Серж Винтеркей
Ревизор: возвращение в СССР 54

Глава 1

Москва, ресторан «Гавана»

Только Гриша успешно, к моему облегчению, нейтрализовал Ландера, и бокалы опустились на стол, как двери банкетного зала отворились и вошло три человека: Боянов, Вишневский и Миронов.

Зал сразу притих, когда все рассмотрели вошедшего Миронова. Тут, конечно, момент был скользкий: не вскочат ли люди со своих мест, не рванут ли к Миронову автографы просить подписать?

Фух, повезло, – несколькими секундами позже подумал я. – Мои гости повели действительно себя цивилизованно. Никто с места не встал.

Миронов и руководители театра «Ромэн» просто спокойно уселись на свои места. Правда, тут же со своего места снова подскочил Гриша.

– Третий тост, само собой, от лица опоздавших. Но поскольку тост должен быть посвящён женщинам‑красавицам, что присутствуют среди нас, думаю, будет очень даже хорошо, если его скажет любимец советских женщин – Андрей Миронов. Андрей Александрович, вам слово!

Да, не зря я был уверен в том, что Гриша будет прекрасным тамадой, – пронеслось в голове у меня. – Да ещё так выгодно для себя выступил, внимание всех собравшихся женщин к себе сумел привлечь. Вышел у него этот экспромт так естественно, что у них могло создаться впечатление, что они с Андреем Мироновым лично уже знакомы давно, раз он вот так вот запросто ему велит тост говорить. В ГРУ всё же великолепные наставники – прекрасно обучают офицеров создавать о себе максимально выгодное впечатление в любой компании. Связано это с разведывательными целями или не связано…

Мне особенно понравился взгляд Эммы Эдуардовны, который она кинула после этих слов Гриши на него. Это был такой оценивающий взгляд хищницы, выбирающей мишень для нападения. Взгляд этот мне очень многое сказал.

Когда я его увидел, сразу же развеялась одна из тех теорий, которые у меня были по поводу Эммы Эдуардовны: что, может, её какой‑нибудь мужчина обидел, и она теперь всех мужиков ненавидит. Нет, это был такой нормальный, вполне себе собственнический женский взгляд на соседа по столу. «Глядишь, что‑нибудь у них и срастётся», – подумалось мне.

Обратил внимание также на то, что Верочка с интересом смотрит на Марка Анатольевича. Про его семейное положение я ничего не знал, но пришёл он один – может, не женат или вдовец. Кто его знает… Возможно, эти двое тоже как‑то поближе познакомятся. Глядишь, будет повод снова собраться однажды» – мелькнула у меня мысль. – На их свадьбе… Разница в годах у них, конечно, приличная, но в их возрасте на это не смотрят так пристально, как когда, к примеру, мужчине тридцать, а девушке восемнадцать.

Хотя надо мне как-то уже перестать мыслить в категориях пенсионера под шестьдесят, который всех готов поженить. Для девятнадцатилетнего парня это выглядит неестественно…

Впрочем, тут Миронов, подчинившись указанию подполковника ГРУ, встал с полной рюмкой, и начал говорить свой тост. Так что мне уже стало не до каких‑то наблюдений, развернулся к нему, как и положено. Надо выслушивать того, кто тебе тост говорит, а не глазеть по сторонам.

– Павел Ивлев – молодой, талантливый драматург. И, признаться, я с самого начала не знал, что у него ещё есть и какие‑то другие ипостаси. Я был очень приятно удивлён, когда узнал, что он также ещё и молодой, талантливый журналист.

Правильно говорят, что если человек талантлив в чём‑то, то он талантлив во всём. Но для меня, конечно, учитывая специфику моей профессии, очень приятно поздравить его именно как драматурга.

Может быть, не все знают, товарищи, но вот рядом со мной сидят мои коллеги из театра «Ромэн», которые подтвердят, что пьеса Павла Ивлева отобрана Министерством культуры Японии для того, чтобы быть представленной на подмостках знаменитого Токийского театра. Труппа едет в Японию выступать уже в феврале.

Предлагаю выпить за таланты именинника! А также, раз таково было пожелание из зала и такова традиция, – за всех тех женщин, которые для него важны: за матушку, которая его родила, и за его красавицу жену, что сидит рядом с ним сейчас. Галина у нас ещё и умница к тому же большая. Я точно знаю, что она очень любит своего мужа. А также – за дочерей, которые у вас, я уверен, тоже однажды появятся. И за всех советских женщин, которые будут в дальнейшем радоваться новым пьесам Павла Ивлева и его статьям в газете, где, я уверен, его очень ценят.

Тут снова Ландер подскочил с криком:

– Ценят, Андрей Александрович, поверьте, очень ценят!

Гриша тут же тоже подскочил рядом с Ландером, снова приобняв его, и закричал:

– Поддержим тост Андрея Александровича за наших милых женщин и именинника! Ура!

Тут уже все и выпили. После чего и Ландер вместе с легонько контролировавшим его за плечо Гришей тоже вернулись на свои места.

А мне было, конечно, и приятно, и грустно, когда я тост от Миронова услышал. Вот почему этот талантище, этот великолепнейший артист и, по всем отзывам, очень интеллигентный, очень приятный в общении человек должен умереть таким молодым… Эх, как же несправедлива судьба!

Но кто его знает – может быть, если удастся в дальнейшем сдружиться получше с ним, получится как‑то уговорить его пройти тщательное медицинское обследование. Не сейчас, конечно, сейчас это прозвучит абсолютно неуместно. Если я даже заикнусь об этом, он взглянет на меня как на сумасшедшего – и будет прав. Такие вопросы между собой могут обсуждать только очень близкие друзья, к каковым я никак сейчас в его представлении не отношусь.

Почему он вообще здесь сейчас, можно только гадать. Возможно, впечатлило его то, что пьеса молодого драматурга японцами уже вдруг стала востребована. Ну или действительно, как он говорит, жена моя удивила его своим приглашением – всё же стандартным его никак не назовёшь. Или, мало ли, ещё как-то другие обстоятельства сложились в мою пользу? Может быть, в воскресенье не нашлось никакой привычной компании, в которую хотелось бы идти. Или в гости позвал кто‑то, чья компания в последнее время по каким‑то соображениям Миронову стала неприятна… Чужая душа – потёмки. Главное, что меня он уважил и на мой день рождения пришёл.

***

Италия, Сицилия

Маттео сегодня был ведущим в тройке телохранителей, которая охраняла директора завода Альфредо Моретти.

Ещё перед выездом вместе с Альфредо на Сицилию с ними провели очень серьёзный брифинг, на котором рассказали о том, с какими рисками связана эта работа. Мол, завод отнят у одной из группировок мафии, и та может быть очень этим недовольна. Мафия – это серьёзно, так что Маттео расслабляться не собирался. И подчинённым постоянно напоминал, что ставки очень велики.

Мафия использует лупары, обрезы ружей, стреляющие крупной дробью. Страшное оружие на коротком расстоянии. Совсем не требует каких-то навыков прицеливания от стрелка, в отличие от пистолетов. Из пистолета на расстоянии нескольких метров непрофессионал вполне может промахнуться, но в случае лупары это практически невозможно из-за разброса дроби.

Несмотря на то, что на всех телохранителях были бронежилеты, расслабляться всё равно не было никакой возможности. Заряд дроби может прилететь тебе в лицо или в пах. Что совсем не лучше, чем если он прилетит в незащищённое бронежилетом туловище.

Дробовики – вообще одно из самых страшных орудий убийства на короткой дистанции. А бойцы Коза Ностры известны своей безжалостностью. Так что в случае чего ни им, ни их клиенту пощады ожидать явно не приходится.

Ну что же, все трое были не робкого десятка. И к встрече с серьезной опасностью их в армии тоже готовили. Так что все трое были постоянно настороже, где бы они ни сопровождали своего клиента.

Хорошо хоть молодой парень и не создавал им особых проблем. Он просто очень много работал, проводя при этом большую часть свободного времени на своем заводе. Учитывая, что тут была ещё и заводская охрана, это серьёзно облегчало их задачу. Не то чтобы они совсем уж расслаблялись. Но им гораздо сложнее пришлось бы, если бы он, к примеру, любил ездить по публичным домам или по казино, где всегда крайне много сомнительной публики.

Будь оно так, им пришлось бы, конечно, попотеть как следует. А так большую часть времени они проводили, сопровождая своего клиента по заводу.

В гостинице они жили по двое, снимая три комнаты: два номера по бокам от номера клиента, а один – прямо напротив входа в него.

Было бы более безопасно, если бы Альфредо согласился, чтобы минимум один из них жил вместе с ним в его номере. Но пока что его уговорить на это не удалось. Маттео считал, что его клиент недооценивает ту опасность, которая для него существует, с его точки зрения, настаивая на одиночном проживании.

Правда, когда они выбирались куда‑то из гостиницы, особых претензий у него к охраняемому лицу не было.

Директор завода выполнял все их указания: не выходил из машины, пока они не убедятся, что в периметре безопасно; занимал в ресторанах только те столики, которые они считали наиболее удобными для обеспечения безопасности; и даже соглашался обедать только в тех ресторанах, которые они сами выбирали.

Их требования к ресторанам были достаточно просты. Они должны сидеть далеко от входа, чтобы никто не мог ворваться, к примеру, с автоматом и перестрелять тут же всех на месте. Также достаточно далеко от них должен находиться и чёрный вход. Но при этом оба входа должны быть под контролем.

Так что в ресторане они обычно разбивались: один устраивался за барной стойкой, контролируя чёрный или основной входы; другой занимал столик неподалёку от второго входа; а сам Маттео находился рядом с клиентом за его столиком.

Если в ресторане проходили какие‑то переговоры, то он уступал своё место тем, с кем общался директор завода, а сам стоял за его спиной, внимательно следя за обстановкой и за теми, с кем он вёл дела.

Одним из самых важных требований было то, чтобы ресторан был достаточно велик. Крохотные рестораны, в которых было всего несколько столиков, абсолютно не годились: там всех собравшихся можно было легко расстрелять, просто неспешно проезжая на машине мимо этого самого крохотного ресторанчика.

Нет, Маттео одобрял только большие рестораны, в которых можно было выбрать столики, которые будет не так‑то и легко разглядеть с улицы.

Также особой любовью телохранителя пользовались рестораны с большим количеством каменных столбов: при необходимости их можно использовать как для того, чтобы отстреливаться от нападающих, так и для того, чтобы за ними можно было спрятать от пуль клиента.

Снабдили его также и всей необходимой информацией о том, какая часть Мессины и прилегающей к ней территории является зоной ответственности капореджиме Косты, который может захотеть рассчитаться за утрату им своего завода. Маттео постоянно держал в уме эту карту, когда они передвигались по городу и его окрестностям.

Если была хоть какая‑то возможность, эту территорию они старательно объезжали. Ну и уж, само собой, речи не шло о том, чтобы заехать пообедать в какой‑нибудь ресторан, расположенный на территории Косты.

Вооружены все трое телохранителей были пистолетами «Беретта М 951Р» с увеличенным магазином на десять патронов и возможностью стрелять очередями. У каждого было также по три запасных обоймы.

Сегодня их клиент снова, как обычно, работал допоздна, несмотря на то, что это было воскресенье. Это только вызывало уважение в глазах Маттео, ну и серьёзно облегчало ему жизнь, учитывая, что на заводе было очень безопасно. И только в 16:30 вечера они отправились поужинать в один из ресторанов, расположенных неподалёку от их гостиницы.

Маттео старался почаще менять рестораны. Чтобы, если кто‑то хотел организовать засаду, то замучился бы угадывать, где они могут появиться в следующий раз.

В этом ресторане они не ужинали уже дня четыре.

Маттео вышел из машины первым, осмотрелся, ничего подозрительного не заметил и дал сигнал своим коллегам быть готовыми выводить охраняемое лицо. А сам направился в ресторан – осмотреться уже там.

Там тоже всё было тихо и спокойно. Никаких признаков того, что тут присутствуют какие‑то не те люди, которые напрягали бы персонал.

Вернувшись на улицу, он подал знак о том, что клиента можно ввести в ресторан.

Спустя пять минут они уже сидели с ним за столом и делали заказ. Энза и Габриели устроились на своих постах у входов.

***

Москва, ресторан «Гавана»

Минут через десять после Миронова, Боянова и Вишневского появился, наконец, и генерал Брагин в штатском с Костей. Подойдя ко мне, Лев Борисович поздоровался со мной за руку, не смог сдержать удивление, увидев за столом неподалеку Миронова, а затем Костян повел его на его место. Вот и все гости собрались… Даже удивительно, учитывая, что число приглашенных было так велико.

