Фонд А., Данияр Сугралинов
Двадцать два несчастья. Книга 4

Глава 1

Домой я возвращался уже в полной темноте, когда фонари на улицах зажглись и город погрузился в спокойный вечерний ритм. Пришел уставший, но воодушевленный, потому что завтра Филиппова будет на моей стороне. По крайней мере, очень хотелось ей верить.

У подъезда я столкнулся с Танюхой, которая возвращалась, выкинув мусор.

– Сереж! – просияла она, увидев меня. – Ну как там?

– Нормально. Завтра узнаем.

Она кивнула с облегчением, потом помялась, а когда мы начали вместе подниматься, сказала:

– Слушай, ты типа обещал… со Степкой поговорить. Он у меня в комнате сидит, в телефон залип. Может, сегодня? А то я уже не знаю, что делать.

Я вспомнил фингал под глазом мальчишки и кивнул. Обещал – надо делать.

– Давай зайду к вам.

– Поужинаешь?

Подумав, я покачал головой, решив не злоупотреблять ее гостеприимством.

– В другой раз, Тань.

Мы пошли к ней, а там соседка сразу скрылась на кухне, демонстративно громыхая посудой. Мол, занята, не слушаю.

Я разулся, прошел по коридору и постучал в дверь детской.

– Степ, можно?

Спустя пару мгновения я услышал настороженное:

– Ага.

Открыв дверь, увидев комнату типичного первоклашки: машинки на полу, стол с пластилином и раскрасками. Степка сидел на кровати, уткнувшись в телефон, плечи подняты. Под правым глазом желтел старый фингал.

При виде меня пацан напрягся, убрал телефон, сгорбился сильнее. А я проверил его эмоции.

Сканирование завершено.

Объект: Степан, 7 лет.

Доминирующие состояния:

– Ожидание нотации (71%).

– Тревожность (64%).

– Стыд (58%).

Дополнительные маркеры:

– Защитная поза (скрещенные руки).

– Избегание зрительного контакта.

– ЧСС 86.

Ага, значит, догадывается, зачем я здесь. Что ж, я не стал начинать с нотаций. Просто сел на край кровати молча. Дал ему время.

Степка тяжело вздохнул. Он ковырял дырку на джинсах, не поднимая глаз.

Я его поддержал и тоже вздохнул.

– Мама сказала, да? – буркнул он наконец. – Про школу.

– Сказала. Но я хочу от тебя услышать.

Помолчав и только сильнее вцепившись в дырку, он все-таки тихо проговорил:

– Там один есть… Пашка. Из второго класса…

Я молчал, давая ему говорить.

– Сначала он меня… ну, просто толкал, – продолжил он отрывисто. – В коридоре. Обзывал. Потом стал бить. На переменах. А один раз после школы поймал.

Он сжался еще сильнее, будто хотел провалиться сквозь кровать.

– Мария Петровна… ну, она же не его классная. А мама ходила к директору, и теперь Пашка меня маменькиным сыном называет. И еще хуже бьет.

Я медленно выдохнул. Классика. Взрослые их проблемы решают, как слоны в посудной лавке.

– Степ, посмотри на меня.

Он нехотя поднял глаза – серые, с застывшим страхом.

– Тебя бьют не потому, что ты плохой. И не потому, что слабый. Понял?

Степка моргнул не веря.

– Тебя бьют, потому что Пашка – трус. Он выбирает тех, кто не дает сдачи. Это про него, а не про тебя.

– А если дать сдачи? – тихо спросил он. – Их же двое еще с ним. Я не смогу.

– Верно. Трое – это много. А один на один ты бы справился?

Он пожал плечами.

– Не знаю… Пашка здоровый.

Я достал телефон, нашел короткое видео с детских соревнований по самбо. Маленький худенький мальчишка повалил здоровенного противника, прижал его к ковру приемом.

– Видишь? Маленький победил большого. Знаешь почему?

Степка смотрел не отрываясь.

– Потому что умеет бороться. Не драться – бороться. Повалить, удержать, пока тот не сдастся. Когда умеешь, уже не страшно.

– А это… это где учат?

– В секции борьбы. Например, самбо или бразильское джиу-джитсу. Там учат не бить, а контролировать. Чтобы тебя больше не трогали.

Степка смотрел на экран, но по всему виду было понятно, что он во все это не верит.

– Ладно, пойду, – попрощался я и вышел. Степана нужно было срочно мотивировать.

Танюха, маясь от нетерпения, стояла у кухни и вопросительно смотрела на меня.

– Есть одна мысль, – заговорщицким голосом сказал я. – Ручка и бумага имеются?

Татьяна кивнула.

Я усмехнулся и набросал записку:

«Степан!

Пишет тебе Человек-паук из далекой галактики. Я решил взять тебя к себе в помощники. Давай вместе будем бороться за мир на вашей планете! Ты, Степан, очень ловкий и сильный, и только ты мне подходишь. Я давно хотел именно такого помощника, как ты. Потому что один я не успеваю.

Если ты согласен, то сегодня, ровно в восемь часов вечера, влезь на дерево, которое растет у вас во дворе возле клумбы. Ты должен подняться на две ветки, затем завязать вокруг ствола белую ленточку или бинт, или бантик. Это важно. Это будет сигнал.

И тогда я пойму, что ты принял мое предложение.

С уважением,

твой друг и соратник, Человек-паук».

– Чего это? – спросила Танюха.

– Куда ему подбросить так, чтобы сразу нашел? – спросил я. – Прямо сегодня.

– Так в рюкзак, – ответила Танюха, – ему же еще стих Маршака учить.

– А как подбросить так, чтобы не заметил?

– Тю! – хихикнула она. – Сейчас он мультик смотреть пойдет, я и подложу.

– Только не забудь, – предупредил я, – и незаметно. Иначе толку не будет.

Танюха подмигнула мне и беззвучно сложила руки в молитвенном жесте, а глаза у нее заблестели от сдерживаемого смеха.

Я кивнул и вышел на лестничную площадку, спустился к себе.

Ключ повернулся в замке легко, и едва я переступил порог, как из-за угла выскочил Валера, громко мурлыкая и потираясь о ноги. Я поднял его одной рукой, почесал за ушком, и он довольно зажмурился, выставив морду навстречу ласке.

Скинув пиджак на вешалку и стянув ботинки, я прошел на кухню, где сразу открыл холодильник. Там обнаружились вчерашняя куриная грудка, помидоры, огурцы и пара яиц – вполне достаточно для легкого ужина после такого дня. Я нарезал овощи, слегка обжарил курицу на сливочном масле с чесноком и выложил все на тарелку, щедро посыпав зеленью. Валера сидел у моих ног, выжидающе поглядывая и время от времени издавая требовательное «мяу».

– Сейчас, сейчас, – пообещал я ему и достал из шкафчика пакетик с кормом.

Насыпал в миску, поставил рядом свежую воду, и серо-полосатый разбойник с энтузиазмом принялся за еду, громко чавкая и размазывая корм по краям посуды. Я усмехнулся, глядя на его мордашку, перепачканную соусом, и сам сел за стол. Ужин съелся быстро – усталость давала о себе знать, но в теле ощущалась приятная расслабленность. Как ни крути, день был хорошим.

Когда поставленный мной будильник зазвонил в восемь вечера, я, встав в тени, принялся наблюдать с балкона.

Степан вышел из подъезда и, воровато озираясь, подкрался к дереву. Это была самая обычная яблоня, к тому же старая. Ветви на ней располагались не очень высоко от земли, но и не близко, так что Степану предстояло помучиться, пока он туда влезет.

Мальчишка подошел к стволу и перво-наперво пошатал дерево. Удостоверившись, что то воткнуто в землю крепко и в неподходящий момент не упадет, попытался подтянуться и влезть.

С первого раза не получилось.

Не вышло и со второго.

А также – с третьего, четвертого и восьмого.

Больше Степан гневить судьбу не стал, развернулся и ушел обратно в подъезд. А я печально вздохнул: что ж, моя затея не удалась, видимо, нынешние дети кардинально отличаются от пацанья нашего поколения.

Ну что ж, значит, буду думать дальше. Но Татьяне я обещал помочь – и помогу…

Однако не успел я додумать мысль до конца, как у двери подъезда снова показался Степан. И с собой он тащил табуретку. Явно прихватил из дома.

Я невольно восхитился его смекалкой: мы бы в своем детстве не додумались до такого.

Тем временем Степан подошел к яблоне, поставил табуретку у ствола и преспокойно влез сначала на первую ветку, затем – на вторую. После чего с довольным видом завязал вокруг ствола кусок Танюхиной косынки. Гордый Степка слез, забрал табуретку и ушел обратно в дом.

Ладно, тогда мы поступим так: я вернулся в комнату и подтянул к себе листок бумаги, где написал:

«Степан!

Человек-паук и остальные супергерои тобой очень довольны. Мы в тебе даже и не сомневались и хотим принять тебя в нашу команду. Но для этого ты должен пойти на секцию борьбы или бокса, поучиться там и победить Пашку и Рената на соревнованиях.

Это такое тебе первое задание.

Мы все, супергерои, будем за тебя болеть и ждать в нашей команде.

С уважением,

твой друг и соратник, Человек-паук».

Завтра с утра на пробежке отдам записку Танюхе, пусть подбросит незаметно в рюкзак.

Я улыбнулся. Даже не сомневаюсь, что к концу дня Степка уже попросится в секцию борьбы. Или бокса, тут уж от склада характера зависит. Кому-то нравится бить с расстояния, а кто-то не прочь войти в близкий телесный контакт.

После еды я вымыл посуду, вытер руки и прошел к столу. Открыл ноутбук, перечитал последний абзац реферата для аспирантуры и принялся дописывать раздел про современные методы нейровизуализации. Пальцы скользили по клавишам почти автоматически, мысли текли ровно, без суеты, и через полчаса я добавил еще две страницы текста. Осталось вычитать, согласно требованиям ВАК, список литературы – и этот кусок реферата я практически закончил. Валера тем временем забрался ко мне на колени, свернулся клубком и задремал, негромко урча.

Когда стрелки часов подобрались к одиннадцати, я сохранил документ, закрыл ноутбук и аккуратно переложил котенка на диван. Он недовольно пискнул, но тут же устроился поудобнее и снова захрапел. Я прошел в ванную, открыл горячую воду и стал ждать, пока набежит полная ванна. Пар поднимался густыми клубами, оседая на зеркале и кафеле. Я с облегчением опустился в горячую воду, чувствуя, как напряжение уходит из мышц.

Полежал минут двадцать, прикрыв глаза и позволяя себе просто ни о чем не думать. Потом вылез, вытерся махровым полотенцем и, накинув старую футболку с домашними штанами, вернулся в комнату. Валера уже перебрался на мою подушку и занял там стратегически важное место, вытянувшись во всю длину. Я усмехнулся, осторожно подвинул его к краю и лег рядом, натянув одеяло до подбородка.

Он сонно мурлыкнул, ткнулся мне в плечо мокрым носом и снова затих.

А я закрыл глаза, и сон накрыл меня быстро, мягко, без тревожных мыслей и ночных кошмаров – просто теплая, спокойная темнота.

***

– Встать! Суд идет!

Ситуация напоминала вчерашнюю один в один: так же заверещала длинноносая секретарь суда, так же все повскакивали с мест, так же влетела Филиппова в своем черном одеянии с развевающимися полами, похожая на летучую мышь.

Даже женщина-бобер и козлобородый журналист ерзали на своих местах.

Возможно, я был под впечатлением от вчерашнего разговора, но начало для меня вышло смазанным. А может, это из-за того, что впечатления уже притупились.

Первым дали слово Караяннису.

Сегодня мой адвокат был явно в ударе: он вышел на середину зала, остановился перед столом судьи и, умильно глядя на нее своими невозможно жгучими глазами, произнес:

– Достопочтенный суд! Мой подопечный, Епиходов Сергей Николаевич, долгое время работал в больнице № 9 города Казани. Он происходит из семьи, где священные тайны хирургии передаются по наследству уже много поколений! Еще его дед – светлая ему память! – делал такие операции, слава о которых гремела на весь Советский Союз. И внук, мой подопечный, пошел по стопам деда. Он тоже может проводить уникальные, поистине виртуозные операции! Такие, какую он провел юной Лейле Хусаиновой – той самой пациентке, которую доставили в критическом, я подчеркиваю, в критическом состоянии в отделение неотложной помощи после страшного, чудовищного ДТП. Все материалы по этой операции – а они впечатляют! – прилагаются к делу.

Караяннис сделал паузу, чтобы отпить воды, а Судья Филиппова кивнула и символически перелистала папку – она явно ее уже не раз смотрела.

А я взглянул на Филиппову. Сегодня она выглядела получше, но под глазами тени залегли глубже, усилились, и даже дорогие очки их не скрывали. Что ж, соли кадмия и свинца отнюдь не подарок для организма. Надеюсь, в следующий раз она будет более осмотрительна и сто раз подумает, прежде чем мазать на лицо всякую несертифицированную дрянь.

Караяннис сделал паузу, дав словам осесть, и продолжил с нарастающим пафосом:

– И только благодаря моему подопечному, доктору Епиходову, эта девушка жива! Только он один взял на себя ответственность! Он практически в одиночку провел сложнейшую операцию на черепе и головном мозге – операцию, от которой отказались все остальные врачи!

Адвокат повернулся к Хусаинову и посмотрел на него с легкой печалью и упреком:

– И что же мы видим в результате? Мы видим черную неблагодарность! Вместо того чтобы руки целовать доктору Епиходову, вместо того чтобы отблагодарить его! Дать ему премию! Почетную грамоту! Да хватило бы и простого человеческого спасибо от отца! Так нет же! Епиходова с позором увольняют из больницы!

– Протестую! – подскочил юрист, и от негодования у него очочки запрыгали на переносице. – Епиходов уволился сам! В подтверждение – материалы дела номер 129-а! Там копия его заявления по собственному желанию и приказ!

Судья торопливо принялась пролистывать папку. Наконец нашла искомый документ и посмотрела на Караянниса с недоумением:

– Действительно, в материалах дела есть такие документы. Епиходов написал заявление по собственному желанию. В чем тогда ваше возмущение, Артур Давидович?

– А в том! В том! – демонстративно закручинился Караяннис, и горе его было так велико, что он чуть слезу не пустил, а остальные вместе с ним. Какая-то сердобольная бабушка даже зашмыгала носом. С видом фокусника, который вытащил из цилиндра вместо кролика бутылку коллекционного коньяка, мой адвокат громко и воодушевленно провозгласил: – Я прошу пригласить первого свидетеля! Андрееву Нину Илларионовну!

