, что после десяти закрыто! Я не пускаю! И мне, что ветер за окном твои намеренья. Смотался отсюда! И чтоб сука быстро!

И после щелчка, был оглушённый смехом своим – гром. И. мирно заливалось и пахло дымным газом от браунинга.

Скрип двери провожал в дальний путь Дурака и Белого. Дверь с грохотом закрылась, обнажая перед собой метель, которая заносила всякий смысл дальнейших действий. Не было теперь стремления, ибо возможность удачного исхода была погребена, ископана и издырявлена. Тонко играла скрипка метели. Тонко. До поры, пока не погас последний, блудный, фонарь.

## III

Бесцельно падал хладнокровный снег.

Белый стоял рядом с Дураком, осмысливая свою безысходность, и последнюю намокшую сигарету. Было слово одно – «бестолку». Кончалось время. Они не могли идти дальше, и поэтому не верили. Ведь можно поверить, что ты можешь летать. Однако полететь из окна возможно только вниз.

Застывала земля под ледяной скорбью холодного снега. Белый, стоя поодаль от Дурака, смотрел в небо и курил утопшую в следах мокрого снега сигарету. А на губах читалось: «Куда дальше?».

– Я не знаю. Остаётся пробиваться боем. – Сказал уверенно Дурак, поправляя свою шапку-тарелку.

– Бой уже окончен. – Белый был беспрестанно бел.

– Да. Но можно попытаться снова. – Однако, бил неустанно Дурак.

– Не снова. Опять. – Вердиктом отвечал Белый.

– Почему? – Здесь пояснения не требовались. Дурак был «дураком».

– Проиграть. Опять. – Панихидно, Литургически сказал Белый.

– Категоричен ты. – Спокойно сказал Дурак. «Оставьте свой ползучий эмпиризм.»

– Скорее категорична ситуация. – Исстёганный говорил Белый. («Не я судья, я зачитываю то, что писано было.» думал Белый.)

– Я думаю, лучше бой. – Вперёд, а если назад, то развернуться и вперёд. Мысль в духе Дурака.

– А потом? – Белый отчаянно старался отдалить момент.

– Победа, конечно! – Декламировал Дурак.

– А если нет? – Отдаление проваливалось.

– А то мы не рассматриваем. Я думаю, мы можем победить. Потому что факт поражения в битве не говорит о проигранной войне. – Дурак подписывался не только сам, но и за Белого, праздно и бескорыстно

– Ну, отступать нам однозначно некуда уже. Москва сгорела. – Белый принимал факт неизбежности.

– Поэтому и будем биться. – Дурак утвердил план.

– Нелегально? – Белый, будто не веря, что это грядёт, нервно соглашался.

– Мало! Нелегальнее поискать надо будет! Мы войдём в историю, а иначе попадём на стенд отдела милиции, как особо опасные преступники! Пойдём. Будем биться до крови, до смерти, но не нашей. – Патетически восклицал Дурак.

– Ты собрался вахтёршу бить? – Шуткой отмахнулся Белый.

– Нет. Я буду бить туда, где её слабое место. – Дурак провозглашал план.

– А именно? – Белый захотел его узнать. Ведь в сущности лишь он и остался.

– В её! БЕСПРОБУДНОЕ! Пьянство! – С пальцем, ведущем ко входу в ад, декламировал поэт Дурак.

Играли ноты полночной метели. играл один на двоих двенадцатый скрипичный концерт Антонио Вивальди, опус четыре, номер шесть, Allegro. И двое отправились в бой. И, может быть, в забвенье.


## IV

Сокращалось вслед за собой, неугомонно молчавшее сердце Белого. Решительный вздох. Неопределённый выдох. Пред ними не стояли солдаты чужой страны. Перед ним высилось неуклонно, падавшая вверх в ввысь вывеска «Встреча». И где-то там, может быть, спокойствие до завтрашнего отбоя. Оставалось идти вперёд. Начинался Аукцион за смену порядка, за смену статуса-кво, за Его возращение в когда потерянное, но несбывшееся. Перед боем была куплена последняя на полке старого ларька бутылка коньяк, дешёвого, несовершеннолетнего. Её хватит на пять еди́ночных выстрелов.

