Арсений Федорин
Пугало

Глава

«Каждый раз, осознанно или нет, ты изменяешь то, что вспоминаешь».

Луис Бунюэль

Глава 1

Звонок раздался в квартире. На экране телефона – контакт «Полковник». Он взял трубку.

– Да, слушаю.

– Тебя почему всё ещё нет на работе?! – прокричал полковник.

– Пробки, товарищ полковник, всё стоит.

– Чтобы через десять минут был на месте. У нас убийство.

Он сбросил вызов.

– Как же меня заебала эта работа… То сделай, туда съезди. Заебался.

Он открыл список контактов и набрал «Женя». Трубку подняли сразу.

– Ты встал? – спросил он.

– Я не твой хер, чтобы вставать. Чё хотел?

– Я сейчас полковнику позвоню и передам ему твои слова.

– Попробуй. Думаю, тебя уволят сразу.

– Одевайся. Я сейчас Петровичу позвоню, адрес узнаю, куда ехать. Не хочу полковника видеть.

– А что случилось? Или ты так и будешь молчать, как немой?

– Убийство. А то ты не знаешь?

– Знаю. Думал, хоть один раз выпить позовёшь.

Он положил трубку.

Нашёл джинсы на полу, взял футболку, от которой не слишком пахло, проверил ксиву. Открыл.

Андрей Иванович Орлов. Майор. Оперуполномоченный. Главк.

***

Орлов вышел из дома, на ходу роясь в сумке в поисках сигарет. Телефон снова зазвонил. «Петрович».

– Петрович, здарова. Куда ехать?

– Лес помнишь за старым заводом? – спросил Петрович.

– Помню.

– Вот туда и едь. Не заблудишься – сразу увидишь наши машины.

– За кофе заеду и буду на месте.

– Какой нахуй кофе? Тебя полкан всё утро ищет, мы устали тебя отмазывать.

– Сначала кофе, потом ненависть к миру, – с ухмылкой ответил Орлов.

Он сбросил вызов, прыгнул в своё старое «Рено» и выехал со двора. Он направился за Женей. Тот был младше его по званию, но мозгов у него хватало на весь отдел. Орлов подъехал к переулку, где обычно забирал Женю. Тот открыл дверь и сел в машину.

– Привет.

– Привет, Андрей, – начал напевать Женя. – Ну где ты был, ну обними меня скорей… – он рассмеялся.

– Ты можешь быть серьёзным?

– Зачем? Мне это не особо нужно. Никто не замечает меня.

– Ну-ну.

Они остановились у местной кофейни.

– Кофе будешь? – спросил Орлов.

– Давай. Мне эспрессо.

Через несколько минут Орлов вернулся с кофе и сел в машину.

– Держи.

– Поставь, я попозже выпью.

Орлов поставил стакан в подстаканник и поехал дальше.

***

Подъезжая к заводу, Орлов с Женей увидели множество полицейских машин. Слишком много для обычного убийства.

– Почему их так много? – задал вопрос Орлов

– Ты скоро узнаешь, и тебе не понравится

– В смысле?

– Едь дальше

Орлов оставил машину у ленты. Заглушил двигатель и направился на место событий. Показал удостоверение, и его пустили на месте преступления. Первым делом он увидел Петровича – криминалиста в белом халате и очках.

– Ещё раз привет

– Здарова, Петрович – поздоровался с ним Женя

– Рассказывай, что случилось? – задал вопрос Орлов

– Тебе лучше самому посмотреть.

Петрович молча кивнул в сторону поля за старым заводом. Лента ограждения уходила туда, где сухая трава доходила почти до пояса.

– Вон там, – сказал он.

Орлов пошёл первым. Женя шагал рядом, сунув руки в карманы. Чем ближе они подходили, тем сильнее становился запах – сырой, сладковатый, тяжёлый. И потом он увидел. Посреди поля стояло пугало. Деревянный кол, перекладина вместо плеч, старая куртка, набитая соломой. Но выше всё выглядело неправильно. Голова была настоящей. Серая кожа, приоткрытый рот, пустые глаза, в которых уже ничего не отражалось. Шея была грубо закреплена на каркасе проволокой. Руки – человеческие, привязанные к перекладине, пальцы скрючены, будто человек пытался за что-то ухватиться. Ноги тоже были настоящими, в грязных джинсах, прибитыми к деревянной стойке. Тело – солома. Ветер медленно шевелил рукава куртки, и солома внутри тихо шуршала. Орлов остановился. Мир будто стал тише. Шуршание травы. Скрип дерева. Рукав, качающийся на ветру. И поле. Сухое, бесконечное поле.

***

Верёвка резала запястья. Он не мог опустить руки. Ноги дрожали, но садиться было нельзя – верёвка тянула вверх. Перед ним стояло пугало. Рубаха на нём была выцветшая, когда-то синяя. Мешок вместо головы наклонился набок, будто смотрел. Ветер проходил через солому, и она тихо шуршала, как будто кто-то дышал.

– Пап… – сказал он тогда.

Ответа не было. Солнце жгло глаза. Слёзы текли сами собой. Он пытался считать шаги до дома, вспоминал дорогу, но вокруг было только поле и эта неподвижная фигура. Самое страшное было не в том, что он один. Самое страшное – пугало выглядело как человек, который может помочь… но не поможет. Он стоял и ждал. И время перестало двигаться.

***

– Орлов.

Голос Петровича вернул его обратно. Орлов моргнул. Поле снова стало настоящим, шумным – с голосами, рациями и шагами. Пугало стояло перед ним. Точно так же. Только теперь вместо мешка была человеческая голова. Орлов достал сигарету, но зажигалка в руке чуть дрогнула.

– Ну и фантазия у кого-то… – тихо сказал Женя.