А затем Боянов встал, хитро прищурился, и сказал:

– Мы в «Ромэне» очень ценим именинника! Но позвольте мне не рассказывать об этом словами, а доказать это делом!

К удивлению некоторых из присутствующих, но не моему, он встал и направился к двери в банкетный зал. Я-то уже догадывался, что что-то они с Вишневским да учудят…

Ну так оно и вышло. Боянов отворил дверь, и в зал тут же веселой гурьбой ворвался целый табор из десяти артистов «Ромэна». Некоторых я сразу узнал, все же много раз посещал театр, когда пьесу готовили к показу, и с артистами за столом сидел после премьеры.

И да, медведь у них с собой тоже был!

На следующие двадцать минут зал погрузился в лихой мир цыганских песен и танцев. Все было на уровне, атмосферу цыгане все же умеют создавать, как ни крути.

Ловил себя на мысли, что в кубинском ресторане табор смотрится особенно экзотично. Но бросив взгляд на кубинского посла, понял, что тот воспринимает их очень даже органично. Ну да, в принципе, так и должно быть. Разудалые песни и пляски для латиноамериканцев – это образ жизни. Только они танцуют на пляже, а в остальном все то же самое. Но вот медведя у них нет, так что цыгане все же выиграли…

***

Москва, ресторан «Гавана»

Захаров был приятно впечатлён составом серьёзных лиц на мероприятии – все, как Паша и говорил: кубинский посол, Межуев, генералы. С генералами и кубинским послом он уже переговорил и обменялся визитками после того, как цыгане удалились из банкетного зала, и сотрудники ресторана включили медленную музыку, чтобы все желающие могли потанцевать, а официанты принести гостям горячее. «Надо будет теперь прикинуть возможные поля сотрудничества, – подумал Захаров. – Осталось ещё с Межуевым пообщаться».

Он предложил тому выйти покурить. Межуев, охотно кивнув, тут же вышел вслед за ним. Через лобби ресторана они вышли на улицу и отошли подальше от входа. Не они одни вышли покурить и поболтать, – а у них разговоры всё же специфические. Не надо, чтобы кто‑нибудь случайно услышал хоть что‑то.

– Ну и как вам новости про Полянского? – вежливо спросил Захаров Межуева.

– Да всё к тому шло, – ответил Межуев. – Фактически это был только вопрос времени.

Захаров кивнул:

– Согласен с вами.

– Несчастливая эта должность – министр сельского хозяйства. Что есть, то есть, – согласился Межуев.

– Но для нас с вами из-за всего этого, наверное, и плюс определённый имеется. У Кулакова, наверное, после отстранения Полянского, тоже не все в порядке должно быть, что может отвлечь его от Ивлева? Учитывая, что Кулаков в Политбюро как раз за сельское хозяйство отвечает. Ну, я чисто теоретически так полагаю… – заметил Захаров.

Про то, что именно произошло на Политбюро, Захарову ещё не было известно. Их отношения с Гришиным не вышли ещё на тот уровень, чтобы он с ним делился такими деталями. Так, прошла некоторая информация, что была там какая‑то ссора между членами Политбюро, но Захарову пока не удалось ещё выяснить, кто с кем и за что боролся. Знал только, само собой, о павшем бойце в виде Полянского, которого сняли с должности министра сельского хозяйства и вывели из состава Политбюро.

Приходилось полагать, что всё, что произошло, было как‑то связано с сельским хозяйством. Но, конечно, хотелось узнать больше – и Межуев явно этой информацией располагал. «Ну да, всё же не в горкоме, как я, а в ЦК КПСС сидит в том же самом Кремле, где и помощники членов Политбюро, – размышлял Захаров. – В общую курилку ходят, так что да, конечно, у Межуева должна быть более подробная информация. Интересно только, учитывая, как они совсем недавно начали взаимодействовать, поделится ли он хоть чем-то?

Захарову повезло. Межуев понял, что он не в курсе деталей, и, к его ликованию, решил выказать ему доверие и поделиться ими. Начал рассказывать:

– Там стычка вышла между Андроповым и Громыко, которые потребовали от Кулакова и Полянского отчитаться, когда они собираются наконец прекратить порочную практику закупки зерна за рубежом. Мол, сами должны выращивать научиться. Главное, Виктор Павлович, – сказал Межуев, – что Кулаков и Полянский в этой битве потерпели сокрушительное поражение. А Полянский вообще вон, и должности лишился, и из Политбюро вылетел. В связи с этим хочу отметить, что именинник наш – очень везучий человек. Посмотрите, какое удачное для Ивлева совпадение вышло: у Кулакова, как вы совершенно правильно предположили, теперь такие проблемы, что не факт, что он вообще вспомнит о нашем подопечном, – продолжил Межуев.

– Это точно, – согласился Захаров. – Для него, конечно, все эти проблемы как гром с ясного неба. Он же так уверенно наверх шёл…

После того как они минутку постояли молча, покурили, думая о своём, Межуев продолжил:

– Кстати, вот теперь, Виктор Павлович, очень интересная сложилась ситуация, что порождает новые возможности, – сказал Межуев. – Сейчас фактически каждый член Политбюро будет нового кандидата на пост министра сельского хозяйства искать. Ушёл бы Полянский по другой причине, не подорвав при этом репутацию Кулакова – в этом всем и смысла бы не было. Кулаков, скорее всего, сам бы нашёл нужную кандидатуру и сам бы её протащил в Политбюро. А теперь, поскольку его репутация серьёзно подорвана и о былом влиянии и речи больше не идёт, появляются возможности другому члену Политбюро своего кандидата на эту позицию посадить. И если это будет серьезный человек, который что-то сможет серьезное сделать на этой позиции, то есть шанс, что он и в Политбюро сможет со временем войти, и глядишь, что и Кулакова потом на его должности потеснить. Ведь если он не будет креатурой Кулакова, то не будет ему ничем обязан.

Захаров слушал Межуева и понимал, что тот предлагает ему, фактически, союз на долгие годы. Такие планы, что он свободно с ним обсуждает, потребуют годы на воплощение. Похоже, что Межуев по каким-то своим причинам Кулакова очень сильно ненавидит, раз решился так откровенничать, несмотря на то, что мы не так давно и подружились. Ему отчаянно нужны союзники против него…

– Мы от КПК будем кандидатуру представлять на пост министра сельского хозяйства, но пока у нас вариантов не особенно и много, – пояснил Межуев. – Так что, если вдруг у вас найдётся подходящий по своей биографии человек, и главное благодарный тем, кто его будет наверх двигать, сообщите мне. А я наверх руководству буду его продвигать.

Да уж, вот тебе и небольшая должность у Межуева… Зато какие амбиции! И возможности тоже – он же сейчас заявил, по сути, что Пельше ему подбор кандидатур на этот пост предложил сделать… – лихорадочно думал Захаров. Внешне невозмутимо кивнув и сказав, что подумает над этим предложением, он остался наедине со своими мыслями.

«Это же Межуеву, скорее всего, эту задачу лично Пельше поручил, – размышлял Захаров. – Да, не зря, совсем не зря я решил поощрить молодого парня и прийти на его день рождения. Так‑то, по всем стандартам, не надо мне этого было делать. Всё же у Ивлева совершенно очевидные проблемы с членом Политбюро. Да ещё наши особые дела в рамках группировки тоже требуют большего дистанцирования друг от друга на всякий случай. Но не пришёл бы сюда – никто бы мне такие интересные новости не рассказал бы и такого предложения не сделал бы…

А ну как действительно мне удастся найти какого‑нибудь надёжного человека, и тот с подачи Пельше действительно станет министром сельского хозяйства? А в перспективе, если вдруг со своими обязанностями справится или просто язык будет хорошо подвешен, сможет и в члены Политбюро пробиться, как Межуев и надеется…

Тут, конечно, бабушка надвое сказала, как себя человек поведёт, которого ты на такую высокую позицию продвинешь. Может оказаться «Иваном, родства не помнящим», и тут же забыть, что он тебе так сильно должен. Но, с другой стороны, если с самого начала поискать человека, про которого говорят, что он благодарен и помнит сделанное ему добро, то это уменьшит шансы на то, что всё пойдёт коту под хвост…

Глава 2

Италия, Сицилия

Маттео только что принесли пиццу, как вдруг он услышал громко сказанную фразу на итальянском языке:

– Мне нужна хорошая горчица, а не эта пакость!

Это была кодовая фраза, которая должна была прозвучать, если им и их клиенту угрожает что‑то серьёзное.

Ни секунды не колеблясь, он тут же достал пистолет и приказал Альфредо лезть под столик.

– Зачем? – простодушно удивился Альфредо.

Скрипнув зубами, Маттео тут же, без всяких дальнейших разговоров, просто повалил директора со стула на пол и сам тоже присел за столиком, держа пистолет наготове. Вот говоришь, говоришь клиенту, что в случае экстренной ситуации надо подчиняться беспрекословно требованиям охраны, он кивает, а как доходит до дела…

И очень вовремя он подготовился, потому что тут же начались вскрики в той части зала, которая находилась непосредственно около входной двери и окон.

Затем грубый голос велел всем заткнуться.

А парой секунд позже в их части зала показалось три человека в черных дешёвых костюмах, которые как-то странно на них сидели, и каждый из них держал в руке пистолет.

Без всяких колебаний Маттео нажал на спусковой крючок.

Впрочем, его выстрел прозвучал не первым – бахнуло от входа. По звуку он опознал Беретту, и решил, что, скорее всего, стрелял его напарник, потому что в руках у нападавших, что появились перед ним, были кольты.

Не отвлекаясь, спокойно, как в тире, Маттео всадил по пуле в правое плечо каждому из вошедших, и те тут же с криками рухнули на пол. Выстрелить в ответ успел только один из них, и то его пуля попала в потолок. Гости с криками попадали на пол.

В передней части ресторана также бахнуло вдогонку несколько выстрелов.

Конечно, Маттео мог без проблем положить все три свои пули прямо в лоб каждому из вошедших – десять шагов не такое серьёзное расстояние для его отточенных во время службы в элитной части навыков стрельбы из пистолета.

Но ни в одной стране мира полиция не любит, когда телохранители валят наповал людей, даже если те напали на их клиента. Италия в этом плане ничем не отличалась от других стран.

К чему ему лишние проблемы с властями?

Впрочем, и так девятимиллиметровая пуля имеет мощное останавливающее действие. Получив её в правое плечо – в руку, в которой держишь пистолет, – тебе долго будет не до стрельбы.

Спустя пару секунд раздался крик Габриэля от входа:

– Маттео, я снял троих. Как у тебя дела?

– Я тоже снял троих. Сколько всего было?

– Всего зашло шестеро. Но могут быть ещё и снаружи, – немедленно ответил Габриэль.

– Энцо, как у тебя дела? – крикнул Маттео.

– С чёрного входа никто не заходил. – ответил тот.

– Жди там, – велел он ему, – тут я сам разберусь.

Маттео велел испуганному Альфредо оставаться под столом, а сам тут же устремился к сражённым им нападавшим.

И вовремя – один из них уже начал нашаривать левой рукой свой пистолет, упавший вместе с ним на пол.

Маттео без всяких церемоний всадил ему пулю еще и в левое плечо.

Но двум другим, к счастью, было не до этого – обхватив здоровой рукой раненую, они зажимали раны, пытаясь остановить хлещущую кровь.

Эти двое явно не были готовыми сражаться до последнего бойцами, в отличие от третьего.

Изъяв все три пистолета, Маттео тут же начал обыскивать всех троих – под крики разбегающихся гостей, сообразивших, что теперь появилась возможность ретироваться.

И не зря: уж очень сильно топорщились их пиджаки слева, когда они заходили. Обычная кобура от пистолета так оттопыривать пиджак не будет.

А там действительно были не пистолеты – там были лупары в самодельных кобурах.

Лупара – достаточно здоровая штуковина, потому и понадобились такие пиджаки – на два размера больше, чем требовалось по фигуре.

И естественно, что нападавших не волновало, что выглядят они в них странно. Главное, что неопытный человек с первого взгляда может и не заметить, что под пиджаком у них находится такая страшная вещица. Им же надо было зайти в ресторан тихо, не вызывая панику на улице, которая могла насторожить телохранителей.

Маттео приказал бледному, как мел, администратору, в потрясении смотревшему на валявшихся на полу раненых людей, лужи крови под ними и на пистолет в руке самого Маттео:

– Немедленно позвоните в полицию!

До того не сразу дошло. Пришлось на него прикрикнуть. Только после этого он убежал к телефону.

Но Маттео так и не позволил Альфредо вылезти из‑под столика, ожидая, когда приедет полиция.