Я не знал, кто такая Андреева и зачем Караяннис ее сюда приволок, но, когда в зал вошла, грозно нахмурившись, тетя Нина, невольно восхитился: вот так пройдоха Караяннис, вот так ловкач!

– Представьтесь, пожалуйста, – велела ей судья и скороговоркой добавила: – За распространение недостоверной общественно значимой информации штраф до ста тысяч рублей, за клевету и оговоры, которые повлекут за собой тяжкие последствия, – срок до пяти лет.

– Я знаю, – степенно кивнула тетя Нина.

Сообщив общепринятые сведения и отдав на сверку паспорт, она начала обстоятельно рассказывать:

– Сережа Епиходов – врач от бога! Знали бы вы, как он ловко диагнозы умеет ставить. За все время в неотложке ни разу не ошибся. А вот в бюрократических этих игрищах он дитя дитем. Как и все талантливые люди.

Она посмотрела на меня слегка укоризненно и покачала головой.

Я улыбнулся ей в ответ, хотя улыбка получилась вымученной.

– Я в тот день мыла полы и все слышала!

– Что именно вы слышали? – хищным вороном набросился на нее Караяннис. – Рассказывайте!

– Слышала, как Мельник сказал Сереже, что его уволят по статье за былые прегрешения и что есть вариант тайно написать заявление самому, а они приказ потом подделают!

– Протестую! – взвился юрист. – Это бездоказательные инсинуации! Свидетель не могла видеть, как подделывали приказ, поэтому ее слова являются домыслом и предположением!

– Протест отклоняется, – невозмутимо произнесла судья и бросила взгляд в мою сторону.

Я намек понял и слегка кивнул. Мол, долг отдан.

Среди рядов, где сидели Хусаинов, Харитонов, Мельник, Бойко и другие (в том числе я заметил и бледное лицо Рамиля Зарипова), прошелестело волнение.

– Я еще раз повторяю! – четко и громко произнесла тетя Нина. – Это Мельник сказал Сергею написать заявление по собственному желанию, чтобы его не увольняли по статье! А Сережа у нас как ребенок – сразу поверил и написал.

– Здесь есть Мельник? – спросила судья. – Ага, вот в списках вижу. Где Мельник?

Поднялся Мельник. Он был бледный, руки заметно дрожали.

– Представьтесь и поясните свои действия, – строго велела судья.

Мельник отбарабанил хриплым от волнения голосом свой адрес и год рождения. А потом и вовсе умолк.

– Позвольте провести допрос? – лучезарно разулыбался Караяннис, который, словно мой Валера, не мог выдержать, если находился больше четырех минут не в центре внимания.

– Проводите, – разрешила Филиппова.

Караяннис бросил на нее восхищенный взгляд, в котором отчетливо звучало «вай, какой дэвушка, прямо пэрсик!», и начал задавать вопросы:

– Андреева Нина Илларионовна говорит правду?

Мельник шумно вздохнул, трясущимися руками вытащил носовой платок, сложил его вчетверо и вытер взопревший лоб.

– Отвечайте! – гаркнул вдруг Караяннис, в один момент превратившись из доброго дядюшки в злобного палача.

Мельник вздрогнул и прохрипел:

– Н-нет.

– А вот свидетельница Иванова Ольга Романовна из отдела кадров больницы № 9 подтверждает, что вы велели ей сделать приказ задним числом и заверии его факсимиле Харитонова в его отсутствие!

Мельник побагровел.

– Отвечайте! – опять крикнул на него Караяннис.

– В-возможно, я… в-возможно, я забыл… и действительно такой приказ мог быть…

– То есть вы сейчас заявляете, что никакого поручения Ивановой не давали? – Рык Караянниса был подобен раскату майского грома.

– Может, и давал, – почти под нос еле слышно пробормотал Мельник. – Разве все уже упомнишь?

– Хороших руководителей вы назначаете, если они даже таких простых вещей не помнят! – едко заметил громокипящий Караяннис в сторону Харитонова.

– Протестую! – подскочил юрист. – Анализ профессиональной компетенции Михаила Петровича Мельника не относится к рассматриваемому делу!

– Протест принят! – произнесла судья и бросила Караяннису: – У вас все?

– Да какое там все! – с оскорбленным достоинством всплеснул руками Караяннис. – Я ведь еще даже не начинал. Прошу пригласить Иванову Ольгу Романовну! Она даст пояснения, и мы вернемся к показаниям Мельника.

– Пока присаживайтесь, – велела судья багровому от переживаний Мельнику. – Потом продолжите. Пригласите Иванову!

С сотрудницей отдела кадров разговор провели быстро. Она, то краснея, то бледнея и поминутно заикаясь, заявила, что в больницу пришла работать недавно и специфику делопроизводства знает поверхностно. И что Мельник сказал ей сделать приказ задним числом. Мол, Епиходов – алкаш и забыл написать заявление вовремя. И что нужно сделать так, а то он все выплаты потеряет.

– Та-а-ак! – протянула судья Филиппова. – Теперь и у меня появились вопросы к Мельнику.

Мельник, который все это время сидел весь красный, стремительно побледнел и подскочил на ноги.

– Я же хотел как лучше! – взвизгнул он, заламывая руки. – Епиходову грозило увольнение по статье, и я всего лишь хотел, чтобы он не получил такую запись в трудовую! У него же вся жизнь впереди…

Голос Мельника сорвался, и он умолк, умоляюще глядя то на Филиппову, то на Харитонова. Смотреть на меня он избегал.

– Все ясно, – проговорил Караяннис, глядя на Мельника с брезгливой жалостью. – А приказ оперировать Лейлу Хусаинову разве не вы отдали Епиходову? При этом будучи уверены, что Епиходов – алкаш и в данный момент находится в запое? И отсюда еще один вопрос: а как вы допустили врача к работе, если сами же считали, что он вышел на работу пьяным? С какой целью?

Мельник не ответил, низко опустив голову.

– У меня вопросов больше нет, – развел руками Караяннис с видом «хотел как лучше, но вы же сами видите, что тут творится».

– Прошу садиться, – обратилась судья к Мельнику.

– У меня есть вопрос! – вырвалось у меня еще до того, как я понял, что ляпнул.

Мельник вздрогнул.

В зале и так было тихо, все боялись пропустить хоть слово, но после моего заявления словно закаменели. Было даже слышно, как жужжит у кого-то вентилятор в ноутбуке и шумно дышит Мельник.

– Задавайте, – кивнула Филиппова.

И я задал:

– Михаил Петрович, – тихо произнес я, в упор глядя на Мельника, – зачем вы так поступили?

Он громко сглотнул, побледнел, пошатнулся и вдруг осел на пол.

– Врача! Где врач?! Человеку плохо! – завопили присутствующие.

К Мельнику бросились Олег, Рамиль и Харитонов. Они принялись хлопотать вокруг него.

Я же не сдвинулся с места. Просто стоял и тупо смотрел, словно сомнамбула.

Суд пришлось прервать на двадцать минут. Мельника увезли на скорой. Остальные вышли кто в коридор, кто на перекур.

Я чувствовал себя неловко, ведь именно после моего вопроса Мельник упал. Он был багровый, дышал с натугой… Симптомы ладно, но, что интересно, Система молчала. Испортилась? Или же новая функция по распознаванию ядов аннулировала старую, по постановке диагнозов? Ну нет, это вряд ли. Мое оздоровление повысило функциональность Системы до 5%, значит, дело не в этом. Дело в Мельнике.

В коридоре я протолкался к кулеру. От всего этого в горле пересохло, и пить хотелось зверски.

Но тут меня поманила длинноносая Матильда, секретарь суда. Хм, странно.

Заинтригованный, я пошел в ее кабинет. Думал, что она по поручению Филипповой, но в кабинете судьи не было.

– Что? – спросил я, прикрыв за собой дверь.

– Анна Александровна просила передать, что вы зря так переживаете. Мы за время суда на такие вот представления ого-го насмотрелись. Даже название дали – «апофеоз праведного возмущения». – Она заговорщицки хихикнула. – Так что не принимайте на свой счет. Ему нужна была причина сорваться. Любая. Вот и все.

– Анна Александровна? – недоуменно посмотрел на нее я, пропустив мимо ушей все остальное.

– Ну да. Филиппова Анна Александровна, – пояснила Матильда и вернулась к своей работе.

А я вышел в коридор с дурацкой улыбкой.

Анна Александровна, значит.

Зато теперь я знаю, как ее зовут.

Глава 2

Оставшиеся минуты перерыва я провел у окна в коридоре, глядя на оживленную улицу внизу. Люди спешили по своим делам, не задумываясь о том, что здесь, в этом здании, решаются чьи-то судьбы.

Я допил воду из пластикового стаканчика и смял его в руке. Нервное напряжение никуда не делось – просто притаилось где-то внутри, ожидая продолжения. Вокруг толпились другие участники процессов, кто-то курил у входа, кто-то нервно листал документы. Харитонов с Бойко стояли в стороне и о чем-то шептались, время от времени косясь в мою сторону.

Наконец перерыв закончился, все вернулись на свои места так, словно и не выходили из зала.

– Встать, суд идет!

В зал влетела судья, Анна Александровна. Развевающиеся черные полы судейской мантии готично оттеняли бледное лицо.

– Продолжаем заседание!

Молоточек опустился с громким стуком, и зал затих, словно перед дудочкой заклинателя змей. Даже Караяннис перестал лучезарно мироточить и сосредоточился на процессе.

– Защита, продолжайте, – велела судья моему адвокату отрывистым тоном.

– Благодарю! – воскликнул Караяннис с таким триумфальным видом, словно ему сейчас вручили Нобелевскую премию сразу в трех номинациях и все вокруг ужасно завидуют.

Зал ощутимо напрягся. Я тоже обычно начинал нервничать, когда Валера принимал загадочный вид, так что хорошо их понимал.

– Так как господин Мельник вынужденно отбыл из зала суда и допросить его не представляется возможным, мы ходатайствуем о перенесении слушания дела на другое время, когда свидетель поправит свое здоровье, – произнес Караяннис с едва заметной торжествующей улыбкой и окинул взглядом сперва Филиппову, потом представителей ответчика.

– Протестую! – взвизгнул юрист и от волнения уронил очочки.

– Осторожнее! – заволновался Караяннис, глядя, как законник пытается вытащить их из-под стола.

Но черствый правовед такой жест со стороны оппонента не оценил и продолжил возмущаться, вставая с пола:

– На все вопросы Мельник Михаил Петрович ответил!

– Он не ответил на вопрос моего подопечного. – Медовой патокой, которой сочился голос Караянниса, можно было смазать пахлаву размером с небольшое футбольное поле.

– Ходатайство отклоняется! – фыркнула Филиппова, которая реально понимала, что никто «сверху» не даст ей затянуть процесс.

Но Караяннис не был бы Караяннисом, если бы повелся на чужую игру.

– В таком случае у меня больше нет вопросов, – крайне опечаленным голосом сообщил он, словно примерный племянник, принесший тетушке весть о том, что ее любимый песик умер.

– Ответчик! – передала эстафету судья юристу.

Тот моментально вскочил и, памятуя про мятежные очочки, придержал их рукой.

Зал вздохнул с облегчением, а какая-то толстая тетя даже перекрестилась.

– От ответчика выступит свидетель Хусаинов, – скороговоркой пробормотал юрист.

Вышел отец Лейлы. Сейчас он уже не был взволнован, наоборот, лицо его перекосило от еле сдерживаемой ярости.

Он перечислил свои данные и начал говорить. И чем дольше он говорил, тем сильнее вытягивалось у меня лицо.

– Уважаемый суд! – начал Хусаинов, и голос его звучал твердо и весомо. – Как отец, чья дочь пострадала в результате преступной халатности, я требую справедливого наказания для Епиходова. Этот человек, будучи хроническим алкоголиком, осмелился оперировать мою дочь! Делать сложнейшую операцию на черепе и головном мозге! Моя Лейла могла остаться инвалидом! Овощем! Навсегда! Или того хуже – погибнуть на операционном столе от рук пьяницы!

Он взволнованно выдохнул.

Зал затаил дыхание.

Какая-то старушка охнула.

В общем, обстановка накалилась, и меня, честно говоря, вся эта нервозная мишура изрядно раздражала и выбешивала.

А Хусаинов еще немного помитинговал, дескать, как же так! А затем умолк.

– Вопросы? – сухо произнесла судья.

– У меня есть вопросы! – аж подпрыгнул Караяннис, и по рядам слушателей прошелестел гул.

Он тоже вышел в центр зала и встал прямо напротив Хусаинова. Я смотрел и думал о том, что они мне чем-то напоминали пресловутый «куриный» поединок между тетей Розой и Галкой.

– А на основании чего вы сделали вывод о профессиональной непригодности моего подопечного? – спросил Караяннис тихим, угрожающим голосом, и в зале повисла напряженная тишина. – Согласно показаниям свидетелей и записям с камер наблюдения, вас в тот момент в отделении неотложной помощи не было. Вы появились там только на следующий день. На каком же основании вы утверждаете, что доктор Епиходов находился в состоянии алкогольного опьянения? Откуда такая уверенность в диагнозе «хронический алкоголизм»?

Хусаинов запнулся, не нашелся, что сказать, и от этого ощутимо побагровел.

Мелкие чиновники и журналисты, что также были в зале, испуганно втянули головы в плечи – Хусаинова все боялись.

Но Караяннису было плевать, и он продолжил с садистским удовольствием мотать нервы главному человеку города:

– А с чего вы взяли, что Епиходов – плохой врач?

Хусаинов пробормотал что-то себе под нос, очевидно, ругательство.

Но Караяннису не нужны были сейчас никакие комментарии. Он торжественно провозгласил:

– Прошу привлечь в качестве свидетеля Хусаинову Лейлу Ильнуровну!

– Но она в Москве, в больнице! – взвился Хусаинов. – И я не даю согласия на ее допрос! Это может ей навредить!

– К вашему сведению, Хусаинова Лейла Ильнуровна является совершеннолетней, так что суд вправе проводить ее допрос без одобрения родителей или законных представителей, – ледяным тоном отрезала Филиппова и обратилась к Караяннису: – Насколько мне сообщили, будет онлайн-подключение из московской больницы?

– Именно так! – сложил руки на манер Хоттабыча Караяннис, но, вместо того чтобы бросить сакральное «трах-тибидох», проговорил скучным голосом: – Справка из клиники академика Ройтберга о том, что Хусаинова Лейла Ильнуровна контактна, ориентирована и способна давать показания, прилагается к материалам дела.

И он торжественно возложил перед Филипповой справку.