Орлов ничего не ответил. Он смотрел на пугало так, будто оно могло пошевелиться. И где-то внутри снова возникло то самое детское чувство – что если моргнуть слишком долго, оно окажется ближе. Орлов наконец прикурил. Дым обжёг горло сильнее, чем обычно. Пугало медленно покачивалось на ветру. Женя сделал шаг ближе, разглядывая конструкцию, как будто перед ним был не труп, а странная инсталляция.

– Аккуратно сделано, – сказал он. – Видишь? Руки проволокой примотаны. Не в спешке работали.

Орлов нахмурился.

– Ты серьёзно сейчас?

Женя пожал плечами.

– Ну а что? Работа чистая. Не псих какой-нибудь с ножом. Тут нужно время потратить.

Орлов снова посмотрел на лицо мёртвого человека. Ветер повернул голову чуть в сторону, и проволока тихо скрипнула. Где-то за спиной щёлкнула камера криминалистов.

– Обычно люди так не стоят и не рассматривают, – сказал Орлов тихо.

– Какие люди? – спросил Женя.

Орлов не ответил. Петрович подошёл ближе, поправляя перчатки.

– Личность пока не установили. Мужчина, лет сорок. Голова и конечности принадлежат ему. Остальное – солома и тряпки.

Женя усмехнулся.

– Экономно.

Петрович на секунду посмотрел на Орлова, словно ожидая реакции, но ничего не сказал и вернулся к работе. Орлов затянулся ещё раз.

– Ты чего такой спокойный? – спросил он Жени.

– А как надо? Орать? Плакать? – Женя посмотрел на него. – Ты же не первый день в этом.

Орлов снова перевёл взгляд на пугало. Ветер поднял рукав, и солома зашуршала. На секунду показалось, что фигура стоит чуть ближе, чем раньше. Орлов моргнул. Ничего не изменилось.

– Похоже на детскую фантазию, – продолжил Женя. – Знаешь… когда из палок делаешь человека.

Орлов резко повернулся к нему.

– Хватит.

Женя замолчал. Только трава продолжала шуршать. И это шуршание почему-то звучало слишком знакомо.

***

Орлов стоял перед пугалом, не отрывая взгляда. Ветер тянул по земле солому, и сухие стебли цеплялись за ботинки. Женя медленно обошёл каркас.

– Что видишь? – спросил он.

Орлов нахмурился и посмотрел вниз, к основанию кола. Земля там была чуть темнее, будто её недавно трогали. Он присел и аккуратно провёл пальцами по почве. Под тонким слоем земли показался уголок бумаги.

– Петрович! – позвал он.

Криминалист подошёл, на ходу надевая новые перчатки.

– Нашёл что-то?

Орлов молча указал на землю. Петрович присел, достал пинцет и осторожно вытянул маленький, туго свёрнутый листок бумаги, перепачканный землёй. Бумага была влажной и мягкой.

– Интересно… – пробормотал он.

Он медленно развернул листок. Внутри было написано одно слово, неровными печатными буквами:

«ОРЁЛ»

Несколько секунд никто не говорил. Ветер снова качнул пугало.

– Это ещё что за херня… – тихо сказал Орлов.

Женя смотрел на записку без удивления.

– Значит, будет следующий, – спокойно сказал он.

Орлов повернулся к нему.

– Что?

Женя пожал плечами.

– Ты мне ? – удивился Петрович

Орлов отмахнулся рукой

– Это не про этого. Это про следующего. – закончил Женя

Орлов снова посмотрел на слово «ОРЁЛ». Почему-то внутри стало холоднее, чем от вида пугала.

Глава 2

Орлов молча вёл машину. Колёса шуршали по мокрому асфальту, дворники лениво скрипели по стеклу. Запах поля всё ещё будто сидел в одежде.

Женя развалился на пассажирском сиденье и смотрел в окно.

– Знаешь, – сказал он наконец, – я многое видел… но пугало из человека – это новый уровень сельского дизайна.

Орлов не ответил.

– Серьёзно, – продолжил Женя. – Если это арт-объект, то автору нужно в галерею, а не в тюрьму.

Орлов сильнее сжал руль.

– Закройся.

– Ладно, – спокойно сказал Женя. – Но ты тоже видел, как аккуратно всё сделано? Это не вспышка ярости. Это… проект.

Машина остановилась на светофоре.

– Он стоял, как настоящий, – тихо сказал Орлов.

– Потому что и был настоящим, – ответил Женя.

Красный свет отражался в лобовом стекле.

– Ты заметил, – продолжил Женя, – пугала обычно ставят, чтобы отпугивать живых. А это… чтобы напугать тех, кто найдёт.

Орлов глубоко вдохнул.

– Или чтобы передать сообщение, – сказал он.

Женя улыбнулся.

– Вот. Уже думаешь как следователь, а не как ребёнок из поля.

Орлов резко повернул голову.

– Не начинай.

– Я ничего не начинаю. Это ты начал, когда вспомнил.

Светофор переключился на зелёный. Машина поехала дальше.

Несколько секунд они ехали молча.

– Как думаешь, – сказал Женя, – если бы у нас в отделе стояло такое пугало, раскрываемость выросла бы?

Орлов хмыкнул, сам не заметив.

– Нет.

– Почему?

– Все бы уволились.

Женя тихо рассмеялся.

– Тоже вариант.

***

Машина врезалась в бордюр у здания ГУ МВД с глухим стуком. Орлов выключил зажигание. Тишину нарушал только мерный стук дворников по сухому теперь стеклу.

– Ну что, пошли получать по шапке, – сказал Женя, разминая шею. – Старикан, наверное, уже пару часов как кипит.

Орлов ничего не ответил. Он вышел из машины, и осенний ветер тут же продул его насквозь.

***

Отдел уголовного розыска на третьем этаже встретил их привычным гулом: стук клавиатур, гул голосов, запах старого линолеума и перегоревшего кофе. Дежурный сержант за своим пультом, с красными от недосыпа глазами, кивнул Орлову.

