Сомия Лавелль
Огни Стормхолла

Глава 1

Смолистый дым от догорающих дубовых поленьев в камине смешивался с густым ароматом сигары, сплетаясь под сводчатым потолком королевского кабинета в осязаемую пелену. Она оседала на гобеленах, изображавших сцены охоты, впитывалась в тяжелые бархатные портьеры, глушившие звуки ночной столицы. За стрельчатыми окнами Стормхолла давно властвовала ночь, но десятки свечей в серебряных канделябрах горели яростно, их пламя отражалось в отполированной до зеркального блеска столешнице из дуба и в рубиновых глубинах кубков с недопитым бургундским.

Король Генрих откинулся на спинку своего массивного кресла, больше похожего на трон, сбросив расшитый золотом и драгоценными камнями камзол. Под тонкой батистовой рубашкой, расстегнутой на груди, проступали рельефные мышцы человека, который проводил в седле и на ристалище не меньше времени, чем в тронном зале. Он лениво вращал в пальцах тяжелый золотой кубок, но его взгляд, обычно острый, как лезвие кинжала, сейчас был затуманен скукой и вином.

– Клянусь ранами Господними, Дориан, я задохнусь, – его голос был низким, с привычными властными нотками, но сейчас в нем слышалось неприкрытое раздражение.

– Задохнусь в этом проклятом болоте из мускуса, лести и отточенных до идиотизма улыбок. Каждая дама пахнет, как цветочная лавка, а каждый придворный – как ее сводник.

Дориан Торнлей, герцог Мальбург, полулежал в кресле напротив. Его длинные ноги в сапогах из мягчайшей кожи, стоивших больше, чем годовой доход иного барона, были небрежно закинуты на инкрустированный слоновой костью столик. Длинные, выгоревшие на солнце светлые волосы, падали на высокий лоб, затеняя глаза. Он медленно выпустил колечко дыма и с ленивым интересом проследил, как оно тает, достигнув сводчатого потолка.

– Болото и есть болото, Ваше Величество, – его голос был спокойным, с легкой хрипотцой от сигарного дыма. – В нем всегда дурно пахнет. Но зато в нем иногда попадается любопытная дичь. Хоть какое-то развлечение, чтобы не завыть от тоски.

– Дичь? – Генрих презрительно фыркнул и отхлебнул вина. – Нынешняя дичь? Это не ястребы, Дориан, это комнатные куропатки. Выхолощенные, напудренные, с мозгами размером с горошину. Поймаешь – а под перьями ни мяса, ни огня, ни духа. Одна пустая болтовня о сонетах Петрарки и новых фламандских кружевах. Мне осточертело. Я хочу услышать крик, а не жеманный вздох.

– С леди Фэйнворт, можно поговорить не только о кружевах, – заметил Дориан, и в уголке его глаза дрогнула почти незаметная, хищная усмешка.

Скука на лице Генриха на мгновение сменилась живым интересом.

– А! Эта? С глазами испуганной лани и мужем-ростовщиком, который больше озабочен своими бухгалтерскими книгами, чем супружеским ложем? – король усмехнулся. – Слухи и до меня дошли. Говорят, ты чуть ли не прописался в их поместье. Рассказывай, не томи.

Дориан лениво пожал широкими плечами, которые даже под тонкой льняной рубахой выглядели как высеченные из камня.

– Слухи, как всегда, преувеличивают. Не прописался. Но навещаю… да. И муж ее не ростовщик, а казначей, что, впрочем, почти одно и то же. И книги его интересуют вполне обоснованно: он должен мне три тысячи фунтов золотом. Так что его супружеское ложе, – герцог сделал глоток вина, – интересует меня куда больше, чем его самого.

Грубый, раскатистый смех Генриха потряс тяжелый воздух кабинета. Он хлопнул ладонью по столу так, что свечи затрепетали.

– Дьявол! Так вот как ты теперь ведешь дела! Ссужаешь деньги бездельникам, чтобы получить доступ к их женам? Гениально, Мальбург, просто гениально! И что же, лань в постели оказалась тигрицей?

Дориан потянулся к графину, подливая себе вина. Его движения были плавными и точными, как у фехтовальщика, – ни одного лишнего жеста.

– «Тигрица» – слишком громко сказано. Скорее, кошка, которая долго голодала и наконец дорвалась до сливок. Но скучать не приходится. Она… изобретательна. И очень благодарна. Муж ее, кстати, на следующей неделе отбывает в Антверпен по своим долговым, прости Господи, «делам». На целый месяц.

– На месяц! – Генрих восхищенно присвистнул. – Ты же сбежишь на третий день от скуки, я тебя знаю.

– Возможно, – спокойно согласился Дориан. – Но пока это лучше, чем выслушивать на приемах, как твоя королева коверкает английские слова и топчется в гавоте, словно медведица на ярмарке.

Лицо короля мгновенно окаменело. Все веселье слетело с него, как позолота с дешевой монеты. Он со стуком швырнул кубок на стол. Вино плеснуло на полированное дерево, растекаясь кроваво-красной лужицей.

– Не говори мне о ней. Ради всего святого, не начинай.

– Отчего же? Тебя тоже тошнит от этого пудинга? – в голосе Дориана не было сочувствия, лишь констатация факта.

– Пудинг? – Генрих вскочил и заходил по кабинету. Его тяжелые шаги тонули в ворсе персидского ковра. – Пудинг хотя бы сладкий! А она… она безвкусная. Холодная, и от нее пахнет… благочестием и пивом. Она не умеет смеяться, Дориан! Не умеет кокетничать! Она смотрит на меня своими честными коровьими глазами и спрашивает, доволен ли я ужином. ДОВОЛЕН ЛИ Я УЖИНОМ! Я – король этой проклятой страны, а она спрашивает меня, понравилась ли мне оленина!

Он остановился у камина, упершись руками в резную мраморную полку. Огонь отбрасывал на него рваные, пляшущие тени. Его кулаки были сжаты добела.

– У тебя десятки других, – спокойно заметил Дориан, наблюдая за ним сквозь дым. – Горячих, изобретательных, готовых на все ради твоего внимания. Весь двор гудит о твоих победах. Почему же именно эта холодная рыба так отравляет тебе кровь?

Генрих остановился и с силой ударил кулаком по мраморной каминной полке.