– Ого, даже заключение о дееспособности, – похвалила она. – Предусмотрительно.

– А то! – не удержался от скромного хвастовства Караяннис. – Операция была на черепе и головном мозге, мало ли что оппоненты скажут. Устанешь отбиваться.

– Протестую! – подпрыгнул юрист.

– Протест отклонен, – усмехнулась судья и покачала головой в сторону Караянниса. – Впредь воздерживайтесь от подобных формулировок.

Караяннис закивал, как китайский болванчик. Мол, отныне он всегда и везде от таких формулировок будет воздерживаться.

Но я ему не поверил. Впрочем, все остальные, кажется, тоже. Включая Филиппову и тетю Нину.

Примерно пару минут заняло подключение – интернет, как обычно в такие важные моменты, тормозил, но вот наконец появилась Лейла. Лечащий врач, стоявший рядом, подтвердил ее личность и показал на камеру раскрытый паспорт.

Она сидела перед компьютером в медицинской пижаме. Ее голова была щедро обмотана бинтами. И при этом она улыбалась:

– Здравствуйте, – храбро произнесла девушка, словно всю свою невеликую жизнь только и делала, что давала показания перед судом, перед этим сбежав из одной больницы в другую. Вот что блогерский опыт делает.

– Представьтесь, – велела судья, объяснив ее права и обязанности.

Лейла представилась.

– Что вы можете нам сообщить по делу, которое мы слушаем? Как вы себя чувствуете?

– Чувствую себя хорошо, – ответила Лейла. – Врачи говорят, что, если бы не доктор Епиходов, меня бы спасти не удалось. Там счет шел на минуты.

Она запнулась – хоть блогер и опытный, а все же волнение давало о себе знать.

– Вам предлагали пройти дополнительное медицинское освидетельствование, чтобы определить, правильно ли была проведена операция? – спросила судья.

– Нет, не предлагали, – ответила Лейла. – Более того, засунули меня в какой-то рехаб, чтобы я не могла ни с кем общаться.

– Протестую! – подскочил юрист. – Вы прекрасно с нами общаетесь. Никто вас никуда не засовывал.

– Потому что я оттуда сбежала и прошла освидетельствование в клинике академика Ройтберга! – счастливо улыбнулась Лейла и с триумфом посмотрела на нас.

В зале воцарилась пораженная тишина.

Кто-то громко вздохнул.

– Благодарю, Лейла, – моментально влез Караяннис, который решил, что хватит ей тянуть одеяло на себя, ведь на него сейчас почти не смотрят, что абсолютно для такого бедненького и славненького адвокатика недопустимо. – Ты устала. Отдыхай. Выздоравливай. И переведи камеру на академика Петрова-Чхве. Пусть он скажет свое мнение о том, как доктор Епиходов провел операцию.

– Протестую! – взвизгнул юрист, но настолько тоненьким голосочком, что на него вообще никто не обратил внимания.

Камера переехала и выхватила лицо седовласого мужчины в очках со слегка азиатской внешностью.

– Категорически приветствую вас, Иван Чиминович! – лучезарно воскликнул Караяннис. – Поведайте нам о том, что происходит с организмом Лейлы и как прошла операция? Что вы можете сказать?

Академик пожевал губами и многозначительно произнес:

– Я лично хочу выразить свое восхищение доктору Епиходову. Так провести настолько сложную операцию – это искусство. И большой опыт…

И он минут на двадцать завел настолько пространную медицинско-научную речь, перемежая ее такими терминами, что народ в зале принялся клевать носом.

Но в результате получалось, что операцию я провел правильно и девушку спас. И не кто-то там, а светило в области нейрохирургии, Иван Чиминович Петров-Чхве, это подтвердил.

Это все поняли. В том числе и Хусаинов. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел, что нам предстоит долгий разговор. А главное, ненависть с его лица исчезла, зато появилось что-то другое.

А затем начались прения. Когда очередь дошла до Караянниса, он выступил:

– Уважаемый суд! Давайте посмотрим на факты! Девушка попадает в ДТП – и ее везут именно в ту больницу, где в этот момент нет ни одного нейрохирурга! Кроме моего подопечного. И именно ему завотделением Мельник поручает провести операцию – записи с камер видеонаблюдения это подтверждают. Но тут – внезапно! – нейрохирурги появляются, однако отказываются брать на себя ответственность! И что дальше? А дальше мой подопечный блестяще проводит сложнейшую операцию! Практически в одиночку, с помощью одной лишь операционной сестры Дианы Шариповой. И тут возникает вопрос: где в это время были все остальные? Где медперсонал больницы? Почему так произошло? И зачем сразу после проведения операции моего подопечного заставили писать заявление об увольнении?

Караяннис сделал паузу, обвел присутствующих тяжелым взглядом и продолжил, повышая голос:

– Но есть еще один вопрос, который не дает мне покоя. Полагаю, он требует отдельного расследования. Почему моему подопечному вменяется в вину смерть по неосторожности трех пациентов, одним из которых был ребенок? Снова в больнице не оказалось специалистов?

Он обвел зал гневным взглядом и бросил как обвинение:

– Здесь целый клубок преступлений, если копнуть глубже! А что, если авария с Лейлой Хусаиновой была спланирована?

– Протестую! – заверещал юрист, но как-то неубедительно, и, видимо, сам это понял, потому что сдулся и сел на место.

Хусаинов сидел на своем месте белый как мел. При последних словах Караянниса он закрыл лицо руками.

– А теперь самый-самый главный вопрос! – вдруг остановился Караяннис и посмотрел на Харитонова. – А где Рубинштейн? Куда делся, как говорила Лейла Ильнуровна, «наш няшка» Соломон Моисеевич?

Все начали оглядываться. Рубинштейна действительно в зале не было – успел смотаться, когда увозили Мельника и поднялась суета.

– А теперь подытожу свое выступление, – веско произнес Караяннис. – Во-первых, здесь не одно дело, а целых четыре! Первое – то, которое мы рассматриваем. И я по нему ходатайствую: суд должен вернуть Епиходова на работу, признать его действия законными, восстановить доброе имя и возместить моральный и материальный вред! Второе – дело о смерти трех пациентов! Нужно проверить все факты и найти, кому это было выгодно и зачем.

Караяннис взглянул на прокурора, и тот кивнул, записывая что-то в блокнот.

– Уверен, если потянуть за эту ниточку, можно нарыть очень много всего интересного. Правда, Ростислав Иванович? – улыбнулся Караяннис Харитонову, и тот съежился.

– Третье – что произошло в том ужасном ДТП? Оно было случайностью, следствием неосторожности или перед нами хорошо спланированная операция? Скажу больше! Покушение! И когда ДТП не получилось, Лейлу Хусаинову привезли в неотложку и подсунули врачу, который считался алкашом и неудачником?

– Протестую! – опять заверещал юрист.

– Протест принимается, – устало произнесла судья. Она была бледная и кусала губы.

– Но прокуратура должна проверить факты, – кивнул Караяннис. – И я от Палаты адвокатов пришлю запрос завтра же.

Прокурор кивнул.

– И наконец, четвертое дело. – Караяннис сделал театральную паузу для усиления драматического эффекта. – Что, черт возьми, происходит в стенах этой больницы? Пациенты гибнут один за другим! Профессиональных врачей травят на работе, мешают им заниматься своей деятельностью. Какие-то интриги, подковерные игры! Я полагаю, что этот вопрос в компетенции антикоррупционного комитета!

Прокурор опять кивнул и отметил что-то себе в блокноте.

– На этом я, пожалуй, завершу свое выступление. – Караяннис едва не отвесил поклон. – Еще раз прошу суд пересмотреть дело о гибели трех пациентов якобы по вине моего подопечного и отменить выплаты Епиходова родственникам усопших в размере девяти миллионов, которые так скоропостижно назначил предыдущий суд. Прошу восстановить доброе имя доктора Епиходова. Вернуть его на работу в должности врача хирургического отделения Казанской городской больницы номер девять и выплатить ему причитающуюся заработную плату за все дни вынужденного простоя по вине работодателя, а также компенсацию за моральный ущерб. У меня все! Благодарю за внимание!

О! Что тут началось! Шум поднялся словно при извержении вулкана.

Еле-еле Филиппова навела порядок.

Прения затянулись почти до ночи. Особо злобствовали больничный юрист и Харитонов. От нашего завотделением я узнал о себе много нового и интересного.

Но ничего. Потом разберусь.

Когда прения подошли к концу и суд удалился на совещание, я устало откинулся на спинку жесткой неудобной скамьи.

Ко мне подсел Караяннис.

– Ставлю свои ботинки против твоего ремня, что это дело мы выиграли! – хитро заявил он, потирая руки.

Я усмехнулся. Похоже на то. Хотя в суде всякое бывает.

А потом вернулась Филиппова, и в зале повисла напряженная тишина. Я слышал, как пульсирует моя кровь в висках. Даже с Караянниса слетела его напускная веселость и уверенность.

– Суд, рассмотрев материалы гражданского дела № 2–3608/2025, выслушав объяснения сторон, показания свидетелей, заключения специалистов и мнение представителя прокуратуры, – она окинула взглядом притихший зал, – приходит к следующим выводам.

Перевернула страницу и продолжила размеренным, официальным тоном:

– Доводы ответчика о незаконности действий Епиходова Сергея Николаевича своего подтверждения в судебном заседании не нашли. Напротив, совокупностью доказательств установлено, что истец действовал в условиях крайней необходимости, в рамках своих профессиональных компетенций и в интересах пациента.

Филиппова подняла глаза от документа, бросила короткий взгляд на Харитонова и продолжила:

– Доказательства, подтверждающие нахождение истца в состоянии алкогольного опьянения в момент оказания медицинской помощи, суду представлены не были. Показания свидетеля Хусаиновой Лейлы Ильнуровны и заключение специалиста, академика и доктора медицины Петрова-Чхве Ивана Чиминовича подтверждают надлежащее качество и своевременность оказанной медицинской помощи. Принуждение истца к увольнению суд расценивает как незаконное.

Судья подняла голову и произнесла четко, чеканя каждое слово:

– Руководствуясь статьями Гражданского кодекса Российской Федерации, а также Трудового кодекса Российской Федерации, суд решил: признать действия комиссии и работодателя незаконными; восстановить Епиходова Сергея Николаевича в ранее занимаемой должности; взыскать с ответчика заработную плату за время вынужденного прогула и компенсацию морального вреда.

Сделав паузу, она добавила:

– Иск удовлетворить полностью. Решение подлежит немедленному исполнению. Решение может быть обжаловано в установленном законом порядке.

Филиппова отложила документы и взяла молоток.

– Судебное заседание объявляется закрытым.

Удар молотка в абсолютной тишине жахнул по оголенным нервам.

Анна Александровна начала собирать документы, не глядя ни на кого, а я сидел, не в силах пошевелиться.

Выиграл! Я выиграл суд! Меня восстанавливают на работе! Мысли путались: облегчение мешалось с недоверием и какой-то странной пустотой.

Со стуком молотка повисла тишина, а следом зал взорвался аплодисментами. Не хлопали только Харитонов, Бойко и Зарипов.

Хотя нет, даже Хусаинов пару раз изобразил рукоплескание. Караяннис цвел, как майская роза. Все подходили, поздравляли меня, хлопали по плечу. Каждый считал своим долгом заверить, что уж он-то не сомневался, что меня восстановят и все получится.

Суетливые журналисты тоже привносили свою лепту в шумность моего триумфа.

Юрист Девятой больницы, не прощаясь и не поднимая втянутой в плечи головы, поправил очочки, шмыгнул носом и торопливо ретировался.

Мне хотелось увидеть Филиппову, но Анна Александровна унеслась сразу же после того, как зачитала решение. Зато я поймал взгляд тети Нины, которая изобразила что-то вроде устрашающего танца маори, только вместо того чтобы высунуть язык и надуть щеки, засмеялась и одобрительно показала большой палец.

Караяннис вскочил с места и крепко пожал мне руку, его глаза блестели от торжества. Вокруг нарастал шум – кто-то аплодировал, кто-то возмущенно переговаривался, женщина-бобер что-то яростно записывала в блокнот, козлобородый журналист уже говорил по телефону.

Харитонов сидел белый, сжав кулаки на коленях и стиснув губы в тонкую линию. Рядом что-то ему говорил Олег Бойко, а Рамиль Зарипов стоял молча, скрестив руки на груди, и буравил меня ненавидящим взглядом. Вокруг них несколько незнакомых людей из больницы – видимо, те, кто пришел из любопытства, – оживленно обсуждали результат.

Я медленно поднялся со скамьи, чувствуя, как затекли ноги.

– Ну что, Сергей Николаевич, – довольно произнес Караяннис, похлопывая меня по плечу. – Теперь можно и отметить!

Я кивнул, не находя слов. Как предупреждала меня вчера Филиппова, Харитонов не отступит.

Но это завтра. Сейчас можно выдохнуть, потому что…

…иск удовлетворен! Увольнение признано незаконным, меня восстановили на работе!

Справедливость восторжествовала!

Глава 3

Решение суда еще хранило тепло принтера, когда я вышел из зала заседаний.

Караяннис, который задержался, флиртуя с длинноносым секретарем Матильдой, догнал меня у двери и крепко пожал руку.

– Поздравляю, Сергей Николаевич! Но это только начало, вы же понимаете?

Кивнув, я спрятал бумагу во внутренний карман. Вокруг сновали люди с папками, секретари с кипами документов, какие-то люди в серых костюмах. Обычная судебная суета.

И тут я заметил Хусаинова.

Он стоял у окна в конце коридора, один. Охрана держалась метрах в пяти, не ближе. Смотрел в окно, но явно ждал, и точно не такси.

Хусаинов повернулся и пошел ко мне уверенной походкой человека, привыкшего, что перед ним расступаются. Только в его напряженном лице что-то выдавало дискомфорт.

Караяннис тактично отступил в сторону.

Сканирование завершено.

Объект: Хусаинов Ильнур Фанисович, 55 лет.

Доминирующие состояния:

– Внутренний конфликт (74%).

– Вынужденное признание (68%).

– Контролируемое смирение (61%).

Дополнительные маркеры:

– Микронапряжение челюсти.

– Легкая гиперемия ушных раковин.

– ЧСС 112, повышен.

Он остановился передо мной. Мы смотрели друг на друга несколько секунд, и я видел, как медленно краснеют его уши.

– Спасибо, – внезапно осипшим голосом произнес он.

Слово было всего одно, но я не понаслышке знал, что от такого человека оно стоило дороже, чем от другого публичное покаяние на коленях. Сложно признавать ошибки, когда привык быть правым всегда и во всем. Но хотя бы так.