– Шеф ждёт. Уже спрашивал.

Орлов прошёл к знакомой двери с потёртой табличкой «Начальник ОУР». Женя шёл рядом, руки в карманах. Орлов постучал и толкнул дверь. Кабинет полковника Громова был аскетичным и функциональным. Полковник, крупный мужчина с жёсткой седой щетиной, сидел за столом. Он поднял на вошедшего Орлова взгляд, в котором не было гнева – только усталая, каменная тяжесть.

– Садись, – сказал он.

Орлов сел на жёсткий стул перед столом. Женя остался стоять чуть позади и сбоку, прислонившись к шкафу с документами, в привычной, полурасслабленной позе.

– Сорок минут, Орлов, – начал Громов, методично постукивая ручкой по столу. – С места преступления до сюда – двадцать, если с пробками. Где ещё двадцать?

– Заехал за Волковым, – буркнул Орлов.

Полковник не отреагировал на это. Его взгляд даже не дрогнул в сторону Жени. Он просто что-то пометил в блокноте.

– Ладно. Хуй с тобой. Рассказывай, что там за цирк. Петрович звонил, говорил что-то невразумительное про «театр» и «записку».

Орлов начал докладывать: поле, пугало, конструкция, записка. Он говорил сухо, по-деловому. Женя, стоя у шкафа, иногда вставлял реплики вполголоса, как будто подсказывая:

– Акцент сделай на проволоке. Она новая. Ветер. Он его качал. Живого

Орлов, не оборачиваясь, вплетал детали в доклад: «Проволока новая, хозяйственная. Конструкция была нестабильна, качалась на ветру».

Полковник слушал, глядя только на Орлова. Он не прерывал, не задавал уточняющих вопросов Жене, не кивал в его сторону. Когда Орлов закончил, Громов спросил:

– Послание. Кому?

– Пока неясно, – сказал Орлов.

– «ОРЁЛ» – это же очевидно, – тихо сказал Женя сзади. – На крючок попался, птица.

– Возможно, игра на моей фамилии, – повторил Орлов.

Громов достал папку.

– Личность установили. Сергей Маслов. Сорок два. Бомж. Судимости – мелочёвка. Ничего примечательного. – Он закрыл папку. – Мотив – твоя головная боль. Задача – найти того, у кого фантазия разыгралась. И быстро. Если это послание и если это твоя фамилия – это вызов. Тебе и нам. Всё, что есть в отделе, – к твоим услугам.

Он замолчал, снова уставившись на Орлова. Взгляд его был тяжёлым, оценивающим.

– Орлов. Ты спал последние дни?

– Вполне, – ответил Орлов.

– Голова не болит? Не шумит?

– Нет.

Полковник кивнул, но в этом кивке было сомнение. Он отвёл взгляд на мгновение, будто раздумывая, а потом махнул рукой.

– Ладно. Работай. И если что… – он не закончил, просто сделал жест, отпуская. – Иди.

Орлов встал и вышел. Женя оттолкнулся от шкафа и вышел следом, прикрыв за собой дверь. В коридоре он шёл рядом, задумчивый.

– Чует, – сказал Женя. – Старая лиса чует, что ты не в себе. Спросил же – «голова не шумит?». А у тебя в голове теперь я.

Орлов не ответил. Он шёл по коридору к своему кабинету, и сержант у пульта снова кивнул ему одному, протягивая бумагу:

– Андрей Иваныч, для вас справка пришла.

Орлов взял листок. Рядом Женя заглянул ему через плечо, чтобы прочитать.

– О, смотрим, – сказал Женя. – Наверное, благодарность от горожан за вклад в озеленение участка трупом.

Это была не благодарность. Это была справка из медсанчасти ГУВД. Сухой бланк, штампы, подписи. Заключение о годности к службе. Результаты всех обследований: сердце, давление, лёгкие, зрение. Всё в норме. И отдельным пунктом, с визой штатного психиатра: «Психических отклонений, препятствующих несению службы, не выявлено. Рекомендовано к выполнению служебных обязанностей без ограничений.» Датирована вчерашним числом.

Орлов медленно сложил справку вдвое.

– Ну что? – спросил Женя, и в его голосе звенела плохо скрываемая насмешка. – Официальное подтверждение. Ты – образец психического здоровья. Поздравляю. Можешь показывать её полковнику, если он опять спросит, не шумит ли у тебя в голове.

Орлов сунул справку во внутренний карман куртки. Бумага хрустнула, словно протестуя.

– Ирония, да? – продолжал Женя, шагая рядом по коридору к их кабинету. – Весь отдел на нервах, полковник косо смотрит, в поле чучело из человека с твоим именем в кармане, а у тебя в бумажке чёрным по белому – «здоров, годен, проблем нет». Психиатр, видимо, был в ударе. Или просто торопился на обед.

***

Они зашли в кабинет. Комната на двоих, но второй стол, тот что у окна, был пуст и выглядел нежилым: на нём лежала стопка старых газет, а стул был заставлен коробкой с архивами. Орлов снял куртку и бросил её на свой стул.

– Главное – документ есть, – сказал он вслух, больше для себя. – Значит, отстранить не смогут.

– О, да, – Женя уселся на край стола, закинув ногу на ногу. – Документ есть. Самый главный документ в твоей жизни сейчас. Он говорит, что тебе не мерещится мёртвая голова на палке. Он говорит, что ты не разговариваешь сам с собой. Он говорит, что ты идеально адекватен для того, чтобы ловить того, кто сделал эту мёртвую голову на палке. – Он широко улыбнулся. – Совершенно логично. Никаких противоречий.

Орлов сел за компьютер и щёлкнул мышью, чтобы вывести его из спящего режима. На экране застыла стандартная заставка.