К счастью, времени это заняло немного – всего минут пять. Маттео припомнил, что, изучая карту окрестностей, он точно видел, что полицейский участок был совсем рядом с этим рестораном.

Первым делом, появившись на месте, полиция, конечно же, потребовала от него сложить оружие.

Маттео немедленно повиновался, объясняя, что он телохранитель и на него напали.

От входа он слышал голос своего товарища: Габриэль занимался точно тем же самым.

Тут как раз появился и Энце. Ему не было больше смысла контролировать чёрный вход. И поскольку он ни в кого не стрелял, то у него пистолет сдать не потребовали, и он тут же занялся охраной Альфредо, которому наконец‑то разрешили вылезти из‑под столика.

Подраненные бандиты угрюмо смотрели на полицейских и на подстреливших их телохранителей. Они вовсе не желали общаться ни с кем, игнорируя вопросы полиции. И даже адвоката не потребовали.

Так их и уволокли полицейские, которые прибыли к месту происшествия во множестве.

Нашлось и кому беседовать с Маттео и Габриэлем, и кому забрать раненых бандитов в участок.

***

Москва, ресторан «Гавана»

Марк Анатольевич не забыл о просьбе Паши при возможности пустить пыль в глаза кубинскому послу. Да ещё и повезло, вспомнил он, что как‑то на заре своей карьеры в Кремле он, стесняясь своей должности, заказал партию визиток, на которых были только указаны его фамилия, имя, отчество, телефон и слово «Кремль». Тогда у него ещё были огромные амбиции: он хотел стать очень большим, серьёзным чиновником в Кремле. Ну, как‑то так. Не получилось.

Теперь у него, конечно, не было иллюзий, что на пенсию вскоре придётся уходить с достаточно незначительной должности. Но вот сейчас эти визитки были перед походом в ресторан найдены, и он отобрал из них ту, что выглядела посолиднее: лежала в самом низу и практически не пострадала от времени.

Само собой, что он и лучший костюм свой надел, и к парикмахеру зашел по знакомству, который с членами Политбюро обычно работал. В общем, был в полной готовности как следует посла кубинского впечатлить. Раз Паше зачем-то это надо, то он его не подведет.

Выбрав благоприятный момент, он всех ребят, которые под его началом в Кремле работали, поднял со стульев и повёл к кубинскому послу знакомиться.

– Товарищ посол, – сказал он, с важным видом протягивая руку для рукопожатия, – я работаю в Кремле и рад, что Куба является одним из важнейших союзников нашей страны. Здесь, кстати, присутствует и ряд моих сотрудников.

Он показал жестом на шестерых парней, которые стояли за его спиной:

– В своё время я по просьбе товарища Ивлева принял их к себе на работу и не жалею. Ребята работают очень хорошо. Да и в целом они выдающиеся специалисты…

***

Москва, ресторан «Гавана»

Кубинский посол с большой благодарностью взял визитку подошедшего к нему чиновника из Кремля. Не увидев на ней должности, сразу подумал, что обладатель этой визитки явно находится на такой секретной позиции, что оглашать её не имеет права.

Эммануэль Диас подумал, что отдел, наверное, очень большой, у подошедшего к нему кремлевского чиновника в распоряжении. Логично, с учетом того, что там шесть молодых парней работает, то сколько же там у Марка под началом ещё людей среднего возраста и людей совсем уже зрелых, как он сам должно быть?

Явно это какой‑то очень серьёзный отдел в Кремле… Для кубинского посла стало понятно: вот он, тот самый источник осведомлённости Ивлева о делах в Политбюро.

Если у Павла на дне рождения присутствует сам начальник такого большого отдела, да ещё с шестью подчинёнными, каждый из которых является близким другом самого Ивлева, то нечего удивляться, что он знает и настроения в Политбюро по поводу тех вопросов по Кубе, что там скоро будут рассматривать.

Не прошло мимо его уха и то, что этот загадочный кремлёвский чиновник сказал, что он нанял на работу в Кремль вот этих самых шестерых сотрудников именно по рекомендации Ивлева. Это же какие возможности в Кремле у Ивлева имеются, если он может своих друзей целыми отрядами в Кремль на работу отправлять!

Собрать бы побольше информации об этом Марке Глезере! Может быть, он не только серьёзный чиновник в Кремле, но и какой‑нибудь родственник Ивлева?

***

Москва, ресторан «Гавана»

Время от времени посматривал на девушку, что приехала из Киева. Рита вовсю веселилась на празднике, очень довольная тем, какое количество молодых людей вокруг. Прямо как рыба в воде себя чувствовала.

Я изумлённо наблюдал за ней: вот уж кого, судя по всему, либо мама научила правильно в таких компаниях тусоваться, либо у девочки талант от рождения. Настолько органично она себя чувствовала! В таком молодом возрасте очень редко увидишь, чтобы девушка вела себя настолько по‑взрослому и при этом так непринуждённо и раскованно.

Многим парням она, кстати, как я понял по взглядам и общению, понравилась. Она действительно очень легко входила в компании, достаточно забавно шутила и умело поддерживала беседу.

«Толк с неё явно будет», – одобрительно подумал я, наблюдая за всем этим.

К моему изумлению, увидел на своем празднике и Кожевникова с женой. Они пришли без приглашения.

Артём, меня поприветствовав и извинившись, сказал:

– От Сатчана услышал, что у тебя день рождения, и решил обязательно поздравить.

Вручил мне какой‑то пакет, булькнувший, радостно пожав руку. Предложил им посидеть с нами, благо мест много было свободных – многие без жен пришли вне моего ожидания. Посидели минут двадцать – двадцать пять, после чего они с женой ушли, попрощавшись.

Ну, понятно, что их не звали. Им было не очень удобно долго засиживаться. Но, тем не менее, тост в мою честь Артем сказал.

Не стал никак реагировать. Сейчас в Советском Союзе, в принципе, это принято – приходить к человеку, о чьём дне рождения помнишь. У многих даже фишка такая есть, что они специально никого не зовут: а кто придёт – тот и их гость. Кто вспомнил – тот, значит, по‑настоящему этого человека и ценит. Что‑то в этом, конечно, есть по‑своему.

Больше никаких сюрпризов не было. Гриша Ландера очень четко контролировал, а потом я увидел, что главного редактора «Труда» больше нет в зале. Гриша, заметив мой взгляд, показал мне большой палец. Ясно, значит, отправил домой его на такси, как и запланировали. Видел, как Марк Анатольевич, собрав наших парней, с очень важным и чуток даже надменным видом с кубинским послом разговаривал. А парни наши за его спиной как свита стояли…

Отпраздновали в целом очень неплохо, расходились уже очень поздно вечером – под самое закрытие ресторана.

Гостям «Гавана» однозначно понравилась, видно было, что оценили. Ну, конечно, для Советского Союза здесь всякая экзотика вроде блюд с незнакомыми названиями наподобие жареных бананов и креветок выглядят непривычно и необычно. Но для века XXI‑го это, конечно, выглядело всё довольно забавно.

Но, тем не менее, кормили вкусно. Обслуживание было на высшем уровне. Под конец к нам даже шеф-повар вышел, и с какой-то опаской, косясь на кубинского посла, спрашивал, все ли нам тут понравилось. Он, кстати, сам кубинцем оказался! Поблагодарил его и дал ему полсотни. Он сразу успокоился, поняв, что денег бы не было, будь я чем-то недоволен, значит, никаких претензий в свой адрес он потом от посла не услышит.

И повеселились мы очень хорошо.

Единственное, что, конечно, я предпочитаю праздновать день рождения в семейном кругу, дома. Мне понравилось бы принимать гостей больше там – это проходит как‑то более по‑семейному, что ли. Как‑то для меня этот формат намного ближе.

Ресторан, какой бы он ни был, и какая бы там ни была кухня, и какая бы ни была компания – это всё равно обстановка более официальная, более формальная. Поэтому такого настроения, которое возникает при семейных посиделках, даже и близко обычно нет.

Но в целом днём рождения я остался доволен и жену искренне поблагодарил, когда ехали с праздника, высказав ей кучу восторгов и благодарностей по поводу того, какое они с Дианой хорошее место нашли. Ну а что делать, если у меня столько уже друзей, которых обязательно нужно пригласить на праздник? Обычная квартира, даже четырехкомнатная, их уже не вместит никак. А принимать их в два приема, как в прошлом году, в этот раз не вариант. В пятницу вечером был дипприем, в субботу отмечали годовщину свадьбу Дианы и Фирадуса…

***

Москва

Лев Борисович Брагин остался под глубоким впечатлением от дня рождения студента, на который сам даже и не понял, как согласился прийти. Разве что его фамилия, озвученная, очень заинтересовала, и он решил проверить: действительно ли это так или просто студент пытается пустить пыль в глаза?

Но нет, ни о какой пыли и речи не шло. Как выяснилось, Ивлев ещё и преуменьшил.

Брагин пришёл бы и ради одного Захарова, но Ивлев умудрился привести на свой день рождения ещё более серьёзную звезду, которая затмила всех остальных, – Андрея Миронова.

Это было мощно, очень мощно. И генерал такой шаг Ивлева оценил.

«Как там Суворов, кажется, говорил, что удивить – значит победить? – подумал он. – Это было очень коварно со стороны Ивлева – самого главного гостя от тех, кого он приглашал, утаить. Но одновременно и эффектно, и эффективно».

Все, конечно, были под впечатлением.

Об Андрее Миронове ходила устойчивая слава, что он в роли свадебного генерала выступать абсолютно не хочет. Человек достаточно интеллигентный и скромный – заманить его к себе на мероприятие даже серьёзным людям было очень сложно. Хотя, конечно, каждый хотел бы похвастаться таким знакомством. А тут раз – приходишь на день рождения к обычному пацану, а он тут как тут.

Впечатлил генерала и рассказ его сына о том, что он пропустил из‑за опоздания: оказывается, Андрей Миронов ещё и тост сказал в честь Ивлева. И в нём рассказал, что пьеса, которую по сценарию Ивлева поставили в театре «Ромэн», скоро в Японию поедет – причем по запросу самой японской стороны.

Кубинского посла Брагин и сам признал: пересекались они уже пару раз. Тоже диво, конечно, дивное – увидеть такого человека на дне рождения у студента МГУ, недавно прибывшего в Москву на учебу из глухой провинции.

А сын ещё и рассказал, что посол телеграмму от министра иностранных дел Кубы приветственную в адрес Ивлева озвучил…

В общем, впечатлённый всем этим, Брагин решил домой с дня рождения поехать не на такси, а вместе с сыном и его женой, которые на своей машине приехали. Попросил их закинуть его домой, перед тем, как к себе дальше поедут.

При супруге сына Лев Борисович не стал ничего говорить: своё представление о невестке у него уже сложилось. При Женечке некоторые вопросы с сыном лучше не обсуждать: с неё станется потом что‑то из услышанного где‑нибудь озвучить. Девушка она честная, что такое тайны –большого представления не имеет. Неплохо с той точки зрения, что и рога она сыну однозначно не наставит – надёжный боевой товарищ. Но при ней ничего обсуждать и не было нужды.

Когда они подъехали, он попросил сына выскочить с ним из машины, пообщаться немножко, пока он курит. Женя, как он и ожидал, предпочла остаться в тепле машины, чем с мужиками стоять и разговаривать.

– Костя, Павел Ивлев твой совсем не прост. Ты уж держись поближе к нему, пожалуйста, – велел отец сыну. – Ох и непрост же этот твой Ивлев, ох и непрост!

– Ты что, папа, так из‑за Андрея Миронова впечатлился? – рассмеялся Костя.

– В том числе и из‑за Андрея Миронова тоже, – совершенно серьёзным голосом ответил ему отец. – Ты знаешь, что у меня, заслуженного генерала милиции, нет ни одного шанса, что он ко мне придёт на день рождения, да ещё и тост скажет в мой адрес?

– Так логично же, папа, – развёл руками Костя. – Ивлев же драматург – пьесу написал. Они на этой почве с Мироновым и подружились. У них профессии почти родственные: актёр и драматург всегда, по идее, рядышком должны держаться. А пьеса, видимо, очень хорошая, раз японцы захотели её у себя в Токио на сцене увидеть.

– И много ты знаешь драматургов, которым девятнадцать лет, и к которым такого рода актёры, как Миронов, на день рождения ходят – скептически усмехнулся генерал. – Короче, сын, давай не будем с тобой спорить по пустякам. Ты главное постарайся усвоить, что я тебе сказал: держись за Ивлева двумя руками. С ним ты, если со мной что‑то случится, в любом случае всё равно человеком станешь. И Женечка твоя тебе за то, что ты с ним дружить будешь дальше, будет очень благодарна. Он наверх высоко вылезет и тебя за собой тоже вытянет обязательно.