– Потому что они – развлечение! Утеха на ночь! – прорычал он. – А она – Королева! Мое лицо. Мое отражение в глазах всего мира. И когда я смотрю на нее, я вижу не женщину, а унылый государственный долг! Она – живой укор моему правлению, моей силе, моей мужской сути! Мне не нужна очередная покорная любовница. Мне нужна королева, которая будет стонать подо мной так, будто я – весь ее мир, а не просто стоять рядом на приемах с лицом мученицы.

Он обернулся. Его лицо, обычно такое живое, властное, сейчас выглядело измученным.

– Мне нужно что-то, Дориан. Что-то настоящее. Крик ястреба на пронизывающем ветру. Запах конского пота и крови, а не этой проклятой лавандовой воды. Чувство, когда твоя кровь гудит в жилах не от злости, а от… жизни! От того, что ты еще жив, черт побери!

Дориан медленно опустил ноги со стола, отставил кубок и притушил сигару в тяжелой пепельнице.

– Охота, – сказал он просто.

– Охота? – Генрих пренебрежительно махнул рукой. – Эта комедия? С тремя сотнями придворных, с пикниками на накрахмаленных скатертях? Где оленя заранее прикармливают и почти на поводке выводят к моим ногам? Это не охота, Дориан, это еще одно представление в этом балагане. Еще бОльшая скука.

– Я говорю не об этой охоте, – Дориан наклонился вперед, и его глаза, обычно ленивые, сверкнули сталью. Голос стал тише, но в нем появилась та самая нить, которую слышали его солдаты перед атакой. – Я говорю о настоящей. Только мы двое. Конь, лук, пара верных собак и нож на поясе. Дикие леса, где можно орать во всю глотку, не боясь, что за гобеленом прячется шпион, пить прямо из ручья, спать у костра, завернувшись в плащ. На неделю. На две. Забыть, что ты король. Вспомнить, что ты мужчина.

Глаза Генриха вспыхнули. В его зрачках отразились языки пламени из камина.

– Ты серьезно? Без свиты?

– Вспомним старые времена, Генрих. До того, как на наши головы свалились эти дурацкие короны и обязанности.

Генрих снова подошел к столу, схватил свой кубок и осушил его одним долгим глотком, словно пил не вино, а саму свободу.

– Черт побери, да! Да, Дориан! Это именно то, что нужно. Глоток свежего воздуха в этой затхлой усыпальнице. Когда?

– Через три дня. Двору объявим, что ты удалился для молитв и размышлений о судьбах государства в Блэквотер. А сами – в седло и на запад, пока все спят.

– Согласен! – Генрих ударил кулаком по столу, но на этот раз в его жесте была не злость, а предвкушение. – Лучшая идея за последний год! Черт, да это лучше, чем вся эта моя женитьба!

Он снова опустился в кресло, и на его лице появилось почти мальчишеское, хищное оживление.

– А как же твоя благодарная кошечка? Бросишь ее на эти две недели?

Дориан криво усмехнулся, снова беря в руки потухшую сигару.

– Она подождет. Или не подождет. Это ее дело. Охота честнее, Генрих. Зверь либо убегает, либо бросается на тебя. Никаких этих придворных игр во взгляды, вздохи и многозначительные улыбки.

– Верно, – прошептал Генрих, глядя на огонь. – Никаких игр. Только чистая сила.

Они замолчали, каждый погруженный в свои мысли. Дым сигары и огонь в камине сплетались в единый токсичный, мужской, пьянящий эликсир побега. Побега от невыносимой правильности, от скуки, от самих себя.

Часть 2. Запах дома

Пока в душных покоях Стормхолла зрели планы побега, в сорока милях от замка, в графстве Кентберри, дорожная карета, с грохотом и скрипом, нарушавшим вечернюю тишину, въезжала в ворота поместья Уиндем Кросс.

Элин Розвуд нетерпеливо откинула тяжелую бархатную занавеску на окне и позволила ветру ворваться в душное, пахнущее кожей и дорожной пылью пространство. Ветер! Он был совсем другим, не похожим на сухой и жаркий воздух Флоренции. Этот был прохладным, влажным, густым. Он пах свежескошенной травой, полевой мятой, влажной после недавнего дождя землей и едва уловимым дымком из печных труб. Элин закрыла глаза и вдохнула полной грудью, до самого дна легких. Этот запах был запахом детства. Запахом дома.

Поместье не ослепляло роскошью столичных дворцов. Его сила была в ином – в вековой надежности каменной кладки, густо увитой плющом, в безупречно подстриженных газонах и старом яблоневом саду, утопавшем в пышном цвете. В окнах главного дома горел теплый, медовый свет, обещавший покой, ужин и безопасность.

Карета, покачиваясь, остановилась у главного подъезда. Едва грум в ливрее с гербом Розвудов успел спрыгнуть с козел и опустить подножку, как тяжелая дубовая дверь распахнулась, и на пороге появился он. Джеймс Розвуд, граф Кентберри.

Он изменился с тех пор, как она видела его в последний раз, 7 лет назад. В темных, с проседью волосах стало больше серебра, а у глаз залегла густая сеть морщинок. Но сами глаза, серые, как штормовое море, мудрые и немного усталые, светились таким чистым, безудержным счастьем, что у Элин перехватило дыхание.

– Отец!

Забыв о предписанной леди медлительности и плавности движений, она почти выпрыгнула из кареты прямо в его объятия. Он поймал ее и крепко прижал к себе. Она уткнулась лицом в его камзол из плотного сукна, вдыхая до боли знакомый запах – смесь дорогого табака, старых книг и церковного ладана.

—Моя девочка. Элин. Наконец-то ты дома

Он мягко отстранил ее, держа за плечи, и его глаза жадно, с нескрываемой любовью изучали ее лицо, словно пытаясь наверстать упущенные годы.

– Дай же на тебя взглянуть. Боже правый… Ты выросла. Превратилась… Ты вся в нее. В твою мать.

Элин почувствовала, как к горлу подкатывает знакомый комок. Она знала, что похожа. Каждое утро зеркало напоминало ей об этом, показывая ту же линию губ, те же янтарные глаза и густую копну каштановых волос, которые она, как и мать, не любила усмирять сложными прическами.

– Я дома, отец. Наконец-то дома.

– Дома, родная. И я надеюсь, навсегда, – он взял ее под руку и повел в дом, его голос звучал тепло и глубоко. – Брось все эти столичные церемонии и флорентийские манеры. Здесь мы – семья.