– Молчи, – тихо сказал он.

– Я и не шумел, – с достоинством ответил Женя. – Я всего лишь озвучиваю факты. Факт номер один: ты здоров. Факт номер два: я здесь. Выбирай, какой факт нравится больше.

Орлов не стал выбирать. Он открыл базу данных и начал вбивать первые запросы: «Сергей Викторович Маслов». Мир сузился до экрана, до строчек на справке, до жужжания системного блока.

***

Монитор мигал, выплёвывая скупые строчки о жизни Сергея Маслова: последняя прописка, последнее место работы, последнее задержание. Следы человека стирались, как надпись на песке.

Телефон на столе завибрировал, заскрипев по деревянной столешнице. Орлов взглянул на экран: «Мама». Он на секунду замер, потом взял трубку.

– Алло?

– Андрюша, здравствуй, – голос матери звучал устало, но старался быть бодрым. – Ты не занят?

Женя, сидевший на подоконнике и смотревший во двор, обернулся. Его брови поползли вверх.

– Работаю, мам. Но могу говорить. Что случилось?

– Да ничего страшного. Просто… – она запнулась. – Сегодня ведь суббота. День рождения у отца. Шестьдесят пять лет. Я… я хотела спросить, ты, может, приедешь? Хоть ненадолго.

Тишина в трубке стала густой, как сироп. Орлов почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое опускается в желудке.

– Мам, ты же знаешь…

– Знаю, сынок, знаю, – она перебила, и в её голосе послышалась знакомая, изношенная мольба. – Но он… он стал старше. Не такой уже. И день-то юбилейный. Мне одной с ним… тяжело. Он будет спрашивать.

– О, начинается, – произнёс Женя. – Классика жанра. „Он будет спрашивать“. А ты что, мальчик для битья, чтобы на все его вопросы отвечать?

– Он как всегда пьёт? – спросил Орлов, глядя в стену.

– Немного. По праздникам. Но он будет рад тебя видеть, – соврала мать.

– Рад видеть новую мишень для своих острот, – парировал Женя. – Рад показать, что даже майор полиции – всё тот же перепуганный пацан в его глазах. Не езди, Андрей. У тебя тут своя кукла с человеческим лицом для разговоров. Куда уж веселее.

– Мам, у меня тут… очень сложное дело. Убийство.

– Я понимаю, ты всегда занят, – её голос дрогнул. Это был не упрёк, а констатация. Констатация её одиночества в том доме, с тем человеком. – Но если бы ты мог… хоть на часок. Я пирог яблочный сделаю, твой любимый.

– Пирог. Ловушка с корицей, – усмехнулся Женя. – Классическая мамина тактика. Не сработает.

Орлов закрыл глаза. Перед ними встало не лицо отца, а то поле. Сухая трава. И пугало, которое качалось на ветру. Оно смотрело пустыми глазами. И было проще, бесконечно проще смотреть на этот рукотворный ужас, чем на живого, пьяного, злого отца. Но он услышал её голос – маленький, усталый, просящий. И представил её одну на этой кухне, где пахнет яблоками и старыми обидами.

– Ладно, мам, – выдохнул он. – Приеду. Но ненадолго. Обещаю.

– Спасибо, Андрюшенька! – в её голосе вспыхнула такая искренняя, такая детская радость, что стало стыдно за все свои внутренние сопротивления. – Я буду ждать.

Он положил трубку. В кабинете стало тихо. Только жужжал компьютер. Женя слез с подоконника и медленно подошёл к столу. Он смотрел на Орлова не с насмешкой, а с холодным, почти клиническим интересом.

– Интересно, – произнёс он тихо. – Ты боишься пугала в поле. Но едешь к тому, кто это пугало в тебе создал. Забавный парадокс. Кто из них сейчас страшнее?

– Отстань, – глухо сказал Орлов, снова уставившись в экран. Но цифры и фамилии уже плыли перед глазами, не складываясь в смысл.

– Я не отстаю, я констатирую, – Женя скрестил руки на груди. – Ты выбираешь старый, знакомый кошмар вместо нового, непонятного. Потому что старый – предсказуем. Папа выпьет, скажет гадость, ты сдержись, уедешь, и всё повторится через год. А тут… – он кивнул в сторону, где в воображении ещё стояло то пугало. – Тут кто-то играет с тобой в игры, правила которых ты не знаешь. И оставляет тебе записочки. Кого ты боишься больше на самом деле?

Орлов не ответил. Он боялся обоих. И ехать туда, и оставаться здесь. А документ в кармане по-прежнему утверждал, что он абсолютно здоров и готов к работе.

***

Лаборатория криминалистики находилась на первом этаже, и оттуда всегда тянуло запахом химикатов, старого метала и чего-то неуловимо сладковатого – возможно, разложения, въевшегося в стены за десятилетия. Орлов спустился по лестнице, отпирая тяжёлую дверь. Женя шёл сзади, на ходу читая какие-то объявления на стене. Петрович сидел за столом, заваленным пробирками и фотографиями, и смотрел в микроскоп. На нём был тот же белый халат, но теперь он казался ещё более измождённым.

– А, прибыл, – сказал он, не отрываясь от окуляра. – Я думал, ты после разговора с Громовым сразу домой рванёшь от греха подальше.

– Что по нашему огородному чучелу? – спросил Орлов, останавливаясь у стола.

Женя обошёл помещение, заглядывая на соседние столы, где в прозрачных пакетах лежали другие, менее экзотические улики. Петрович наконец откинулся на спинку стула и снял очки, чтобы протереть их.

– Ничего, Андрей. Абсолютно ничего. Точнее, ничего того, что может помочь.

– Расшифруй.

