WKPB
Судьба\Безжалостная профанация

Глава 1. Ecce Monstrum

Город был мертв уже давно, просто еще не знал об этом. Он продолжал дышать стылым ноябрьским ветром, который гулял по пустым проспектам, словно заблудившаяся душа, и выл в разбитых глазницах окон. Холод был не просто температурой; он был состоянием бытия, первородной тишиной, которая проникала сквозь щели в рамах, сквозь тонкую ткань одежды, сквозь кожу и кости, чтобы свить гнездо в самой сердцевине души.

В одной из тысяч одинаковых комнат, в здании, похожем на скелет вымершего левиафана, на полу сидел Гарри Поттер. Комната была гробницей. Гробницей его мира, его друзей, его прошлого. Пыль, густая, как саван, покрывала все: стопки книг, чьи страницы слиплись от сырости, треснувшую чашку, опрокинутый стул. В этой пыли, как на негативе, остались призрачные отпечатки смеха, споров, жизни. Теперь здесь был только он.

В его руке была не волшебная палочка – реликвия ушедшей эпохи, – а осколок бутылочного стекла, зеленый и острый, как застывшее отчаяние. Этим осколком он чертил круг на паркете. Неровный, прерывистый. Каждый дюйм давался ему с болью, которая шла не от порезанных пальцев. Кровь, капавшая в борозды, была не просто реагентом. Она была его последней связью с миром живых, последней монетой, которую он готов был заплатить за переправу через эту реку безмолвия.

Война за Святой Грааль. Какая горькая, какая издевательская ирония. Ему, пережившему одну священную войну и потерявшему в ней все, предложили еще одну. Словно вселенная, обладая чувством юмора палача, решила повторить шутку для того, кто уже не умел смеяться.

Когда круг был замкнут, он не стал произносить формулы из древних гримуаров. Он склонил голову и зашептал. Это была не команда. Это была молитва изнанке мира, псалом, обращенный к бездне.

– Услышь меня. Не сила, не слава, не победа. Я не прошу оружия, ибо сам был им. Я не прошу чуда, ибо видел, как они умирают. Услышь меня, тот, кто сидит на дне колодца отчаяния. Я, Гарри Джеймс Поттер, последний из своего рода, вызываю тебя. Приди, тот, кто знает истинную цену проклятия. Приди, тот, чье имя стало синонимом ужаса не по своей воле. Приди, тот, кто был предан богами и людьми. Я не предлагаю тебе контракт. Я предлагаю тебе свидетеля. Дай имя моему эху. Явись.

Воздух в комнате сгустился, затрещал от статического электричества, пахнущего озоном и горем. Кровавые линии круга вспыхнули не ярким магическим пламенем, а тусклым, болезненным багрянцем, похожим на свечение тлеющих углей. Не было ни грохота, ни вспышки. Было лишь внезапное падение тишины. Тишина стала такой плотной, что, казалось, ее можно потрогать.

В центре круга стояла Она.

Первое, что он почувствовал, был запах. Запах морской соли, раздавленных в пыль белых лилий и древнего, холодного камня, веками омываемого волнами. Она была высокой, выше, чем он себе представлял, и ее фигура в темной одежде казалась вырезанной из самого сумрака. Длинные, до самого пола, волосы цвета увядшего вереска скрывали ее, как плащаница. Она не двигалась, ее плечи были опущены в позе вековой покорности. Покорности боли. Она стояла так, как стоит тот, кто знает, что следующий удар неизбежен, и уже заранее сжался, чтобы его перенести. Это была выученная поза монстра, привычка быть чудовищем.

Медленно, словно это движение причиняло ей невыносимые страдания, она подняла голову. Ее глаза были скрыты простой черной повязкой, но Гарри почувствовал ее взгляд так, будто ему в душу вонзили два ледяных стилета. Она изучала его, комнату, этот мертвый мир. В ее осанке не было ни капли высокомерия Героического Духа. Лишь бесконечная, всепоглощающая усталость.

– Слуга класса Райдер, – ее голос был низким, с хрипотцой, будто она не говорила тысячу лет, и звук рвал ее связки. – Призвана на ваш зов. Чудовище к вашим услугам, Мастер. Укажите цель. Я убью, кого прикажете. Я разрушу, что прикажете. Прошу лишь… делать это быстро.

Она произнесла это как заученную роль. Единственную роль, которую ей когда-либо предлагали. Щит, выстроенный из самобичевания, чтобы чужое презрение не так сильно ранило.

Гарри долго молчал, глядя на нее. Он видел не Слугу. Он видел ее. Девушку, которую изнасиловали в храме. Девушку, которую прокляли за то, что она была жертвой. Девушку, которая в безумии и ужасе от собственного нового облика убила единственных, кого любила. Девушку, которая много лет сидела в одиночестве на скале посреди океана, ненавидя себя с каждой каплей соленой воды, падавшей ей на кожу.

Он медленно поднялся на ноги. Каждый мускул протестовал. Он подошел к своей лежанке – грязному матрасу в углу, – и взял с него старый, шерстяной, пахнущий пылью плед. Единственное, что еще хранило остатки тепла в этой комнате.

Он подошел к краю круга. Она инстинктивно отшатнулась, напряглась, готовая к атаке или приказу.

Он не сказал ни слова. Он просто перебросил плед через границу круга. Он упал к ее ногам бесформенной серой массой.

Медуза застыла. Она смотрела на плед, потом перевела невидимый взгляд на него. В этом молчании звенел вопрос, настолько оглушительный, что он перекрывал вой ветра за окном. Непонимание. Подозрение. Шок.

– Ты дрожишь, – тихо сказал Гарри. Его голос был таким же надтреснутым, как и ее. – Здесь холодно. Это все, что у меня есть.

Он не приказывал. Он не предлагал. Он констатировал факт и поделился последним.

Она не ответила. Она не двинулась с места. Но он увидел, как под ее темной одеждой что-то сломалось. Древний, как мир, механизм защиты, отточенный веками страданий, заклинило от одной простой, нелогичной, невозможной в ее вселенной человеческой фразы.

Война за Святой Грааль началась. И в этой молчаливой, ледяной комнате куда более древняя и страшная война – война против отчаяния – только что нашла своего второго солдата.

Тишина, последовавшая за его жестом, была не пустой. Она была хищной. Она вгрызалась в слух, давила на барабанные перепонки. Плед, брошенный на пол, лежал между ними как тело убитой возможности, как жертва, принесенная неведомому богу.

Медуза не шевелилась. Тысячелетия одиночества научили ее главному: любое движение – это риск. Любой звук – это приглашение для боли. Она превратила свое тело в крепость, а молчание – в ее стены. Но его поступок был не тараном, бьющим в эти стены. Он был семенем ядовитого плюща, которое он посадил у самого основания, и его корни уже начали крошить камень изнутри.

Она анализировала. Разум, некогда принадлежавший жрице, а не чудовищу, лихорадочно перебирал варианты, классифицируя этот новый вид жестокости.

Вариант А: Проверка на жадность. Он предлагает тепло, чтобы посмотреть, потянется ли монстр к тому, чего недостоин. Ошибка приведет к наказанию.

Вариант Б: Проверка на гордыню. Он предлагает милость, чтобы посмотреть, откажется ли монстр, сохранив остатки достоинства. Ошибка приведет к наказанию.

Вариант В: Проверка на надежду. Самый изощренный. Он предлагает искру человечности, чтобы увидеть, как она разгорится в ее душе, прежде чем он зальет ее ледяной водой презрения. Ошибка приведет к наказанию, которое будет длиться вечно.

Логика была безупречна. Все пути вели к боли. Это была единственная аксиома ее вселенной.

Наконец, она заговорила. Голос ее был лишен интонаций, ровный и холодный, как поверхность стоячей воды в склепе.

– Уточните параметры задачи, Мастер.

Гарри не шелохнулся. Он ждал.