Я не стал злорадствовать, а просто кивнул, принимая благодарность.

– Я из города теперь выездной?

Короткий кивок в ответ. Ни слова больше. Хусаинов развернулся и пошел к выходу, охрана подтянулась следом.

Одевшись, мы с Караяннисом вышли из здания на крыльцо суда. После душного зала было приятно вдохнуть мокрый ноябрьский воздух с запахом близкого снега. В кармане решение суда, в груди непривычная легкость.

Пока адвокат общался еще с кем-то на крыльце, я посмотрел на высокое черное небо. Там сиротливо мерцала парочка мелких, совсем никудышных звездочек, среди которых я почему-то не узнал ни одной. Мысли путались, и состояние было такое, что, с одной стороны, хотелось взлететь высоко-высоко, к этим чужим и редким звездам, а с другой – сесть прямо на мокрый асфальт, подставить лицо крупным каплям дождя, который неожиданно начался, и плакать от облегчения и какой-то тягучей радостной печали.

– А что теперь? – спросил женский голос из-за спины.

Я обернулся – Марина Носик. Ну надо же, и она здесь! И почему я ее не видел? Может, только подъехала?

Она улыбнулась и протянула руку:

– Поздравляю, Сергей!

– Спасибо, Марин.

– Так что дальше?

– А дальше мы поедем поступать в аспирантуру, – просто ответил я.

– А ты реферат написал? – строго спросила она, маскируя внешним контролем заботу и беспокойство.

– Написал, – кивнул я и спросил, глядя в небо: – А почему звезды такие мелкие, ты не знаешь?

– Сейчас у нас здесь только одна звезда, и это ты, – хихикнула Носик и добавила хитрым голосом: – Звезды же не терпят конкуренции, тебе ли не знать.

Я вспомнил Валеру и Караянниса и согласился.

И тут на улицу вышел Харитонов. Рядом с ним, словно птица-секретарь, вышагивал Рамиль Зарипов.

– Доволен? – спросил Харитонов.

– Конечно, – ответил я и не удержался от ехидной подколки: – А вы, Ростислав Иванович?

Сбоку зашипел Рамиль, но я не обратил на него никакого внимания и смотрел только на Харитонова.

Тому пришлось ответить:

– Ты же понимаешь, Епиходов, что этот процесс еще ничего не значит?

– Понимаю. Мне Караяннис объяснил, что вы будете подавать апелляцию, а потом кассацию. А потом есть еще и Верховный суд. А будь ваша воля, вы бы и в Божий суд обратились.

– Безусловно! – хмыкнул Харитонов. – Это даже не обсуждается. Справедливость должна восторжествовать!

– Как-то мы с вами по-разному понимаем справедливость, Ростислав Иванович, – ответил я и помахал зажатым в руке решением суда. – Но главное, что суд меня восстановил на работе.

– Не обольщайся, Епиходов, – процедил Харитонов. – Восстановил, да. Но ровно на один день. Завтра мы тебя восстановим на работе, это да, никуда не денешься. Но завтра же у нас по приказу реорганизация. Два отдела: общей и гнойной хирургии – сводят в один. – Он кивнул на Зарипова. – Руководить будет Рамиль. И как-то так случайно получилось, что твоя ставка попадает под сокращение.

Он хохотнул с довольным видом и едко добавил приторно-сожалеющим тоном:

– Но ты не переживай, мы тебе обязательно предложим вакантные должности. Есть у нас, к примеру, место старшей диетсестры. Очень хорошая должность.

– Спасибо, – сердечно поблагодарил я. – Всю жизнь мечтал работать диетсестрой. Тем более старшей.

– Не смешно, Епиходов! – зло рявкнул Рамиль. – Ты разве не понимаешь, что после этого суда тебя в Татарстане ни в одну больницу никогда не возьмут? Кому из руководства нужен такой сутяга в работниках?

Я промолчал. Он был прав, я это прекрасно понимал и именно поэтому собирался в Москву в аспирантуру.

Харитонов и Зарипов ушли, довольные собой. Марина Носик гневно посмотрела им вслед и выругалась так злобно, как только была способна:

– Какие же они негодяи!

***

С Мариной мы договорились лететь в Москву завтрашним вечерним рейсом, билеты на который купили вместе онлайн, заняв столик в кофейне неподалеку от суда. Караяннис, лучезарно сообщил, что промежуточный счет выставит по возвращении в столицу, распрощался со мной и умчался в аэропорт.

Марина намекала, что не прочь угостить меня чаем, но я, проводив ее до дома, вежливо отказался, сославшись на то, что нужно срочно доработать реферат.

А на следующее утро первым делом приехал в больницу, коридоры которой встретили меня непривычной тишиной. Половина девятого, а в хирургическом отделении пусто, словно после эвакуации. Только уборщица гоняла швабру у поста медсестер, и шлепки мокрой тряпки по линолеуму разносились эхом до самого конца коридора.

Я поднялся на третий этаж, в отдел кадров.

Иванова сидела за своим столом, заваленным папками. При виде меня она вздрогнула и торопливо поправила очки.

– Сергей Николаевич… – Она привстала, потом снова села, потом снова встала. – Здравствуйте.

– Доброе утро, Ольга Романовна.

После вчерашних показаний в суде она смотрела на меня так, будто я мог в любую секунду вцепиться ей в горло. Хотя именно ее слова про приказ задним числом стали одним из гвоздей в крышку гроба харитоновского дела.

– Я… – Она сглотнула. – Меня вызвали, я не могла отказаться, вы же понимаете…

– Понимаю. Вы сказали правду. Не побоялись. Спасибо.

Она моргнула, явно ожидая чего-то другого.

– Мне нужны мои документы. – Я сел на стул для посетителей. – Трудовая, копии приказов. И предупреждение о сокращении, которое вам наверняка велели подготовить.

Иванова опустила глаза.

– Откуда вы…

– Ростислав Иванович вчера не поленился сообщить лично. Сразу после оглашения решения суда.

Она выдвинула ящик стола и достала тонкую папку.

– Уведомление о сокращении должности… Реорганизация хирургического отделения…

Я взял бумагу, пробежал глазами. Все как Харитонов и обещал: ставка хирурга сокращается в связи с оптимизацией штатного расписания. Формально не придерешься.

– Дайте чистый лист.

Иванова протянула мне бумагу, и я написал от руки крупным почерком:

«Директору ГАУЗ ГКБ №9 г. Казани от хирурга Епиходова С. Н.

Заявление

Прошу уволить меня по собственному желанию с сегодняшнего дня.

6 ноября 2025 г. Епиходов С. Н.»

Иванова взяла листок и уставилась на него, как на гремучую змею.

– Но… Сергей Николаевич, вас только вчера восстановили. Вы можете оспорить сокращение, подать жалобу в трудовую инспекцию, прокуратура уже ведет проверку…

– Ольга Романовна, – улыбнулся я, – вы когда-нибудь видели, чтобы человек дважды наступал на одни и те же грабли?

– Ну…

– А я видел. И был этим человеком. Хватит.

Подумав, она тихо проговорила:

– Если оформлять по соглашению сторон в связи с сокращением… Перепишите. Укажите как «по соглашению сторон в связи с сокращением должности». Так вы сохраните все выплаты.

Кивнув, я взял новый лист и переписал заявление. Потом расписался в обходном листе, который она вытащила из стопки бланков. Библиотека, профком, бухгалтерия, склад, охрана труда, касса…

– Обычно на обход дают две недели, – проговорила Иванова, нервно перебирая бумаги.

– У меня самолет вечером.

– Самолет? Куда?

Пожав плечами, ответил:

– Подаюсь в аспирантуру. В Москву.

Она посмотрела на меня поверх очков, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

– Хорошо. Я… попробую ускорить.

Следующие три часа я провел в беготне между кабинетами. Профком – подпись за минуту, библиотека – пришлось заплатить штраф в триста двадцать рублей за книгу, которую казанский Серега взял еще в прошлом году и благополучно потерял, бухгалтерия – расчет придет на карту в течение трех дней, охрана труда – инструктаж по технике безопасности при увольнении, я даже не знал, что такое бывает.

В двенадцать я, взмыленный, вернулся в отдел кадров с полностью заполненным обходным листом.

Иванова удивленно подняла брови.

– Вы и правда…

– Я и правда.

Она отдала мне трудовую книжку – потрепанную, с надорванной обложкой. Внутри было негусто: интернатура, семь лет в этой больнице. И последняя запись, сделанная вчерашним числом: «Восстановлен на прежней работе в должности врача-хирурга на основании решения суда…».

Сегодняшняя запись появится позже: «Уволен по соглашению сторон (в связи с сокращением должности)».

– Удачи вам, Сергей Николаевич. – Иванова протянула мне руку. – Правда.

Я пожал ее ладонь.

– И вам, Ольга Романовна. Держитесь тут.

Из больницы я вышел в начале первого. Солнце пробивалось сквозь серые ноябрьские облака, и воздух пах мокрыми листьями и дымом от сжигаемой где-то листвы.

Телефон показывал три пропущенных от Майи и одно сообщение от Зои: «Вадик спрашивает про вас. Булка чувствует себя хорошо». Я недоуменно вчитался в эти строки.

Да что с этим телом не так? Почему стоит мне войти в короткий контакт с любой фертильной женщиной, и я тут же становлюсь объектом внимания? Мы с этой Зоей и общались-то всего минуту–полторы. А Майя? Я у нее вообще просто мазь от лишая купил!

Нет, тут точно что-то не так. Толстяк Михайленко, большой поклонник попаданческой литературы, мне как-то рассказывал про некий эффект попаданца. Мол, даже если человек попадает сам в себя, в собственное прошлое, то и тогда он становится куда более сексуально активным и популярным у женского пола. Михайленко этот факт очень нравился. Он вообще был фанатом всяких гаремников, но понимал это в каком-то своем извращенном смысле, не как в исламе. Вроде бы это какой-то особый жанр в современной литературе: что-то там про сверходаренных бояр…

В общем, я написал обеим: и Майе, и Зое – одинаковые короткие ответы: «Уезжаю на несколько дней. Напишу, когда вернусь». Достаточно вежливо, чтобы не обидеть, достаточно неопределенно, чтобы не давать ложных надежд.

Отделение «Совкомбанка» на Баумана встретило очередью из четырех человек. Знакомое окошко, привычная табличка «Кредитный отдел».

– Добрый день. Хочу внести платеж по реструктурированному кредиту.

Девушка-операционист проверила данные, и через пять минут пятнадцать тысяч ушли со счета. Мой первый платеж из многих последующих, если не получу деньги с криптосчета, но этот – самый важный.

Система одобрила столь важный шаг снижением кортизола и прибавкой к продолжительности жизни.

Я вышел из банка, щурясь на неожиданно ярком солнце, и подумал, что хорошо бы отвезти деньги за БАДы в офис «Токкэби». А то Гоман Гоманович там небось с ума уже сходит. Как бы заяву не накатал…

Но в «Токкэби» я не поехал, потому что понял, что мне надо еще собираться, заехать за Носик и добраться до аэропорта. Прикинув расклад, я понял, что физически не успеваю. Ладно, переведу им безналом из Москвы. Или завезу, когда вернусь.

Также снова пришлось расстроить администратора спа-салона Иннокентия. Сказал ему, что срочно уезжаю из города, поэтому нужно перенести записи, а новые вообще не принимать. Вернусь – отработаю те, что есть, и достаточно. Чувствую, мне будет не до массажа.

Дома я первым делом проверил статус рейса на сайте аэропорта Казани. Вылет в 19:40, без задержек, гейт объявят за час до посадки. Времени оставалось в обрез, но я не привык разбрасываться минутами.

Сумку собрал за четверть часа. Паспорт, маршрутная квитанция на телефоне, распечатанный реферат для аспирантуры в папке с жестким картоном, чтобы не помялся, и на флэшке, а заодно в облаке. А еще сменное белье, зубная щетка, зарядка. Жидкости никакой, досмотр пройду быстрее. Все в ручной клади, багаж сдавать не планировал. Да и смысл? Я еду поступать, а не жить там.

Валера сидел на подоконнике и следил за моими сборами с выражением глубокого неодобрения на морде. Серый хвост нервно подергивался. Насчет него я уже договорился с соседкой накануне.

– Не смотри на меня так, братец, – сказал я. – Пару дней побудешь у Танюхи, она тебя не обидит. Ну а со Степкой вы уже кореша.

Котенок демонстративно отвернулся к окну, всем видом показывая, что считает меня вероломным предателем, а потом начал демонстративно вылизывать лапку.

Я взял переноску, которую одолжил у Маринки Козляткиной, но так и не вернул, все некогда было, и после короткой, но яростной схватки запихнул туда возмущенно орущего Валеру. Он вопил так, будто его режут, хотя я всего лишь аккуратно придерживал его за загривок.

– Потерпи, артист больших и малых театров, – утешил я его, застегивая я молнию. – Тут недалеко.

Танюха не открывала долго, а когда открыла, я понял почему: она занималась сверхважным делом. Лепила вареники: на щеке отчетливо отпечатался след от муки.

– Ой, Сереж, заходи! А я тут… вот. Типа вареники, но ты не думай! С творогом! И немного с картошкой.

Она торопливо вытерла руки о фартук, забрала переноску и заглянула внутрь.

– Валерочка, родной, иди к тете Тане. Степка будет рад!

Кот из переноски издал нетерпеливое мяуканье.

– Корм в пакете, лоток чистый, глаза закапывать два раза в день. – Я протянул ей пакет с кошачьими принадлежностями. – Если будет царапаться, не ругай его, он просто нервничает.

– Да знаю я, не в первый раз. Оставлял же уже!

Танюха махнула рукой.

– Ты лучше скажи, надолго?

– Дня три–четыре. Как документы подам и все улажу, сразу обратно.

– В Москву, значит. – Она покачала головой с каким-то странным выражением. – Ну давай, удачи тебе там. Степка, кстати, какой-то загадочный после этих твоих заданий. Нашел в сети, что такое самбо, теперь залип, смотрит…

– Здорово.

Танюха обняла меня, крепко и коротко.

– Возвращайся, Серый. Тут без тебя скучно будет.

Такси подъехало через семь минут после вызова, и водитель, пожилой татарин в кепке, сразу предупредил, что в городе дикие пробки. Носик жила на Горького, это был крюк минут на двадцать, но я обещал ее забрать.

– Знаю, – кивнул я. – Давайте через Декабристов.

Он одобрительно хмыкнул и тронулся.