Просторный холл встретил их гулкой тишиной, запахом пчелиного воска, которым натирали полы, сушеных трав и старого дерева. Со стен на нее строго и бесстрастно взирали портреты предков в темных одеждах. Элин сбросила тяжелый дорожный плащ, и молоденькая служанка, раскрасневшаяся от волнения и радости, подхватила его. Элин не думала ни о прическе, растрепавшейся от ветра, ни о помятом платье. Она была дома. Это чувство было сильнее любой усталости.

– Ужин ждет в малой столовой, – сказал Джеймс, ведя ее по коридору. – Никаких гостей. Только ты и я. Я велел кухарке приготовить все, что ты любила в детстве: запеченную с яблоками утку, грибной паштет и твой любимый яблочный пирог со сливками.

– О, отец! Это звучит в тысячу раз лучше, чем все изысканные итальянские пасты и соусы, которыми меня пичкала тетушка, – она рассмеялась, и ее смех, звонкий и чистый, заполнил тишину старого дома, словно колокольчик.

За столом, накрытым простой льняной скатертью, в уютной комнате с низким потолком, они ели, пили легкий яблочный сидр и говорили без умолку. Джеймс, расспрашивал о здоровье своей сестры, о климате Флоренции, о трудностях долгого пути. Элин отвечала охотно, но ее янтарные глаза то и дело отвлекались, выхватывая из полумрака знакомые детали: маленькую потертость на спинке ее стула, где она любила качаться в детстве; узор на скатерти, вышитый рукой ее матери. Каждая вещь здесь хранила историю. Ее историю.

– Ты стала настоящей красавицей, Элин. Твоя мать гордилась бы тобой. И дело не только во внешности. Твои письма… В них зрелость мысли, глубина. Ты знаешь языки, музыку, историю. Ты получила прекрасное образование.

– Я старалась, отец. Чтобы тебе не было за меня стыдно.

– Стыдно? – он сказал это с такой простой и несокрушимой убежденностью, что у Элин снова защемило сердце. – Ты никогда не смогла бы меня опозорить, дитя мое. Но теперь, когда ты здесь, мы должны подумать о твоем будущем.

Он сделал паузу, подбирая слова. Элин почувствовала, как легкая и непринужденная атмосфера ужина неуловимо меняется, становится серьезнее.

– Ты уже не ребенок. Тебе восемнадцать. Пора подумать о замужестве.

Элин замерла, так и не донеся кубок до губ. Она ждала этого разговора, готовилась к нему, но не думала, что он состоится так скоро, в первый же вечер.

– Отец, я только что вернулась…

– Знаю. И я не собираюсь торопить события. Я лишь хочу, чтобы ты знала: я буду искать тебе достойного мужа. И под «достойным» я подразумеваю не просто титул и состояние, хотя и это, увы, важно. Я ищу человека чести, ума и доброго нрава. Такого, кто оценит не только твое приданое и связи моего дома, но и тебя саму.

– Может быть еще рано думать о моем замужестве? – тихо, почти шепотом, спросила она, опустив взгляд на свои руки, лежавшие на коленях.

Джеймс вздохнул, но в его вздохе не было гнева, лишь отцовская мудрость и немного печали.

– Тебе уже 18, все благородные девушки в этот возрасте уже обручены. Ты – моя единственная наследница. И ты – живешь в мире, где женщина без защиты мужа беззащитна и уязвима. Особенно такая, как ты.

– Что значит – «такая, как я»? – она подняла на него глаза.

– Прекрасная. Умная. И с сердцем, которое не научилось прятаться за маской, – он посмотрел на нее пристально, и его взгляд стал серьезным. – Ты слишком открыта, Элин. Как весенний луг под солнцем. В этом твоя сила и твоя величайшая слабость. Твоя жизнь только начинается, и я хочу, чтобы твой муж стал твоим щитом. Чтобы он охранял эту твою открытость, а не воспользовался ею, чтобы сломать тебя.

Элин почувствовала, как по спине пробежал холодок. В словах отца не было угрозы, только безграничная забота. Но эта забота ощущалась как мягкие, но несгибаемые бархатные тиски, медленно сжимающиеся вокруг ее будущего.

– Ты уже… нашел кого-то? – спросила она, боясь услышать ответ.

Джеймс покачал головой.

– Я не приму решения за твоей спиной. Есть несколько имен, которые я обдумываю. Но я не стану решать за тебя. Я хочу, чтобы ты их увидела, поговорила с ними. Выбор, в конечном счете, должен быть твоим. Насколько это вообще возможно в наших обстоятельствах.

Это была огромная уступка для человека его времени и положения, и Элин это понимала. Она протянула руку через стол и накрыла своей ладонью его крупную, испещренную прожилками вен руку.

– Спасибо, отец. Я… я постараюсь быть разумной. Но прошу, дай мне немного времени. Просто пожить здесь. Вспомнить, кто я, без мыслей о будущем.

Лицо Джеймса смягчилось, и он ласково улыбнулся.

– Конечно, дитя мое. У тебя есть все лето. Катайся на лошадях, читай в саду, мучай бедную лютню своими итальянскими песнями. А осенью… осенью мы, возможно, устроим скромный прием. Пригласим соседей. Посмотрим, кто из них достоин твоего взгляда.

Позже, лежа в своей старой постели с высоким изголовьем, под тяжелым стеганым одеялом, Элин смотрела на знакомые тени на потолке от ветвей старого дуба за окном. Она думала об отце, о его любви и заботе, о будущем муже, которого она должна будет выбрать из списка «достойных» и «безопасных». Она пыталась представить их лица, но видела лишь серые, безликие тени.

Она чувствовала себя птицей, вернувшейся в родное гнездо, которое оказалось уютной, но все-таки клеткой. А потом ее мысли обратились к огромному, темному лесу, что начинался сразу за поместьем. Она вспомнила его запахи, его звуки, его дикую, необузданную свободу.

Тишина Уиндем Кросс была обманчива. Это было не окончание истории. Это было лишь затишье перед бурей. Бурей, которую, сами того не ведая, уже направили в эту сторону два самых могущественных и опасных охотника.

Глава 2

Часть первая: Гостья из прошлого

Третий день в Уиндем Кросс тянулся медленно, как патока. Элин сидела у окна с пяльцами на коленях, но игла давно застыла в ткани. Грохот колес по подъездной аллее вырвал ее из задумчивости. Она прижалась лбом к стеклу, пытаясь разглядеть, кто приехал. Легкая дорожная карета остановилась у крыльца, и из нее выпорхнула фигурка в дорожном плаще.