– Каковы условия прохождения этого испытания? – продолжила она с той же методичной отстраненностью. – Какая реакция от меня требуется? Проявить слабость и принять дар? Проявить гордыню и отвергнуть его? Или симулировать безразличие, демонстрируя, что монстру чужды человеческие потребности? Каждый из вариантов имеет свои последствия. Я должна знать, какую именно грань моего уродства вы желаете изучить сегодня, чтобы соответствующим образом откалибровать свое поведение.

Она говорила не как Слуга, а как подопытный объект, уточняющий у своего мучителя детали предстоящего эксперимента. В этом было нечто гораздо более страшное, чем ярость или страх. Это была полная, абсолютная, выученная капитуляция души. Признание себя вещью.

Гарри медленно выдохнул. Пар, вырвавшийся из его легких, был похож на душу, покидающую тело. Он понял. Чтобы достучаться до нее, нужно было сжечь дотла сам язык, на котором она привыкла говорить с миром. Язык боли, подчинения и страха.

– Нет никаких параметров, – сказал он, и его голос был тихим, но в нем не было ни капли жалости. Жалость была бы еще одним оскорблением. – Нет никакого испытания. Есть только холодная комната. И плед. Это не переменные в уравнении. Это факты.

Она застыла. Ее логическая система дала сбой. Факты, не требующие реакции? Это было невозможно. Это нарушало фундаментальный закон ее существования.

– Вы лжете, – прошептала она. Это был не вывод. Это была последняя попытка удержать мир от рассыпания на части.

– Я лгал всю свою жизнь, – ответил Гарри. – Лгал друзьям, когда говорил, что все будет в порядке. Лгал врагам, когда говорил, что не боюсь. Лгал себе, когда говорил, что сражаюсь за правое дело. Я устал лгать. Особенно тому, кто знает, что правда – это просто боль, которой еще не придумали красивого имени.

Он сделал едва заметный шаг вперед, его ботинки скрипнули по усыпанному пылью паркету.

– Я знаю, какое имя дали твоей боли в том храме. Имя бога, который взял то, что хотел, потому что мог.

Ее тело дернулось, как от удара хлыстом. Она сжала кулаки с такой силой, что послышался хруст суставов.

– Замолчи.

– А потом я знаю, какое имя дали твоему позору, – продолжил он неумолимо, его голос был ровным, как у хирурга, ведущего разрез. – Имя богини, которая наказала не насильника, а зеркало, в котором отразилась ее собственная ревность.

– Я СКАЗАЛА, ЗАМОЛЧИ! – ее крик был уже не человеческим. Это был визг металла, разрываемого на части. Воздух в комнате загустел, пропитался давлением ее проклятия. Предметы на полках мелко задрожали. Она делала то, что умела лучше всего – становилась монстром, потому что монстру не бывает больно.

Но Гарри не отступил. Он принял на себя эту волну чистой, концентрированной агонии и не дрогнул. Он смотрел прямо на ее повязку, словно видел то, что было скрыто под ней.

– Они забрали твою красоту. Забрали твою веру. Забрали твоих сестер. И ты позволила им. Но есть одна вещь, которую ты отдаешь им сама, добровольно, каждый день. И я не позволю тебе этого делать. Не в моем присутствии.

Она замерла, тяжело дыша. Ее ярость столкнулась с чем-то несокрушимым и отхлынула, оставив после себя лишь дрожь и смятение.

– Что?.. – выдохнула она. – Что я им отдаю?

И тогда он нанес последний, самый страшный удар.

– Свое имя.

Слова повисли в воздухе, холодные и тяжелые, как могильные плиты. «Свое имя».

Эта фраза была не обвинением. Она была диагнозом. Диагнозом болезни, которая мучила ее дольше и сильнее, чем любое проклятие.

– Мое имя – Медуза, – прошипела она, но в ее голосе уже не было прежней силы. Лишь отголосок, эхо ярости. – Одна из трех чудовищных Горгон. Та, что обращает в камень. Та, что была убита героем Персеем. Это факты. Это моя история.

– Нет, – отрезал Гарри. Его голос стал твердым, как сталь. – Это их история. История, которую они рассказали миру после того, как закончили с тобой. Это их нарратив. Их пропаганда. Они не просто уничтожили твою жизнь, они украли твою смерть, превратив ее в поучительную сказку о победе добра над злом. Они взяли твою трагедию, твою невыносимую, кровавую, несправедливую агонию, выпотрошили ее, набили соломой героизма и выставили на всеобщее обозрение как трофей.

Он сделал еще один шаг. Теперь их разделяло всего несколько футов мертвой, наэлектризованной тишины.

– Ты думаешь, твое проклятие – это змеи вместо волос и смертоносный взгляд? Это лишь симптомы. Твое настоящее проклятие в том, что ты поверила в их версию. Ты приняла роль, которую они для тебя написали. Ты смотришь на себя их глазами и видишь монстра. Ты произносишь свое имя их голосом и слышишь приговор. Они добились своего. Убийство твоего тела было лишь прелюдией. Главная цель – убийство твоей правды. И ты помогаешь им, держа пистолет у собственного виска.

Ее дыхание прервалось. Она отшатнулась, словно его слова были физическими ударами. Это было невыносимо. Слышать то, что ее собственная душа кричала ей в кошмарах на протяжении тысячелетий, но что она так отчаянно глушила. Он не просто говорил. Он озвучивал ее самый потаенный, самый глубокий ужас. Ужас не того, что с ней сделали, а того, кем она позволила себе стать.

– Ты… ты не понимаешь… – пролепетала она, и это была уже не защита, а мольба. Мольба о том, чтобы он прекратил. – Я убила их… Своих сестер… Своими руками…

– Ты?! – в его голосе прорезался лед. – Ты была оружием, которое вложили в твои же руки. Тебя свели с ума, тебя превратили в то, чего боялись твои сестры, а потом направили на них. Кто здесь настоящий убийца? Тот, кто нажал на курок, не ведая, что творит, или тот, кто с улыбкой зарядил патроны и вложил револьвер в твою руку?

Он замолчал, давая ей мгновение, чтобы яд этих слов проник в самую кровь. А потом закончил, и его голос упал до тихого, интимного шепота, который был страшнее любого крика.

– Они украли у тебя все, Медуза. Но твою боль… твою правду… они забрать не смогут. Если только ты сама не отдашь ее им. Перестань называть себя их именем. Назови себя своим.

Она смотрела на него сквозь повязку, и он чувствовал, как рушатся последние бастионы ее души. Она открыла рот, чтобы ответить, но не смогла произнести ни звука. Потому что она вдруг поняла, что не помнит.

Она не помнила, каково это – быть кем-то другим.

В этот момент предельного, звенящего отчаяния, когда она осознала, что потеряла не только жизнь, но и саму себя, Гарри сделал то, чего она ожидала меньше всего. Он перестал быть ее судьей, ее обвинителем, ее исповедником.

Он показал ей свою собственную рану.

Он медленно, почти устало, провел пальцами по волосам и откинул челку, обнажая тонкий, похожий на молнию шрам. Реликвию. Стигмат. Клеймо.

– Когда мне был год, самый могущественный темный маг своего времени пришел убить меня, – сказал он спокойно, так, будто рассказывал о погоде. – Он убил моих родителей, а потом направил свою палочку на меня. Заклятие отразилось. Он исчез, а я выжил. И на моем лбу остался вот этот след.

Он не сводил с нее взгляда. Взгляда, в котором не было ни гордости, ни жалости к себе. Лишь констатация факта.

– И знаешь, как они меня назвали? «Мальчик-Который-Выжил». Не Гарри. Не сын Лили и Джеймса. А символ. Функция. Живое доказательство чуда. Они написали мою историю еще до того, как я научился говорить. Мне вручили роль спасителя и меч, и вытолкали на сцену. И каждый раз, когда я смотрел в зеркало, я видел не себя. Я видел их ожидания. Их надежды. Их ложь.

Он опустил руку.