– Но, папа, я как‑то не привык настолько меркантильно смотреть на своих друзей, – всё никак не хотел соглашаться с ним сын.

Генерал, посмотрев на Костю, понял, что в ход придётся пустить тяжелую артиллерию. Не рассказывал он ему кое-что, но кажется, пришла пора это сделать.

– Ты только никому это больше не рассказывай, сын. Но у меня была в своё время возможность подружиться с Леонидом Ильичом Брежневым. Не буду тебе рассказывать, как так вышло, но я тогда, будучи очень молодым шалопаем, возможность эту благополучно прошлёпал. Вот скажи, сын, считаешь ли ты меня глупым или неспособным чего‑то добиться в жизни? Или, может быть, думаешь, что у меня карьера была неуспешная?

Посмотрев на отца, Костя рассмеялся:

– Папа, да что ты такое говоришь? Как кто‑нибудь может считать твою карьеру неуспешной, когда ты генерал милиции и все тебя знают и уважают?

– Вот, Костя, ты прав. Вроде бы я генерал милиции. Все меня знают и уважают. И умом я не обижен. И дружить, и связи заводить нужные умею. Но если бы я тридцать пять лет назад знал то, что тебе сейчас говорю, и подружился бы с Леонидом Ильичом тогда, а не упустил эту возможность, скорее всего, сейчас бы не Щёлоков, а я был бы министром внутренних дел. А то и членом Политбюро… Чувствуешь разницу между генералом милиции и министром внутренних дел, под которым этих генералов ходит столько, что он не каждого из них по имени‑отчеству может назвать? Так что не пытайся со мной спорить. Просто запомни, что я тебе говорю: держись Павла Ивлева. Этот парень очень далеко пойдёт.

Костя, было видно, задумался. Представил, наверное, то, как был бы сыном министра внутренних дел и как бы его судьба тогда изменилась. Потом, уже без прежнего азарта, пожал плечами и сказал:

– Ну, папа, я, в принципе, и так ни в коем случае не сторонюсь Павла. Да, знакомство наше, когда мы с ним только увиделись впервые, не задалось. Но это потому, что я сам, если ты помнишь, был в этом виноват. Но сейчас, тьфу‑тьфу‑тьфу, видишь, он меня и на день рождения свой пригласил. А дочка наша прямо сейчас у него в квартире сидит вместе с его детьми под присмотром нянечки.

– Вот и правильно, сын. Действуй точно так же и дальше, и не стесняйся о себе Ивлеву напоминать при любой возможной оказии. Ты там вроде говорил, что Женька у жены Ивлева рецептам новым учится? Вот и напоминай ей периодически, чтобы снова сходила, какое‑нибудь новое блюдо с ней выучила. Детей Ивлевы, как увидел, что во двор вытащили, – опять же сам спустись или, если занят, Женю пошли с дочкой, чтобы вместе с ними она там поиграла, а она получше пообщалась с женой Павла…

– Да у них вообще няня в основном с детьми гуляет, а не Галия. Генеральская вдова, очень интересная женщина, кстати, – сказал младший Брагин. – Да, вот она здесь, кстати, тоже присутствовала сегодня, как спутница генерала Балдина.

– Ладно, сын, не будем тут уже стоять слишком долго, а то твоя жена вон уже недовольные мордочки нам корчит. В общем, постарайся меня услышать и слова мои запомнить: будет какая‑то возможность с Ивлевым получше ещё подружиться – используй её обязательно. А я, если мне в голову еще что‑то придёт по этому поводу, тоже тебе позвоню и расскажу, что ещё сделать для того, чтобы ваша дружба крепла не по дням, а по часам.

– Хорошо, папа, звони, – несколько смущённо сказал Костя и попрощался с отцом.

Глава 3

Италия, Сицилия

Коста в нетерпении расхаживал по дому. Сидеть возле телефона в ожидании звонка об успешном окончании задания он не мог – нервы у него были не такие крепкие для этого.

Правда, телефонный звонок раздался гораздо позже, чем он ожидал.

По плану после того, как перебьют телохранителей и захватят Альфредо, его людям должно было понадобиться около часа, пока не достигнут того самого разрушенного винзавода.

Ну и оттуда тоже ещё было с полчаса до ближайшего телефона, с которого один из них мог позвонить и отчитаться об успехе порученной им миссии.

Оказалось, что это звонит не один из его людей, посланных в ресторан за Альфредо, а его человек, что отвечал в бригаде за связи с подкупленными полицейскими.

– Капореджиме! Плохие новости!

– Говори, – велел ему Коста, похолодев.

– Наши ребята в больнице под охраной. Все шестеро ранены, все молчат. Но полиция неминуемо узнает о том, что они наши…

– Так что, получается, они завалили задание? – не в силах поверить, переспросил его Коста, застывшим взглядом уставившись в окно, но не видя, что там.

– Да. Может быть и хорошо, что они не поубивали там никого. Стрельбы было много, правда, но мои люди в полиции говорят, что ранены только наши…

Значит, что‑то пошло совсем не так.

Коста без лишних слов положил трубку, только сейчас сообразив, что мало ли разговор прослушивает полиция. Слишком уж детально они начали всё это обсуждать.

Проклятие. Похоже, что всё рухнуло. Ничего не получилось у его людей.

Но как же так? Он же послал шестерых своих лучших бойцов на троих этих телохранителей. А как же эффект внезапности, который должен был сработать тоже в их пользу? Неужто шесть его людей, опытных, не зеленых новичков, каждому за тридцать, дали себя, как бараны, перестрелять этим троим молодым парням, что приехали охранять этого Альфредо? Как это вообще возможно?

А затем он похолодел. Стрельбы было много, его люди арестованы, скоро их опознают, и крестный отец непременно об этом узнает…

Надо, пожалуй, на время скрыться. Тем более что у Джино тоже есть свои люди в полиции. И едва полицейские узнают, из какой бригады Коза Ностра арестованные, тут же и Джино об этом узнает. Атака на его племянника может его взбесить, и кто его знает, может быть, он и не станет дожидаться вердикта крестного отца…

***

Италия, Сицилия

Джино тут же бросился к гостинице, в которой проживал Альфредо, едва ему позвонили и сообщили, что на его племянника было совершено вооруженное нападение. Позвонил ему Маттео, который был одним из телохранителей Альфредо, и все рассказал. И про нападавших в мешковатых костюмах, и про лупары, что у них были при себе… И про то, что привез его племянника в гостиницу, и сейчас его охраняют обе смены телохранителей одновременно.

Первую минуту после таких новостей Джино ничего не мог сделать, только стоял над брошенной трубкой телефона и матерился, крепко сжав кулаки. Но затем смог обуздать свой характер и пробиться сквозь охватившую его пелену ярости. Был у него человек в полиции, который получал конверт каждый месяц именно в расчете на то, чтобы при необходимости быстро оказать нужную услугу. Он тут же его набрал и потребовал раздобыть всю имевшуюся информацию.

В ожидании звонка от него Джино не бездействовал. Велел помощнику отправить к гостинице, где жил Альфредо, троих людей, чтобы подежурили на улице, на случай, если тот, кто затеял это покушение, решит снова попытать удачу. Приказал собрать остальных, если полицейский сможет сообщить, кто же нанес этот удар.

Мысли, конечно, у него были прежде всего про Косту. Имелись у него и другие враги, но они бы точно нанесли удар по нему, а не по его племяннику, если бы решили пойти на обострение. А вот Коста, гаденыш, видимо, все никак не мог забыть про потерянный завод…

Раздался телефонный звонок. Джино тут же подскочил к телефону, в надежде узнать, наконец, от полицейского, кто покусился на его племянника. Но это оказался его брат, с которым они чертовски долго уже не разговаривали. Как тот пошел в полицию, так и перестал с ним общаться.

– Во что ты втравил моего сына, Джино? – грозно спросил Бруно. – Пока ты не соблазнил моего мальчика этой высокопоставленной работой, в него никто не стрелял!

– Бруно, погоди! Обещаю тебе, что я во всем разберусь! Я еще и сам не знаю, кто это был!

– В участке сидят шестеро людей Федерико Косты, а ты не знаешь, кто это был? Вот так у вас в Коза Ностра все устроено – левая рука не знает, что делает правая?

– Понял, брат! Поверь, я разберусь, и Альфредо никто больше и пальцем не тронет!

Брат молча повесил трубку.

Отлично! Значит, теперь точно понятно, что это Коста…

Брат позвонил вроде как поругаться, но на самом деле сделал это, чтобы дать ему нужную информацию. Сам он полицейский, не может поехать лично и порешить Косту.

– Лучиано, выезжаем к дому Косты! – велел он помощнику. – Всем вооружиться по максимуму, поймаем эту собаку – пристрелим!

Они выехали, разместившись в пяти машинах, вооруженные до зубов. Джино ехал и думал над своими дальнейшими действиями. Коста скользкий тип, он не очень верил, что сумеет застать его дома. Но попытаться все равно надо, да и не поймет никто из его людей, если он ничего не сделает после атаки на его племянника.

Немножко остыв, Джино попытался мыслить стратегически. Пожалуй, даже лучше, если его врага не будет дома. Гораздо выгоднее призвать Косту на суд крестного отца. Тот же прямо велел Косте не лезть больше в дела завода, верно? Значит, пусть сам его и накажет. В идеале – снимет его с руководства бригадой. Тогда можно подмять под себя его территорию, и расширить в два раза свою зону влияния.

А Коста… Утратив должность капореджиме, он станет обычным быком, которого можно будет потом хлопнуть без всякого выговора от крестного отца… Ясно, что покушение на племянника он просто так не оставит. Да никто и не поймет, если он так сделает…

Что касается Альфредо, то он решил, что пока что не будет его посвящать в ту информацию, что стала ему известна. И Тарека тоже. Это его дело, как с Костой разобраться. Скажешь Альфредо – он скажет Тареку. А ливанца Джино уважал. Помнил его предложение прислать пару десятков палестинцев с автоматами Калашникова, когда они, уже давно, обсуждали план атаки на завод… В нем он почуял родственную душу – араб готов принимать очень жесткие меры при необходимости. Так что ему не надо знать, кто виновен в сегодняшних событиях… Иначе наворотит дел, а ему потом их расхлебывать…

***

Италия, Сицилия

Альфредо в ту ночь долго не мог заснуть. Звуки выстрелов, запах пороха, падающие с криком на пол после выстрелов Маттео люди, которые собирались его, скорее всего, убить, – если он правильно понял своих телохранителей.

Внезапно он осознал, что сегодня он мог умереть. Он совсем не думал, что такое возможно, когда соглашался стать директором этого завода…

Мелькнула мысль бросить всё и завтра же улететь самолётом в безопасную Москву. Будет учиться дальше в аспирантуре. Никаких телохранителей. Никаких убийц, врывающихся в ресторан, когда он мирно в нём ужинает. Куча красивых девчонок прямо под боком, с которыми можно замутить. Сосед Мартин, ворчливый, но надёжный, как швейцарские часы, никогда не подставит, никогда не подведёт. А уж какие он завтраки готовил, хотя он его совершенно об этом не просил! Это просто загляденье, самое то, что надо с утра, перед тем как в университет ехать или в библиотеку.

Жизнь в Москве показалась ему сейчас невероятно манящей после того, что с ним произошло вчера. Но затем он стиснул зубы.

Заманчиво… Но нет, никак нельзя. Опозорится сам и опозорит всю свою семью. Как отец будет работать дальше в полиции, если все будут знать, что сын полицейского сбежал от первой же просвистевшей недалеко от него пули? А Джино – что это за капореджиме, племянник у которого за границу убежал, едва начались какие‑то трудности?

А брат его? Брата новый директор точно уволит с фабрики. Всё‑таки высоковатую он ему должность дал для бывшего безработного без навыков работы. Ясно, что месяцок он, может, там еще и продержится. Но потом новый директор обязательно своего человека поставит на эту должность. Уж больно она важная и хлебная.

Кто его поймёт и не осудит из родственников, если он в Москву сбежит? Мама, разве что…

Хотя при этой мысли Альфредо покачал головой: «Нет, это ещё вопрос. Мама все же жена полицейского. Не хотела бы, чтобы отец занимался этой опасной работой, так он бы наверняка уже на какую‑нибудь другую перешёл бы».

Сколько бы отец у них ни пыжился, но все в семье знали, кто глава семьи. Мама, конечно. Это было ни плохо, ни хорошо. Это просто всегда было так – сколько себя Альфредо помнил.

Мать всегда была способна вымотать отца и заставить его принять то решение, которое ей нужно. И раз она знает, что у отца работа опасная, но не против этого, то нет – мама тоже его не поддержит. Прямо никогда ему не скажет, конечно. Но это всегда будет стоять между ними.