Элин вскочила так резко, что пяльцы полетели на пол. Она сбежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, едва не сбив с ног горничную.

– Простите, Марта!

– Леди Элин, осторожнее!

Но Элин уже влетела в холл, где гостья отдавала плащ слуге. Та обернулась – и ее лицо, раскрасневшееся от дороги, озарилось такой широкой улыбкой, что, казалось, осветило весь сумрачный холл.

– Элин! – Летиция Хэрроу распахнула объятия. – Боже милостивый, ты еще красивее, чем я помнила!

– Летиция!

Они столкнулись посреди холла, обнимаясь и смеясь, кружась на месте, как две девочки.

– Ты с ума сошла! – Элин отстранилась, держа подругу за плечи. – Почему не написала? Я бы встретила тебя!

– И испортить сюрприз? Ни за что! – Летиция тряхнула головой, и ее золотистые локоны рассыпались по плечам. – О, дай мне на тебя посмотреть! Италия явно пошла тебе на пользу. Эти глаза! Эта кожа! Флорентийские мужчины, должно быть, штабелями падали к твоим ногам!

– Летиция! – Элин покраснела. – Я жила у тетки, а не в борделе!

– Одно другому не мешает, дорогая, – Летиция подмигнула и расхохоталась. – Шучу, шучу! Хотя, зная твою тетку… нет, все равно шучу.

Элин схватила ее за руку и потащила в малую гостиную.

– Идем. Ты замерзла, промокла, и я хочу знать все. Все-все-все!

– Все – это много, – Летиция плюхнулась на диван с такой непринужденностью, словно была здесь хозяйкой. – Но для тебя – что угодно.

Элин позвонила в колокольчик и отдала распоряжения служанке. Потом устроилась рядом с подругой, поджав ноги под себя.

– Как ты здесь? Как двор? Как королева тебя отпустила?

– О, это целая история! – Летиция закатила глаза с театральным драматизмом. – Я сказала ей, что у меня мигрени и мне нужен деревенский воздух. Она посмотрела на меня своими добрыми коровьими глазами и сказала: «О, конечно, бедное дитя». Она вообще всем все разрешает. Ей лишь бы никто не плакал в ее присутствии.

– Ты ужасна, – Элин прыснула. – Бедная королева.

– Бедная? – Летиция фыркнула. – Она единственная, кому не нужно притворяться. Она просто… существует. Как мебель. Очень дорогая мебель, которую все обходят стороной, потому что не знают, куда ее поставить.

Служанка принесла поднос с вином и пирожными. Летиция схватила кубок и сделала долгий глоток.

– О, блаженство! В Лондоне такого не подают. Там все либо кислое, либо разбавленное, либо отравленное.

– Отравленное?

– Шучу. Хотя… – она понизила голос до заговорщицкого шепота, – …не совсем. Леди Рочфорд клянется, что кто-то подсыпал ей в вино слабительное на прошлом балу. Она провела весь вечер в уборной, а ее муж тем временем танцевал с леди Сеймур. Совпадение? Не думаю!

Элин расхохоталась.

– Боже, я скучала по тебе! В Италии было не скучно, но тебя мне всегда не хватало!

Они смеялись, перебивая друг друга, наверстывая годы разлуки. Летиция рассказывала о придворных интригах с таким азартом, словно это была увлекательная игра, а не опасное болото.

– А король? – спросила Элин, когда смех утих. – Какой он?

Летиция помолчала, и на ее лице впервые появилась тень серьезности.

– Генрих… – она покрутила кубок в руках. – Он как погода в марте. Утром – солнце, к обеду – гроза, вечером – снег. Никогда не знаешь, чего ждать. Когда он в духе – весь двор сияет. Он щедр, остроумен, танцует лучше всех. Но когда находит туча… – она поежилась. – Лучше стать невидимкой.

– Отец говорил что-то подобное.

– Твой отец – мудрый человек. Он вовремя уехал. – Летиция отпила вина. – Сейчас при дворе… душно. Все ждут, что король разведется с Маргаритой. Или что она умрет. Или что случится что-то еще. Никто не знает что, но все чувствуют – буря близко.

– А герцог Мальбург? – имя само сорвалось с губ Элин.

Летиция подняла бровь.

– О-о-о! Откуда такой интерес?

– Отец упоминал его. Я помню его как что-то очень большое и опасное.

– Опасное? – Летиция хмыкнула. – Это как сказать, что море мокрое. Дориан Торнлей – это… – она задумалась, подбирая слова. – Представь себе волка. Красивого, ухоженного волка в дорогом камзоле. Он не рычит, не скалится. Он просто смотрит. И ты понимаешь, что он уже решил, съесть тебя сейчас или оставить на потом.

– Звучит ужасно.

– Звучит восхитительно! – Летиция рассмеялась. – Половина дам при дворе мечтает оказаться в его постели. Вторая половина уже там побывала. Говорят, он сейчас развлекается с леди Фэйнворт. Ее муж стар и болен, и она… утешается.

– Летиция!

– Что? Это все знают! – она пожала плечами. – При дворе секреты живут примерно полдня. Потом становятся сплетнями.

Дверь отворилась, и в гостиную вошел граф Розвуд. Увидев Летицию, он остановился, и на его лице появилась теплая улыбка.

– Леди Хэрроу! Какая радость!

Летиция вскочила и присела в изящном реверансе.

– Милорд! Простите, что ворвалась без предупреждения. Я просто не могла ждать!

– Вы всегда желанная гостья, – Джеймс подошел и взял ее руку. – Как ваш отец?

– Ворчит, что я слишком много трачу на платья. То есть в полном здравии.

Джеймс рассмеялся.

– Рад слышать. Элин, распорядись насчет комнаты для леди Летиции.

– Уже, отец.

– Вот и славно. – Он посмотрел на дочь, потом на ее подругу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. – Вам обеим полезно побыть вместе. Здесь, вдали от… суеты.

Когда он вышел, Летиция повернулась к Элин.

– Завтра мы пойдем в наши любимые места. Озеро, лес, ту поляну, где мы в детстве клялись выйти замуж за принцев!

– Мы клялись никогда не выходить замуж, – поправила Элин.

– Правда? – Летиция нахмурилась. – Хм. Тогда я нарушу клятву первой. Но только если принц будет достаточно богат!

Часть вторая: Охота

В то самое утро, когда Летиция въезжала в ворота Уиндем Кросс, в двадцати милях к северу два всадника продирались сквозь густой подлесок.