– Расшифровываю: одежда на пугале – обычный тряпьё с помойки, никаких уникальных меток, продаётся в каждом ларьке. Проволока – самая распространённая, оцинкованная, километры её на любом рынке. Солома – обычная полевая. Инструмент – предположительно, кусачки и молоток, но следов на дереве и проволоке не осталось, работали аккуратно. Земля вокруг – сухая, следов, кроме наших и бомжей, которые там шлялись, нет.

– Отпечатки? – спросил Женя со своего угла.

Орлов повторил вопрос.

– На чём? – Петрович развёл руками. – На полированном дереве палки? На проволоке? На соломе? Ты шутишь. Единственные отпечатки, которые мы сняли – это с кожи на запястьях и щиколотках жертвы. Его собственные. Больше ни одного чужого пальца.

– Значит, в перчатках, – констатировал Орлов.

– В перчатках, – кивнул Петрович. – И с головой. Посмертные повреждения на конечностях и голове показывают, что их отделяли уже после смерти, и делали это… ну, не то чтобы профессионально, но без спешки. Холодным, острым инструментом. Возможно, тем же топором, что и кол в землю вбивал. Но и его следов – ноль.

Орлов молча достал сигарету, но, вспомнив, где находится, просто закатал её в пальцах.

– А записка?

– Бумага – самый дешёвый офисный принтерный лист А4, разрезанный. Чернила – обычная шариковая ручка синего цвета. Почерк – печатные буквы, специально изменённые, чтобы не опознать. Ни слюны, ни пота, ни отпечатков на бумаге нет. Её или в перчатках писали, или… – он запнулся.

– Или что?

– Или писали не касаясь. Ручку могли зажать в штативе. Я видел такое у одного маньяка-перфекциониста лет десять назад.

В лаборатории повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тихим гудением холодильников с образцами.

– Так что делать? – наконец спросил Орлов, и в его голосе прозвучала беспомощность, которую он никому, кроме этого подвала, не позволил бы показать.

Петрович взглянул на него поверх очков. Его взгляд был пустым и усталым.

– Не знаю, Андрей. Честно – не знаю. Обычно хоть какая-нибудь ниточка есть. Осколок, волос, странная пыльца, след от обуви… А тут – ноль. Чистая работа. Как будто не человек делал, а призрак. – Он вздохнул. – Можешь начинать копать в сторону жертвы. Маслов. Может, он кому-то нужен был именно в таком виде. Ритуальщина какая-нибудь. Или… – Петрович снова запнулся, глядя прямо на Орлова. – Или это действительно было послание. Не для следствия. Для тебя. Тогда искать надо не в уликах, а в значении.

Женя тихо присвистнул.

– Вот это поворот. Петрович ударился в психоанализ. Может, он прав? Может, надо просто спросить у папочки, не он ли это сделал? В рамках старой доброй семейной традиции запугивания.

Орлов проигнорировал его.

– Ладно, – сказал он Петровичу. – Если что всплывёт…

– Первым тебе позвоню. Иди, не забивай мне тут голову. Работы и без тебя по горло.

Орлов развернулся и пошёл к выходу. Женя последовал за ним.

***

Орлов остановился посреди пустого коридора. Улик не было. Зацепок не было. Было только слово «ОРЁЛ» в кармане, справка о вменяемости во внутреннем кармане и предстоящая поездка в детство, которое пахнет не яблочным пирогом, а страхом.

– Ну что, гений сыска? – спросил Женя, закладывая руки за голову. – Куда направим наш пытливый ум? В архив? На помойку, где жил Маслов? Или просто пойдём пить кофе, которого я так и не получил?

Орлов посмотрел на него. На этого насмешливого, единственного, кто всегда был рядом, когда всё шло к чёрту.

– На помойку, – тихо сказал Орлов. – Кто-то же должен это сделать.

***

Они вышли на улицу. Орлов сел в машину, завёл мотор. Женя потянулся к ручке пассажирской двери, но Орлов нажал на блокировку. Тот замер, глядя через стекло.

– Ты куда? – спросил Женя.

– Домой, – сказал Орлов. – К родителям.

Женя убрал руку. Секунду смотрел на него сквозь грязное стекло – без насмешки, без улыбки. Потом кивнул и отошёл на тротуар, засовывая руки в карманы. Орлов вырулил со стоянки. В зеркале заднего вида Женя стоял на тротуаре, становился всё меньше, пока не исчез совсем.

До помойки он не доехал.

Глава 3

Трасса вынырнула из города, распрямилась и потянулась серой лентой сквозь однообразный осенний пейзаж. Орлов ехал молча, вцепившись в руль. Рядом было пусто. Он поймал себя на том, что периодически косится на пассажирское сиденье. Там лежала только старая ветровка и пустой стакан из-под кофе. Никто не развалился, закинув ноги на торпеду. Никто не отпускал едких комментариев по поводу придорожных кафе и убитых указателей.

– Ну и хрен с тобой, – сказал Орлов вслух.

Голос в пустой машине прозвучал глухо и неуместно. Он кашлянул, словно это могло сделать фразу более осмысленной.

– Не брать же тебя туда, – продолжил он, уже тише. – Сам знаешь.

Машина не ответила. Только дворники мерно скрипели, размазывая редкие капли по стеклу.

Впереди показался пост ДПС. Орлов притормозил, инспектор глянул на ксиву, махнул жезлом: проезжай. Кивнул куда-то в сторону пассажирского сиденья, спросил:

– Один едете, товарищ майор?

– Один, – сказал Орлов.

Стекло поднялось. Машина поехала дальше.

За окном потянулись берёзовые рощи. Орлов сбросил скорость, вглядываясь в знакомые с детства повороты. Вот здесь, за этой лесополосой, начинался тот самый посёлок. Дома становились ниже, заборы – выше, лица прохожих – реже.

– Что я им скажу? – спросил он у зеркала заднего вида.

Там было пусто. Только его собственные глаза.