– Вперёд! –пальнул Дурак.

– Нам только и остаётся, что вперёд. – в безвыходности своего нынешнего, прекращал метаться Белый.

– Сладко стелет поднебесица. Ночь от года ничья, мой друг. – Смешком стрелял барабанной дробью стихов Дурак.

– Не сглазь. – Белый страстно хотел тишины.

– Вот те крест. – зарекался Дурак.

– Всё, хватит. Иди уже. – молил тишиною и за ней Белый.

– А я и иду. – Начиная тихий бой в ночи ступал вперед Дурак.

## V

Скрипкой обрушились петли дверей. Когтями скребли морозы по дверным окнам. И первое, что послышалось за дверьми, было:

– Ты хули пришёл?! Я непонятно изъясняюсь? – сиренно, фоздушно-тревожно звенела Е́левна.

– Спокойно. – Сухо, почти ненавистно тихо сказал Дурак.

– Ты мне ещё указывай давай! Съебался отсюда! – Неугомонная Е́левна неугомонна была.

– Елена Степановна. – Дурак, сухо и жёстко, с улыбкой на лице и глазами, смотрящими в старость.

– Шестьдесят три года Елена Степановна! Ты меня слышишь? Либо сейчас ты руки в ноги, либо эти ноги окажутся в заднице, а не в руках. – Е́левна бушевала, хорохорилась всё сильнее и сильнее.

– Елена Степановна, пожалуйста, успокойтесь. – Дурак стоял легко улыбаясь и говорил с глазами, вышедшими из адов Бухенвальда.

– Ну ты точно дурак. – А страх был не для неё, не для Е́левны.

– Я вас услышал. Но прошу вас успокоиться. – Дурак ставил свои основные фигуры.

– Я успокоюсь в могиле. А сейчас я работаю. А ты враг моей спокойной работы. Так что думай, Дурак. – уверенно делала ход конём Е́левна.

– Я уже подумал. – Парировал сабельный выпад перочинным ножом Дурак.

– Неужели блять? – Сабля росла и становилась острее.

– У меня к вам предложение. Так сказать, деловое. – Дурак играл по правилам когда их установщик их не соблюдал.

– Ох, неужели? – Е́левна поднимала ставки.

– Да. Я предлагаю вам выпить. – Дурак принимал и удваивал ставку.

– Ты охуел!? За кого ты меня держишь? Я на работе не пью, нельзя по уставу. – Как будто не было у Е́левны такой ставки, как будто никто не знал, что она есть, и даже в двойном размере.

– Да ладно вам, Елена Степановна. Мы с вами уже достаточно знаем, и оба прекрасно знаем, что и вы, и я нет-нет, да и выпьем по полтосу крепенького на ночной смене. Ну, чтоб не спать. Сейчас ночь, вы на смене, а я могу вам налить. Никто не узнает, клянусь доблесть и честью пионера. – Раунд торговли игрался ладно, и Дурак старался его ещё и сладить.

– Убери. – Е́левна не принимала ставку.

– Но я уже достал. – Дурак ставил на выбор только один вариант.

– Ты меня на понт взять хочешь, мол не сдержусь? – И ставка сыграла. Е́левна пошла на торговлю и дальше.

– Нет, что вы, я знаю всю полноту вашей компетенции и вашей ответственности. – Спокойно, почти мертвенно спокойно, с улыбкой на лице говорил Дурак.

– Тогда убери. – Е́левна пытался сыграть на такой же мотив.

– Елена Степановна, здесь нет такого варианта. Я УЖЕ достал коньяк. И отказа не приму. И у вас, и у меня работа не из лёгких. Вы помните, когда в последний раз отдыхали? – Дурак решил пойти ва-банк.

– Тебе какое дело? – Е́левна проверяла ставку на правду.

– Мне никакого в общем-то. – Дурак сохранял спокойствие.

– Тогда на кой ляд ты это спрашиваешь?! – Е́левна серьёзно спрашивала, стараясь разглядеть суть.

– А помните, на той неделе вы на Ксюшу накричали, наехали так? А она просто на работу шла, у неё смена со мной в один день была. А вы выдворили её.

– Да потому что выглядит, как проститутка она, вот и выставила её. – Е́левна говорила от себя.