– Дьявол! – Генрих пригнулся, уворачиваясь от ветки, которая едва не выбила ему глаз. – Этот олень издевается над нами!

– Он просто хочет жить, – отозвался Дориан, ехавший чуть позади. – Странное желание для оленя, я знаю.

– Три часа! Три проклятых часа мы за ним гоняемся!

– Два с половиной.

– Не умничай.

Дориан усмехнулся, но промолчал. Он читал следы на влажной земле – олень, которого они преследовали, был стар и хитер. Он уводил их все глубже в чащу, петляя между оврагами.

– Он идет к реке, – сказал Дориан, придержав коня.

Генрих обернулся. Его лицо было красным от напряжения, рубашка потемнела от пота, но в глазах горел азарт.

– Уверен?

– След свежий. Копыта глубже вдавлены – он устал. И ищет воду.

– Тогда вперед!

Они спешились и привязали лошадей. Дальше пошли пешком, стараясь не шуметь. Лес здесь был старый, нетронутый – вековые дубы смыкали кроны, почти не пропуская свет.

– Тихо, – прошептал Дориан, поднимая руку.

Олень стоял у ручья, склонив голову к воде. Он был великолепен – матерый самец с ветвистыми рогами. Генрих медленно поднял арбалет. Дориан замер рядом.

Щелчок тетивы. Свист болта. Олень дернулся и рухнул.

– Да! – Генрих вскинул кулак. – Ты видел? Видел этот выстрел?

– Видел, – Дориан кивнул. – Чисто.

Генрих подошел к добыче и опустился рядом на корточки. Он положил руку на еще теплый бок животного.

– Вот это охота, – его голос был хриплым от возбуждения. – Не та придворная комедия с загонщиками и музыкантами. Настоящая. Честная.

– Ты доволен?

– Доволен? – Генрих поднял голову, и его лицо светилось почти мальчишеской радостью. – Я счастлив, Дориан. Впервые за… я даже не помню, за сколько времени.

Они разделали тушу сами, работая молча и слаженно. Когда закончили, Генрих омыл руки в ручье и сел на поваленное дерево.

– Я не хочу возвращаться, – сказал он вдруг.

Дориан, вытиравший нож о траву, поднял голову.

– В Лондон?

– В Лондон. В Стормхолл. К ней. – Генрих скривился. – К этому… долгу.

– Можем задержаться. Леса здесь богатые. Местные жаловались на секача, который разоряет посевы. Огромный, говорят.

Генрих оживился.

– Секач?

– Злой, как сам дьявол. Троих собак уже убил.

– Вот это добыча! – Генрих вскочил. – Завтра идем на него!

Вечером, сидя у костра, Генрих вдруг спросил:

– Чьи это земли?

Дориан достал карту.

– Мы на границе владений Розвуда. Уиндем Кросс в десяти милях к югу.

– Розвуд… – Генрих нахмурился. – Джеймс Розвуд?

– Он самый.

– Помню его. Честный был человек. – Генрих отхлебнул из фляги. – И вино у него было отменное.

– Было. Возможно, и осталось.

Генрих посмотрел на него, и медленная улыбка растянула его губы.

– Ты предлагаешь навестить старого друга?

– Я предлагаю нормальную постель вместо корней под ребрами.

– Решено! Завтра – секач. Послезавтра – к Джеймсу.

Часть третья: Нежданные гости

Они услышали хряк раньше, чем увидели. Треск веток, глухое рычание – и из чащи вынесся чёрный, щетинистый комок ярости. Конь Дориана рванулся в сторону, встал на дыбы. Герцог успел выхватить поводья, но зверь был быстрее. Удар клыками – и конь завизжал, оседая на бок. Дориан выпрыгнул из седла, но приземлился неудачно – нога подвернулась. Он упал. Секач развернулся. Маленькие злые глазки впились в человека на земле.

– ДОРИАН!

Генрих не думал. Арбалет к плечу – прицел – выстрел. Болт вошёл зверю за ухо, и тот рухнул, пропахав землю мордой. Охота на кабана едва не закончилась трагедией.

Тишина. Только тяжелое дыхание и стук крови в ушах.

Дориан медленно поднялся. На его скуле наливался синяк, рукав был разорван.

– Благодарю, – сказал он коротко.

– Цел?

– Цел. – Дориан посмотрел на мертвого кабана. – Хороший выстрел.

– Я знаю, – Генрих ухмыльнулся, но его руки еще дрожали. – Ты мне должен.

– Запиши на мой счет.

– Ну что ж. Самое время отдохнуть и выпить хорошего вина. – сказал Генрих, подавая руку Дориану.

Когда солнце было уже уставшим, они подъехали к воротам Уиндем Кросс. Вид у них был соответствующий – грязные, потрепанные, пропахшие потом и кровью.

– Может, стоило переодеться? – спросил Дориан.

– К черту, – Генрих махнул рукой. – Пусть видит нас такими, какие мы есть.

Слуга, открывший ворота, побледнел и бросился в дом. Через минуту на крыльце появился граф Розвуд.

– Ваше Величество! – он поклонился, стараясь скрыть изумление. – Какая… неожиданность.

– Джеймс! – Генрих спешился и шагнул к нему. – Старый друг! Прости, что без предупреждения. Мы охотились в твоих лесах и решили навестить.

– Мой дом всегда открыт для вас.

– К черту церемонии! Мы здесь как два усталых путника. Нам нужны крыша, горячая ванна и твое знаменитое вино.

Через час они сидели в малой гостиной у камина. Генрих, отмытый и переодевшийся, с наслаждением вытянул ноги к огню.

– Я помнил, что у тебя хорошее вино, Джеймс. Но не помнил, что настолько.

– Бургундское, Ваше Величество. Урожай двадцать восьмого года.

– Превосходно. – Генрих сделал долгий глоток. – Расскажи, как ты тут живешь? Не скучаешь по двору?

– Ни единого дня, Ваше Величество, – Джеймс рассмеялся. – Здесь тихо. Спокойно. Книги, сад, охота…

– Охота! – Генрих оживился. – Ты бы видел, какого секача мы сегодня завалили! Чудовище! Едва не распорол Дориану ногу!

– Не ногу, – поправил Дориан из своего кресла. – Коня.

– Какая разница! Суть в том, что я спас ему жизнь. Он теперь мой должник.