– «Привет, батя, с днём рождения. Кстати, у меня тут труп, бомжа в пугало превратили, а на записке моя фамилия. Как сам?»

Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

– Нет. Сначала про погоду. Потом про пирог. Потом можно и про труп.

Он замолчал. Тишина в салоне стала вязкой, как смола.

– Он будет смотреть. Всегда так смотрит, – сказал Орлов, уже не замечая, что говорит вслух. – Как будто я всё ещё тот, кого можно привязать к столбу и оставить в поле. Или хуже – как будто меня вообще нет.

Он сжал руль так, что побелели костяшки.

– А я есть, блядь. Я майор. У меня подполковник на хвосте сидит, у меня убийство нераскрытое, у меня… – он запнулся, сглотнул. – У меня справка есть, что я здоров. Абсолютно. Самый здоровый во всём главке.

Дорога нырнула под железнодорожный переезд. Свет фар выхватил из темноты знакомый силуэт водонапорной башни. Четыре километра. Потом три. Потом – поворот налево, гравийка, покосившийся забор.

– Главное – не молчать, – сказал Орлов сам себе. – Главное – не смотреть в тарелку. Главное – не вспоминать.

Он сбавил скорость до двадцати. Впереди, за голыми ветвями старых тополей, показался дом.

– И не пить, – добавил он. – Совсем не пить.

Он заглушил мотор. Тишина навалилась сразу, как мокрое одеяло.

– Ладно, – сказал Орлов в пустоту. – Пошли.

Никто не ответил. Он вышел из машины один.

***

Отец не встретил его в прихожей.

Мать суетилась, принимая куртку, что-то говорила про дорогу, про погоду, про то, что пирог только что из духовки. Орлов кивал, не слушая. Его взгляд уже прощупывал коридор, дверной проём, тени.

– Он в зале, – тихо сказала мать, перехватив его взгляд. – Смотрит телевизор. Ждёт.

Ждёт. Орлов мысленно повторил это слово. Оно не вязалось с отцом. Отец не ждал. Отец брал. Он прошёл в комнату.

Телевизор бормотал что-то про экономику. Отец сидел в старом кожаном кресле, развалившись, как всегда занимая больше места, чем ему полагалось. Руки на подлокотниках. Ноги вытянуты. Глаза прищурены, направлены в экран.

Орлов остановился на пороге. Секунда. Две.

– Ну, – сказал отец, не оборачиваясь. – Явился.

Это не было вопросом. Это было утверждением факта. Как будто сын – посылка, которую наконец доставили.

– Здравствуй, – сказал Орлов. Собственный голос показался чужим, слишком официальным.

Отец медленно, с нарочитой тяжестью повернул голову. Его взгляд скользнул по лицу Орлова, задержался на глазах, опустился ниже. Кофта расстёгнута. Под ней, на поясе, – кобура. Отец смотрел на пистолет долго. Дольше, чем смотрел на сына. Орлов не двигался. Где-то на кухне звенела посудой мать, нарочито громко, чтобы заглушить тишину.

– С оружием, значит, – сказал отец. В голосе не было страха. Было что-то другое. Узнавание? Переоценка? – Совсем взрослый.

Он отвернулся обратно к телевизору, будто потерял интерес. Но рука, лежавшая на подлокотнике, чуть сжалась в кулак.

– Садись, раз приехал, – бросил он через плечо. – Не в дверях стоять.

Орлов даже не двинулся к дивану.

– Ну рассказывай, – начал отец.

Орлов замер. Слово «пап» застряло где-то в горле, холодное и колючее. Он выдавил его с усилием, будто чужое:

– Что рассказывать, пап.

Отец даже не обернулся. Смотрел в телевизор, где диктор монотонно читал прогноз погоды. Завтра дождь. Послезавтра тоже.

– Мать сказала, у вас там убийство? – спросил отец.

– Да. Убили человека.

Орлов не вдавался в подробности. Не здесь. Не сейчас. Он стоял посреди комнаты, как в том поле, не зная, куда деть руки. Кобура под кофтой давила на ребро. Отец щёлкнул пультом, выключив телевизор. Тишина стала плотной, осязаемой. Он медленно, с натугой повернулся в кресле. Впервые за вечер посмотрел сыну в лицо – прямо, без прищура, без привычной насмешки.

– Ты как вообще? – спросил отец. – После пугало?

У Орлова перехватило дыхание.

Откуда он знает про пугало? Мать не говорила. Он сам не говорил. Никто не говорил. Это дело, закрытая информация, ещё не для прессы, не для гражданских, не для…

Отец смотрел на него. Ждал.

– Откуда ты… – начал Орлов.

– Телевизор смотрю, – перебил отец. – Не только про погоду. Там, в области, что-то нашли. В поле. Следователи работают. Я подумал… – Он запнулся. Коротко, почти незаметно. – Ты же у нас по таким делам.

Орлов молчал. Отец знал. Не детали, не про записку, не про «ОРЁЛ» – но знал, что это было пугало. Знал, что сын там работал. И спросил. Не про расследование. Не про долг. Не про то, поймают ли ублюдка.

– Ты как вообще? – повторил отец. И в этом повторении не было привычного давления. Было что-то другое. Неловкое. Почти… человеческое.

Орлов смотрел на него. На седые волосы, которых раньше не было. На морщины, которые резали лицо глубже, чем он помнил. На руки, всё ещё крупные, но уже не те, что когда-то сжимали ремень.

– Нормально, – сказал Орлов. – Работаю.

Отец кивнул. Медленно, словно обдумывая что-то. Перевёл взгляд на окно, за которым чернела осенняя ночь.

– В поле страшно было? – спросил он вдруг. И добавил, не дожидаясь ответа: – Я не про сейчас. Тогда. В детстве.

У Орлова внутри всё оборвалось.