Марина ждала у подъезда с небольшим чемоданом на колесиках и нервно переминалась с ноги на ногу. При виде такси она буквально прыгнула на заднее сиденье.

– Успеем? – тревожно выдохнула она вместо приветствия.

– Два часа до вылета. – Я посмотрел на часы. – Для внутреннего рейса более чем достаточно.

Марина взволнованно откинулась на спинку.

– Я так волнуюсь, Сергей. В Москву лечу второй раз в жизни, и то первый был в детстве, с родителями.

– Ничего страшного там нет, – сказал я. – Люди как люди, только торопятся больше. И еще их много.

Аэропорт встретил нас очередью на входе. Мы прошли через рамки, выложили вещи на ленту, предъявили документы. Я привычно выложил в лоток телефон, ключи, ремень. Носик замешкалась, не сразу сообразив, что нужно снять часы.

– Первый раз летите? – рыкнула сотрудница на досмотре.

– Нет, – пискнула Марина и покраснела.

Регистрацию мы прошли онлайн еще в дороге, так что сразу направились к зоне вылета. До посадки оставалось сорок минут, и я купил нам обоим кофе в автомате. Марина обхватила стаканчик обеими руками и уставилась на взлетное поле за окном.

– Думаешь, я поступлю? – тихо спросила она.

– Реферат у тебя сильный, тему выбрала актуальную, обоснование сделала красиво, – ответил я и сделал глоток. – Главное, на собеседовании не мямли. Научные руководители терпеть этого не могут.

– А если спросят что-то, чего не знаю?

– Честно скажи, что не знаешь. Врать хуже. Идеально, если ты скажешь, что данный вопрос тебе мало знаком и ты надеешься в аспирантуре его изучить.

Объявили посадку. Мы прошли по телетрапу в салон, нашли свои места. Самолет был заполнен под завязку. Марина достала наушники, но почти сразу начала клевать носом.

А потом и вовсе уснула, привалившись щекой к моему плечу.

Проснулась, когда разносили напитки.

– И как ты не боишься поступать в Москву, Сергей? – сонным голосом в который раз уже спросила Марина. – Ты же тоже всю жизнь в Казани.

И я в который раз покладисто ответил:

– Ничего там страшного нет. Такая же аспирантура, как и в других городах. Разве что возможностей побольше. Да и доступ в Ленинскую библиотеку будет, особенно в диссертационный фонд.

– Сейчас это все в электронном виде есть, – возразила Носик.

– И старые диссертации тоже? – хитро спросил я, и Носик капитулировала.

На самом деле, положа руку на сердце, скажу абсолютно честно – я стремился именно в эту аспирантуру по одной очень важной причине. И она была существенной. Для меня лично существенной.

Потому что я точно знал, что в это же время туда, но только в докторантуру, будет поступать и Маруся Епиходова. Моя дочь. Я когда-то советовал Брыжжаку подружиться для начала хотя бы с младшим сыном, чтобы потом через него найти подход к старшему.

Сейчас я этот способ должен испробовать на себе. Сначала подружусь с дочерью, потом найду подход к сыну.

Потому что, если я поступлю в аспирантуру (а я обязательно туда поступлю!), буду приезжать дважды в году почти на месяц: сдавать отчеты и кандидатские минимумы, а также консультироваться с научным руководителем. И Маруся будет приезжать в то же самое время!

Таким образом, для меня это, по сути, единственный реальный шанс видеться с нею.

И я этим шансом воспользуюсь!

Глава 4

Шереметьево встретило нас гулом голосов и отсутствием дневной суеты. Носик тащила свой маленький чемодан на колесиках, то и дело пугливо оглядываясь по сторонам. От моей помощи принципиально отказалась.

Ну ладно, сама так сама. Я видел, что она буквально цепляется за этот проклятый чемодан, как за спасательный круг, потому и не лез – знал это чувство, причем это даже не провинциальность, а внезапная неловкость перед чужой уверенностью. Казань город большой, но Москва умеет заставить тебя почувствовать себя пескариком перед цунами.

Я шел рядом с сумкой через плечо и старался не думать о том, что знаю этот аэропорт как свои пять пальцев. Сколько раз я проходил здесь в прошлой жизни? Конференции в Берлине, стажировки в Израиле, симпозиумы в Милане. Сначала Белла встречала меня вон у того выхода, махала рукой, улыбалась, потом – Ирина. Теперь меня никто не встречал, но почему-то эта мысль вообще не задевала. Какие наши годы… Все еще будет.

– Сергей, смотри, тут кофе есть! – Носик с выражением вселенского счастья дернула меня за рукав и указала на раскладной щит какого-то кафе. – Что-о-о? Сколько-сколько? Это за кофе?! – Носик округлила глаза. – Да у нас за эти деньги можно пообедать!

Я глянул на ценник. Капучино стоило девятьсот рублей.

– Добро пожаловать в Москву, – хмыкнул я. – Позволишь угостить тебя кофе?

– Ну нет! – возмущенно замотала головой Носик. – Только не в аэропорту!

Мы взяли воду в автомате и двинулись к выходу. Носик уже не испуганно, а свирепо катила чемодан и ворчала себе под нос что-то про московские цены и несправедливость мироустройства.

На улице было промозгло. Носик поежилась, торопливо застегивая молнию куртки до подбородка.

– Так, – сказала она решительно, при этом неуверенно озираясь. – Куда теперь? Такси придется брать, да? Здесь же далеко ехать?

– Сядем на экспресс-автобус до метро «Ховрино», а там с одной пересадкой. Быстрее выйдет. И чуть дешевле, чем аэроэкспрессом.

Она посмотрела на меня с подозрением:

– Сергей, а ты точно раньше не бывал в Москве? Ориентируешься как местный.

– Яндекс и его карты, Марин. А еще официальный сайт «Шереметьево», там все есть.

Врать я не любил, но правду сказать не мог. «Знаешь, Марина, я большую часть жизни прожил в этом городе, оперировал в лучших клиниках страны, а потом умер на собственном операционном столе и очнулся в теле казанского алкоголика», – такое признание отправит меня прямиком в черный список.

Автобус подошел через десять минут. Мы загрузились в салон, пропахший мокрыми куртками, ароматизатором «Елочка» и густым дизельным выхлопом. Пассажиров было немного: пара студентов с рюкзаками, вахтовик в синей спецовочной куртке, хмурая женщина со спящим ребенком на руках, офисный клерк в мятом костюме, уткнувшийся в телефон.

Носик села у окна, я рядом. Автобус тронулся, и за стеклом поплыли бледные фонари, развязки, бетонные ограждения.

Вскоре Носик начала клевать носом. Ее голова качнулась раз, другой, а потом мягко опустилась мне на плечо. Кажется, Марина прошлой ночью вообще не спала. Скорее всего, не могла, раз за разом прокручивая в голове все, что ее здесь ожидает, волнуясь и представляя самое страшное.

Я не двинулся, наоборот, замер. Пусть отдохнет.

Сам же смотрел в темное окно, на расплывающиеся огни развязок и эстакад. И сердце сладко замирало. Эти места когда-то были мне знакомы – не по названиям, а по ощущению дороги. Где-то неподалеку мы с моим другом Лехой как-то застряли глубокой ночью с пустым баком, возвращаясь с конференции, матерились, смеялись и грелись своим дыханием в машине, ожидая помощи.

Все меняется. Мой друг Леха давно забросил науку, ушел в бизнес, женился на красивой телеведущей и недавно умер. Я тоже умер, потом воскрес, а пару недель назад добирался сюда автостопом с безрассудным дальнобойщиком Гришей. Сегодня же прилетел на самолете и еду ночевать в забронированный заранее хостел. Прогресс налицо, хотя, если вдуматься, я по-прежнему безработный с кучей кредиторов, просто ситуация стала… управляемой. Да и у меня самого появились должники. Тот же Валера. Но он долг, конечно, вряд ли отдаст, разве что нассыт в ботинок.

Глядя на точеный профиль Марины, я от нечего делать запустил эмпатический модуль.

Сканирование завершено.

Объект: Носик Марина Владиславовна, 30 лет.

Доминирующие состояния:

– Усталость (74%).

– Базовое доверие (61%).

– Тревожность (23%).

Дополнительные маркеры:

– Мышечное расслабление.

– Замедленное дыхание.

– Сниженный уровень кортизола.

Ух ты! А ведь у Марины совсем недавно был день рождения! Потому что я точно помню, что при первом сканировании Система показала, что девушке тридцати нет!

А еще она мне доверяет. Спит на плече у мужика, которого знает без году неделя. Это было приятно, но одновременно накладывало ответственность.

Когда мы почти подъехали, я тихо позвал:

– Марин, просыпайся. Приехали.

Она вздрогнула, подняла голову и уставилась на меня осоловелыми глазами. Потом сообразила, где находится, и густо залилась краской.

– Ой… Извини. Я тебя слюнями не закапала?

– Только немного. Но я вытерся.

Она охнула и схватилась за мое плечо, проверяя. Я не выдержал и рассмеялся:

– Шучу. Все нормально.

Носик выдохнула и со свирепым видом шлепнула меня по руке:

– Не смешно!

– Еще как смешно.

Она фыркнула, но я видел, что уголки ее губ дрогнули в тихой улыбке.

Автобус остановился, двери открылись, и мы вышли в мокрую московскую ночь.

Метро в одиннадцатом часу вечера представляло собой особый мир: полупустые вагоны, неясный гул под полом, покачивание, от которого клонит в сон, и характерная смесь запахов: теплого металла, пыли, чьих-то сладковатых духов, влажной одежды и машинного масла.

В вагоне Носик достала из сумочки телефон и уткнулась в него. Ее чемодан стоял между нами, и я его придерживал.

На следующей станции в вагон вошла компания подвыпивших парней и рассредоточилась по сиденьям. Один, в спортивном костюме и с бегающими глазками, сел через проход от нас.

Я заметил, как парень привстал на повороте, будто потерял равновесие, и его рука скользнула к сумке Носик, висевшей у девушки на плече.

Пальцы парня уже нырнули внутрь сумочки, когда я рефлекторно перехватил его запястье – молча, без резких движений.

Парень дернулся, поднял на меня глаза. Я спокойно встретил его взгляд и чуть сжал пальцы.

Он кивнул и пробормотал, торопливо выдергивая руку:

– Извините. Перепутал.

На «Войковской» он вышел, вжав голову в плечи и не оглядываясь. Его приятели потянулись следом.

Носик так и не оторвалась от телефона.

– Народу так мало, – пробормотала она, убирая его в сумку и застегивая молнию.

– Думала, москвичи никогда не спят? – улыбнулся я. – Поздний вечер, а футбола сегодня не было.

Носик снисходительно пожала плечами:

– А мама говорила, что тут карманников полно. – Она наклонилась и с хитринкой в голосе прошептала: – Сказала, чтобы я все зашила в нижнее белье – документы, карточки, деньги. – Она хихикнула. – Зачем? Мы же не поездом, а самолетом.

Улыбнувшись, ничего не стал ей говорить. Зачем пугать? Кошелек на месте, телефон тоже.

Впрочем, даже если бы что-то произошло, оставался Владимир, благодаря которому удалось беспроблемно и оперативно отправить Лейлу в московскую клинику академика Ройтберга. Не знаю, какое у меня там кредитное плечо, но этот человек вряд ли откажет, если я снова обращусь.

Тем временем Носик разглядывала схему метро на стене и ужасалась:

– Это все невозможно запомнить, Сергей! Капец!

– Угу. Просто нужно пожить в Москве, Марин, тогда все само запомнится, причем только самое нужное.

– Да? – хмыкнула она и заглянула мне в глаза. – Ты устал? Выглядишь убитым. И задумчивым.

– Москва… – протянул я и вдруг зачем-то ляпнул: – Много воспоминаний… Э… Из фильмов.

Я отвернулся к окну, к черному стеклу, в котором отражалось чужое лицо. Некоторые вещи лучше держать при себе.

– Из фильмов, – хмыкнула она. – И из Яндекс-карт, ага.

Но я на подначку не поддался, и Марина немного надулась, но неумело. То есть она вообще не знала, как работают всяческие женские хитрости. Видимо, совсем не на ком было практиковаться и оттачивать мастерство флирта.

На «Динамо» мы сделали переход, а на «Савеловской» вынырнули на поверхность. Где-то здесь находился забронированный нами хостел.

Носик зябко куталась в куртку и поглядывала по сторонам, пока я изучал навигатор и прокладывал маршрут до хостела «Тихая гавань».

– Хочу домой, – не выдержав, печально призналась она и по привычке шмыгнула носиком. – Зря я согласилась на эту авантюру, Сергей.

– Я тоже волнуюсь, Марин. Завтра столько всего решится у нас с тобой… Но знаешь что?

– Что? – недоверчиво кивнула она, словно готовилась, что я открою ей вселенскую истину.

– Утро вечера мудренее. Знаешь, почему так говорят?

Она пожала плечами:

– Ну… Народная мудрость?

– Народная, да. Но за ней стоит нейрофизиология. Но объяснять тебе смысла не вижу, уверен, ты и так знаешь.

– Нет, расскажи! – воскликнула девушка. – Вдруг нас по-разному учили.

– Ну… хорошо. Идем, по дороге расскажу.

Кивнув, Носик поежилась от холода, но глаза ее чуть оживились. Все-таки любопытство – отличный способ отвлечься от тревоги. Или ей просто нравится со мной общаться.

– К вечеру у человека истощается ресурс самоконтроля, – сказал я, и мы двинулись по мокрому тротуару. – Мозг устает от решений. От внимания, от сдерживания импульсов. Поэтому вечером мы чаще срываемся, делаем глупости, ссоримся с близкими.

– А, – протянула Марина. – Поэтому я вчера наорала на маму, когда она в десятый раз спросила, точно ли я взяла паспорт и теплые носки.

– Именно. Вечером решения эмоциональные, а не рациональные.

Мы обогнули лужу на асфальте. Фонари светили тускло, совсем не по-московски.

– А что меняется за ночь? – спросила она.

– Мозг во время сна перерабатывает эмоции, структурирует информацию, и то, что вечером казалось концом света, утром выглядит как просто задача.

– Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, – хмыкнула Носик. – Ты это придумал, Сергей?

– Ты же человек науки, Марина! Как ты можешь так говорить? – искренне удивился я.

– Тогда это какая-то магия, раз я в нее не верю, – хихикнула она.

– Это нейробиология. Следи за руками: утром активнее работает префронтальная кора, которая отвечает за планирование и рациональное мышление. А вечером верховодит лимбическая система, то есть эмоции.

– Ты как будто лекцию читаешь.

– Извини. Профдеформация.