– Они ставят на нас метку, – сказал он, и его голос был голосом всей вселенской скорби. – Тебе – на лицо. Мне – на лоб. Тебя называют «Монстром». Меня – «Героем». Ecce Monstrum. Ecce Homo. Какая разница? Это просто ярлыки, которые они вешают на то, что не могут понять или боятся. Это способ превратить живую, дышащую, страдающую душу в удобный для них символ.

Он сделал последний шаг и остановился прямо перед ней, у самой черты круга. Так близко, что мог бы коснуться ее, если бы протянул руку.

– Я смотрю на тебя, – прошептал он, и в этом шепоте была вся тяжесть его прожитой жизни. – И я не вижу ни Горгону, ни чудовище, ни Слугу. Я вижу метку. Точно такую же, как у меня. Я вижу человека, у которого украли его историю. Я вижу родственную душу. Я вижу… себя. В самом страшном из всех возможных зеркал.

Это было оно. Не жалость. Не сочувствие. А полное, абсолютное, ужасающее узнавание. Он не просто понял ее боль. Он признал ее своей.

Последние слова Гарри не прозвучали, а впитались в нее. Они прошли сквозь кожу, мышцы, кости и достигли того места, где душа крепится к телу. И там они перерезали последнюю нить.

Тысячелетняя плотина рухнула.

Сначала это был звук. Тихий, странный, похожий на стон ломающегося льда. Он шел из самой глубины ее груди. Ее плечи, до этого момента прямые и напряженные, как струны, вдруг обмякли. Позвоночник, державший ее в позе вечной обороны, изогнулся, словно потеряв всю свою силу.

Она начала падать. Не быстро, а медленно, мучительно, сегмент за сегментом, как подкошенная башня. Колени ударились о паркет с глухим, тяжелым стуком. Руки, бессильно висевшие вдоль тела, взметнулись вверх, но не для защиты. Она схватилась за голову, ее пальцы впились в волосы, будто она пыталась удержать череп от раскола.

А потом начался плач.

Это не были слезы. Слезы – это вода. Это было нечто иное. Из ее рта, из самого ее нутра, вырвался вой. Низкий, горловой, нечеловеческий. Это был звук, который издает существо, прожившее вечность в абсолютной тишине и темноте, когда на него впервые падает луч света – и этот свет обжигает до костей.

Она рыдала, содрогаясь всем телом. Это были не просто рыдания. Это был распад. Распад камня, распад лжи, распад той чудовищной личности, которую она носила на себе, как проклятую броню. Она сдирала ее с себя ногтями, выхаркивала с каждым мучительным всхлипом.

На пол капала не вода. На пол капала тысячелетняя боль, обретшая наконец жидкую форму. Она плакала о храме. О богах. О сестрах. О Персее. Об одиночестве на острове. Но громче всего она плакала о маленькой девочке, жрице Афины, которой она когда-то была и чье лицо она уже не могла вспомнить.

Гарри стоял и смотрел. Он не двигался. Он не дышал. Он стал тем, кем обещал.

Свидетелем.

Он смотрел, как чудовище умирает, корчась в агонии, чтобы на его месте, из пепла и слез, мог родиться человек. И это было самое страшное и самое прекрасное, что он когда-либо видел в своей жизни.

Плач оборвался так же внезапно, как и начался. На смену буре пришел штиль, но это был штиль мертвой воды, покрывающей затонувший город. Комната наполнилась оглушающей тишиной, в которой эхом звучал каждый ее прошедший всхлип.

Медуза стояла на коленях, сгорбленная, похожая на сломленный темный цветок. Ее тело все еще мелко дрожало, но это была уже не конвульсия горя, а остаточная вибрация рухнувшего мира. Она была пуста. Чудовище было изгнано, вырвано из нее с кровью и криком. Но на его месте не возникла женщина. На его месте была лишь рана. Зияющая, первородная пустота.

Ее руки, до этого впивавшиеся в волосы, медленно, почти безвольно, поползли вниз по лицу. Пальцы, дрожащие, как крылья подбитой бабочки, скользили по щекам, по губам, будто заново изучая топографию давно забытой земли. Они не находили ничего знакомого. Это было лицо незнакомки.

И тогда они остановились. Наткнулись на последнюю деталь этого ландшафта. Последний бастион. Последнюю стену тюрьмы.

Полоска черной ткани.

Она ощупывала ее грубую, застиранную текстуру. Этот маленький клочок материи был для нее реальнее, чем ее собственная кожа. Он был ее якорем, ее определением, ее последней защитой. Он скрывал не просто проклятие. Он скрывал ее от самой себя. Он позволял ей не видеть мир, превращающийся в камень. Он позволял ей не видеть в отражении окон глаза, которые не принадлежали ей. Он был границей между ней и ее ужасом.

И теперь, когда все остальные стены рухнули, остался только он.

Она поняла, что должна сделать. Это не было решением, принятым разумом. Это был инстинкт. Инстинкт души, доведенной до последней черты, которая должна была либо умереть окончательно, либо совершить последний, самый страшный акт саморазоблачения.

Ее пальцы, неуверенные и непослушные, нащупали узел на затылке. Узел, который она завязывала тысячу раз вслепую, в темноте своей вечной ночи. Теперь же он казался ей сложным, чужеродным механизмом.

Гарри замер. Он понял, что происходит. Холод, до этого бывший лишь фоном, впился ему в позвоночник. Первичный, животный инстинкт кричал: «Беги! Отвернись! Закрой глаза!». Это была логика выживания.

Но он не шевельнулся.

Он остался стоять. Он обещал быть свидетелем. А свидетель не отворачивается. Он смотрит до конца, даже если этот конец – его собственный. Он понял, что это не атака. Это не было актом агрессии. Это был последний жест в ее исповеди. Она показала ему свою душу. Теперь она покажет ему свой грех. И его долг – принять и это. Не дрогнуть. Не оскорбить ее последнюю, самую страшную уязвимость своим страхом.

Узел поддался.

Ткань, освобожденная от натяжения, начала медленно соскальзывать. Гарри видел, как она цепляется за ее волосы, как нехотя открывает сантиметр за сантиметром ее бледную, незнакомую кожу. Время растянулось, стало вязким. Каждое мгновение длилось вечность.

Повязка упала на пол.

Она не издала ни звука, но ее падение прозвучало в комнате как удар колокола, возвещающего о конце света.

Медуза не открывала глаза. Она стояла на коленях с опущенными веками, дрожащая, обнаженная, беззащитная. Она давала ему последний шанс. Шанс отвернуться. Шанс спастись. Шанс предать ее, как предавали все остальные.

Гарри смотрел на нее. На ее лицо, которое он видел впервые. Оно было не чудовищным. Оно было нечеловечески прекрасным и нечеловечески печальным. Это было лицо богини, изгнанной с Олимпа в самый глубокий круг ада. И на этом лице, под плотно сжатыми веками, чувствовалось колоссальное, сдерживаемое давление, будто за тонкой пленкой кожи бушевал атомный реактор.

Она медленно, очень медленно, начала поднимать веки.

В тот миг, когда ее ресницы дрогнули и разошлись, мир потерял цвет.

Гарри почувствовал это раньше, чем увидел. Воздух в комнате стал хрупким, как стекло. Пылинки, танцевавшие в луче света, замерли. Звук его собственного сердца, до этого колотившегося о ребра, затих. Все бытие сжалось в одну точку, в пространство между ним и ней.

Ее глаза открылись.

Это не были глаза. Это были два провала в иную реальность. В них не было зрачков. Не было радужки. В них была лишь мягкая, пульсирующая, неземная люминесценция цвета аметиста, пронзенного молнией. Они не отражали свет. Они его пожирали. Это были не окна души. Это были раны, через которые сочилась сила, способная остановить само время. Сила, которая превращала жизнь в ее противоположность – в вечный, неподвижный камень.

Вся эта чудовищная мощь, все проклятие Афины, вся ярость Посейдона, вся агония тысячелетий хлынула из этих глаз и обрушилась на него.