Джеймс рассмеялся. Как давно он не слышал этого – их привычную перепалку, этот мальчишеский задор, который не могли вытравить ни годы, ни война, ни тяжесть короны. Они сидели в его гостиной, и были похожи не на короля и полководца, а на тех двух молодых забияк, которые когда-то, лет пятнадцать назад, точно так же ввалились к нему после охоты, пропахшие лесом и порохом, и просидели до рассвета, споря о лошадях и женщинах.

– Господи, – сказал Джеймс, качая головой, – вы ничуть не изменились. Оба.

– Это оскорбление или комплимент? – поднял бровь Дориан.

– Это диагноз, – Джеймс подлил им вина. – Неизлечимый.

Генрих расхохотался и поднял кубок.

– За старых друзей, Джеймс! За твой дом, за твоё вино и за то, что хоть кто-то в этом королевстве умеет жить по-человечески!

Они выпили. Огонь потрескивал. Дориан лениво пускал дым к потолку. Генрих рассказывал об охоте на оленя, размахивая руками и безбожно привирая. Дориан поправлял его – скупо, точно, с невозмутимым лицом. Джеймс слушал, улыбался, подливал вино. Ему было хорошо. Просто, по-настоящему хорошо – как бывает только в компании людей, с которыми не нужно подбирать слова.

И в этот момент дверь отворилась.

– Папа! – голос Элин звенел от возбуждения. – Ты не поверишь, что мы нашли у озера! Там целая поляна земляники, и Летиция говорит, что…

Она осеклась на полуслове. В комнате были незнакомые мужчины. Один – широкоплечий, с черными как ночь волосами и властным лицом – сидел в отцовском кресле. Второй – светловолосый, с холодными серыми глазами – курил у окна.

За спиной Элин влетела Летиция, раскрасневшаяся и смеющаяся.

– И еще там были такие цветы, синие, я не знаю, как они… – она замерла, увидев гостей. Ее улыбка застыла на лице.

Тишина была оглушительной. Летиция узнала их первой. Ее глаза расширились, и она присела в глубоком реверансе.

– Ваше Величество, – ее голос дрогнул. – Ваша Светлость.

Генрих обернулся на звук её голоса – и на мгновение замер. Совсем короткое мгновение, которое заметил бы только очень внимательный наблюдатель.

Потом он улыбнулся – широко, тепло, по-королевски.

– Боже правый, – сказал он, переводя взгляд на Джеймса. – Неужели это та самая Элин? Та маленькая разбойница, которая пряталась от нас за портьерами и подслушивала взрослые разговоры?

– Она самая, Ваше Величество, – Джеймс рассмеялся и поднялся навстречу дочери. – Несколько дней назад вернулась из Флоренции, спустя долгих 7 лет.

Дориан выпустил тонкую струйку дыма, не двигаясь с места. Его глаза скользнули по ней – мимолётно, почти равнодушно. Но что-то в повороте её головы, в том, как она опустила взгляд, заставило его задержать внимание на секунду дольше, чем следовало.

Элин наконец пришла в себя. Она опустилась в реверанс – глубокий, безупречный, как учили.

– Ваше Величество. Для меня великая честь.

Генрих подошел к ней. Он двигался медленно, словно боялся ее спугнуть. Взял ее руку и поднес к губам.

– Леди Элин, – его голос был мягким, почти нежным. – Ваш отец скрывал настоящее сокровище.

Его рука была теплой и шершавой. Его глаза – голубые, яркие – смотрели на нее с такой интенсивностью, что Элин почувствовала, как кровь приливает к щекам.

– Вы слишком добры, Ваше Величество.

– Я всего лишь честен.

Дориан встал и подошел ближе. Он не пытался взять ее руку – просто стоял рядом, изучая ее лицо. Только чуть наклонил голову – коротко, по-военному.

– С возвращением на родную землю, леди Элин.

Голос ровный, низкий, вежливый – и совершенно ничего не выражающий. Так говорят с женой посла на приёме. Так произносят тост, который произносили сотню раз.

Элин присела в реверансе.

– Благодарю, Ваша Светлость.

Их глаза встретились – на секунду, не больше. Серые, спокойные, непроницаемые. Элин не смогла бы сказать, о чём он думал. Она не смогла бы сказать даже, смотрел ли он на неё вообще – или сквозь неё.

Летиция, всё ещё стоявшая в реверансе, осторожно выпрямилась. Она была слегка напряжена, но держалась – четыре года при дворе не прошли даром.

– Ваше Величество, – она откашлялась. – Мы не знали о вашем визите. Простите наше… вторжение.

– Какое вторжение, леди Хэрроу? – Генрих одарил её широкой улыбкой, от которой при дворе расцветали даже самые стойкие скептики. – Рад видеть, что вы в добром здравии. Деревенский воздух вам к лицу.

Взгляд снова вернулся к Элин. – Джеймс, я надеюсь, эти очаровательные дамы присоединятся к нам за ужином?

– Разумеется, Ваше Величество! – Джеймс улыбнулся. – Уверен, у них найдётся немало интересных историй. Элин наверняка есть чем удивить.

– Не сомневаюсь, – Генрих улыбнулся Элин.

Элин присела в еще одном реверансе.

– Благодарю, Ваше Величество. С вашего позволения…

Она вышла, чувствуя их взгляды на своей спине. Летиция шла рядом, вцепившись в ее руку. Генрих медленно вернулся к своему креслу. Взял кубок, но не поднес к губам, а просто держал в руке, глядя на игру пламени в темном вине.

– Джеймс, – сказал он наконец, не отрывая взгляда от огня. – Сколько ей сейчас?

– Восемнадцать, Ваше Величество.

– Восемнадцать, – Генрих с усмешкой покачал головой. – Боже правый. Кажется, еще вчера она пряталась под столом и дергала меня за камзол.

Джеймс рассмеялся.

– Да, она была отчаянной проказницей. Однажды она украла мой лучший перстень и закопала его в саду. Сказала, что хочет вырастить дерево с золотыми яблоками.

– И выросло?

– Увы. Только счет от ювелира за чистку.

Они рассмеялись. Дориан выпустил тонкую струйку дыма и потянулся к графину, чтобы подлить себе вина.

– Италия пошла ей на пользу, – заметил Генрих. – Совсем взрослой стала.

– Алисия постаралась, – с гордостью кивнул Джеймс. – Языки, музыка, книги. Теперь Элин образованнее половины придворных дам.

– И красивее, – добавил Генрих, отпив вина.

Джеймс довольно, по-отечески, улыбнулся.

– Вся в мать. Та же упрямая складка у губ, те же глаза.

Дориан медленно опустился в кресло, закинув ногу на ногу.