А, ну да, и ещё один вопрос: кто напал на него сегодня? А если этот враг опасен и терпелив?

Вот уйдёт он с должности директора, сбежит в СССР. Но однажды, когда он закончит аспирантуру, ему же всё равно придётся возвращаться на родину. Или просто даже уехать из тихого, спокойного СССР в Европу – он же не советский гражданин.

А если этот враг найдёт его, когда он будет уже обычным человеком – без высокой должности и без команды телохранителей, которая так хорошо его сегодня защитила? И тогда между пулями убийц и им не будет никакого живого щита.

А ведь в Москве ещё и Ивлев – тот самый Павел Ивлев, который так здорово тогда выручил с той девушкой, которая притворилась беременной. Он тогда едва не сбежал в Италию.

И, кстати говоря, Альфредо уколол стыд за то, что те золотые часы, что он тогда привёз от Джино, Паша так у него и не взял. Он, кстати, сейчас сам их носил.

Ну и что? Даже если они ворованные, как он предполагал… Кто же потребует у директора крупного предприятия снимать часы с руки, чтобы проверить их серийный номер? Ясно, что такое вообразить себе даже нельзя.

Но вот если он приедет в Москву… Как же стыдно будет посмотреть Ивлеву в глаза! У Альфредо не было иллюзий. Фактически это было решение Ивлева сделать его директором предприятия. Он уже сообразил, что в силу каких‑то совершенно загадочных для него причин Тарек Эль‑Хажж очень прислушивается к мнению Павла.

«Да, Паша, наверное, будет поражён, если нищий парень, живший на подачки от своего дяди, которого он сделал директором крупного предприятия в Италии, снова вернётся в аспирантуру, – подумал Альфредо. – Конечно, Ивлев – хороший друг, вряд ли он будет его ругать. Но мне будет стыдно смотреть ему в глаза».

«Нет», – вздохнул Альфредо. – «Никуда я не побегу. Нельзя бежать. Как был, так и останусь директором. Надо просто выяснить, что это за сволочь подослала убийц, и разобраться с ней».

Тем более Джино пообещал, что это сделает. И Тарек, который позвонил ему, пообещал, что обязательно выяснит, кто на него напал. А дяде и владельцу фирмы, в которой работал, Альфредо верил. Имел он основания верить Джино: капореджиме серьезной группировки – вовсе не тот человек, что будет бросать слова на ветер. Это одна из самых уважаемых сицилийских семей Коза Ностра. В ней на такой должности со слабым характером не удержишься.

Ну а Тарек? Так‑то он с виду спокойный гражданский человек, но иллюзий у Альфредо по его поводу не было. Да, он гражданский, но шутки с ним шутить точно никому не стоит. Вон сколько на него телохранителей работает – да ещё доказавших совсем недавно, что они прекрасно знают своё дело.

Стал бы мирный гражданский человек набирать столько волков, готовых при необходимости укусить? Нет, конечно. Тарек – это очень серьёзный человек. Пообещал найти того, кто прислал к нему убийц, – обязательно сделает это…

***

Москва, Лубянка

Как и велел председатель КГБ, в восемь утра все необходимые документы лежали уже у него на столе. Сам Вавилов пришёл тоже. Андропов велел ему зайти.

Вавилов тихо сидел, пока Андропов изучал выводы аналитиков. Затем, хмыкнув, спросил:

– Значит, предлагаете всё же отправить Ивлева в Японию?

Вавилов, собственно говоря бы не предлагал, будь ситуация обычной. Уж больно был ценен Ивлев как аналитик, дающий важные и безошибочные прогнозы. Но он уже очень неплохо изучил Юрия Владимировича. И когда они беседовали в субботу, у него сложилось впечатление, что Андропов хочет услышать что‑то не наподобие «держать и не пущать» в отношении Ивлева. А есть у него потребность в какой‑то необычной комбинации, используя интерес японцев к Павлу.

Так что он решил довериться своей интуиции. И именно эту версию вместе со своими аналитиками и прорабатывал за выходные как основную. Но теперь её нужно было отстоять, даже если настроение у председателя в этом отношении за выходные изменилось – что тоже возможно. Он же не робот, а человек. Теперь уже деваться было некуда.

Впрочем, естественно, что Вавилов проработал и запасной вариант, что тоже лежал на столе перед председателем КГБ. А именно – дать от имени Ивлева согласие японцам на поездку, а потом в последний момент найти причину, чтобы Ивлев всё же не поехал. К примеру, он заболел или руководство сочло нужным отправить его в срочную командировку по стране. Да мало ли что еще может быть… Дети заболели, к примеру, или ещё какая‑то уважительная причина возникла.

А вплоть до момента, пока японцы будут уверены, что он приедет, – отслеживать их активность по этому поводу. Мало ли: из посольства какие‑то письма будут слать и звонки делать Ивлеву, в которых будут более подробно расписывать для него программу визита – в полной уверенности, что в Японию он всё же приедет. Уже даже посмотреть на эту программу будет достаточно интересно, чтобы какие‑то выводы сделать.

Андропов, естественно, ознакомился с обоими вариантами в бумагах на его столе. А потом начал расспрашивать Вавилова. И, к его облегчению, первый вопрос последовал именно по первому варианту – с реальным выездом Ивлева в Японию. Это уже говорило о том, что предпочтения Андропова он в субботу угадал правильно…

– Совершенно верно, – ответил Вавилов на вопрос председателя КГБ. – Предлагаю отправить. Дать Ивлеву в сопровождение нашего офицера под видом переводчика, – чтобы всё, что японцы его будут спрашивать, он фиксировал. А заодно Юрий Владимирович пусть фиксирует и всё то, что Ивлев японцам скажет. Для нас это тоже может быть предельно интересно. Мало ли: какие‑то вопросы мы сами ему не догадались задать, а японцы догадаются.

– Ну так японцы‑то тоже будут располагать этой информацией. А учитывая, что это ближайшие союзники США, то она и туда может тоже пойти, – недовольно нахмурил брови Андропов.

– Меня это, кстати, больше всего и смущает во всей этой затее, – продолжил Андропов. – Хочется, конечно, вскрыть схему, по которой японские спецслужбы работать будут в отношении Ивлева. Для нас это уникальная возможность. Но вдруг он какую‑то ценную информацию им сольёт, которую нам не хотелось бы, чтобы они узнали? И тем более – чтобы через них и американцы её получили…

– На этот случай, Юрий Владимирович, надо подробно с Ивлевым перед поездкой будет обсудить, проинструктировать его, что конкретно он может японцам говорить, а что нет, – сказал Вавилов. – То есть, к примеру, все его прикидки по поводу Советского Союза и его союзников, их перспектив экономического развития и политики – велеть, чтобы он на такие вопросы японцам принципиально не отвечал. Но если он что-то по своим прикидкам по другим регионам мира выложит, то, может, ничего и страшного, что японцы и, возможно, и американцы тоже об этом узнают. Всё равно большинство событий в мире происходит из‑за действий именно американцев. Фактически тогда Ивлев, рассказав им о том, что может произойти в той или иной стране, просто расскажет им про их собственные планы в отношении этой страны, которые они там осуществляют, а он смог их заметить.

– А что если нам вообще запретить ему на вопросы, заданные японцами по политике и экономики отвечать? – спросил его Андропов, подумав немного.

Вавилов отрицательно покачал головой:

– Нам и так‑то, Юрий Владимирович, будет непросто с Ивлевым договориться о таком даже сценарии, чтобы рядом с ним под видом переводчика наш офицер работал, а он сам освещал только вопросы, которые мы ему разрешим обсуждать с японцами. А если мы ещё ему скажем: «Ничего, кроме театра и искусства, не обсуждать с японцами», – так он вообще, скорее всего, ехать в Японию откажется.

То, что он пьесу написал, – это не означает, что он театрал. Мы же имеем из‑за прослушки перед глазами весь его распорядок: он в театре если два раза за год побывает, то это уже неплохо.

Если вот, к примеру, за последний год взять его визиты в театры, то один из них – это посещение постановки его собственной пьесы, что вряд ли может быть засчитано. А если человек не театрал, то что он будет с японцами обсуждать по искусству целую неделю в Японии?

Тем более мы же прекрасно понимаем, что японцы его тянут к себе вовсе не для того, чтобы по поводу театра что‑то выяснить. Их явно интересуют его поразительные знания об их японской экономике.

Может быть, и что‑то ещё он с японским послом обсуждал на дипломатических приёмах, о чём мы не в курсе, потому что он нам, естественно, ничего не рассказал.

– Вот же необычный молодой человек, – поморщился Андропов. – Кому другому в его возрасте предложи – пусть на наших условиях, но всё равно же в Японию съездить, – он будет вне себя от восторга. А этого нам, понимаешь, ещё и уговаривать приходится.

На это Вавилов промолчал. Всё, что он счёл нужным сказать, он сказал. А повторять то же самое точно не стоило. Андропов этого не любит.

– Ладно, если всё же решим, что ехать ему надо, хоть и на наших условиях, то какой мы повод найдём ему про это сказать? У нас же вся информация только по прослушке есть, что его приглашают в Японию. Мы же не можем дать ему возможность догадаться о прослушке… – начал рассуждать Андропов.

– Юрий Владимирович, сошлёмся на то, что к нам из Министерства культуры поступил запрос о выезде в Японию Ивлева вместе с членами труппы театра «Ромэн». Вот для нас и основание поинтересоваться у него, что это за запрос и что он планирует по этому поводу делать.

– А на самом деле из Минкульта ничего ещё не поступало? – спросил Андропов.

– Нет, там идут только первичные согласования поездки в целом, – покачал головой Вавилов.

– Тогда также важно, чтобы он, общаясь с кем‑то из Минкульта по поводу предстоящей поездки, не узнал о том, что такого запроса к нам ещё не было, – задумчиво сказал Андропов. – А хотя, впрочем, это ерунда, – махнул он рукой. – Вряд ли кто‑то из Минкульта будет с посторонним человеком болтать о том, что они шлют в КГБ запросы и когда конкретно они это делали… Да, с этой стороны опасности разоблачения у нас точно не будет. Хорошо, значит, надо тогда как можно раньше провести с Ивлевым эту беседу и предварительный инструктаж. Попробуем реализовать первый вариант с поездкой.

– Тут тоже не все так просто, Юрий Владимирович, – вздохнул Вавилов. – Надо бы заранее продумать какие‑то стимулы для Ивлева, чтобы он согласился в эту Японию поехать. А то ведь он запросто может рогом упереться, тем более поняв, что мы его как наживку хотим использовать, чтобы побольше об японских спецслужбах и их методах работы узнать. Заставить же мы его однозначно не можем туда ехать.

– Давайте пока, Николай Алексеевич, попробуем обычный вариант. – велел Андропов. – Без всяких стимулов для Ивлева. А то вдруг он просто так возьмет и согласится? Мало ли, захочется ему всё же на зарубеж дальний посмотреть. Но возможные меры стимулирования вы все же проработайте. Если он упрётся рогом, рассмотрим их с вами. Но в пределах разумного, конечно.

Глава 4

Москва, Лубянка

Румянцев сразу с утра получил свежие материалы прослушки в квартире Ивлева. С огромным интересом ознакомился с разговором Ивлева с популярнейшим артистом Андреем Мироновым. Также был глубоко впечатлён тем, что тот согласился прийти на день рождения Пашки.

Во даёт! – завистливо подумал он.

А затем его внимание привлёк разговор Ивлева с Захаровым – короткий разговор, но из него Румянцев сделал однозначный вывод, что у Ивлева есть какой‑то рецепт лечения ишиаса при помощи шарика. А момент этот был для Румянцева чрезвычайно важным. У него тесть давно уже от этой болезни мучился.

Раз рецепт от Ивлева Захарову помог, то и тестю может помочь.

Румянцев представил, как здорово было бы, если бы у него получилось раздобыть этот рецепт и при помощи шарика у тестя ишиас вылечить! Во-первых, тестя жалко по-человечески. Во-вторых, и с тёщей бы, конечно же, тут же диалог бы наладился.

Тёща у него проблемная, но тестя любит. И за такой подгон однозначно бы отношение к нему изменила.

Он раз за разом перечитывал этот короткий разговор. Так, он сам знал об ишиасе только то, что при нем где‑то в районе задницы сильно болит.

Так и как же можно использовать шарик, чтобы этот ишиас подлечить? – мучился в раздумьях Румянцев. – Задница и шарик… Да только всякая несуразица в голову и лезет. Не надо же его, в самом деле, в задницу засовывать? Или все же надо? Эх, и почему просто нельзя спросить об этом у Ивлева!

