Таня Бекстер
Легенда дьявольского леса

Глава 1

Деревня Узень просыпалась медленно, нехотя, будто под тяжестью мокрого одеяла. Туман, белесый и цепкий, стелился по низинам, цепляясь за плетни и крыши домов. Первый петушиный крик был хриплым, будто пропахшим этой вечной сыростью. Алиса стояла на пороге дома — низкого, почерневшего от времени, но крепкого сруба — и вдыхала воздух. В нем пахло дымом из печи, влажной землей и... дальностью. Дальностью, что жила там, за последним забором, где кончался мир людей.

От ее дома, стоявшего на отшибе, было рукой подать до поля, а за полем начинался Запретный Лес. Он стоял вечной, нерушимой стеной. Ели и сосны там не тянулись к солнцу, а сжимались в темную, спутанную массу. Их стволы, черные от влаги и возраста, напоминали застывших в муке исполинов. Даже в полдень туда не проникал свет, лишь зеленоватый, подводный полумрак. И тишина. Не мирная, а плотная, звенящая, будто лес нарочно затаил дыхание. Не было слышно даже пения птиц, словно они избегали появляться на территории леса.

Мира взяла ведро и пошла к колодцу. Ее походка была твердой, привыкшей к неровной земле. В восемнадцать лет она была старшей в доме, где из взрослых осталась лишь тетка Марта, вечно брюзжащая да хворая. Родители канули в прошлое, как сон: мать — в лихорадке, отец — на охоте, откуда не вернулся, и все понимали, что его последней добычей стал он сам, осмелившийся преследовать лань слишком близко к опушке. С тех пор Алиса носила в себе не просто грусть, а тяжелую, холодную ответственность. И за дом, и за девятилетнюю сестру Лану.

У колодца, обложенного скользким мхом, она на секунду задержалась, взгляд ее непроизвольно скользнул к лесу. Сегодня он казался спокойным. Слишком спокойным. В детстве их пугали им с колыбели. «Не ходи — Лесной Страж утащит! Заглянешь в чащу — он заглянет в душу!» Страж, Демон, Хранитель — имя менялось, но суть оставалась: нечто древнее, могучее и голодное, что взяло лес в свою собственность в обмен на то, чтобы не трогать деревню. Поверье было старше самых старых ив у реки. Тех, кто нарушал запрет, лес поглощал бесследно. Иногда наутро у границы находили лишь клочок одежды, белесый и рассыпающийся в прах, будто пролежавший в земле сто лет.

Но Миру пугало не это. Ее пугало то, что лес ее манил. В тишине деревенских ночей ей иногда чудился зов — не голос, а чувство, холодная нить, тянущаяся от самого сердца к той черной стене деревьев. Он будил в ней не животный ужас, как у других, а щемящее, запретное любопытство, смешанное с тоской. Словно там ждали. Словно она что-то забыла и должна вспомнить.

Резкий смех разорвал тишину, и Мира обернулась, с благодарностью отрываясь от своих мыслей. Из-за угла, словно солнечный зайчик, выпорхнула Лана. Ее светлые, пшеничного цвета волосы были растрепаны, на щеке уже красовалась полоска грязи, а в руках она сжимала свой самый ценный трофей — мяч, сшитый из обрезков ткани и набитый сухой травой, который подарили ей перед гибелью родители.

— Мира, смотри! Он почти как настоящий! Я им по сараю попаду с трех шагов!

Глаза Ланы, цвета летнего неба, сияли такой безудержной жизнью, что Миру на мгновение кольнуло под сердце — болью и нежностью. Лана была ее полной противоположностью. В отличии от сестры, у Миры были каштановые волосы и карие глаза. Лана была тем светом, ради которого Мира жила.

— Вижу, — Мира улыбнулась, легонько вытирая сестре щеку подолом фартука. — Но сарай тебе за это спасибо не скажет. Помоги тете Марте собрать яйца, а потом, может, и поиграем.

Лана скривила носик, но послушно кивнула и помчалась обратно, крикнув на бегу:

— После обеда поиграем! Ты обещала вчера!

Мира смотрела ей вслед, и на миг привычный холод внутри отступил, согретый этим маленьким, бушующим солнцем. Потом ее взгляд снова, сам собой, вернулся к лесу. И ей показалось, что в самой гуще теней что-то дрогнуло. Будто отозвалось на детский смех. Будто... прислушалось.