– Надолго вернулась?

– Надеюсь, навсегда, – вздохнул Джеймс. – Без неё в доме было слишком пусто.

Их взгляды встретились – короля и герцога. И в этом коротком обмене было все: понимание, соперничество, предвкушение.

Часть четвёртая: За закрытой дверью

Дверь захлопнулась, и Элин прислонилась к ней спиной, тяжело дыша.

– Боже милостивый, – она закрыла лицо ладонями. – Король. В нашей гостиной сидел король.

– И герцог, – добавила Летиция, стягивая перчатки. Ее пальцы двигались быстро и нервно. – Не забывай про герцога.

– Как тут забудешь? – Элин отошла от двери и провела рукой по шее. – Я чуть не упала в обморок от одного его взгляда.

– От взгляда короля или герцога?

– От обоих! От всего! – она рассмеялась – коротко, натянуто. – Я выглядела полной дурой, да? Ворвалась как ураган, с криками про землянику…

– Ты выглядела очаровательно, – Летиция подошла ближе, и её голос стал тише и серьёзнее. – Слишком очаровательно.

Элин обернулась.

– Что ты имеешь в виду?

Летиция помолчала, изучая лицо подруги. Потом медленно опустилась на край кровати, поправляя юбки.

– Элин, ты видела, как на тебя смотрел король?

– Он был вежлив…

– Вежлив? – фыркнула Летиция. – Дорогая моя, Генрих смотрел на тебя не как на дочь старого друга. Он смотрел на тебя как мужчина на женщину.

Элин замерла. Потом рассмеялась – резко, отрывисто.

– Ты с ума сошла! Он помнит меня ребенком! Я воровала у него из кармана леденцы и пряталась под столом!

– Это было десять лет назад.

– Семь.

– Неважно, – Летиция встала и подошла к ней вплотную. – Элин, я при дворе с самого детства. Я научилась читать по взглядам мужчин, потому что от этого умения зависит, проснешься ли ты завтра в своей постели или в чужой. И я говорю тебе: король смотрел на тебя с интересом. С очень определенным интересом.

– Ты преувеличиваешь…

– А герцог?

Элин моргнула.

– Что – герцог?

– Ты заметила, как он на тебя смотрел?

– Он почти не смотрел, – Элин пожала плечами. – Он был… вежлив. Сдержан. Едва ли сказал пару слов.

Летиция медленно покачала головой.

– Вот именно. Дориан Торнлей не из тех, кто молчит без причины. Он молчал, потому что смотрел. Изучал. Запоминал.

– Летиция, прекрати, – Элин отвернулась к окну. – Ты видишь интриги там, где их нет. Они друзья моего отца. Старые друзья. Они приезжали сюда, когда я была совсем маленькой. Однажды Генрих поймал меня, когда я пыталась украсть его кинжал с рукоятью из слоновой кости, помнишь, я тебе рассказывала? А у Дориана я стащила перо со шляпы. Страусиное, белое. Я хотела сделать из него веер для кукол.

– И что?

– Как – что? – Элин обернулась. – Они помнят меня той девчонкой. Вороватой, нелепой, с косичками. Как они могут видеть во мне… что-то еще?

Летиция подошла к ней, взяла за плечи и развернула к себе.

– Элин, послушай меня внимательно. Мужчины видят то, что видят сейчас. А не то, что было семь лет назад. И сейчас перед ними стояла не та девочка с косичками. Перед ними стояла ты. Семнадцатилетняя, только что вернувшаяся из Италии, с янтарными глазами и кожей, от которой исходит свет. И король это увидел. И герцог тоже.

– Ты фантазируешь.

– Предупреждаю, – голос Летиции стал жестче. – При дворе я видела, как Генрих влюбляется. Это происходит быстро, ярко и разрушительно. А когда Дориан Торнлей обращает внимание на женщину… – она помолчала. – Это происходит тихо. Холодно. И неизбежно.

Элин покачала головой, но улыбка уже не была такой уверенной.

– Ты видишь то, чего нет. Они приехали к отцу. Охотились в наших лесах. Это визит старых друзей, не более.

– Может быть, – Летиция пожала плечами с деланной лёгкостью. – Может быть, ты права и я выдумываю. Но, Элин… – она подошла ближе и взяла подругу за руки, и голос её стал тихим, без обычного задора, – …если я не выдумываю, то будь осторожна. Это не мальчишки из Флоренции, которые краснеют, когда ты на них смотришь. Это два самых опасных человека в королевстве.

Элин мягко высвободила руки.

– Я – дочь графа Розвуда. Я умею себя вести. А сейчас мне нужно переодеться к ужину и как-то уложить этот кошмар, – она указала на свои волосы, – во что-то, от чего отец не схватится за сердце.

– Кошмар? – Летиция окинула её взглядом и покачала головой. – Если бы все кошмары выглядели так, мужчины не просыпались бы до полудня. Ладно, иди сюда. У нас полчаса, и я намерена сделать из тебя что-то невозможное.

– Не нужно невозможного, – Элин улыбнулась. – Нужно приличное.

– Скучная ты, Розвуд. Невыносимо скучная.

Глава 3

Длинный стол в большой столовой был накрыт безупречно. Серебро, хрусталь, белоснежные салфетки. Свечи в тяжёлых канделябрах отбрасывали мягкий, тёплый свет на лица собравшихся.

Стол, за которым обычно ужинали двое – отец и дочь, – теперь был накрыт на пятерых, и старая кухарка Марта, раскрасневшаяся от волнения, превзошла себя: жареная оленина с травами и чесноком, паштет из дичи, запечённые корнеплоды, хлеб, ещё горячий, и три вида сыра. Вино стояло в двух графинах – бургундское для гостей, яблочный сидр для Элин.

Генрих занял место во главе стола. Джеймс сел по правую руку. Дориан – по левую, чуть откинувшись на спинке стула, с той ленивой грацией, которая делала любую позу похожей на позу хищника в засаде. Элин оказалась напротив отца, рядом с Летицией, которая перед выходом к столу успела шепнуть ей единственное слово: «Дыши».

Первые минуты прошли в блаженной безопасности мужского разговора. Генрих, оживлённый вином и охотой, рассказывал Джеймсу о секаче – в третий раз за вечер, и в третий раз история обрастала новыми подробностями.

– Клыки – вот такие, – он раздвинул ладони на ширину, вдвое превышавшую реальность. – И глаза! Красные, как у демона. Он несся на Дориана, как…

– Как обычный кабан, – вставил Дориан, не отрывая взгляда от бокала. – Средних размеров. С обычными глазами.