– А может, вы просто давно не отдыхали. Ксюша всегда так одевалась, и была тогда в своей рабочей форме. Пауза. Дурак смотрит на бутылку коньяка, обращая на ней внимание Е́левны. Вы выпейте, и вам легче сразу станет. Ночь темна сегодня, холод, ещё людишки на нервы давят, а спать ведь хочется всё больше и больше, вторая смена подряд.

– Завали своё е.. – Вновь начала расходиться Е́левны.

– Ну-ну. Не ругайтесь. Побойтесь Бога. – Шутил Дурак.

– Сам его бойся. – Е́левна поняла шутку.

– А я и боюсь, поэтому мириться пришёл.

– На хер пошёл. – Е́левне начала надоедать эта игра.

– Выпейте. – Доброжелательно на вид настаивал Дурак.

– Скажешь кому, я тебе кадык вырву и из кишок сделаю крест на надгробии. Ферштейн? – Е́левна приняла ставку, но ставила свою.

– Natürlich. – Дурак принял эту ставку.

Белый медленно скрипом оторвал товарно-выгодную дешевую крышку и налил безмозглую стопку гранённого стакана. Е́левна, смотря куда-то в пустоту коньячной спиртозности, молча взяла стакан.

– А ты чего стоишь? Наливай. Пока ты не выпьешь, я и глотка не сделаю. – Е́левна хотела равноуничтожиться.

– Конечно. – Дурак подыгрывал своею партией.

Дурак галантно резко поднёс безглавое горло бутылки к губам и сделал смачный глоток. Е́левна медленно, будто бы одобрительно разрушила и себя налитой стопкой. Неокончательно захмелев, Дурак налил ещё одну, оба выпили. Оставался один патрон. И последний патрон доставался Е́левне.

– Елена Степановна. А вы помните Ксюшу, которую вы прогнали на тай неделе? Я про неё говорил. – Козыри, кони и ферзь были на своих местах, складываясь в комбинацию выше, чем флэш-рояль.

– Ии? Ик. А чё с ней не так? Ну пришла, ну получила от меня. – Е́левна захмелела и начала говорить истинно.

– А она ведь потом очень горько и сильно плакала. – Дурак начал давить.

– Ну и нахуй пусть идёт, шаболда этакая. – Е́левна горячилась всё сильнее.

– А вы тогда пили? – Дурак входил в безнаказанность своего давления, ибо бетон, на который давили, стал мягким.

– Я немного только! Устала я бля! Понял?! – Е́левна старалась быть сильнее, как хотела быть всегда.

– Белый. – Дурак бросил на стол главный, атласно-белый козырь.

– Что белый? – Е́левна встревожилась.

– О, это я не вам. – Дурак улыбнулся и глаза его сверкнули вылетающей последней пулей.

В дверях стоял, стараясь не опускать взгляд, Белый. Он имел образ побитого солдата, которому жизнь на откуп надо попасть в стан врага, и оттого он готов на всё.

– Белый, ты всё видел? – Дурак поднял первую карту комбинации.

– Да, конечно. – Белый поднял вторую карту.

– Это кто, наху..ик… такой? – Е́левна опешила сильнее, чем того могла ожидать.

– Это мой друг Белый. – Дурак поднимал третью карту.

– И что он слышал? Да ни-ху-я он не слышал. Понял ты. Ничё не докажете, что пила. – Е́левна старалась собрать из своих карт хоть какую-то жалкую пешку.

– А разве вы пили? – Белый напыщенно и лживо удивился.

– Я не видел. – Дурак, поддерживая этот фарс, тоже удивился.

– Вот и я не видел. А хотя знаете, помните Ксюшу? – Белый стремился и вот-вот достиг катарсиса всей партии.

– Да заманал ты с Ксюшей этой? Чё ты гонишь пургу какую-то!? – Е́левна паниковала, и при этом всесильно.

– Ксюша, дочь Алексея Михайловича, директора и главного управляющего нашей обоюднолюбимой столовой «Встреча», а также одного из главных коммерческих спонсоров этой общаги. Если бы не было его и его «Встречи», то вы бы здесь не работали. И он ой как не любит, когда хоть кто-то плохо и несправедливо обращается с его дочерью. – Дурак вскрывал четвёртую карту.