– Ты помнишь? – спросил он. Голос сел, стал тихим, почти детским.

Отец долго молчал. Часы на стене тикали громко, слишком громко. Где-то на кухне звякнула чашка.

– Помню, – сказал отец.

И отвернулся. Снова включил телевизор, сделал звук громче. Разговор был окончен.

Орлов стоял посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки. Пистолет под кофтой давил на ребро, напоминая, кто он теперь. Но внутри, глубоко, там, где не помогали ни звания, ни справки о вменяемости, ни даже Женя, – там он всё ещё стоял в том поле. И ждал, когда пугало спасёт его. Он пошёл на кухню.

Мать уже расставляла стол. Праздничный сервиз, доставшийся ещё от бабки, – с золотым ободком и мелкими трещинками по краю. Рюмки на тонких ножках. Бутылка водки, запотевшая из холодильника.

– Я за рулём, – выдавил Орлов.

– Это отцу, – мягко сказала мать, поправляя вилки. – Праздник всё-таки.

Орлов смотрел на бутылку. На рюмки. На руки матери, которые чуть дрожали, когда она раскладывала салфетки. Ему хотелось уйти прямо сейчас. Сорвать куртку с вешалки, хлопнуть дверью, вдавить педаль газа в пол и не останавливаться, пока городские огни не сожрут в зеркале заднего вида этот дом, этот двор, эти тополя. Но мать смотрела на него с той же виноватой надеждой, что и в трубку.

– Я покурю и вернусь, – сказал он.

***

На крыльце было холодно. Орлов сунул руку в карман, нащупал пачку, вытащил сигарету. Щёлкнул зажигалкой – ветер сбивал пламя, пришлось прикрываться ладонью. Он затянулся и только тогда опустил взгляд. У порога, рядком, стояли старые отцовы галоши. Резина потрескалась на сгибах, задники стоптаны, на подошвах – чёрная, въевшаяся в рифление грязь. Рядом валялись растоптанные шлёпанцы. Орлов затянулся ещё раз. Хотел уже отвернуться, вернуться в дом, отсидеть положенный час и уехать к чёртовой матери. Но что-то кольнуло. Он посмотрел на галоши снова. Грязь была свежая. Не вчерашняя, не позавчерашняя – мокрая, ещё не до конца просохшая. В рифлении подошвы застряли жёлтые, тонкие стебли. Орлов присел на корточки. Сигарета догорала в пальцах, он не чувствовал жара. Он смотрел на сено. На грязное, мокрое, полевое сено, набившееся в подошву старых отцовых галош. Внутри всё оборвалось и провалилось в ледяную, звенящую тишину. Он медленно, стараясь не касаться резины голыми пальцами, достал из кармана куртки пустой пакет из-под продуктов, который так и не выбросил. Развернул его, натянул на руку, как перчатку. Подцепил галошу за задник. Перевернул.

Сено посыпалось в пакет – сухое, ломкое, с чёрной землёй. Орлов собрал всё, до последнего стебелька. Завязал пакет узлом, спрятал во внутренний карман куртки. Сигарета догорела до фильтра и обожгла пальцы. Он не почувствовал. Он стоял на крыльце дома, сжимая в кармане пакет с уликой, и смотрел на тёмное окно, за которым сидел человек, которого он никогда по-настоящему не знал. Или знал. Всегда знал.

– Андрюш, ты идёшь? – донёсся из дома голос матери. – Всё стынет.

Орлов сунул окурок в банку из-под консервов, приспособленную под пепельницу.

– Иду, – сказал он.

Внутри было пусто и холодно. Как в том поле. Как всегда.

Орлов вернулся в дом.

Куртку повесил на тот же крючок. Пакет с сеном остался во внутреннем кармане – тяжёлый, горячий, как зажатая в кулаке спичка. Он чувствовал его даже сквозь подкладку.

– Садись, садись, – засуетилась мать. – Я тебе место возле окна приготовила, ты всегда любил…

Он сел. Тарелка, вилка, салфетка. Всё чужое. Руки положил на стол, убрал под стол, снова положил. Отец вошёл на кухню не сразу. Шаркающая походка, рука скользнула по косяку. Он сел напротив, тяжело, со вздохом, будто сам факт присутствия сына требовал от него неимоверных усилий.

– Наливай, – сказал он матери, кивнув на бутылку.

Мать разлила водку по рюмкам. Себе – чуть-чуть, на донышке. Отцу – полную. Орлову – не налила.

– Я за рулём, – напомнил Орлов. Хотя никто не спрашивал.

– Ну, за рулём так за рулём, – отец поднял рюмку, посмотрел сквозь неё на свет. – За здоровье.

Выпил. Крякнул. Потянулся вилкой к селёдке.

Орлов смотрел, как отец ест. Как двигаются его челюсти. Как ходит кадык. Как пальцы, крупные, узловатые, сжимают вилку – те же пальцы, которые когда-то сжимали ремень. И сейчас, возможно, сжимали кусачки и проволоку.

– Ешь, сынок, – мать пододвинула к нему тарелку с пирогом. – Яблочный. Ты же любишь.

Орлов посмотрел на пирог. Золотистая корочка, посыпанная сахарной пудрой. От него шёл пар и тот самый запах – детства, воскресных утр, когда мать ещё верила, что всё можно исправить.

Он взял вилку. Отломил кусок. Положил в рот. Яблоки были кисловатые, с корицей. Тесто таяло на языке. Мать смотрела на него с затаённой радостью, боясь дышать.

– Вкусно, – сказал Орлов.

Мать выдохнула, улыбнулась, засуетилась снова.

– Ну вот, а ты говорил… Я ещё начинки побольше могла положить, но думала, тебе…

– Хорошо, мам. Правда.

Отец доел селёдку, вытер губы тыльной стороной ладони, налил себе ещё.