Медуза смотрела на него, и внутри нее все кричало. Она чувствовала, как ее проклятие оживает, как оно тянется к нему, к этому единственному живому существу, к этой теплой, хрупкой аномалии в ее ледяном мире. Она хотела закричать, чтобы он отвернулся, но не могла. Она была парализована собственным ужасом. Она смотрела, как ее собственная природа пытается уничтожить единственного, кто увидел в ней человека.

Но Гарри не превращался в камень.

Он просто стоял. Он не моргал. Он смотрел прямо в ее глаза, в самое сердце проклятия. И ничего не происходило.

Медуза не понимала. Сила текла, она чувствовала ее, но та разбивалась о него, как волна о скалу, и утекала в ничто. Почему? Почему он не умирает? Неужели он настолько силен? Неужели его магия…

И тут она увидела.

Ее глаза видели не поверхность. Они видели суть. Они видели истинную природу вещей. И когда она посмотрела на него по-настоящему, она увидела не волшебника, не Мастера, не врага.

Она увидела статую.

Она увидела мальчика, застывшего в янтаре одного-единственного мгновения у своей колыбели. Она увидела подростка, окаменевшего под тяжестью пророчества. Она увидела мужчину, чье сердце превратилось в гранит в тот день, когда он хоронил своих друзей. Она увидела, что его душа уже была сделана из камня – из камня вины, скорби и бесконечной усталости.

Ее проклятие было бессильно. Оно не могло убить того, кто уже был мертв внутри. Оно не могло остановить то, что уже остановилось.

Осознание этого было страшнее, чем любое обращение в камень. Ее дар. Ее проклятие. Ее суть. Ее монструозность. Все это было бессмысленно перед лицом его боли. Он не победил ее проклятие. Он просто был его живым, дышащим воплощением. Живым памятником самому себе такому, какого не существовало, но которым его видел весь мир.

Она смотрела в его глаза и видела не врага. Она видела зеркало. Зеркало, отражавшее не ее лицо, а ее внутренний ландшафт – холодный, безжизненный, вечный.

Из ее глаз, из этих аметистовых ран, потекли слезы. Но это были уже не те слезы, что раньше. Это были тихие, прозрачные, человеческие слезы. Она плакала не о себе.

Она плакала о нем.

И Гарри, глядя, как слезы текут из глаз, что должны были убивать, впервые за долгие годы почувствовал, как один маленький осколок камня в его груди, возможно, только что дал трещину.

Мир вернулся не сразу. Он просачивался обратно по капле. Сначала вернулся цвет – тусклый, серый, как пепел догоревшего костра. Потом звук – тихое тиканье уцелевших часов где-то в недрах мертвого дома, похожее на слабое сердцебиение вселенной. И, наконец, ощущение – холод паркета под ее коленями и ледяные дорожки слез на его щеках.

Ее проклятие отступило. Не исчезло, нет. Оно просто свернулось внутри нее, как уставший змей, и затихло, усмиренное не силой, а бессмысленностью. Ее глаза все еще светились неземным аметистовым светом, но теперь это было не свечение ядерного распада, а холодный, меланхоличный свет далекой звезды. Свет, который идет миллионы лет, но не несет в себе тепла.

Они продолжали смотреть друг на друга. Молчание больше не было ни хищным, ни неловким. Оно стало… общим. Как комната. Как плед. Как холод. Это была их первая совместная собственность, их первое «мы».

Глава 2. Неоновая реальность

В этом молчании они заново знакомились. Она видела в нем уже не Мастера, а пейзаж. Пейзаж после битвы, усеянный кратерами от потерь и покрытый инеем вечной скорби. А он видел в ней не Слугу, а разбитое зеркало, в каждом осколке которого отражалась одна и та же бесконечная печаль.

Они были двумя разными формулировками одной и той же молитвы, обращенной в пустоту.

Наконец, Гарри шевельнулся. Очень медленно, чтобы не спугнуть эту хрупкую, новорожденную тишину, он опустился на одно колено. Теперь их глаза были на одном уровне. Он не нарушал границ круга. Он просто сократил дистанцию между их мирами.

Он протянул руку. Не чтобы коснуться. Не чтобы утешить. Он просто раскрыл ладонь. Жест был простым, как дыхание. Он ничего не просил и ничего не предлагал. Он просто был. Открытая, беззащитная ладонь посреди руин их душ.

Медуза смотрела на его руку. На шрамы, пересекавшие бледную кожу – следы старых битв, старых проклятий, старой жизни. Эта рука держала волшебную палочку, сжимала рукоять меча, закрывала глаза мертвым друзьям. Эта рука знала тяжесть мира.

Прикоснуться к ней было бы нарушением всех правил. Она – Слуга, он – Мастер. Она – монстр, он – человек. Она – то, что убивает одним взглядом. Он – тот, кто выжил после смертельного заклятия. Их разделяла не просто черта на полу. Их разделяла сама мифология.

Но все мифы только что сгорели дотла в огне ее слез.

Медленно, с движением, полным сомнения и трепета, она подняла свою руку. Она посмотрела на свои пальцы – длинные, бледные, идеальные. Пальцы жрицы, ставшие пальцами чудовища. Что произойдет, если она коснется его? Не рассыплется ли он в прах? Не обратится ли она сама в камень от этого невозможного контакта?

Она протянула руку над чертой призывного круга. Ее пальцы дрожали. На мгновение она замерла, ее рука зависла в миллиметре от его. Воздух между их ладонями, казалось, загустел и заискрился.

И тогда она коснулась его.

Не было ни вспышки, ни удара, ни магического импульса.

Было лишь тепло.

Слабое, едва ощутимое, но живое. Тепло человеческой кожи. Для нее это ощущение было настолько чуждым, настолько забытым, что оно пронзило ее, как раскаленный нож. Она не касалась никого живого… вечность. Она забыла, что это такое. Что жизнь – это не только движение и звук, но и температура.

Она не отдернула руку. Она позволила этому ощущению пролиться в нее, заполняя пустоту, оставшуюся после изгнания монстра. Это не было ни удовольствием, ни радостью. Это было просто… информацией. Неопровержимым доказательством того, что за пределами ее ледяного острова все еще существует мир, в котором есть тепло.

Гарри не сжал ее пальцы. Он просто позволил ее руке лежать на его. Он чувствовал холод, исходящий от ее кожи, – не трупный холод, а холод древнего мрамора, который веками лежал в тени. И под этим холодом он чувствовал слабую, тонкую, как паутинка, вибрацию – дрожь ее живого тела.

Они стояли так на коленях, разделенные кругом, но соединенные этим простым, немыслимым прикосновением. И в этот момент они совершили свой первый совместный ритуал. Не призыв, не контракт.

Причастие.

Они разделили друг с другом не хлеб и вино, а холод и тепло. Одиночество и присутствие. Проклятие и выживание.

– Гарри, – сказал он тихо.

Она вздрогнула от звука, но не отняла руки.

– Это мое имя. То, которое дали мне родители. Не то, которое напечатали в газетах.

Он давал ей разрешение. Разрешение видеть его не символом, а человеком.

Она долго молчала. Ее губы шевелились, пытаясь сформировать звук, который она не произносила вслух веками. Звук, который не был пропитан ненавистью или страхом.

– Райдер, – наконец прошептала она.

Это была не ложь. Но это была и не вся правда. Это был шаг. Шаг из бездны. Она не могла еще назвать себя своим старым, человеческим именем. Оно было слишком тяжелым, слишком болезненным. Но она и не назвала себя монстром. Она назвала себя своей новой ролью. Своей функцией. Это было безопаснее. Это была броня, но уже не каменная, а просто кожаная.

Гарри понял. Он не стал настаивать. Он мягко кивнул.

– Хорошо, Райдер.

Он принял то имя, которое она смогла ему дать. Он не требовал большего.

Она медленно убрала свою руку и так же медленно поднялась на ноги. Он тоже встал. Круг все еще был между ними, но теперь он не казался границей. Он казался просто узором на полу.

Райдер подошла к тому месту, где лежал плед. Наклонилась и подняла его. Ткань была грубой и старой. Она поднесла его к лицу и вдохнула запах – пыль, озон, и едва уловимый, чужой, человеческий запах. Запах Гарри.