– Ты чё хочешь? Ты совсем рамсы попутал? На меня залупаешься, да ещё и свои понты мне выставляешь в предъяву? – Е́левна попалась. Волк не вышел за флажки, он был загнан.

– Нет, что вы. Я хочу, чтобы все жили в мире. Но здесь я вижу конфликт. – Дурак захлопывал клетку.

– И? Дальше чё? – Билось животное, кричала Е́левна.

– Ну, вы знаете, что Алексей Михайлович не любит, когда на работе пьют, а мы вдвоём явственно слышали, что тогда вы были нетрезвы. И ещё, как я уже сказал, он не любит, как вы выражаетесь, когда на дочь его залупаться начинают по беспределу. Ферштейн? – Е́левна молчала. – Я спрашиваю! Ферштейн?! – Дурак захлопнул клетку раскрыв пятую карту.

– Ферштейн. – Е́левна сдалась, ибо воевать против ветряной мельницы было легче, чем достать хотя бы один козырь.

– Мы умолчим об этом и нынешнем инциденте и будем гарантировать молчание. Взамен, мы проходим дальше и вы более не останавливаете нас. Уговор? – Дурак завершал партию, забрав банк.

– Сука ты, Дурак. Уёбок, какого свет не видывал. – Е́левна, хрипя, смотрела в пустоту, сквозь Дурака.

– Уговор? – Дурак требовал подтверждения, но больше он требовал повиновения поражению. Дурак требовал капитуляции.

– Уговор. – Договор о безоговорочной капитуляции был подписан.

– Тогда мы пошли. Хорошей вам ночи, Елена Степановна. – Дурак улыбнулся и сверкнул пустыми глазами.

– И ты иди на хуй, Дурак. И дружок твой. – Е́левна оставалась в клетке и была усмирена.

– Всего хорошего. – Дурак затмевал своею мантией черной и невидимой уже прошедшее, уходя, обернувшись спиной.

Белый посмотрел на опалившийся безнаказанным свинством и подлостью потолок, светящийся мигающей серой лампой, после чего поймал взгляд захмелённой и расхристанной Е́левны. Он увидел, как медленно умирает старая лань, понимающая, что она уже не альфа-самка, и только и держится в этой позе за счёт своего прежнего величия. И было странно её не пожалеть, но было нормально её не жалеть, не имея на это никакой причины. Человек человеку сочувствует, а помочь не может, потому что сочувствовать не за чем. Белый, в анемии души и треморе чувств, скрывая взгляд, прошёл мимо поста Е́левны и направился вслед за Дураком.


## VI

В темновато-вызревших коридорах пылился свет бестактно мигающих ламп. За сценой основных помещений столовой таились квадратные метры технического пространства. В том числе, далеко, в уголке, таилась коморка главного в этой богадельни под названием «Встреча», начальника и директора столовой Алексея Николаевича, что был для всех просто Алексей.

Алексей сидел за столом из мореного дуба, под лампой беспрестанно лежали сметы общих расходов, формуляры издержек, бумаги жизни столовой, существование которой и зависело всецело от Алексея.

Деревянный стук проскрипел в общей обстановке постсоветского кабинета. Алексей, явно оторванный от дел насущных, отложил ручку и вынужден был ответить на стук:

– Кто там? – Алексей Николаевич.

– Алексей Николаевич, можно? – Крикнул, распарывая тишину, Дурак.

– Дурак, ты?

– Да, эт я..

– Заходи.

Дурак отворил тяжёлую, взъерошенную дверь. За столом сидел короткостриженый, с дымящейся в стадии окурка сигаретой Алексей Николаевич, в прошлом Лёха Штырь, ныне примерный вдовец, отчим и управляющий кафе. Свет был тускл, сигарета дымила, время текло до жути, до ужаса медленно. Волнение в груди Белого нарастало с каждой минутой.

– А это что за товарищ с тобой? – Алексей бросил взгляд на Белого.

– Это мой друг. – Дурак будто торопился оправдаться за непрошенного гостя.