Зазвонил телефон. Сняв трубку, он услышал голос помощника Вавилова, который потребовал от него немедленно явиться к генералу.

Такие походы к заместителю председателя КГБ стали для Румянцева настолько привычными в последнее время, что, идя к его кабинету, он всё также думал про то, как при помощи шарика можно вылечить ишиас.

Да, у самого Ивлева никак нельзя спрашивать, – размышлял он. – Ему тут же станет ясно, что его квартиру прослушивают. Ну откуда ещё он мог бы узнать о том, что Ивлев советовал Захарову таким способом ишиас лечить? Да больше, собственно говоря, ниоткуда… Беда!

Вызвал его Вавилов, как он сам и ожидал, по поводу Ивлева. Чего уж там, он только по поводу Павла к нему и ходит.

Генерал поставил майору задачу: встретиться с Ивлевым и обговорить с ним возможность визита того в Японию вместе с театром «Ромэн».

Румянцев, честно говоря, был удивлён. Он был почти на сто процентов уверен, что высшее руководство откажется Ивлева отпускать во враждебную Москве Японию. А тут на тебе – вон какой неожиданный поворот.

Впрочем, не его дело указывать генералам, что следует делать, а что не следует. Так что он внимательно выслушивал инструкции от Вавилова: расспросить Ивлева, делая вид, что мало что знает, о деталях будущей поездки; поздравить с тем, что именно его пьесу японцы отобрали из всего репертуара театра для презентации в Токио, и уточнить про его планы туда поехать, намекнув, что комитет в принципе не возражает. Главное, чтобы он с японцами не общался без приданного ему переводчика.

«Ну что же, надо звонить Ивлеву и договариваться о встрече», – подумал Румянцев.

Правда, неожиданно пришлось задержаться, потому что он прихватил с собой свежие материалы прослушки. А Вавилов, вспомнив о них, захотел с ними в его присутствии ознакомиться, чтобы, при необходимости, что‑нибудь тут же и уточнить.

Увидев про то, что Андрей Миронов согласился посетить день рождения Ивлева, генерал только брови приподнял удивлённо. А вот короткий разговор с Захаровым его заинтересовал гораздо больше.

– Значит, тут получается, Захаров подтверждает, что Ивлев его как‑то от ишиаса смог вылечить… – сказал Вавилов задумчиво. – Жаль, мало тут по делу указано: куда они этот шарик совали? И какого размера этот шарик? – заинтересованно спросил генерал.

Румянцев только руками молча развел с досадой.

– Так, а что это за доклад медицинский Захаров поднял в этом разговоре? Было у нас раньше что‑нибудь про этот доклад по медицине – как поручение от него для Ивлева? – уточнил Вавилов.

– Нет, не припомню ничего такого, – ответил Румянцев. – Насколько известно по материалам прослушки, Ивлев, иногда раз в месяц, а иногда и чаще, читает лекции разные на базе завода «Полет» для своих друзей. Но сомневаюсь, что туда кто-то посторонний сможет проникнуть.

– Ну да, а жаль. Нас бы, между прочим, тоже этот вопрос бы заинтересовал, – нахмурился Вавилов. – Тем более с такой впечатляющей иллюстрацией излечения. Знаю я прекрасно, что такое ишиас, – продолжил Вавилов, – но никогда не слышал о том, что его можно легко вылечить при помощи какого‑то шарика. Вот как Ивлев соображает так хорошо, а? Где он эту информацию находит, которую мы, получается, игнорируем? Ладно, Олег Петрович, это не к вам, конечно, вопрос, – махнул рукой Вавилов и вздохнул.

***

Москва, Московский академический театр сатиры

Как‑то так вышло, что Андрея Миронова ещё в самом детстве очень заинтересовали японские самураи. Внушил ему интерес к ним сосед по подъезду – капитан дальнего плавания на пенсии, которого обожали все дети их двора.

Его корабль много плавал по азиатским странам. А дома у него был настоящий самурайский меч, к которому, конечно, детвору тянуло просто неотвратимо.

А он, пригласив к себе соседских детей, сажал их за стол, наливал им чай, ставил плошки с вареньем, которое сам закручивал у себя летом на даче, и начинал рассказывать детворе истории про свои приключения в южных морях. Ну и в том числе – про японских самураев, что когда-то жили в Японии и воевали в причудливых доспехах такими же мечами, как тот, что стоит у него на специальной подставке на тумбе.

Когда Миронову было двенадцать лет, старик умер. Но рассказы‑то его остались глубоко в памяти и Андрея Миронова, и всех тех детей в подъезде, которым он всё это рассказывал.

Миронов как‑то уже и подзабыл про это – вырос всё‑таки уже давно. Что там, казалось бы, какие‑то детские сказки?

Но когда Ивлев рассказал ему про то, что его пьесу повезут в Японию ставить на подмостках Токийского театра, у него тут же вспыхнул тот самый искренний, незамутнённый детский интерес к Японии.

А потом ещё и Боянов с Вишневским сделали ему очень интересное предложение, на которое он совсем не напрашивался.

А может, и в самом деле, – думал он, – съездить в эту самую Японию? Вряд ли когда‑нибудь ещё появится такой же шанс. Интересно же посмотреть, как в этой самурайской стране люди живут. А может быть, если повезёт, то удастся себе такой же самурайский меч купить, какой был у дяди Гриши…

Соблазн оказался слишком велик. То ли ностальгия по детству сыграла свою роль, то ли в целом скучно стало как‑то посередине зимы. Но захотелось ему съездить куда‑нибудь в абсолютно новое место, где всё точно будет совсем не так, как в Советском Союзе.

Так что Андрей Миронов подумал, что, наверное, на это предложение надо соглашаться.

Вот только он решил, что это надо обязательно согласовать со своим руководством в Театре сатиры.

Миронов терпеть не мог всякие интриги. Многие артисты были так тесно в них вовлечены, что они отнимали у них массу времени. С его точки зрения, они гораздо большего добились бы, если бы вместо этого заядлого интриганства работали над своим развитием как актёров. И сам Миронов ни в коем случае не хотел уподобляться одному из этих товарищей.

Так что да, он прекрасно знает, что сейчас не XIX век, а он не актёр крепостного театра, который не имеет права сам ничего решать за себя. Но всё же ему будет гораздо легче, если об этом его решении Плучек узнает именно от него.

Художественного руководителя Театра сатиры Миронов очень уважал. Человек он был талантливый и толковый. Работать с ним временами, конечно, было непросто, потому что он был очень требовательным. Но в плане развития актёрского потенциала Валентин Николаевич отрабатывал на все сто. Такого человека волей‑неволей будешь уважать.

Да взять ту же самую постановку «Ревизора», в которой они с Папановым играли с 1972 года. Как Плучек блестяще над ней поработал! И каким неизменным успехом у публики пользовалась эта постановка!

***

Москва, квартира Ивлевых

Чем мне нужно заниматься с утра, у меня никаких сомнений не было и быть не могло. Ясно, что в спецхран надо ехать, учитывая, что у меня уже закончились материалы, на основании которых можно очередной доклад делать.

Позавтракал, поиграл несколько минут с детьми, поболтал с Валентиной Никаноровной о вчерашнем дне рождения. Няня очень хвалила, как всё прошло, и восхищалась тем, что к нам смог сам Андрей Миронов заглянуть. Выразила надежду, что я смогу укрепить с ним отношения на будущее.

– Он такой блестящий актёр, Паша! Он так играет великолепно! Мы с Балдиным только за последний год на трёх его постановках были. Хорошо, что у него есть возможности билеты доставать. Кстати, Паша, будь готов к тому, что если людям станет известно, что ты с Мироновым дружишь, тебя начнут все осаждать с просьбой достать билетики на его пьесы.

Я ошалело посмотрел на Валентину Никаноровну, потом кивнул, сообразив, что так оно и есть. Мудрая женщина. Мне, к примеру, это и в голову не пришло.

– Ты уж сразу определись, Паша, будешь ли ты помогать с этим. Возможно, лучше просто сразу же начать всем отказывать, а то вряд ли тебе удобно будет самому у Миронова контрамарки выцыганивать постоянно для своих знакомых.

– Вот точно, Валентина Никаноровна, так и буду делать, – с благодарностью за мудрый совет, сказал я.

Зазвонил телефон. Подняв его, услышал голос Румянцева. «Интересно, а ему что надо?» – подумал я.

А тот, поздоровавшись, озабоченно сказал, что хочет встретиться, и желательно побыстрее. Мол, есть что срочно обсудить.

Договорились, что он через час подъедет. Правда, я тут же согласовал с ним, чтобы он меня потом подкинул до спецхрана. Румянцев никаких возражений не имел.

Договорился с ним также, чтобы он меня у продовольственного магазина, в двух минутах ходьбы от моего дома, подобрал. Учитывая, что наш разговор слушает Валентина Никаноровна, обосновал это тем, что хочу забежать туда, купить пару бутылок водки, чтобы передать с Олегом Петровичем нашему общему знакомому.

Румянцев тут же мне подыграл, сообразив, что кто‑то меня явно слушает. Ну, понятное дело, ему это не впервой.

А мне неохота была, чтобы Румянцев на своей машине меня прямо около моего дома подбирал. Буду шифроваться на всякий случай.

Подумал, что очень удачно наша встреча выходит.

Я же сам собирался его, когда на выходных об этом думал, в понедельник набрать. Правда, как‑то немножко подзабыл. Вот и намылился сразу же в спецхран ехать, а тут удачно вышло – он сам позвонил.

***

Италия, Сицилия

Коста, пережив очень плохую ночь, в одном из своих самых надёжных убежищ, встал с больной головой. Впрочем, он и не спал толком, всё мучился, размышляя над тем, что же ему теперь делать, влип он, конечно, по полной программе, скорее всего, крестный отец уже в курсе, что раненые боевики принадлежат ему.

Коста прекрасно понимал, что теперь всё очень серьёзно. Никто не любит неудачников, а он уже дважды потерпел серьёзную неудачу.

Да, в этот раз он ещё и фактически нарушил прямой приказ крёстного отца – забыть про этот завод. Плохо, очень плохо…

Он прикидывал разные варианты. В том числе, конечно, напрашивался и вариант немедленно сбежать из страны. Но это будет означать полный крах. Большая часть людей, конечно же, за ним не последует.

А самый главный вопрос: что делать с теми, что за ним пойдут?

Одно дело здесь, на Сицилии, когда у него всё схвачено, когда его прикрывает авторитет крёстного отца. Кто посмеет не платить ему дань? Кто посмеет взглянуть на него косо на его территории? Мало найдётся настолько неосторожных людей.

А ведь если бежишь из Сицилии, то в Италии оставаться уже нельзя. Придётся уезжать очень далеко. Коза Ностра – это не та структура, из которой можно просто выйти по собственному желанию.

После того, как так накосячил, особенно если ты находишься на высокой позиции, ясно, что крёстный отец будет озабочен тем, чтобы он, оказавшись вне организации, не попал в поле зрения какой‑нибудь спецслужбы и не начал рассказывать разные деликатные моменты о деятельности в Коза Ностре.

И ведь действительно: знает он очень много, гораздо больше, чем нужно, чтобы крёстный отец спал спокойно.

Да, бегство – не вариант. Придётся прятаться всю оставшуюся жизнь в какой‑нибудь глуши подальше от Италии. И чем он там будет заниматься?

Конечно, прежде всего он подумал о рэкете: почему бы не уехать куда‑нибудь в ту же самую Америку и не выгрызть себе кусок контроля над какой‑нибудь территорией? Пусть американские лавочники, владельцы ресторанов платят ему дань.

Но нет, США никак не подходили. В США полно выходцев из сицилийской мафии. Едва он там появится, у крёстного отца тут же появится информация о нём. А дальше нужно ждать наемного убийцу…

Значит, нужно будет заниматься чем-то, что не привлечёт к нему внимания…

Но чем вообще можно заниматься, не привлекая к себе внимания? Если ты не можешь позволить себе светиться, привычные занятия сразу же отпадают. Ведь для того, чтобы захватить какую‑то сферу влияния, ему придётся и стрелять, и вести переговоры с теми, кто раньше контролировал эту территорию. Ясно, что тут же информация о нём пойдёт кругами распространяться.

Неужто придётся, взяв свои накопления – кстати говоря, не такие большие, как ему хотелось, – просто проживать их? А когда они закончатся – нищенствовать или заниматься честным трудом? Нет, это никуда не годится.

Да, лучше пойти с повинной головой и отдать крёстному отцу все свои накопления. Главное, чтобы он оставил его на прежней должности и простил за то, что он нарушил его прямой приказ. Останется жив, сохранит свою должность – будут у него и новые накопления. Потому как бегство совсем не вариант.