Она не стала укутываться в него. Она просто аккуратно сложила его и прижала к груди. Как реликвию. Как знамя своего нового, еще непонятного служения.

Она повернулась к нему. Ее аметистовые глаза, в которых больше не было слез, смотрели на него спокойно и серьезно.

– Что дальше, Гарри? – спросила она.

И в этом простом вопросе было все. Принятие. Контракт. И начало их общей войны. Войны не за Грааль. А войны за право называть друг друга по имени.

Мир не вернулся. Он был заново рожден из ничего, ex nihilo, в пространстве между их взглядами. Старая реальность, сотканная из одиночества и боли, была сожжена дотла; новая, хрупкая, как крыло новорожденной бабочки, еще не знала своих законов.

Они не разговаривали. Слова были исчерпаны, их семантическое поле выжжено до основания предыдущим диалогом. Наступила эпоха новой коммуникации, построенной на иных принципах. Это была грамматика тишины.

В этой грамматике жест становился фразой. Движение – абзацем. Взгляд – целой главой.

Гарри, двигаясь с медлительностью человека, несущего внутри себя тяжесть расколотого континента, прошел в угол комнаты, где уцелел старый газовый примус. Он не смотрел на нее, но каждое его движение было обращено к ней – ритуал, разыгрываемый для единственного зрителя. Он наполнил закопченный чайник водой из бутыли, его руки действовали на автомате, выполняя давно забытую программу под названием «утро». Щелчок зажигалки прозвучал в тишине как выстрел, и синий, призрачный цветок пламени, вырвавшийся из конфорки, стал первым источником света и тепла в их новорожденном мире.

Райдер стояла у стены, прижимая к груди сложенный плед. Она наблюдала. Это не было наблюдением Слуги за Мастером. Это было наблюдение ксенобиолога, впервые столкнувшегося с формой жизни, чьи мотивы непостижимы. Она видела, как он достал две разные, треснувшие чашки. Как насыпал в них пыль, бывшую когда-то чаем. Как залил ее кипятком. Этот простой, бытовой акт был для нее более чуждым и загадочным, чем любой божественный указ или пророчество. Это был ритуал жизни. А она тысячелетиями была жрицей смерти.

Он поставил одну чашку на пол, у границы круга. Затем сел на свой матрас со второй. Он не приглашал ее. Он просто создал возможность. И в этом отсутствующем приглашении было больше уважения, чем во всех почестях, которые ей когда-либо оказывали.

Именно в этот момент хрупкое равновесие было нарушено. Это началось не со звука, а с ощущения. Острого, жгучего укола в тыльной стороне его правой ладони. Он поморщился, поставил чашку. На коже, прямо поверх шрамов, проступили три дуги – красные, как свежая кровь. Командные Заклинания. Это была не просто магическая метка; это был ожог, клеймо, напоминание о том, что он – собственность этой Войны, пешка на доске, которую он даже не видел.

Одновременно с ним дернулась и Райдер. Ее левая рука инстинктивно сжалась в кулак. Она не видела своей метки, но чувствовала ее – холодное, чужеродное присутствие, вплетенное в ее духовное тело. Цепь. Ошейник. Контракт.

А затем пришло сообщение.

Это не был голос в голове. Это не был текст. Это был образ, впечатанный прямо в их сознание с жестокостью раскаленного железа. Они оба увидели одно и то же: карту города, но нарисованную не чернилами, а венами, по которым текла черная, гноящаяся кровь. В центре карты, в районе старого кафедрального собора, одна из вен пульсировала особенно яростно, источая ауру голода и древней, хищной скорби. Этот образ не был информацией; это был вызов, брошенный хищником, который пометил свою территорию и теперь приглашал других на кровавый пир.

Гарри медленно опустил взгляд на свою руку. Усталость на его лице сменилась чем-то иным – мрачной, почти спокойной покорностью судьбе. Он уже видел это раньше. Пророчества, видения, метки. Вселенная никогда не просила его о помощи. Она всегда просто указывала на следующую бойню.

Райдер посмотрела на него. В ее аметистовых глазах на мгновение вспыхнул старый рефлекс: «Цель указана». Но он тут же погас, сменившись вопросом. Она больше не была автономным оружием, получающим приказ от безличной системы. Она была связана с ним. И теперь она ждала не приказа. Она ждала его интерпретации этой общей для них боли.

– Это не приглашение, – сказал Гарри, нарушая тишину. Его голос был ровным, лишенным эмоций. Он смотрел не на нее, а на пульсирующую точку в своем сознании. – Это ловушка. Грааль – или то, что им притворяется, – не ищет победителя. Он ищет самую сильную боль. Он собирает отчаяние, как коллекционер собирает бабочек, чтобы наколоть их на булавку.

Он поднял на нее глаза.

– Эта война – не соревнование. Это жатва. И мы не жнецы.

Райдер медленно кивнула. Ее разум, привыкший к божественной логике предательства, мгновенно уловил суть.

– Мы – урожай.

– Да, – подтвердил Гарри. Он поднялся на ноги, его фигура отбрасывала длинную, искаженную тень в свете газового пламени. Он посмотрел на свою руку с Командными Заклинаниями, затем на нее.

– Я не могу отменить эту войну. Я не могу снять с нас эти цепи. Но я могу выбрать, как именно мы будем в ней участвовать. И вот мой первый и последний приказ, Райдер.

Он шагнул и впервые пересек черту призывного круга, стирая ее своим ботинком. Символ был ясен. Их старые роли были мертвы.

– Я не буду Мастером, который командует. И ты не будешь оружием, которое подчиняется. Мы не будем сражаться за приз. Мы будем выживать. Мы будем свидетелями. И если кто-то встанет у нас на пути… мы уберем его. Не ради победы. А ради того, чтобы сохранить то, что мы нашли в этой комнате. Это наш единственный обет.

Это был не приказ. Это было предложение союза. Договор двух суверенных государств, зажатых между сверхдержавами.

Райдер смотрела на него, и в глубине ее глаз медленно разгорался аметистовый огонь. Но это был уже не огонь проклятия. Это был холодный огонь осознанного выбора. Она не улыбнулась. Эмоции были роскошью. Вместо этого она сделала простое, лаконичное движение.

Ее рука скользнула к бедру. В следующий миг в ней появился длинный, похожий на гвоздь стилет, соединенный с ее рукой цепью. Оружие, рожденное из ее сущности. Она не стала принимать какую-либо боевую стойку. Она просто держала его, и само его присутствие в ее руке изменило воздух в комнате. Он заострился, как лезвие стилета в её руке.

Она встала рядом с ним. Не позади, как Слуга. Не впереди, как щит. А рядом. На равных.

– Куда мы идем, Гарри? – спросила она.

– Навстречу боли, – ответил он.

И они вместе шагнули из комнаты в умирающий город, две тени, движущиеся как одна, навстречу своей первой охоте. Или своей первой казни.

Выход из здания был похож на выход из гробницы в морг. Город встретил их не враждебностью, а полным, абсолютным безразличием. Улица, заваленная ржавеющими остовами машин и мусором, ставшим частью ландшафта, была похожа на пересохшее русло реки, по которому когда-то текла жизнь. Единственным звуком был вой ветра в пустых оконных рамах – плач архитектуры по своим давно умершим обитателям.

Они двигались не как воины, а как призраки. Гарри шел впереди, его поношенная куртка не спасала от холода, который теперь казался физическим давлением. Он не оглядывался, но чувствовал ее присутствие за спиной – бесшумное, как падающий снег. Райдер следовала за ним, ее длинные волосы цвета вереска почти сливались с лиловыми тенями сумерек. Ее аметистовые глаза, теперь лишенные повязки, были полуприкрыты, но она видела все. Она читала город не глазами, а кожей, ощущая фантомные боли, застрявшие в стенах зданий, как осколки шрапнели.