Алексей медленно, мерным взглядом бывалого осматривает сморчка перед собой, мнущегося от каждого шороха. Взгляд Алексея упал на единственное, что выделялось своей силой в Белом – его берцы. Белый видел это, понимал свою беспомощною позицию пред Алексеем. И берцы были началом только новой сцены в испоганенном разуме Белого.

– Тебе сколько лет, пацан? – Алексей Николаевич спрашивал полностью серьёзно.

– Двадцать один. – Белый понимал, к чему тот ведёт.

– Откуда крокодилы? Батины? – Алексей спрашивал конкретно, знаючи.

Где-то сзади медленно, мерно в солдатской шинели, а может и в бушлате, возвращалось тридцать первое декабря 1994-го года. Наступал новый, светлый 1995-й год. Где-то по коридору шёл солдат с шарманкой и играл на ней «Полонез» Огинского, будто свистя, будто хотя, будто проклиная – Доскональную Материальность Бомб. А может, и ДеМоБилизация.

– Брата. – Роковое слово сказал Белый.

– Вернулся? – Алексей спрашивал не для проформы, ведь сам был тогда.

– Вернулся, в октябре 96-го. – Белый отвечал сухо, но только на вид.

– Жив? – Алексей спросил больше по-отцовски, чем голосом начальника.

Белого начало трясти. Сколько не пытался выть на луну о прощении он, сколько не молил о забвении он, нисколько не отпускало. Только тихо текло, а ныне разгорелось в Слово:

– Умер. Три года назад. – Белый говорил сухо, но внутри он готовился ослепнуть от слёз.

– От чего? Хмурый? – Алексей говорил с желанием узнать, но не знаю, что этим добивает.

– Спился. – Последняя капля. Казалось Белому.

– А Отец где? – Но нет, капля не была последней.

– В 89-ом вернулся двухсотым. – Белый говорил будто на автомате.

– А ты когда родился? – Алексей бил дальше, вёл дальнейший допрос.

– А я родился в августе 87-го. Он уже тогда там был, не увидел моего рождения.

– То есть, ты отца вообще не знаешь? – Алексей не унимался.

– Мне мама показывала фотографии его с их свадьбы. А так нет. – Белый совершал одну ошибку за одной.

– Мать где? – Алексей добивал.

– Не знаю. – Дурак перестал скрывать свои эмоции и его безразличие стало от бесконечной тьмы эмоций.

– Как это не знаешь? – Алексей, ну зачем вы так бьёте?

– Я перестал с ней говорить после смети брата. Не знаю, ни где она, ни что с ней. Всё равно.

– А где ты живёшь?

– Нигде. Уже нигде.

– Работаешь где?

– В наливайке работал. Но уже нигде. – Вот она, последняя капля. Дальше либо оттолкнуться, либо умереть здесь и сейчас.

– Алексей Николаевич, я, собственно, поэтому и привёл его сюда. Пусть он у нас работает. Он способный парень, только хмурый порой, задумчивый. Он может полы мыть, посуду, как я. – Дурак мгновенно взглянул искоса на Белого. – Ты готовить умеешь?

– Могу кашу какую сварить или яичницу пожарить. – Белый барахтался на дне.

– Вот, слышали? Может завтраки студенческие готовить. Равных ему не будет. – Дурак старался сгладить углы и вывести разговор в новое русло.

– С работой понятно. Но где он жить будет? – Алексей понимал, но хотел вернуться к Белому.

– У вас есть коморка? – Белый неожиданно поднял глаза.

– Есть одна. – Алексей сказал странно неуверенно.

– Я сниму её у вас. Будете из моей зарплаты вычитать плату за жильё. – Белый бился на дне, старался превратить океан в масло.

– Дурак. – Алексей строго прирявкнул.

– Я! – Дурак отвечал по-армейски.

– Под твою ответственность. – Алексей поднимал своим голосом в своей памяти своё звание.

– Понял. – Дурак отвечал новобранцем.

– Значит, слушай сюда, пацан. Не пить, не буянить, не употреблять. И главное – баб не водить, с девчонками с кухни никакие шашни не крутить. Узнаю, мягко говоря, будет плохо. Уяснил? – Алексей поменял тон, резко, строго, чётко.

– Уяснил. – Белый отвечал неподкупно, без страха.