Она улыбнулась:

– Нет, мне нравится. Продолжай.

– Есть еще эффект дистанции. Ночь создает паузу, проблема отодвигается, эмоциональное давление падает. Утром смотришь на все свежим взглядом.

Носик молча кивнула, обдумывая. Потом сказала, смешно хмурясь:

– То есть ты хочешь сказать, что мне не стоит сейчас переживать, потому что завтра все равно буду думать по-другому?

– Не совсем. Переживать ты будешь в любом случае, это нормально. Но принимать решения и делать выводы лучше утром, на свежую голову.

– А если утром все равно будет страшно?

– Будет, – согласился я. – Но страх станет рабочим. Таким, с которым можно что-то делать. А не парализующим, как сейчас.

Носик помолчала, глядя себе под ноги и аккуратно переступая лужицу. Потом подняла глаза:

– Спасибо, Сергей. Серьезно.

– За что?

– За то, что объяснил по-человечески, а не сказал «да ладно, не переживай».

– «Не переживай» – самый бесполезный совет в истории человечества, – ухмыльнулся я.

Она тихо рассмеялась, и я понял, что напряжение чуть отпустило. Не ушло совсем, но отступило на шаг.

А потом сказала то, что являлось вернейшим признаком того, что стресс у Марины отступил.

– Есть хочу, – призналась она. – Умираю просто.

Я огляделся. Поздний вечер, выбор невелик. В поле зрения только кофейня, которая закрыта. И неоновая вывеска с предложением шаурмы. Взяв в руки телефон, я посмотрел ближайшие рестораны… Нет, далековато. А завтра рано вставать.

Что ж…

Шаурма, шаверма, донер-кебаб. Отличное и очень вкусное блюдо, когда делаешь сам, и черт знает что, когда покупаешь в таком вот непонятном заведении. Бог с ними с килокалориями, их там шестьсот-девятьсот, не больше. Но там же наверняка будет избыток соли, трансжиры, пережаренное мясо неизвестного происхождения, а еще майонезный соус, в котором наверняка давно уже завелась жизнь.

Да уж… Идеальный способ угробить все, чего я добился за последний месяц.

Но поесть, даже с учетом того, что на дворе ночь, нужно. Иначе сложно будет уснуть.

К тому же шаурма, как ни крути, – это белок. Овощи какие-никакие. Быстрое восполнение энергии после перелета и стресса. И Носик смотрит на меня голодными умоляющими глазами, а я буду стоять и читать лекцию о правильном питании? В полночь? В чужом городе?

Иногда надо просто быть человеком.

– Вон, – кивнул я на вывеску. – Шаурма.

– Шаурма? – Носик сморщила нос, а потом легкомысленно махнула рукой. – Почему бы и нет? Как говорила моя бабушка, готовя форшмак, дешево и сердито!

– Дешево и сытно, этого не отнять.

«Шаурма» оказалась вполне себе нормальным заведением быстрого питания – внутри было тепло, пахло жареным мясом и ядреными специями. От мелких фракций черного перца в воздухе захотелось чихнуть. Интерьер без изысков: пластиковые столы, стулья, меню на стене. Зато чисто и, главное, работает до двух ночи.

У стойки топтался мужчина лет пятидесяти в мятом пальто. От него пахло пивом и неудачным днем. Когда мы вошли, он расплылся в улыбке и шагнул к Носик.

– Девушка, а вы одна? Красивая такая, а одна…

Носик вжала голову в плечи и торопливо юркнула за меня.

Уже на автомате я изучил, что на уме у мужика:

Сканирование завершено.

Объект: мужчина, 52 года.

Доминирующие состояния:

– Одиночество (67%).

– Потребность в контакте (54%).

– Сниженная критичность (48%).

Дополнительные маркеры:

– Алкогольное опьянение легкой степени.

– Отсутствие агрессивных паттернов.

– Угроза минимальная.

– Не одна, – сказал я, становясь между ними. – И не скучает.

Мужчина посмотрел на меня, моргнул. В его глазах не было агрессии, только какая-то собачья тоска и хроническое одиночество.

– Понял, понял. Извините. Без обид.

Он отошел к соседнему столику и уставился в свой стаканчик с чаем.

– Спасибо, – шепнула Носик.

– Не за что. Он не опасный, просто одинокий.

Марина посмотрела на мужчину, потом на меня.

– Откуда ты знаешь?

– Видно.

Она хотела спросить еще что-то, но я уже повернулся к прилавку. За стеклом медленно вращался вертел с курицей, рядом лежали стопки лавашей.

– Две большие с курицей и два чая, – сказал я продавцу. – Соуса поменьше, овощей побольше.

– Триста двадцать за штуку, – ответил он и принялся ловко срезать ароматное мясо.

Носик покосилась на ценник и облегченно выдохнула. После аэропортовых девятисот за кофе московские цены ее запугали не на шутку.

Пока готовили заказ, мы сели за крайний столик у окна. Носик зевала, смущалась, несексуально стреляла в меня глазками и поглядывала на вертел с выражением человека, который отнюдь не уверен в своем выборе и которому от всего этого крайне неуютно. Причем это касалось всего: от курицы в шаурме и самой шаурмы до поступления в аспирантуру именно в Москве.

Через пять минут перед нами лежали две увесистые шаурмы. Я откусил сразу, а Носик сначала осторожно отщипнула кусочек, прожевала и удивленно подняла брови.

– Ладно, – признала она с набитым ртом. – Вполне себе вкусно. Признаю.

– Главное правило: не спрашивать, из чего это сделано.

Она поперхнулась, закашлялась, и мне пришлось хлопнуть девушку по спине. Потом мы оба рассмеялись.

Доев, вышли на улицу. Хостел «Тихая гавань» находился в пяти минутах ходьбы, но вход внутрь был через подъезд, и… в общем, пришлось поискать. Выбирали мы его с Мариной по цене и отзывам, причем первый фактор был важнее.

Наконец, оказались на месте.

На ресепшене сидел сонный лохматый парень в растянутой толстовке. Но ему было не до нас, потому что у стойки уже стоял мужчина в деловом костюме, мятом после долгого дня, и громко выговаривал:

– Я бронировал за месяц! В отдельном номере! Как это «сняли бронь»? Вы что тут, в наперстки играете?

Парень за стойкой разводил руками и тыкал в монитор, объясняя:

– Мужчина, тут написано «отменено». Вы сами отменили позавчера.

– Я ничего не отменял!

– Ну вот, смотрите, письмо…

Мужчина перегнулся через стойку, уставился в экран. Лицо его вытянулось.

– Это… Это жена. Она знает пароль от почты. Боится, что шлюх буду водить… падла. – Он горестно посмотрел на меня и плаксиво сказал: – Ну вот какая ей разница, а? За командировку компания платит, представительские есть! А она меня все время у своей троюродной тетки норовит поселить! Мол, экономия! Тьфу!

Повисла пауза. Парень за стойкой деликатно кашлянул. Носик прикрыла рот ладонью, сдерживая смех.

– Есть свободные номера? – спросил мужчина уже совсем другим тоном.

– Есть двухместный, но он дороже, чем тот, что вы бронировали.

– Не, дороже не надо, – покачал головой мужчина.

– Тогда только койка в восьмиместном.

Мужчина обреченно кивнул и полез за карточкой. Мы с Носик переглянулись. Она прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Поев, она стала легче смотреть на жизнь.

Когда он отошел, администратор повернулся к нам и выдохнул:

– Вот это я понимаю – семейная жизнь. – После чего посмотрел наши документы и спросил уже деловым тоном: – Бронь на Епиходова?

– Да. Два койко-места.

Он застучал по клавиатуре, сверяясь с экраном.

– Так… Епиходов и Носик. Вижу. Но есть проблема.

– Какая? – спросил я. – Мы же бронировали, и жен у нас нет.

– Тут другое… – Он замялся. – Короче, мужское место в мужском номере есть. А женское только в смешанном осталось. Там сейчас четверо парней. Индусы.

Носик побледнела.

– Смешанный? С мужиками? С индусами?

Парень развел руками:

– Ну, или могу предложить отдельный номер. Двухместный, четыре тысячи. Там две отдельные кровати, все прилично.

Носик с ужасом посмотрела на меня. В ее взгляде читалось, что со мной в одном номере она спать не будет даже под угрозой расстрела, лучше уж с двадцатью или тридцатью индусами, чем я увижу ее утром не накрашенной, но сказать мне об этом ей неудобно.

Я молча достал карту.

– Давайте двухместный.

– Сергей, я буду в смешанном! – торопливо сказала она. – Не надо!

– Это даже не обсуждается, – сказал я и расплатился.

Парень усмехнулся, провел оплату, выдал ключ-карту и махнул рукой в сторону коридора:

– Двенадцатый номер, по коридору направо. Завтрак с восьми до десяти, если что…

Номер оказался крошечным, но чистым. Две узкие кровати, тумбочка между ними с настольной лампой, окно во двор. Пахло стиральным порошком и чем-то цветочным, видимо, освежителем воздуха.

Носик огляделась и растерянно выдохнула:

– Ну вот как так? Как мы будем… в одном номере?

– Ты первая в душ, – прекратил пререкания я и сел на кровать у стены.

Пока она возилась в крошечной ванной за тонкой дверью, я достал телефон.

В «телеге» светилось сообщение от Танюхи: «Валера скучает. Сожрал два вареника и орал под дверью. Степка снова спрашивал про секцию борьбы – представляешь, сам! Ты волшебник, Серый».

Я улыбнулся и набрал ответ: «Рад, что Степка созрел. Вернусь, пойдем записываться. Валеру нужно чесать за ухом, он это любит».

Было еще от Зои: «Простите, что беспокою, Сергей. Когда вернетесь?»

И от Майи: «Привет! Как дела? Не пропадай :)»

Я вздохнул. Две женщины, обе чего-то ждут, обе не понимают, что я сейчас не в том состоянии, чтобы что-то им дать, если вообще…

Отправил обеим одинаковое сообщение, коротко и вежливо, без обещаний: «Напишу, когда вернусь». Мало ли, вдруг проблемы какие, а обе одинокие. Мужское плечо, судя по всему, стало дефицитом.

Тем временем дверь ванной открылась, и вышла Носик в длинной футболке и спортивных штанах, с мокрыми волосами, собранными в хвост. Косметику она не смыла.

– Я все, – сказала она и села на свою кровать, на самый краешек.

Я взял свое полотенце и скрылся в ванной.

Вода была горячей, и я стоял под душем дольше, чем нужно. Смывал усталость, перелет, последние дни. Смывал Казань, суд, разрыв с Дианой, гопников у подъезда. Смывал все, что налипло.

Когда вышел, Носик сидела на кровати и нервно потирала руки.

– Сергей, – сказала она тихо, – спасибо, что уговорил и взял меня с собой. И за этот номер.

– Не за что. – Я сел на свою кровать, вытирая полотенцем волосы. – Завтра тяжелый день. Надо выспаться.

Она смотрела на меня, и я видел, как она кусает губу, как пальцы теребят край одеяла.

– Холодно что-то. В смысле… в номере.

Система услужливо выдала:

Сканирование завершено.

Объект: Носик Марина Владиславовна, 30 лет.

Доминирующие состояния:

– Неуверенность (71%).

– Волнение (67%).

– Влечение (54%).

Дополнительные маркеры:

– Учащенное дыхание.

– Расширенные зрачки.

– Повышенный уровень окситоцина.

Я понял намек. Было бы сложно не понять.

И встал.

Носик напряглась, ее дыхание участилось.

Я открыл шкаф, достал дополнительное одеяло и положил ей на кровать.

– Вот. Согреешься.

Наши глаза встретились, и я смотрел на нее спокойно, без насмешки, но и без приглашения. Она покраснела и отвела взгляд.

– Спасибо, – прошептала Марина.

Я выключил верхний свет, оставив только лампу на тумбочке.

Не стал пользоваться ситуацией не потому, что девушка мне не нравилась. Нравилась. Умная, симпатичная, смелая: не каждая рванет в Москву поступать в аспирантуру, толком не зная города.

Но я только что порвал с Дианой и прилетел к дочери, которая не знает, что отец жив. У меня полтора года жизни по прогнозам Системы и миллион нерешенных проблем.

И главное: Носик заслуживала лучшего, чем стать утешением на одну ночь. Это было бы нечестно по отношению к ней и к себе.

Я лег, натянул одеяло до подбородка и уставился в потолок.

– Сергей, – позвала она из темноты.

– М?

– А ты в Москве раньше… кого-то знал?

Я помолчал, прежде чем ответить.

– Давно. В другой жизни.

Она хотела спросить еще что-то, слышно было, как набрала воздуха, но я повернулся к стене, и она промолчала. А вскоре я услышал сопение.

Завтра я пойду в Научно-исследовательский институт хирургии, подам документы и буду разбираться с требованиями ВАК, решать проблемы.

И завтра, может, увижу Марусю.

За окном шумела ночная Москва: далекий гул машин, чей-то смех во дворе, хлопнувшая дверь подъезда.

Я закрыл глаза.

И уснул.

Глава 5

Проснулся я от тихого, но отчетливого всхлипа.

Несколько секунд лежал неподвижно, тщетно пытаясь сообразить, где нахожусь. Узкая кровать, чьи-то приглушенные гортанные голоса за дверью, топот в коридоре, тусклый свет из окна… Ага, хостел в Москве, точно.

Тихая, мать ее, гавань.

Всхлип повторился. Я повернул голову и увидел Марину.

Она лежала на своей кровати, свернувшись в тугой клубок под двумя тонкими одеялами, и тряслась. Не сразу я понял, что она не плачет, а мерзнет. Зубы ее мелко-мелко стучали, плечи подрагивали, а из-под одеяла торчали босые ступни, которые она поджимала, пытаясь согреть.

Батарея под ее окном была едва теплой – я это еще вчера заметил, когда выбирал кровать у стены, где вообще батареи не было. Я-то ладно, у меня жировая прослойка как тулуп работает, а вот Марина… Ночью температура явно упала, и девушка, судя по всему, промерзла до костей, но так и не решилась ни разбудить меня, ни взять второе запасное одеяло из шкафа, которое мне так и не пригодилось. А Носик-то, похоже, гордая. Или стеснительная. Или и то и другое.

Я тихо встал, взял свое нагретое одеяло и осторожно накрыл Марину. Она вздрогнула и приоткрыла глаза.

– С-сергей?..

– Спи. Рано еще.

– Мне… н-не холодно… – пробормотала она и тут же плотнее закуталась, выдавая себя с головой.

– Конечно, не холодно. Спи.