Это было их первое патрулирование. Разведка. Они шли к собору, к эпицентру того сигнала, что ожёг их сознание. Гарри не строил планов. Планы – это роскошь мира, который подчиняется логике. В этом мире единственной стратегией было движение вперед, от одной катастрофы к другой, в надежде найти между ними пространство для вдоха. Райдер не задавала вопросов. Вопросы – это роскошь мира, в котором есть ответы. В ее мире ответом всегда была боль. Она просто была готова высвободить свой стилет в тот миг, когда тишина будет нарушена.

Они были идеальным дуэтом. Он был разумом, давно смирившимся с худшим. Она была оружием, рожденным из худшего.

Абсолютная серость их пути была нарушена внезапно. За поворотом, в глубине узкого переулка, их ударил по глазам свет. Не теплый свет огня, а холодный, искусственный, агрессивный свет неона. Розовый и голубой. Он пульсировал, выхватывая из темноты стены, покрытые яркими, аляповатыми граффити – кролики с пушками, мультяшные черепа, логотипы давно несуществующих брендов. В центре этого светового безумия, на перевернутом мусорном баке, сидела девушка.

Она была воплощением анахронизма. Ярко-розовый гоночный комбинезон, обтягивающий стройную фигуру. Огромные наушники, из которых доносился приглушенный, но яростный бит электронной музыки. В руках она держала не лук или меч, а смартфон, в который увлеченно говорила, улыбаясь ослепительной, отрепетированной улыбкой. Перед ней, на хрупком штативе, был закреплен еще один телефон, объектив которого горел красной точкой записи.

– …и вот мы в секторе Гамма, котаны! – щебетала она в камеру. – Атмосферка, конечно, постапок-шик, десять из десяти! Лайк, если тоже обожаете эстетику заброшек! Донат от ShadowSlayer69: «Дива, когда уже будет экшон?». Солнышко, не торопи события! Настоящий контент-мейкер умеет нагнетать саспенс!

Это была Слуга класса Арчер. D.Va. И она вела стрим с поля боя.

Гарри и Райдер замерли в тени, невидимые. Райдер инстинктивно напряглась, ее пальцы легли на рукоять стилета. Эта сцена была настолько чужеродной, настолько абсурдной, что ее инстинкты классифицировали ее как угрозу высшего порядка. Как галлюцинацию. Как безумие.

Гарри поднял руку, останавливая ее. Он смотрел на девушку, и на его лице впервые за долгое время отразилось нечто похожее на… замешательство. Он пережил магические войны, видел драконов и дементоров, разговаривал с призраками. Но это… это было за гранью его понимания.

– Опаньки! А у нас тут гости! – D.Va внезапно вскинула голову и посмотрела прямо на них. Ее улыбка стала еще шире. – Попались, голубчики! Нехорошо подглядывать за стримершей! Мои сабы такого не прощают!

Она не выглядела встревоженной. Она выглядела так, будто в скучном сериале наконец-то началась долгожданная сюжетная линия.

Прежде чем Гарри или Райдер успели среагировать, она соскочила с бака, грациозно, как кошка, приземлилась на асфальт и направилась к ним. Она не бежала. Она шла легкой, пружинистой походкой, держа телефон перед собой, как будто снимала видеоблог.

– Так-так-так, что тут у нас? – она остановилась в нескольких шагах, бесстрашно разглядывая их. – Суровый мистер «Вся-скорбь-мира-на-моих-плечах» и его подружка-готка из аниме двухтысячных. Стильный косплей, одобряю! Ребят, вы на эту же пати? На сходку Слуг в соборе?

Райдер молчала, ее аметистовые глаза сузились. Она анализировала траектории, рассчитывала расстояние для броска. Этот уровень безрассудства не мог быть настоящим. Это была какая-то уловка. Ментальная атака.

А потом D.Va посмотрела на Гарри. Она наклонила голову, прищурилась. Ее улыбка на мгновение пропала, сменившись выражением крайнего удивления. А затем вернулась, но уже в сто раз ярче.

– СТОП. ЗЕЛЁНЫЕ АНАНАСЫ! НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! – взвизгнула она, отчего Райдер вздрогнула. – Этот шрам… эти очки… эта аура вселенской печальки! Ребят, вы не поверите! Чат, вы готовы?! Это же он! В прямом эфире! Гарри! Волдеморта мне в отцы! Поттер!

Она развернула телефон экраном к нему. В чате трансляции началось сумасшествие. Тысячи сообщений сливались в нечитаемый поток.

– Офигеть! – она подскочила к нему, совершенно игнорируя Райдер, которая уже была готова превратить ее в произведение искусства. – Я твоя самая большая фанатка! Серьезно! Все фильмы смотрела, книги читала! Слушай, а это правда, что на роль Снейпа сначала хотели взять Тима Рота? И как тебе Рэдклифф? По-моему, он вначале был ничего, но потом как-то сдулся, да? Ой, прости, я тебя отвлекаю! У меня тут только один вопросик, это займет секунду…

Она полезла в карман своего комбинезона, достала оттуда маркер и фотографию – глянцевый постер из фильма «Гарри Поттер и Дары Смерти».

– Чиркни автограф для моей MEKA, а? Она будет в восторге!

Гарри стоял, совершенно сбитый с толку. Вся его готовность к битве, вся его мрачная решимость, весь его трагический опыт столкнулись с этой розовой, щебечущей, невозможной реальностью и рассыпались в пыль. Он смотрел на свой киношный образ, на улыбающегося Дэниела Рэдклиффа, и не понимал, кто из них более реален.

Именно в этот момент абсолютного разрыва шаблона, когда внимание всех троих было поглощено этим сюрреалистичным диалогом, произошло то, чего никто не ожидал.

Из тени за спиной D.Va, из самой густой тьмы переулка, бесшумно выскользнула фигура. Не человек. Нечто длинное, черное, состоящее из рваных теней и острого, как бритва, хитина. Оно двигалось с нечеловеческой скоростью.

Прежде чем кто-либо успел закричать, одна из его похожих на лезвие конечностей метнулась вперед.

Но целилась она не в D.Va. И не в Гарри.

Она пронзила насквозь Райдер.

Аметистовые глаза Медузы широко распахнулись от шока и боли, и из ее губ вырвался лишь тихий, удивленный вздох. На ее темной одежде, в районе живота, начало стремительно расплываться темное, почти черное на фоне ночи, пятно.

Время сжалось в одну точку, а затем взорвалось, разлетевшись на тысячу острых, как стекло, осколков.

Первым среагировал инстинкт. Не человеческий, а тот, что был старше. Инстинкт монстра. Тело Райдер, пронзенное насквозь черным хитиновым лезвием, не обмякло. Оно закаменело. Ее аметистовые глаза, до этого расширенные от шока, сфокусировались на нападавшем с холодной, сверхъестественной ясностью. Боль была лишь информацией. Повреждение – переменной в уравнении. Главной задачей было – уничтожить угрозу.

Существо, атаковавшее их, было кошмаром, рожденным в больном воображении Лавкрафта. Длинное, тощее, с несколькими суставчатыми конечностями, оно напоминало богомола, скрещенного с тенью. На месте лица – гладкая пластина из черного хитина, в центре которой горел единственный красный окуляр. Слуга класса Ассасин. И судя по его бесшумности и смертоносной точности, один из Истинных Ассасинов, Хассанов.

Гарри застыл лишь на долю секунды. Этого было достаточно, чтобы его мозг зарегистрировал невозможную картину: Райдер, пронзенная насквозь, кровь, заливающая асфальт, и лицо D.Va, на котором застыло выражение детского ужаса, когда мультик внезапно сменился кадрами с бойни. А потом его тело сработало само. Годы тренировок, годы выживания. Он не тянулся за палочкой. Он просто отшвырнул D.Va в сторону, подальше от боя, и его рука сама легла на рукоять меча Гриффиндора, который он, повинуясь какому-то темному предчувствию, всегда носил скрытым под курткой.

Ассасин попытался выдернуть лезвие из тела Райдер, но его конечность застряла, зажатая ее сверхъестественно напрягшимися мышцами. Это была фатальная ошибка.