Коста представил, как он, сбежав, лет через семь окажется за стойкой какого‑нибудь бара, обслуживая туристов, или, того хуже, будет посуду на кухне мыть. Потому что деньги закончились, и другого варианта зарабатывать на жизнь у него не останется.

Если он ничем не будет заниматься, то и люди его разбегутся, какие бы они ни были преданные. На что он будет их содержать? На свои собственные накопления? Тогда денег вообще надолго не хватит.

В результате к утру Коста пришёл к единственному, как он подумал, возможному варианту: надо собрать все свои накопления, и идти к крёстному отцу сдаваться в надежде на то, что щедрый подарок заставит его смягчиться и забыть о его прегрешениях. Ну и одновременно он, авось, будет доволен тем, что он подтвердит свою лояльность…

***

Москва, Московский академический театр сатиры

Валентин Николаевич Плучек, художественный руководитель театра сатиры, когда в коридоре к нему подошёл Миронов с просьбой о разговоре, немедленно повёл его к себе в кабинет.

Мало того, что Андрей Миронов был самой серьёзной звездой его театра, так он ещё и человеком был очень комфортным в общении – в отличие от некоторых, которые, едва засветившись в глазах публики, тут же немедленно ударяются в снобизм.

Да и уважал Плучек безумно творческую натуру Миронова, которая обогащала любую играемую им роль.

К тому же Миронов на какие‑то разговоры напрашивался достаточно редко. Так что мало ли у него что‑то случилось важное?

В этом отношении Миронов очень выгодно отличался от некоторых своих коллег, которые осаждали худрука по поводу и без повода, действуя по принципу, что чем чаще попадёшься на глаза, тем выше шансы, что худрук о тебе вспомнит, когда будет работать над новой постановкой, и даст тебе роль получше.

Не сказать, чтобы это так уж хорошо работало с точки зрения самого Плучека, потому что, естественно, тех, кто ему надоедал больше всех, он ни на какие особо хорошие роли ставить не стремился. Но тем не менее такого рода доставучие товарищи – это неизбежная особенность работы любого театрального администратора высокого уровня.

Ну и тем более некоторые артисты, как дети, видят в худруке чуть ли не папу с мамой. И чуть что бегут к нему жаловаться на любые свои, даже самые незначительные жизненные проблемы.

Миронов от них отличался в выгодную сторону: со своими делами он разбирался самостоятельно и не путал худрука со своими родителями.

Но в чем же может быть его вопрос? Доходили до Плучека вести, что семейная жизнь Миронова не задалась. Какие‑то у него с его женой серьёзные противоречия присутствуют. Может быть, наконец, пришло время и с его стороны попросить о какой‑то помощи в семейных делах или хотя бы о совете? В отношении Миронова Валентин Николаевич был готов такой совет или помощь ему немедленно при необходимости предоставить.

Но Андрей Миронов сумел удивить его, сказав с застенчивой улыбкой:

– Валентин Николаевич, вот я с детства мечтал Японию повидать, а мне взяли и внезапно предложили такую возможность. Только для этого нужно будет сыграть роль в другом театре. Хотел вас честно предупредить об этом, чтобы вы что‑нибудь не то не подумали про меня. Поверьте, я полностью удовлетворён ролями в нашем театре сатиры, и, более того, рад работать с вами и с моими коллегами по Театру сатиры, и никуда отсюда переходить не хочу.

– Так, Андрей, подожди, я немножко запутался. Какой такой театр и причём тут Япония?

Андрей Миронов терпеливо изложил ему наконец свой вопрос, так что он стал полностью понятен. Мол, театр «Ромэн» удостоился приглашения от японцев на выступление в Токио. А недавно, при случайной встрече с Бояновым и Вишневским, он получил от них предложение временно занять одну из ролей на время этой поездки. Начав ее осваивать, конечно же, еще перед поездкой на подмостках «Ромэна».

Плучек задумался. С одной стороны, конечно, ему всё это не нравилось. Да какому же худруку понравится, если кто‑то пытается переманить его главную звезду в другой театр?

А с другой стороны, Андрей Миронов явно не из тех людей, что будут врать ему в лицо. Япония… Да он сам бы с удовольствием съездил бы в Японию при оказии.

Ну как же хитры Боянов и Вишневский, раз сделали Миронову такое предложение! Настоящие цыгане! Лошадей теперь, понимаешь, нет смысла воровать, так они пытаются умыкнуть его лучшего актёра…

А с другой стороны, Плучек прекрасно знал, что у Миронова настоящий мужской характер. Если он что‑то решил, то отговаривать его бесполезно.

Начнёт он сейчас возражать или ставить ему препоны – и всё это может закончиться достаточно плохо. Нет, Миронов ничего ему, конечно, не скажет обидного, но может разочароваться в нём как в худруке. И вот тогда действительно у Боянова и Вишневского появятся шансы на то, чтобы переманить его окончательно к себе в «Ромэн».

О «Ромэне» Плучек не был какого‑то выдающегося мнения: такой себе театр среднего уровня, ничем особо не примечательный, кроме цыганской экзотики.

Были, есть и будут люди падкие на всё громкое, на всё яркое, поэтому со зрителями у «Ромэна» всегда будет полный порядок, что бы там ни было на сцене. Вполне возможно, зрители не ждут особого качества от пьес, на которые туда приходят. Им важно прежде всего зрелище – яркое и шумное. И это зрелище цыганские артисты без вопросов зрителю дают.

Правда, совсем непонятно, чем японцы соблазнились, предложив «Ромэну» эту поездку в Токио. О японцах до этого момента он был лучшего мнения…

– А когда эта поездка в Японию предстоит? – спросил он Миронова.

– Говорят, что в феврале, но точные даты прямо сейчас согласовываются в Минкульте.

– А на сколько дней?

– На неделю. Это уже точно известно.

– Ну, недельное отсутствие наша публика потерпит, – кивнул Плучек, приняв решение. – Единственная просьба, чтобы эта временная работа в «Ромэне» не повлияла на график ваших репетиций и выступлений в тех пьесах, в которых вы, Андрей Александрович, у нас задействованы.

– Это, Валентин Николаевич, я в первую очередь обсужу с Бояновым и Вишневским, – пообещал Миронов.

Глава 5

Италия, Сицилия

Консильери ночью, конечно, не осмелился крёстного отца разбудить, когда у него появилась информация, что стрельба в городе была связана с Костой. Ох уж эти противоречия Косты и Джино!

Но с самого утра, конечно, когда босс встал, он ему немедленно сообщил обо всех деталях.

– Так что получается, – сказал крёстный отец, презрительно оттопырив губу, – Коста послал шесть своих опытных боевиков… Опытных же, правильно?

– Да, босс, я знаю почти каждого из них. Самые его близкие, доверенные люди. Он им много что раньше поручал.

– Ну вот, – продолжил крёстный отец, покачав головой, – значит, он послал шесть своих стрелков, желая убить этого племянника Джино, что возглавил завод у араба. И что получается? Три телохранителя этого мальчишки уложили всех шестерых боевиков Косты на больничную койку? Они, кстати, сицилийцы сами хоть?

– Нет, босс, я навел справки, они точно не сицилийцы. То ли из Центральной, то ли из Северной Италии.

– Какой позор, – покачал головой крёстный отец. – Я думал, Коста и так упал ниже некуда после того, как его перехитрили с заводом, заставив его, как дурака, бегать по своей границе и ссориться с соседом, который на самом деле ничего плохого ему не сделал. А сейчас получается, что шестеро сицилийцев не смогли справиться с тремя заезжими бойцами. Какой позор! Что люди будут думать о Сицилии? Что наши ребята уже не знают, как правильно оружие в руках держать?

Консильери сказать, конечно, на это было нечего, он и не собирался. «Рассуждает босс, и пусть себе рассуждает, – думал он. – Ему главное – не ляпнуть что‑нибудь, что вызовет приступ ярости у старика. Характер у него не сахар, ни к чему ему напрашиваться на неприятности».

Сейчас он злится в адрес Косты – ну и пусть злится. Косту и сам консильери уже был готов списать. Если всё дойдёт до этого, то он выполнит необходимые указания крёстного отца и будет счастлив забыть о Косте на долгие времена.

– И, кстати говоря, я же запрещал этому придурку снова делать что-то в сторону этого завода, который он потерял. Чего он, не слышит совсем, что ему говорят, что ли? Он что, вообразил себе, что своего босса можно больше не слушаться? – продолжал накручивать себя крёстный отец.

Тут в дверь робко постучали.

– Заходи! – рявкнул крёстный отец.

На пороге показался секретарь.

– Босс, там звонит капореджиме Федерико Коста. Он просит о срочной встрече с вами.

– О, на ловца и зверь бежит, – со зловещей улыбкой сказал крёстный отец. – Вели ему немедленно ко мне прибыть.

Когда секретарь скрылся за дверью, крёстный отец жёстко посмотрел на консильери и сказал:

– Собери ребят. Если я дам тебе знак, то пусть возьмут Косту прямо у меня в приёмной. Не уверен я, что у него найдётся, чем передо мной оправдаться.

***

Москва, театр «Ромэн»

Боянов с Вишневским обсуждали достаточно привычную ситуацию. Вчера один из артистов вышел на сцену в таком подпитии, что сыграл свою роль просто отвратительно. Они, конечно, в это время были на дне рождения Ивлева. Но, само собой, нашлось, кому им сообщить.

Увы, дело достаточно житейское и привычное. Артисты пили, пьют и будут пить. Но их задача как администраторов театра – держать это неприятное явление в рамках, которые не угрожают постановкам.

Зазвонил телефон. Боянов снял трубку, и Вишневский с удивлением отметил, что глаза его коллеги расширились.

– Это Андрей Миронов, – прошипел ему Боянов, прикрыв микрофон рукой ладонью.

После этого Вишневский, конечно, стал прислушиваться к разговору с удвоенным интересом. И то, что он услышал, ему очень понравилось.

Миронов сообщал, что согласовал временную работу в «Ромэне» со своим руководителем Плучеком. Но при условии, что работа в «Ромэне» не будет отрицательно влиять на график репетиций и выступлений в Театре сатиры.

Боянов изо всех сил сдерживался, пока вёл разговор с Мироновым. Вишневский видел, как его друга переполняют эмоции. Вчерашняя на ходу придуманная им авантюра вдруг сработала. И, зная темпераментный характер Боянова, Вишневский понимал, как тяжело ему сейчас сдерживать свою радость. Но иначе никак. Он всё же администратор серьёзного театра.

Не может он, даже если звезда согласилась на его предложение, пусть и временно, но сыграть в одной из пьес его театра, разражаться радостными воплями прямо во время разговора. Тут уже хочешь не хочешь, а надо марку держать. Вести себя надо солидно, как и подобает обладателю такой высокой должности, как художественный руководитель театра.

Но когда Боянов, закончив разговор, положил трубку, он тут же взорвался положительными эмоциями. Подскочив со стула, заплясал прямо в кабинете, тряся руками над головой.

Вишневский, которого обуревали схожие эмоции, тоже на месте не усидел.

Немножко угомонившись, Боянов сказал:

– Так, где у меня тут бутылочка коньяка с двадцатипятилетней выдержкой припрятана? Вот и пришло время её выпить. Так, ладно, а на какую роль Миронова ставить будем в этой пьесе?

– Как на какую? – удивился Вишневский. – На главную, конечно, со всем уважением к звезде такого масштаба. Тем более уж очень удачно вчера Ширгаз напился. Вот как раз и ему урок будет, и всем остальным актёрам, что надо трезвым на работу приходить.

– Он сильно разозлится, – покачал головой Боянов.

– Ну и что, что он разозлился? – пожал плечами Вишневский. – Думаешь, он нож возьмёт и побежит Миронова резать? Нет, конечно. Повозмущается, попереживает, но вряд ли его кто‑то будет жалеть после того, что он вчера устроил на спектакле… Рановато, видимо, ему главные роли давать. Зазнался парень, вообразил, что он незаменим. А тут его раз – и сам Миронов заменит. Представляешь, как все остальные наши любители накатить притихнут? Тут же вообразят, что если они также накосячат, как Ширгаз, мы очередного любителя за воротник заложить в рабочее время на Папанова заменим или на Никулина.

Боянов расхохотался, представив себя на месте вот такого злоупотребляющего спиртным актёра.

– Да, действительно, воспитательный эффект будет совершенно сумасшедший. Кажется, в ближайшие месяцы у нас будет самая трезвая труппа за всё время существования «Ромэна», – закончив смеяться, сказал он Вишневскому.