Она хотела что-то сказать, но я уже отвернулся и направился в ванную. Пусть согреется и доспит – времени достаточно. Даже шести еще нет.

Вода в душе была едва теплой, но я все равно простоял под ней минут десять. Когда вышел, обмотанный полотенцем, Марина уже не спала.

Она сидела на кровати, закутанная в три одеяла, и смотрела на меня. Точнее, смотрела на мое отражение в зеркале шкафа-купе напротив ее кровати – видимо, не ожидала, что я выйду так быстро. Или в таком виде.

Ее щеки мгновенно залились густой краской, и она уткнулась взглядом в телефон с таким вниманием, будто там решалась судьба мира. Или шла онлайн-трансляция второго пришествия.

Я мысленно чертыхнулся. Номер крошечный, ванная одна, деться некуда. Молча прошел к своей кровати, взял приготовленную одежду и снова скрылся за дверью.

Когда вышел уже одетым, Марина все еще сидела в той же позе, только теперь телефон лежал экраном вниз, а она сосредоточенно разглядывала стену.

– Извини, – сказала она, не поворачивая головы.

– За что?

– Ну… – Она еще больше покраснела и махнула рукой в сторону зеркала. – За это.

– Марин, ты же врач. Неужели голого мужика не видела? Тем более все стратегические места были закрыты.

Она открыла рот, закрыла, снова открыла.

– Видела. Но не… – Осеклась и покраснела еще гуще, хотя, казалось бы, куда уж больше. – Не тебя.

Повисла неловкая тишина, и я, решив не развивать тему, приказал:

– Иди в душ. Нам еще позавтракать нужно успеть.

Она кивнула и прошмыгнула в ванную, прижимая к груди скомканную одежду. Дверь за ней закрылась, щелкнул замок.

Пока Марина плескалась в душе, я проверил телефон. Новых сообщений не было, если не считать рекламы от мобильного оператора. Танюха, видимо, еще спала, Валера пока не научился писать, а остальным я был не настолько интересен, чтобы беспокоить в такую рань.

Что удивительно, уже который день молчала Алиса Олеговна, которая так рьяно уговаривала меня сходить с ней на вечеринку назло бывшему. Но сам ей я не писал, ну его на фиг, ни к чему будоражить зверя. Не пишет – и слава богу. И так у меня аншлаг, блин.

Словно в подтверждение моих мыслей из ванной вышла Марина – умытая, причесанная, в джинсах и свитере, с ярким румянцем на щеках. То ли следы смущения еще не до конца сошли с ее лица, то ли оно вспыхнуло снова. Тем не менее она явно справилась с собой.

– Готова? – спросил я.

– Почти. Дай мне минуту.

Она собрала волосы в хвост, проверила сумку, три раза убедилась, что папка с документами на месте, охнула, метнулась в ванную, потом зачем-то полезла под кровать. Типичное поведение человека, который боится забыть что-то важное и поэтому по триста раз перепроверяет очевидное.

Завтрак в хостеле «Тихая гавань» оказался ровно таким, как я ожидал: функциональным, но не более. Небольшой зал со столами, пластиковые стулья, кофемашина с растворимым кофе, электрочайник, микроволновка. На стойке выстроились пакеты с овсянкой быстрого приготовления, нарезанный хлеб, мини-йогурты, порционное масло в фольге и джем в маленьких пластиковых контейнерах. Отдельно стояла тарелка с вареными яйцами, порезанные заветренные лепестки помидор и миска с сосисками, которые выглядели так, будто пережили уже не одно утро.

Мы взяли по тарелке. Я по привычке изучил состав йогурта на этикетке – признаться, Система (вернее, угроза скорой смерти) приучила относиться к еде как к топливу и строительному материалу, а не как к удовольствию, и теперь я автоматически высчитывал калории и искал скрытые сахара, чем в той жизни не страдал.

Марина положила себе овсянку и одно яйцо, посмотрела на это богатство без энтузиазма, но жаловаться не стала.

В зале было еще человек пять. Вчерашний мужчина в мятом костюме, тот самый, чья жена отменила бронь, сидел в углу и уныло жевал сосиску. При виде нас он дико, с подвыванием, зевнул и кивнул с видом человека, пережившего стихийное бедствие и смирившегося с судьбой. Я кивнул в ответ. Хотя мне его проблемы не близки, но мужская солидарность не пустой звук.

– Про утро… – начала Марина тихо, размешивая неаппетитную даже на вид кашу.

– Забыли.

– Нет, я хочу объяснить. – Она уставилась в тарелку. – Я не специально смотрела. Просто зеркало напротив, и ты вышел, а я…

– Марин.

– И то, что я сказала про «не тебя»… Я имела в виду совсем другое! То есть я хотела сказать, что на работе пациенты – это одно, а тут… – Она окончательно запуталась и замолчала, покраснев.

Я отложил йогурт и посмотрел на нее, думая, как легко некоторые люди могут раздуть из мухи слона и сами же испугаться. И вот как мне ее успокоить? Она же теперь зациклится!

– Ничего страшного не произошло, – сказал я очевидное. – Номер маленький, ванная одна. Бывает.

Она выдохнула.

– И за ночь тоже извини. Надо было просто взять из шкафа одеяло, а не мерзнуть, как дура.

– Почему не взяла?

– Не знаю. – Она пожала плечами. – Неудобно было. Ты спал. Боялась, что разбужу.

– В следующий раз не бойся, – сказал я. – Договорились?

Она кивнула и слабо улыбнулась.

– А он будет? – спросила Носик. – Следующий раз? Мы же вечером улетаем.

– Не уверен насчет общего номера, но, когда поступим, нам придется прилетать, Марин. Так что никуда ты от меня не денешься! – Сказав это с деланой строгостью, я поинтересовался: – Ты все собрала? Деньги, вещи, документы?

Ее лицо снова напряглось, и Носик машинально потянулась к сумке, проверяя, на месте ли папка, хотя заглядывала туда десять минут назад, когда мы садились за стол.

– Волнуешься? – спросил я, хотя ответ был очевиден.

– Ужасно. – Она отложила ложку и вздохнула. – Сергей, а вдруг они спросят что-то, чего я не знаю? А вдруг мой реферат им не понравится? А вдруг…

– А вдруг метеорит упадет на институт, и нам вообще не придется сдавать документы.

Она фыркнула, почти улыбнувшись.

– Ты невыносим! И зануда!

– Я реалист. Метеорит статистически маловероятен. А вот то, что ты сдашь документы и поступишь, – вполне рабочий сценарий.

– С чего такая уверенность?

– Ты умная, целеустремленная и приехала в Москву, чтобы поступить в аспирантуру. Это уже отсекает девяносто девять процентов конкурентов, которые побоялись рискнуть.

Марина посмотрела на меня, и в ее глазах что-то изменилось – какая-то мысль, которую она не озвучила. Я не стал запускать эмпатический модуль, чтобы узнать, что именно, потому что иногда лучше оставаться в неведении. Да и чего там знать… втюрилась, блин, девчонка, и я понятия не имел, что с этим делать. Какое-то проклятие прям на этом теле! Сбылась мечта толстяка Михайленко, только не с ним.

Мы доели завтрак, я сделал себе растворимый кофе, который оказался именно таким, как выглядел: коричневым и горячим. На этом его достоинства заканчивались, но кофеин есть кофеин, а организму нужно было проснуться окончательно. Откровенно говоря, я не выспался. И легли поздно, и встал я по привычке рано.

До метро мы дошли за десять минут. Утренний мокрый холод кусал лицо, но после душного хостела это было даже приятно. Марина куталась в куртку и обреченно поглядывала по сторонам. Словно пыталась запомнить дорогу, но понимала, что все равно заблудится. Навигатор она по какой-то причине игнорировала и целиком полагалась на меня.

Московское метро в час пик – это отдельный вид испытания. Мы кое-как втиснулись в вагон, набитый людьми до такой степени, что дышать приходилось по очереди с соседями. Марина вцепилась в поручень и прижалась к двери, стараясь занимать как можно меньше места. Ее сумка болталась где-то между мной и толстым мужчиной в пуховике, который, судя по выражению лица, проделывал этот путь каждое утро и давно перестал испытывать по этому поводу какие-либо эмоции.

– До «Рижской», там переход, дальше по оранжевой до «Профсоюзной», – сказал я Марине, перекрикивая шум поезда.

– Запомнила, – кивнула она, хотя по глазам было видно, что через минуту в памяти рыбки Дори Носик останется только название конечной станции. Да и то не факт.

Вскоре стало чуть свободнее, и мы даже смогли сесть. Марина достала телефон и с головой ушла в переписку с обеспокоенной мамой: «Доченька, вас хорошо покормили?» – заметил я краем глаза, а сам привычно принялся разглядывать пассажиров. Вот офисный планктон в наушниках, вот студент с рюкзаком, набитым так, будто он собрался в поход, вот пожилая женщина с хозяйственной сумкой…

Система сработала, как обычно в таких случаях, но самопроизвольно и в каком-то новом режиме, словно постоянно сканировала пространство вокруг меня.

Внимание! Зафиксирована критическая аномалия сердечного ритма!

Объект: женщина, 72 года.

Пароксизмальная фибрилляция предсердий, ЧСС 156 уд/мин.

Риск тромбоэмболии повышен!

Рекомендация: немедленное медицинское вмешательство!

Я повернул голову. Красный контур Системы обозначил пожилую женщину в бордовом пальто, которая сидела через проход, прижимая к груди большую хозяйственную сумку. На первый взгляд ничего тревожного: обычная бабулька едет по своим делам. Но я увидел и бледность лица, и капельки пота на лбу, и слегка синеватый оттенок губ.

А главное – она сама явно не понимала, что с ней происходит. Сидела, смотрела в одну точку, время от времени потирая грудь, словно ей кофта жала.

– Марин, – негромко сказал я.

Она подняла глаза от телефона.

– А?

– Видишь бабушку в бордовом пальто?

Марина посмотрела. Несколько секунд изучала женщину, и я заметил, как ее взгляд изменился.

– Бледная, – прошептала она. – Потливость. Цианоз губ. Сердце?

– Фибрилляция предсердий. Нужно вмешаться.

Марина кивнула и резко поднялась первой, не раздумывая ни секунды. Я встал следом.

– Извините. – Она присела рядом с бабушкой на освободившееся место и мягко тронула ее за руку. – Вам нехорошо?

Бабушка вздрогнула и посмотрела на нее мутными глазами.

– Что? Нет, нет, девочка, все хорошо. Просто душно тут… да и спала я плохо…

– Я врач. – Голос Марины изменился: исчезла неуверенность, появилась спокойная профессиональная твердость человека, который знает, что делает. – Позвольте, я вас осмотрю.

Бабушка заморгала.

– Врач? Но я же говорю, в порядке…

– Пульс можно?

Марина уже взяла ее за запястье, не дожидаясь разрешения. Нахмурилась, считая про себя. Пассажиры начали оборачиваться, кто-то достал телефон – не звонить, а снимать. Толстый мужчина в пуховике поднялся, освобождая место рядом.

– Выраженная аритмия, – сказала Марина мне вполголоса. – Очень частый, неравномерный.

Она снова повернулась к бабушке:

– Как вас зовут?

– Элеонора Петровна, – растерянно ответила та.

– Элеонора Петровна, вы принимаете какие-нибудь таблетки? От сердца, от давления?

– Ну… От давления пью.

– А от аритмии? «Бисопролол», «Метопролол», «Соталол» – что-нибудь такое?

Бабушка помотала головой и испуганно посмотрела на меня:

– Нет… А что, надо?

Марина потянулась к телефону.

– Нужно вызывать скорую, – сказала она.

– Погоди, попробую иначе. Сейчас.

Я нашел панель экстренной связи у двери и нажал кнопку. В динамике щелкнуло, пошел гул линии.

– Машинист, – сказал я четко. – В вагоне пассажирке плохо, подозрение на тяжелую аритмию. Выходим на следующей станции, нужна медицинская помощь на платформе.

– Принял, – ответили после короткой паузы. – Оставайтесь на связи.

Тем временем Марина посмотрела бабушке прямо в глаза и проговорила:

– Элеонора Петровна! Сейчас мы с вами выйдем на станции и вызовем врачей. Не волнуйтесь, просто пойдете с нами.

– Но мне же на рынок надо! – слабо запротестовала бабушка. – Там сегодня селедка по акции…

– Селедка никуда не денется, – твердо сказала Марина. – А вот с сердцем шутить нельзя. Мы просто хотим убедиться, что с вами все в порядке.

Поезд начал замедляться. Марина помогла бабушке подняться, я подхватил ее сумку. Несколько пассажиров посторонились, давая нам пройти к дверям.

На платформе «Рижской» Марина быстро огляделась и направилась к красно-синему терминалу экстренного вызова с надписью SOS. Я вел бабушку под руку; та шла медленно, шаркая ногами, и все еще неубедительно бормотала про селедку и акцию.

– Девушка, ну правда, не надо никого вызывать, – уговаривала она. – Мне уже лучше…

– Элеонора Петровна. – Марина обернулась, не замедляя шаг. – У вас мерцательная аритмия. Знаете, что это такое?

– Нет…

– Это когда сердце бьется неправильно. Не ровно, а как попало. Из-за этого могут образоваться тромбы, и, если такой тромб оторвется и попадет в мозг, будет инсульт. Вы хотите инсульт?

Бабушка побледнела еще сильнее и чуть не сбилась с шага, хорошо, я успел поддержать.

– Нет.

– Вот и я не хочу. Поэтому сейчас приедут врачи, сделают вам кардиограмму и, если нужно, отвезут в больницу. Там подберут лечение, выпишут таблетки, и будете жить долго. И за селедкой ходить сколько угодно.

Это было сказано так убедительно, что бабушка перестала сопротивляться и только обреченно кивала.

У колонны экстренной связи Марина нажала кнопку и коротко, четко описала ситуацию дежурному: женщина, около семидесяти лет, признаки пароксизмальной фибрилляции предсердий, нужна бригада скорой. Через минуту к нам подбежал хмурый сотрудник станции, а еще через пять на платформу спустились фельдшеры.

Пока один из них разворачивал портативный кардиограф и цеплял электроды на грудь бабушки, Марина стояла рядом и давала пояснения: когда заметили симптомы, какой был пульс при пальпации, что пациентка принимает из препаратов. Говорила коротко, по существу, без лишних слов.

Я смотрел на нее и видел совсем другого человека. Та растерянная девушка, которая вчера тряслась в Шереметьево и округляла глаза, глядя на цену капучино, осталась где-то в хостеле «Тихая гавань». Здесь, на платформе метро, стоял врач-профессионал.