– Ты… ошибся… с выбором… цели, – прошипела Райдер, и ее голос был похож на скрежет камней.

Ее свободная рука, державшая стилет, метнулась вперед. Цепь, соединяющая оружие с ее запястьем, взвилась в воздухе, как живая змея. Стилет не просто ударил – он станцевал. Удар, еще удар, парирование ответного выпада другой конечности Ассасина, снова удар. Это был не бой. Это был танец смерти, исполняемый двумя сверхъестественными хищниками. Асфальт под их ногами трескался, от ударов летели искры.

D.Va, отброшенная к стене, наконец-то вышла из ступора. Ужас на ее лице сменился яростью.

– Ах ты, тварь! Ты мне стрим срываешь! – взвизгнула она. Она вскинула руку, и ее смартфон в мгновение ока трансформировался в футуристический бластер. – Nerf this!

Розовый сгусток плазмы сорвался с дула и ударил Ассасина в спину. Взрыв был негромким, но ярким. Он отбросил Хасана вперед, заставив его наконец вырвать лезвие из тела Райдер.

Райдер пошатнулась. Из раны хлынула кровь, похожая на черные чернила. Гарри тут же оказался рядом, подхватывая ее.

– Ты как? – вопрос был глупым, риторическим, но он не мог его не задать.

– Повреждение… некритично… для духовного ядра, – выдохнула она, стискивая зубы. – Но тело… теряет стабильность…

Ассасин, оправившись от выстрела, снова перешел в наступление. Он игнорировал D.Va, чьи выстрелы лишь оставляли на его хитине легкие опалины. Его единственной целью была раненая Райдер. Он видел в ней главную угрозу.

– Я его задержу! – крикнула D.Va, поливая врага огнем. – Вызывайте подмогу! Или… или делайте что-нибудь героическое! Вы же Гарри Поттер, в конце концов!

Гарри посмотрел на нее, потом на Райдер, которая тяжело дышала, привалившись к нему. Он видел, как ее физическая форма начинает мерцать, теряя очертания. Мана утекала из нее вместе с кровью. Он мог бы подпитать ее своей, но это сделало бы его самого уязвимым.

И тогда он принял решение. То самое, которое всегда принимал. Нелогичное. Глупое. Самоубийственное. Но единственно верное.

– Райдер, – сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. – Посмотри на меня.

Она подняла на него свои аметистовые глаза, в которых плескалась боль.

– Гарри?..

– Я верю тебе, – сказал он.

Это было все. Три простых слова. Но она поняла. Она поняла все. Он не просил ее сражаться. Он не приказывал ей выжить. Он давал ей то, чего у нее никогда не было. Доверие. Абсолютное, безоговорочное, даже перед лицом смерти.

Он отпустил ее и шагнул вперед, вставая между ней и Ассасином. В его руке тускло блеснул меч Гриффиндора. Он был не Слугой. Он был простым человеком, смертным, хрупким. И он встал на пути кошмара, чтобы защитить своего монстра.

Ассасин замер на мгновение, его красный окуляр сфокусировался на новой, ничтожной преграде. Вероятно, в его механическом или демоническом сознании промелькнула мысль о легкой победе.

А позади Гарри, в тени его спины, Райдер сделала то, чего не ожидал никто. Она медленно, с видимым усилием, начала снимать с глаз повязку, которую вновь надела, выходя из дома.

– Гарри, – прошептала она так тихо, что ее слова были похожи на шелест ветра. – Не смотри назад.

D.Va, продолжавшая стрелять, увидела это и осеклась. Ее палец застыл на спусковом крючке.

– Э-э-э… ребят? Что-то мне подсказывает, что сейчас будет что-то очень, ОЧЕНЬ нехорошее…

Ассасин, не видя угрозы за спиной Гарри, прыгнул. Его лезвия сверкнули в свете неона, готовые разрубить человека пополам.

И в этот самый миг Райдер открыла глаза.

Но на этот раз она не смотрела на врага. Она смотрела вверх. В ночное, беззвездное, мёртвое небо над городом.

– Breaker Gorgon! – выдохнула она.

И мир превратился в камень.

Не было ни вспышки, ни звука. Просто… все остановилось. Ветер, застывший между зданиями. Пули от бластера D.Va, повисшие в воздухе. Ассасин, замерший в середине своего смертоносного прыжка, его окуляр все еще горел красным, но теперь это был свет, пойманный в ловушку вечности. Все, что имело глаза и душу в радиусе сотен метров, было обращено в камень. Все, кроме двоих.

Гарри, стоявший спиной к ней, чувствовал, как сила ее Благородного Фантазма прокатывается мимо него, как цунами, не задевая. Он был в эпицентре бури, в ее безопасном сердце.

И D.Va. Она не окаменела. Она просто стояла с широко открытыми глазами, в которых отражался весь этот застывший ужас, и ее смартфон, выпав из ослабевших пальцев, с глухим стуком ударился о теперь уже каменный асфальт.

Ее проклятие не сработало на ней. Почему?

Гарри медленно обернулся. Райдер стояла, тяжело дыша, ее глаза все еще были открыты, и из них текли тонкие струйки крови. Она держалась на ногах из последних сил.

– Ты… – начал Гарри, но не смог подобрать слов.

А D.Va, глядя на свою руку, которая все еще была из плоти и крови, прошептала с каким-то истерическим смешком:

– Ха… ха-ха… конечно… какой же я Героический Дух… Я же просто аватар. Набор данных. У меня… у меня ведь даже нет души, чтобы ее можно было обратить в камень.

Она подняла на них глаза, и в них больше не было ни веселья, ни задора. Лишь холодная, цифровая пустота и осознание своей собственной природы, которое было страшнее любого проклятия.

Глава 3. Каменный ветер

Мир молчал. Это была не тишина отсутствия звука. Это была тишина отсутствия жизни. Абсолютный, стерильный ноль. Ветер был камнем. Пыль была камнем. Эхо выстрелов было камнем. Весь переулок превратился в сюрреалистичный памятник одному-единственному мгновению.

Ассасин, застывший в прыжке, был шедевром гротескного искусства. Каждая хитиновая пластина, каждый блик неона на его лезвиях, даже искажение воздуха от скорости его движения – все было запечатлено с фотографической точностью. Он был вечной угрозой, которая никогда не достигнет цели.

Гарри медленно подошел к нему. Он протянул руку и коснулся каменной поверхности. Холодная. Твердая. Мертвая. Он посмотрел на Райдер.

Она стояла, покачиваясь, опираясь на стену. Кровь перестала течь из ее глаз, оставив на бледных щеках две темные, ужасающие дорожки. Ее аметистовые глаза были тусклыми, как угли, из которых ушло тепло. Она потратила почти все. Использование Благородного Фантазма такого масштаба было актом отчаяния, равносильным тому, чтобы взорвать атомную бомбу, чтобы убить одного солдата.

– Ты… в порядке? – снова этот глупый, но необходимый вопрос.

– Я… существую, – выдохнула она. – Это максимум, на что я сейчас способна. Он был… быстрее, чем я ожидала.

Она говорила не о его скорости, а о его намерении. Этот Ассасин был не просто убийцей. Он был хирургом, нацеленным на точное, мгновенное устранение самой большой угрозы на поле. Он просчитался лишь в одном: он не учел, что эта угроза готова уничтожить саму себя, чтобы забрать его с собой.

Взгляд Гарри упал на D.Va.

Она сидела на теперь уже каменном асфальте, обхватив колени руками. Ее щебечущая маска слетела, обнажив то, что было под ней. Не ужас. Не панику. А тихую, бесконечную меланхолию. Она смотрела на свои руки, переворачивала их, будто видела впервые.

– Аватар… – повторила она, и ее голос был тихим, монотонным, лишенным всех красок. – Забавно, да? Всю свою жизнь я провела перед камерой. Создавала образ. Прокачивала скины. Думала, что MEKA – это просто мой робот. А оказалось, что я сама – просто интерфейс для управления им. Моя Героическая Сущность – это не я, Хана Сонг. Это огромная боевая машина. А я… я просто ее пилот. Ее самая красивая, самая яркая, самая живая деталь. Но все еще… деталь.