Сам он тем временем, несмотря на разговор, уже деловито откупорил коньяк и разлил его по рюмкам. Потом достал из небольшого холодильника, который стоял тут же в одном из шкафов, несколько бутербродов с колбасой и плавлеными сырками и сказал:

– Ну, давай, Михаил Русланович… Ох, как же нам подфартило! Выпьем же за то, чтобы это согласие Миронова стало только первым из множества шагов нашего дальнейшего успеха! За «Ромэн»!

Вишневский с готовностью подхватил вторую рюмку.

***

Москва, квартира Неклюдовых

Дочка вчера с праздника очень поздно приехала, и сразу спать легла. Конечно же, мать с нетерпением дожидалась, когда она проснётся, чтобы с ней переговорить. Как они с Витей сходили на этот самый день рождения к провинциалу? Правда, с точки зрения матери, провинциал вполне себе удался, если в «Гавану» приглашает такое количество гостей. Виктор сказал Полине, что там якобы десятка четыре человек гостей так точно будет. Недешевое это удовольствие…

Полина вышла из своей спальни очень поздно, выспалась всласть.

«Ну и хорошо, – подумала мать, – всё же следующий экзамен у неё только через три дня. Успеет дочка к нему подготовиться, тем более она у меня отличница».

Усадив дочку на кухне, она начала ей завтрак готовить, да тут же расспрашивать:

– Ну как, девочка моя, ты вчера сходила с Виктором?

– О, мама, просто изумительно! – восторженно отвечала Полина. – Представь, там сам Андрей Миронов был!

– В том же ресторане что-то праздновал? Какая удача! – обрадовалась мать.

– Да нет, не в том же ресторане, а вот вообще на дне рождения у этого Ивлева был! Я с ним за одном столом сидела! Маша Шадрина – всё же большая дурочка. Если человек добрался до уровня, когда к нему сам Андрей Миронов на день рождения приходит, то какая разница, откуда он в своё время и когда в Москву приехал, правда?

– Да, дочка, ты умница, все верно понимаешь. Ну надо же, сам Андрей Миронов!

– А ты бы слышала, мама, какой он тост сказал в адрес этого Ивлева! Он, оказывается, пьесу написал для театра «Ромэн», и пьеса такая хорошая, что японцы её хотят у себя в Токио поставить. Ну ты представляешь?

– Вот это да, дочка! Сложно себе, конечно, представить, чтобы такой молодой человек и так успешно развивался, – покачала головой мать. – Но ты, надеюсь, смогла, в отличие от Маши, создать о себе хорошее впечатление у друга Виктора?

– Попыталась, мам, но у меня было мало возможностей. Представь: гостей было не четыре десятка, а почти что пять. И все к этому Ивлеву липли – то с тостами, то пообщаться. Так что мы с Витей в основном друг другом занимались. Правда, он меня со своими друзьями всеми познакомил, из МГУ. У одного из них вообще папа – генерал МВД. Я не поняла, правда, как это получилось, но он тоже был на дне рождения. Получается, что Ивлев дружит и с сыном, и с отцом. Так, что ли?

– Получается, что так, дочка. Всё же сразу видно в нём ловкого человека. Наверное, вначале с сыном подружился как со своим однокурсником, а потом как‑то и на отца его вышел через сына. Мало кто способен так исхитриться в таком молодом возрасте… Но с Витей‑то как у тебя? Получилось улучшить ваши отношения?

– Да вроде бы да, мама. Я ж так поздно приехала, потому что мы по Москве ещё часа полтора потом после ресторана гуляли. И на днях договорились тоже встретиться и погулять.

– Ну вот это вот главное, дочка, это самое главное. Ты у меня большая молодчина!

***

Москва, «Ромэн»

Актер Ширгаз прекрасно понимал, что вчера он сильно накосячил, и поэтому пришёл с утра пораньше к Боянову извиняться.

Действительно, как‑то нехорошо вышло. Друзья к нему приехали хорошие, думал одной рюмкой удастся с ними ограничиться, прежде чем в театр идти. Но как‑то они сумели раскрутить его на большее. Ему уже позвонили коллеги и рассказали, что Боянов с утра был в бешенстве по этому поводу. Ясно же, что нашлись добрые люди, которые сообщили.

Заходя в кабинет, он ожидал, что Боянов и некстати оказавшийся здесь Вишневский обрушат на него громы и молнии, распекая и грозя самыми различными карами. Но, к своему огромному удивлению, он увидел, что Боянов и Вишневский прямо с утра в понедельник уже ополовинили бутылку коньяка. А кроме того, к его огромному удивлению, они восприняли его появление совершенно позитивно. Он уже ссутулился, заходя в кабинет, ожидал, что они сейчас с руганью на него обрушатся…

Боянов даже радостно поманил его к себе:

– А, Ширгазик, ты пришёл? – добродушно подняв брови, сказал Боянов. – В общем, дорогой мой, допрыгался ты. Мы уже и замену тебе нашли на этой роли.

– Замену? – встревожился Ширгаз. Все оказалось хуже, чем он ожидал. Уж лучше бы орали и ругались…

– Да. Я вчера был на одном дне рождения с Андреем Мироновым. Вот сейчас, учитывая твой вчерашний косяк, созвонились с ним. Он согласился твою роль играть. Так что ты теперь свободен. Можешь идти отдыхать. Попьянствовал, так попьянствовал всласть на рабочем месте. И все, роль больше не твоя, а Миронова.

«Похоже, это не первая бутылка коньяка у этих двоих, а уже вторая», – тут же сообразил Ширгаз, успокаиваясь.

Ага, Андрей Миронов вместо него будет играть… Как же! Про Андрея Миронова он очень много всего знал. Нашлись у них общие знакомые. Он мало того, что всегда только в Театре сатиры играл, так ещё сейчас взялся за постановки собственные – с благословения Плучека. Как же, будет у него время на то, чтобы в «Ромэн» переходить, роли какие‑то играть!

– Алкаши несчастные, – покачал он головой, покидая кабинет Боянова. – Меня вон ругают, а сами с утра пораньше, в понедельник, уже в дрова накидались. Андрей Миронов им на мои роли мерещится…

У него возник большой соблазн пойти к остальным актёрам, которые как раз сейчас проводили репетицию, и рассказать им про то, как руководство внаглую на рабочем месте спивается и допилось уже до Андрея Миронова в главной роли в новой пьесе, что у них только с сентября идёт. Подумав, он решил, что идея, в принципе, неплохая. Всё равно другие артисты ждут новостей по поводу его визита к Боянову. Вот он сейчас всех и порадует своим рассказом.

***

Москва, квартира Ивлевых

После разговора с Румянцевым, поездка в спецхран пока что отпала, надо же сначала с ним встретиться. Занимался своими делами дома, как телефон неожиданно зазвонил.

«А это интересно, кто?» – подумал я, снимая трубку.

Оказалось, Боянов. От него, несмотря даже на то, что вживую я его не видел, веяло такой кипучей энергией и радостью, что я уже по первым его бессвязным словам понял: что‑то у него явно случилось хорошее. Правда, что именно, я сразу не смог понять, потому что было чёткое ощущение: Боянов накидался в дрова – вот прямо жёстко так. Потому что две трети слов разобрать не мог из того, что он мне пытался сказать.

«Неужто тоже алкоголик, как и Ландер?» – в ужасе подумал я.

Вчера, правда, они вроде с Вишневским не так и сильно выпивали, из «Гаваны» уходили нормально. Вроде бы их точно не шатало, по крайней мере, связно разговаривали. Похоже, вернулся домой – там уже добавил. А с утра, вместо того чтобы просто опохмелиться, ещё не по‑детски накатил.

Вот же кошмар! Никогда не думал, что Боянов падок на алкоголь…

Сказал ему осторожно, что, к сожалению, не понимаю, что он мне пытается сказать.

Тут услышал вдруг голос Вишневского, гораздо более разборчивый, чем у Боянова:

– Да дай же мне трубку, что ты тут бормочешь! Я ему сам скажу.

А потом, видимо, он всё‑таки забрал трубку у Боянова и произнёс. Я понял, что он тоже, блин, явно выпивший, но, по крайней мере, он чётко чеканил слова:

– Павел, у нас тут такая радость! Мы вчера Андрею Миронову предложили сыграть в твоей пьесе, чтобы вместе с нами в Японию поехать. И представляешь, он согласился! Позвонил час назад и дал своё добро. Мы тебя раньше набирали, но у тебя занято было. Ну, теперь‑то ты, я думаю, точно поедешь в Японию, верно? Представь: вместе с тобой и Андрей Миронов туда поедет. В главной роли! Как тебе такое, Паша?

Прозвучало очень похоже на словосочетание, которое появится ещё на этих просторах достаточно еще не скоро: «Как тебе такое, Илон Маск?»

А тут и Боянов снова до трубки дорвался и заорал в нее:

– В главной роли, Паша!

«Ну да… Что смогли меня удивить Боянов с Вишневским, то смогли».

Правда, если бы это только Боянов сказал, то веры бы у меня ему не было. Видно, что он пьяный вдрызг. Но что‑то теперь начало складываться: пьяный вдрызг он как раз, похоже, потому, что то, что сказал Вишневский, является правдой. Эти два деятеля смогли действительно Миронова «охомутать», заставив согласиться в пьесе сыграть ради поездки в Японию.

Ну они и авантюристы! Но авантюристы в хорошем смысле слова.

Это что же получается… Теперь мой спектакль посредством участия в нём Андрея Миронова будет ракетой закинут в самый верх престижных постановок Москвы! На Миронова пойдут, где бы он ни играл!

Ясно, что нажрались эти двое в хлам по этому поводу. Да, во дела какие! Что смогли меня удивить, то смогли.

Действительно, впервые у меня появилось желание в эту самую Японию поехать. Неделя в компании Андрея Миронова… Блин, да любой захочет на моём месте оказаться в такой ситуации.

Правда, всё же я был уверен, что КГБ будут решительно против. Они уже сообразили, что мои прогнозы чётко в цель бьют.

Ну да. А как может быть иначе, если я просто тупо знаю будущее? Легко казаться чрезвычайно умным людям, которые такой информацией заведомо располагать не могут.

Так что надо расслабиться. Встретимся с Румянцевым. Изложит он, что от меня хочет, а я ему про приглашение в Японию поехать сообщу. Запретит он мне ехать в Японию – ну и чёрт с ним. Не в моих интересах самому на этой поездке настаивать.

Да, надо всеми ногами упираться и не соглашаться ехать в Японию. Однозначно надо. Подозрительность – это черта характера любого работника спецслужб. Стоит мне только высказаться с точки зрения, что я поехать в Японию не против, как в КГБ тут же вообразят, что, меня уже успели обработать японские спецслужбы!

***

Италия, Сицилия

Крёстный отец кинул на Косту, когда он появился в его кабинете, один из своих самых мрачных взглядов. Вид Косты выражал полное раскаяние.

– Крёстный отец, простите меня, – сказал он прямо с порога, опустив голову. – Я позволил себе, вместо того чтобы мыслить трезво, дать волю своей ярости, нарушив ваши указания. Позвольте мне искупить вину.

– И как же ты собираешься это сделать? – спросил крёстный отец, с интересом глядя на пакет в руках Косты.

Ясно, что его проверили, прежде чем запускать к нему в кабинет, и в этом пакете нет ничего опасного. Но сам размер пакета внушал… И крёстный отец, конечно, был заинтересован в таком подарке. Никогда деньги не будут лишними у человека, точно знающего, что с ними делать.

– Буду очень признателен вам, если вы примете этот подарок в знак признания моей вины, – покаянным голосом сказал Коста, приближаясь к крёстному отцу. И, кладя на стол перед ним толстый пакет, добавил:

– Это все деньги, что у меня были.

– Хочешь откупиться от меня? – нахмурил брови крёстный отец. Хотя пока что его раскаяние, охватившее Косту, вполне устраивало.

– Что вы, босс, – отчаянно замахал Коста руками. – Просто к чему мне эти деньги, если я не смог смириться, когда это нужно было сделать? Теперь у меня не осталось никаких денег. Значит, даже если в голову придёт снова какая‑то дурная идея, у меня не будет денег на то, чтобы её реализовать.

– Надеюсь, ты понимаешь, как ты опозорил всех нас? Ты послал шесть человек на дело, и всех их увезли в больницу. Трое приезжих устроили из них мишени для стрельбы, когда они на них напали!

– Да, – вздохнул Коста. – Мне самому стыдно за ту беспомощность, что проявили мои бойцы. Я уверен, что они теперь, полежав в больнице, сделают выводы. И когда выйдут оттуда, начнут усиленно тренироваться.

– Для чего тренироваться? Для того, чтобы снова нарушить мой приказ? – нахмурил брови крёстный отец.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.