– А этот ваш, – сказал он, не глядя на Орлова, – который убитый. Бомж, что ли?

Орлов замер с вилкой в руке.

– Откуда знаешь, что бомж?

– В новостях сказали, – отец плеснул водки, не поднимая глаз. – Личность, говорят, устанавливают. А у нас в районе кто ж ещё пропадать будет. Рабочие люди давно разъехались.

Орлов молчал. Отец выпил, закусил хлебом.

– Так и есть? – спросил он, поднимая наконец взгляд. – Бомж?

– Да, – сказал Орлов.

Отец кивнул. Снова потянулся к тарелке.

– Значит, без разницы.

– Что – без разницы?

– Ну, – отец пожал плечами, – кто его там нашёл, кто не нашёл. Бомж и бомж. Одним больше, одним меньше. Всё равно спился бы где-нибудь в канаве.

Орлов положил вилку. Медленно, стараясь не хрустнуть костяшками.

– Человек умер, – сказал он. – Не важно, кем он был при жизни.

Отец усмехнулся. Коротко, одними уголками губ.

– Это вы там, в городе, людей не видите. А мы тут видим. Ваши бомжи потом по нашим сараям ночуют, картошку из погребов таскают. Хоронить их – последнее дело.

– Его не хоронить надо, – тихо сказал Орлов. – Его расследовать надо.

– А, – отец махнул рукой. – Расследователи.

Мать замерла у плиты, держа чайник в поднятой руке.

– Вань, ну зачем ты…

– Чего «зачем»? Я правду говорю. – Отец смотрел прямо на Орлова. Взгляд был тяжёлый, испытывающий. – Работы у вас нет, вот вы и лезете куда не просят. Бомжа кто-то прикопал – ну и бог с ним. А вы из этого цирк раздуваете, отчёты пишете, звания получаете…

Орлов сжал край стола.

– Это не цирк.

– А что?

– Убийство.

– Убийство, – передразнил отец. – В войну людей убивали. А тут – бомжа прибили. Велика потеря.

Мать поставила чайник мимо конфорки. Металл звякнул о металл.

– Ваня, прекрати.

– Да ладно, – отец откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. – Я ж не спорю. Может, вы и правда там важное дело раскрутите. Начальство похвалит, орден даст. Майор наш в генералы пойдёт.

Он усмехнулся, глядя на сына.

– Хотя какой из тебя генерал. Ты ж у нас всегда был… тонкой души человек.

Последние слова он произнёс с особым, смачным презрением. Как плевок. Орлов смотрел на него. На этого старого, седого, больного человека, который только что назвал убитого бомжа «не человеком», а сына – слабаком. И у которого в галошах, у порога, всё ещё лежало сено с места преступления. Он мог бы достать пакет. Сейчас. Положить на стол. Спросить: «А это откуда?»

Он не достал.

Вместо этого он взял вилку, отломил ещё кусок пирога, положил в рот и прожевал.

– Хороший пирог, мам, – сказал он. – Правда.

Мать смотрела на него с ужасом и благодарностью одновременно. Отец молча налил себе третью рюмку. Орлов доел пирог. Выпил чай. Посидел ещё десять минут, слушая, как мать говорит о соседях, о ценах, о погоде. Отец больше не вмешивался – уставился в телевизор, делая вид, что его ничего не касается.

Потом Орлов встал.

– Мне пора.

– Так рано? – мать всплеснула руками, но в голосе уже не было надежды. – Может, останешься? Я постелю…

– Работа, – сказал Орлов. – Завтра с утра.

Он надел куртку. Пакет с сеном всё ещё был во внутреннем кармане – тёплый, как только что отлитая пуля.

Орлов уже взялся за дверную ручку, когда в коридор из кухни выскользнула мать.

– Погоди, Андрюш, – шепнула она, оглядываясь на дверь в зал, где снова забубнил телевизор. – Я тебе пирога с собой заверну…

– Не надо, мам.

– Да какой не надо, ты же там голодный сидишь целыми днями, – она уже шуршала пакетом, на ходу срезая крафтовую бумагу. – Я положила с яблоками, ты любишь…

Орлов смотрел, как её руки, сухие, в мелких морщинах, бережно укладывают куски. Те же руки, что когда-то замазывали зелёнкой его сбитые колени. Те же, что гладили его по голове, когда он просыпался от кошмаров.

Телевизор в зале бубнил ровно, без пауз.

– Мам, – тихо сказал Орлов. – Как у вас с деньгами?

Она замерла на секунду, не поднимая глаз. Продолжила заворачивать пакет.

– Да нормально. Пенсия приходит, отец получает…

– Я не про отца.

Она подняла взгляд. В нём было что-то детское, виноватое. Как тогда, когда она прятала синяки под длинными рукавами и говорила: «Я упала».

– Андрюш, не надо…

– Мам.

Он достал бумажник. Отсчитал несколько купюр – даже не пересчитывая, просто сгрёб половину того, что там было. Тысяч десять, может пятнадцать. Сунул в карман её фартука, прижал ладонью.

– Это на еду, – сказал он тихо, раздельно. – Не на лекарства, не на коммуналку, не на… – он кивнул в сторону зала. – На еду. Себе. Купи что хочешь. Фрукты, мясо. Ты любишь рыбу красную, я помню.

Она смотрела на него, и губы её мелко дрожали.

– Андрюшенька…

– Ничего не говори ему. Ладно?

Она кивнула, сжимая край фартука так, что костяшки побелели. Телевизор в зале вдруг стих. Орлов шагнул к двери, на ходу застёгивая куртку.

– Я позвоню, – бросил он через плечо.

И вышел в ночь, не оборачиваясь.

Уже на крыльце, закуривая, он услышал сквозь прикрытую дверь голос отца:

– Чего он там шушукался?

– Да так, – ответила мать. – Про погоду спрашивал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.