Она подняла на них глаза.

– Поэтому я и выжила. Я не живая в том смысле, в каком живые вы. Моя душа – это программный код. А код в камень не превратишь.

Это откровение, произнесенное посреди каменного кладбища, было страшнее любой битвы. Трагедия D.Va была не в том, что она могла умереть. А в том, что она не могла по-настоящему жить. Она была призраком в своей собственной машине.

Гарри ничего не сказал. Что можно сказать на это? Любые слова утешения были бы ложью. Он просто подошел к ней и протянул руку.

D.Va посмотрела на его руку, потом на него. В ее глазах промелькнула искра удивления.

– Ты… не боишься меня? После всего этого… бреда?

– У меня иммунитет к бреду, – тихо ответил Гарри. – Пойдем. Здесь небезопасно.

– Небезопасно? – она истерически хихикнула, обводя взглядом застывший мир. – По-моему, безопаснее уже некуда.

– Он был не один, – вмешалась Райдер. Ее голос был слабым, но твердым. – Такие, как он, не охотятся в одиночку. Это была проверка. Приманка. Они хотели посмотреть, на что мы способны.

Гарри кивнул, помогая D.Va подняться.

– И мы показали им слишком много. Теперь они знают наш главный козырь.

D.Va отряхнула свой розовый комбинезон. Ее лицо снова начало обретать черты привычной, дерзкой маски, но теперь под ней явно проглядывала трещина.

– Ладно. Допустим. И что теперь, мистер-спаситель-мира? Куда мы пойдем? Моя база на другом конце города, и что-то мне подсказывает, пешком мы туда не дойдем.

– Нет, – сказал Гарри. – Мы пойдем в логово зверя.

Он посмотрел в сторону кафедрального собора, который черным шпилем пронзал серое небо. Пульсация боли в его сознании не прекратилась. Наоборот, после использования Фантазма Райдер она стала сильнее, будто кровь и отчаяние привлекли внимание того, кто сидел в центре этой паутины.

– Мы не будем прятаться. Мы не будем убегать. Мы пойдем прямо туда. Этого они от нас точно не ждут.

– Гениальный план, Поттер, – фыркнула D.Va, хотя в ее голосе уже не было прежней насмешки. – Просто гениальный. Напасть на главного босса сразу после того, как твой ДД потратил ульту, а танк почти мертв. Что может пойти не так?

– Все, – спокойно ответил Гарри. – И именно поэтому это сработает.

Он подошел к Райдер. Она была бледной, как бумага, и тяжело опиралась на стену.

– Ты сможешь идти? – спросил он.

Она кивнула.

– Я смогу… сражаться. Если понадобится.

Гарри покачал головой. Он положил руку ей на плечо, и она вздрогнула от его тепла.

– Не понадобится. Твоя война на сегодня окончена.

Он закрыл глаза. Его вторая рука легла на тыльную сторону ладони, где горели Командные Заклинания.

– Я, Гарри Поттер, приказываю своему Слуге, Райдер…

Райдер напряглась, ее глаза расширились от ужаса и предательства. Неужели он?.. После всего?..

– …именем этого Командного Заклинания, – его голос был твердым, как сталь, и не допускал возражений. – Перенеси свою боль на меня.

Одна из трех красных дуг на его руке вспыхнула ослепительным светом. Райдер вскрикнула, но это был не крик боли. Это был крик протеста.

Ее тело окутало багровое сияние, которое тут же, словно по невидимому каналу, хлынуло в Гарри. Он стиснул зубы, его тело выгнулось дугой. Это не было похоже на обычную боль. Это было ощущение, будто в его вены вливают жидкий лед и битое стекло. Это была боль духовного тела, разрываемого на части, боль отката от использования силы, способной искажать реальность. Он принял на себя все. Истощение. Раны. Отчаяние.

Когда свечение погасло, он тяжело дышал, опираясь на колени. Пот стекал по его лицу. Но он стоял.

Райдер, наоборот, выглядела… целой. Бледность ушла с ее лица, рана на животе затянулась, оставив лишь разорванную ткань. Ее аметистовые глаза снова горели ясным, сильным светом. Она смотрела на Гарри с выражением, в котором смешались шок, ярость и нечто совершенно новое, чему она еще не знала названия.

– Ты… идиот, – прошептала она.

– Я в курсе, – выдохнул Гарри, выпрямляясь. – Это моя основная тактическая характеристика.

D.Va смотрела на эту сцену с широко открытыми глазами. Она видела много странного. Но такого – никогда. Мастер, жертвующий собой, чтобы исцелить Слугу? Это нарушало все правила, всю логику Войны за Грааль.

– Окей, – сказала она медленно, будто пробуя слова на вкус. – Пожалуй, я останусь с вами, ребята. Кажется, ваш стрим будет поинтереснее моего.

Гарри кивнул, все еще пытаясь отдышаться.

– Отлично. Тогда нам нужно оружие.

Он подошел к окаменевшей статуе Ассасина. Меч Гриффиндора в его руке коротко вспыхнул. Одним точным, сильным ударом он отсек одну из хитиновых конечностей-лезвий. Камень со звоном раскололся. Гарри поймал черное, острое, как бритва, оружие.

Он протянул его D.Va.

– Стример, – сказал он. – Пора становиться бойцом.

Она неуверенно взяла в руки тяжелое, холодное оружие. Оно совершенно не гармонировало с ее розовым комбинезоном и веселыми рисунками на щеках. Но в том, как она сжала рукоять, уже чувствовалась сталь.

И они втроем – измученный волшебник, исцеленный монстр и аватар, нашедший свое оружие, – двинулись прочь из каменного переулка, оставив позади застывшую сцену своего первого, страшного триумфа, и направились к сердцу тьмы.

***

Путь к собору был не просто перемещением в пространстве. Это было падение в кроличью нору, вырытую безумным архитектором. Чем ближе они подходили к источнику сигнала, тем меньше реальность походила на город и тем больше – на битый файл сохранения. Асфальт под ногами шел волнами, здания изгибались под невозможными углами, словно нарисованные Сальвадором Дали в приступе мигрени. Фонарные столбы мерцали, на долю секунды превращаясь в виселицы, а затем обратно.

Гарри шел первым. Каждый шаг давался ему с усилием, с каким поднимают могильную плиту. Боль Райдер, перетекшая в него, не была просто раной. Это был яд Горгоны, разъедающий его магические каналы. Его левая рука онемела, в боку пульсировал раскаленный шар, а перед глазами плыли черные круги. Но он не замедлял ход. Он привык к боли. Боль была его старым другом, единственным, кто никогда его не предавал.

Райдер шла чуть позади, ее рука постоянно тянулась к нему, готовая подхватить, но останавливалась в сантиметре. Она знала: если она коснется его сейчас, он может рассыпаться. Его гордость – это несущая конструкция его существования.

D.Va замыкала шествие. Она несла отрубленную конечность Ассасина на плече, как гигантский двуручный меч из jRPG. Для нее происходящее было не мистическим ужасом, а плохим левел-дизайном.

– Офигеть, текстуры поплыли, – прокомментировала она, пнув ногой мусорный бак, который при ударе рассыпался на пиксели. – Разрабы этой карты явно кранчили последние полгода. Оптимизация – ноль из десяти. Эй, Поттер, у тебя пинг не скачет? Ты выглядишь так, будто у тебя потери пакетов девяносто процентов.

Гарри, не оборачиваясь, хрипло усмехнулся.

– У меня просто… аппаратное устаревание.

– Классика, – кивнула D.Va. – Железо не тянет новый движок. Слушай, а мы вообще уверены, что идем в правильный инст? Обычно перед финальным боссом должна быть сейв-зона. Ну там, торговец, починка брони, аптечки. А тут только… глитчи и депрессия.

– Мы и есть аптечки, – тихо сказала Райдер. – Для того, кто нас там ждет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.