– Фибрилляция подтверждается, – сказал фельдшер, глядя на ленту ЭКГ. – Пароксизм, похоже, свежий. Бабуля, в больничку поедем?

– А селедка?.. – жалобно спросила Элеонора Петровна, с отчаянием цепляясь за последнюю надежду о том, что вот сейчас все засмеются и скажут, мол, ничего у вас страшного, дело житейское, дадут таблеточку и она поедет дальше.

Но все смотрели на нее с серьезным видом.

– Селедка от вас не убежит. У нее ножек нету. А вот мы от инсульта убежим, если вовремя полечимся.

Бабушку погрузили на каталку. Она уже успокоилась и даже попыталась улыбнуться нам:

– Спасибо вам, деточки.

– Выздоравливайте, Элеонора Петровна, – сказал я. – И к кардиологу потом обязательно – пусть назначит антиаритмики и антикоагулянты. Это важно.

Она взволнованно закивала, хотя явно не поняла половины слов.

Мы остались на платформе вдвоем, глядя вслед удаляющимся фельдшерам с бабулькой. Я начал крутить головой, прикидывая, куда идти дальше. Все-таки в метро я последние лет тридцать ездил нечасто. Выбрав направление, посмотрел на Марину. В ней все еще бушевал доктор, но снова все больше проступала неуверенная девочка.

– Ты молодец, – похвалил ее я.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах плескалась смесь облегчения и остаточного адреналина.

– Правда?

– Абсолютно. Действовала четко, профессионально, без паники. Бабушку успокоила, решение приняла правильное, информацию фельдшерам передала грамотно.

– Это ты ее заметил, – возразила она. – Я бы мимо прошла.

– Но действовала ты. Я только указал на проблему, а ты ее решила.

Марина глубоко вздохнула. Плечи расправились, подбородок приподнялся.

– Я всегда боялась, – сказала она тихо, – что в реальной экстренной ситуации растеряюсь. Что теория – это одно, а практика…

– А практика – это когда делаешь то, чему учился. Ты сделала.

Она кивнула, еще раз вздохнула и вдруг посмотрела на часы.

– Ой. Мы же опаздываем!

Я глянул на телефон. До открытия приемной оставалось сорок минут, а нам еще одна пересадка и несколько станций.

– Не опаздываем. Но поторопиться стоит.

Мы направились к переходу. Марина шла быстро, уверенно, и я заметил, что она больше не озирается по сторонам с видом потерявшегося ребенка.

В вагоне на оранжевой линии было свободнее – час пик начал сходить на нет. Мы сели рядом, и Марина достала телефон, открыла соцсеть, но, видимо, не вчитывалась в то, что там пишут, потому что заговорила со мной, не отрывая глаз от экрана:

– Знаешь, я вчера полночи не спала. Все думала, что делаю глупость. Что зря приехала, что не поступлю.

– А сейчас?

Она подняла голову и посмотрела на меня.

– Сейчас думаю, что справлюсь. Смогла же я… ну, то есть спасти бабушку? А ведь если бы мне рассказали про такое, я бы ужаснулась. Была бы уверена, что растерялась бы и ничем не смогла помочь.

– Правильный вывод, – ухмыльнулся я. – Носик, ты делаешь успехи! Еще пара спасенных жизней, и сможешь сама себе заказывать шаурму!

– Да ну тебя!

Оставшуюся дорогу мы провели в молчании, но это было хорошее молчание – не напряженное, не неловкое, а спокойное. Каждый думал о своем, и мне эти минуты тишины были нужны, чтобы подготовиться к тому, что ждало впереди.

Здание института мы нашли без труда: массивная сталинская постройка с желтыми колоннами, лепниной и особым духом академического учреждения. Такой складывается из запаха библиотечной пыли, старого паркета, дезинфицирующих средств и… легендарных личностей и событий, произошедших в стенах этого заведения.

Мы поизучали таблички на стенах и указатели к разным отделениям, пока строгая вахтерша у входа долго записывала нас в журнал, листая наши паспорта, прежде чем пропустить.

В коридоре перед отделом аспирантуры и докторантуры было не протолкнуться. Соискатели – бледные, взволнованные – стояли в очереди с пухлыми папками документов. Кто-то шепотом повторял какие-то формулировки, кто-то в десятый раз перекладывал бумаги из одного кармана папки в другой, кто-то нервно листал телефон. Воздух звенел от тревоги и даже паники, царившей в головах соискателей.

Мы с Мариной тоже пристроились в хвост очереди.

Девушку снова начало потряхивать, и я негромко сказал:

– Рано я за тебя радовался, Носик. Не судьба тебе самой шаурму покупать. Трусиха!

– Почему это я трусиха? – возмущенно прошептала она.

– Потому что трясешься, – ответил я. – А когда ты спасала бабушку, не тряслась вообще.

Марина моргнула.

– Это… Это было другое.

– Это было сложнее. А тут просто бумажки сдать. Сама же говорила, да? Вступительные экзамены-то позже будут.

– Я не… – хотела она возразить, но не успела, потому что в коридор вошла женщина.

И эта женщина сразу привлекла не только мое, но и ее внимание, такая яркая она была. Молодая, лет тридцати пяти, в строгом деловом костюме, с папкой документов под мышкой. Темные волосы собраны в хвост, очки в тонкой оправе, уверенная походка человека, который точно знает, куда идет и зачем. Полный антипод Носик.

И я ее узнал, но, что удивительно, не сразу. Видимо, как-то не отчетливо перенесся образ в память нового мозга, сохранилось больше воспоминаний о том, когда она была маленькой. Так что узнал я не по лицу – оно изменилось, повзрослело, – а по движениям. По манере в задумчивости чуть наклонять голову набок. Эта привычка была у нее с детства – она так делала, когда слушала мои объяснения про устройство мозга, морщила нос от концентрации и задавала вопросы, на которые я иногда не знал ответа.

Маруся. Марусенька.

Моя дочь. Вернее, моя дочь в прошлой жизни.

Маруся громко, звонко и четко, чтобы все слышали, спросила:

– Кто последний подавать документы?

– М-мы! – пискнула Носик.

– А вы в аспирантуру или в докторантуру?

И я отмер, услышав ее голос.

Такой знакомый и родной. Голос, который слышал тысячи раз – когда она звонила посоветоваться насчет сложного случая, поздравляла с днем рождения или жаловалась на жизнь по громкой связи из машины.

Голос моей дочери, которая думает, что я мертв.

Глава 6

– Здесь одна очередь! – возмущенно воскликнул кто-то сбоку.

– В докторантуру без очереди! – произнес я категорическим тоном и добавил: – Проходите. Если не пропустят – будете перед нами.

Мне в спину ткнулся возмущенный кулачок Носик, но я раздраженно повел плечом, мол, не мешай. И она утихла.

А я обратился к Марусе, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

– Ваше лицо мне смутно знакомо. Мы могли где-то раньше встречаться?

Маруся, которая в это время торопливо проверяла, все ли документы на месте, нетерпеливо нахмурилась, но все же вежливо ответила:

– Не думаю.

И опять углубилась в папку.

А я стоял и не мог придумать, как завязать разговор.

Наконец просто спросил:

– Скажите, вы, случайно, не Маруся Епиходова?

Она удивилась и оторвалась от папки, хмуро посмотрев на меня.

– Да.

– Значит, все-таки встречались, – улыбнулся я и решил воспользоваться моментом. – Позвольте тогда представиться: я Сергей Епиходов.

– Это такая шутка? – побледнела Маруся. От изумления у нее даже губы задрожали.

– Почему же шутка? – ответил я и показал ей раскрытый паспорт. – Вот. Посмотрите. Сергей Николаевич Епиходов. Полный тезка вашего отца.

Она сдавленно охнула.

Сзади так же отреагировала Марина Носик.

А я продолжил:

– Вот из-за этого мы с вашим отцом и познакомились. На научной конференции в Самаре. Он меня периодически консультирует. И это он посоветовал поступать в аспирантуру именно сюда.

– П-понятно, – пролепетала Маруся.

По ее лицу было видно, что она очень хочет отсюда уйти, но чертовы документы нужно сдать и еще эта очередь. Поэтому она вынуждена была стоять и слушать меня.

Чем я и воспользовался, понимая, что другого шанса мне судьба не даст.

– Сергей Николаевич в свое время очень во многом мне помог и подсказал. Мы с ним даже статью пишем в соавторстве. Только он вдруг перестал отвечать… Я уже и по электронке писал, и сообщения отправлял, и звонил…

– Отец умер, – хрипло произнесла Маруся.

На ее глазах выступили слезы, но она сдерживалась. Мне было одновременно и приятно, что она так переживает мою смерть, и жалко, что дочь так страдает, а я вот он – живой, здоровый, молодой, смотрю на ее слезы и ничего не могу с этим сделать.

Сзади опять охнула Носик и торопливо пролепетала:

– Примите наши соболезнования. Пусть земля ему будет пухом.

– С-спасибо, – кивнула Маруся.

А я продолжил:

– Маруся, а после того как сдадите документы, мы можем немного поговорить? Про вашего отца. Для меня его смерть стала большой неожиданностью и потрясением. Я теперь даже не знаю, что и делать. И как быть со статьей. Материал-то собран и статистически обработан.

– Ну так вы можете опубликовать ее, но имя его указать в черной рамочке, – подсказал кто-то из других соискателей.

Я оглянулся – к нашему разговору прислушивались многие.

Марусе это тоже явно не понравилось. Но она все еще колебалась.

И я добавил:

– Там есть два момента, которые я сам интерпретировать вряд ли смогу. Сергея Николаевича больше нет. Так, может, вы посмотрите и поможете правильно обобщить результаты?

– Я? – удивилась она.

– Ну да! Вы! – торопливо заговорил я. – Сам я не справлюсь. А привлекать чужого человека как-то неэтично по отношению к его памяти. А вы уже кандидат наук, так что всяко лучше меня сориентируетесь.

– Но я же… – задумалась Маруся; видно было, что ей и хочется и колется.

Все-таки я ее воспитал правильно.

Но сейчас мне нужно было побольше ниточек, что связывают нас. Иначе она сдаст документы и навсегда уйдет из моей жизни.

И я добавил:

– Ну конечно, вы должны стать соавтором! Просто обязаны! В память о Сергее Николаевиче! Я думаю… да нет же, просто уверен, что он был бы согласен с моим решением.

– Но…

– Он всегда ставил мне вас в пример! И как врача, и как человека! – горячо произнес я, и Маруся вспыхнула от удовольствия.

Повернула ко мне лицо, и глаза у нее были полны непролитых слез:

– Он говорил обо мне?

Дочь произнесла это таким радостно-неверящим тоном, что у меня аж защемило в груди. Все-таки раньше мы были очень близки, но моя скоропалительная женитьба на Ирине разделила нас, сделала почти чужими. И отца ей явно не хватало.

– Он постоянно о вас говорил! – убежденно ответил я.

– А что именно? – Маруся меня аж за руку схватила, заглядывая в глаза.

– А давайте, после того как сдадим документы, где-нибудь попьем кофе, всего полчасика, это не займет много времени, и я вам в спокойной обстановке все расскажу? – предложил я и добавил: – А еще у меня есть его книжка. Старый учебник по нейрохирургии, который он мне дал поработать. Если хотите, я могу потом отдать вам его.

– Хочу! – радостно вспыхнула Маруся и, поняв, что слишком бурно отреагировала, смущенно добавила: – Понимаете, Сергей, так вышло, что у меня почти ничего от него не осталось на память. Мы в последнее время мало общались. А когда отец умер, его новая жена не дала нам с братом взять хоть что-нибудь из его вещей. Даже фотографии ни одной не оставила! Даже его чашку!

Ну, Ирина! Ну, жаба болотная! Я тебе еще припомню!

От таких новостей я был готов рвать и метать. Но усилием воли взял себя в руки, чтобы на моем лице даже тени эмоций не проступило. И вслух сказал совершенно другое:

– Значит, договорились. Тогда сейчас сдаем документы и идем пить кофе. Там обсудим. И еще обязательно обменяемся электронными почтами и телефонами. Потому что статью нужно сдать вовремя.

– Сроки горят? – деловито спросила Маруся. – И в какой журнал планировали?

– Еще вроде не сильно, но откладывать не стоит, – заметил я и пояснил: – Сергей Николаевич хотел в «Вопросы нейрохирургии». Он сказал, что его там без очереди поставят.

– Первый квартиль, – одобрительно кивнула Маруся, – но требования там, конечно, суровые.

– Так мы же вместе будем, – улыбнулся я, чтобы приободрить дочь.

Тут как раз подошла Марусина очередь сдавать документы, и она вошла в кабинет, где находился отдел аспирантуры и докторантуры.

Мы же остались ждать. И Марина Носик сразу же вцепилась в меня:

– Ты что, бросишь меня сейчас? Я думала, мы в Третьяковскую галерею сходим. Или на Красную площадь. А вечером можно было бы в театр… в «Табакерку».

– Это дочка профессора! – шепотом, чтобы не слышали другие соискатели, ответил я. – Ты что, не понимаешь, что нам с тобой, может, еще сто раз к ней обращаться придется?

– Понимаю, – расстроенно кивнула Носик и шмыгнула носиком.

А я подвел черту под разговором:

– Марина, ты взрослый человек. А у нее только что умер отец. С которым она давно не общалась. А у меня есть его книга с пометками, сделанными его рукой, и недоработанная статья. Как, думаешь, я должен поступить, чтобы было по совести? Как бы ты на моем месте сделала? Поддержала бы человека в горе или пошла в театр?

Мой подход был верным. Я уже успел изучить Носик, и понятие совести и справедливости у нее было гипертрофировано. Чем я и воспользовался. При этом угрызений совести я не испытывал совершенно, ведь на кону стояло общение с дочерью. Единственный шанс от судьбы! И я им воспользуюсь. Профукать нельзя!

Маруся вышла из кабинета буквально через пару минут.

Она улыбалась.

– Я вас жду, – обратилась она ко мне и устроилась у стеночки, уткнувшись в телефон.

– Сережа, тогда иди первым, – предложила справедливая Носик и пропустила меня вперед. А затем, не удержавшись, подчеркнуто грустно добавила: – Мне-то уже спешить некуда.

– Спасибо! – поблагодарил я и торопливо вошел в кабинет.

Это было узкое неудобное помещение, до самого потолка которого высились стеллажи с папками. Их было столько, что я ужаснулся – и как здесь можно хоть что-то найти? Оставшееся пространство заполнили пара письменных столов и многочисленные вазоны в огромных кадках и без оных. Для воздуха и людей места уже не оставалось.