– Средних? – Генрих возмутился. – Джеймс, не слушай его. Он преуменьшает, потому что лежал в грязи и не видел ничего, кроме собственной смерти.

– Я видел твой выстрел, – Дориан чуть поднял бокал в его сторону. – Он был хорош. Это я преуменьшать не стану.

Генрих просиял. Дориан знал, какие комплименты ему дарить – скупые, точные, мужские. Джеймс подливал вино и смеялся в нужных местах. Летиция слушала с вежливой улыбкой фрейлины, привыкшей к застольным историям. Элин резала мясо на тарелке и думала о том, что руки у неё всё ещё подрагивают.

– А вы, леди Элин? – голос Генриха обратился к ней так неожиданно, что она вздрогнула и чуть не выронила нож. – Вы охотитесь?

Она подняла глаза и встретила его взгляд – прямой, тёплый, с искрой любопытства.

– Нет, Ваше Величество. Но я хорошо езжу верхом. В детстве, я не слезала с лошади.

– Не слезала – мягко сказано, – вставил Джеймс. – Она в десять лет угнала мою лучшую кобылу и ускакала в лес. Одна. Без седла.

– Папа!

– Без седла? – Генрих поднял бровь. – И что случилось?

– Кобыла вернулась через три часа. Без Элин. Ну все, подумал, заблудилась. Мы с егерями прочёсывали лес до темноты. Нашли её на поляне у ручья – сидит, плетёт венок.

– Я не заблудилась, – запротестовала Элин. – Просто там были красивые цветы.

– Да, жаль кобыла не оценила, – с иронией заметил Джеймс.

Генрих смеялся, Дориан позволил себе усмешку.

Разговор потёк дальше. Генрих расспрашивал Элин о Флоренции – с живым, неподдельным интересом, который он умел включать, как зажигают лампу. Какие дворцы она видела? Правда ли, что итальянцы едят руками? Правда ли, что их художники рисуют святых с лицами своих любовниц?

Элин отвечала – сначала робко, короткими фразами, прячась за «Ваше Величество» и «Благодарю за интерес». Но Генрих обладал даром, который не давался ни одному придворному: он умел слушать так, что собеседник забывал бояться. Он наклонялся ближе, задавал уточняющие вопросы, смеялся её шуткам – не из вежливости, а потому что они были смешные. И постепенно, незаметно для себя, Элин начала оттаивать.

– … как-то в палаццо к тетушке пришел один скульптор. он уговаривал тетушку разрешить ему вылепить мои руки для статуи Грации. Она ответила: «Знаете, эти руки только что украли персик с кухни»

Генрих расхохотался – громко, раскатисто, запрокинув голову. Даже Дориан позволил себе усмешку – короткую, почти незаметную, но настоящую.

– Твоя сестра – опасная женщина, Джеймс, – сказал Генрих, утирая глаза.

– Алисия всегда была своенравной, – вздохнул Джеймс. – Элин в неё пошла. К сожалению.

Летиция, до сих пор хранившая учтивое молчание, тихо рассмеялась. Элин поймала её взгляд – быстрый, предупреждающий. «Ты слишком расслабилась», – говорили глаза подруги. Элин чуть выпрямилась, вспомнив, где находится и с кем.

Но было поздно. Что-то уже изменилось. Воздух в комнате стал плотнее, как перед грозой, хотя за окном светили звёзды.

– Расскажите ещё, – попросил Генрих, и его голос стал чуть тише, чуть мягче. – О Флоренции. Об искусстве. Обо всём. У нас целый вечер.

– Ваше Величество утомится от моих историй, – Элин улыбнулась, но отвела взгляд.

– Я семь лет слушаю истории придворных, – Генрих наклонился к ней через стол. – И ни одна из них не стоила дослушать ее до конца. Ваша – первая, которую я не хочу прерывать.

Тишина. Свечи потрескивали. Джеймс медленно поднёс бокал к губам.

Дориан, не глядя ни на кого, разрезал кусок оленины. Его нож двигался точно и плавно. Он заговорил – впервые за весь ужин обращаясь к Элин напрямую.

– Вы видели «Рождение Венеры» Боттичелли? В палаццо Медичи?

Элин повернулась к нему. Его голос был ровным, нейтральным, как будто он спрашивал о погоде.

– Да, Ваша Светлость. Тётя водила меня туда дважды.

– И что вы думаете?

Вопрос был простой. Но в нём не было ничего светского, ничего дежурного. Он не спрашивал «понравилось ли вам». Он спрашивал «что вы думаете». Это была другая интонация. Другой уровень внимания.

Элин помедлила.

– Я думаю, что она грустная.

Дориан чуть приподнял бровь. Это было похоже на начало интереса – или на его имитацию.

– Грустная? Венера?

– Да. Она стоит обнажённой перед всем миром, —сказала Элин, и голос её стал тише, задумчивее. – Все смотрят на её красоту. Но никто не видит, что ей холодно. Дует ветер, волосы разлетаются… а она прикрывается руками. От стыда и от одиночества.

За столом стало очень тихо.

Генрих смотрел на неё, и его лицо – живое, подвижное, привыкшее к быстрым сменам масок – на мгновение стало открытым.

Дориан молча кивнул. Потом вернулся к своей тарелке.

– Интересная мысль, – сказал он.

Ужин продолжился. Генрих вернулся к шуткам и охотничьим историям. Дориан – к ироничным комментариям и вину. Летиция поддерживала беседу с безупречной лёгкостью профессиональной фрейлины. Джеймс следил за тем, чтобы бокалы не пустели, а голос дочери не звенел слишком ярко.

Но что-то сдвинулось. Элин чувствовала это, хотя не могла назвать словами. Как будто комната, в которой она прожила всю жизнь, вдруг оказалась сценой. И все – включая её саму – играли роли, значения которых она пока не понимала.

Когда подали десерт – яблочный пирог Марты, – Генрих попробовал кусочек и закрыл глаза.

– Боже, – сказал он. – Вот это настоящее. Никаких марципанов, никакой позолоты. Просто яблоки, тесто и масло. Почему при дворе так не умеют?

– Потому что при дворе пекут для глаз, а Марта печёт для живота, – сказал Джеймс.

– Переманю, – Генрих ткнул вилкой в сторону Джеймса. – Честно предупреждаю.

– Марта не поедет! – выпалила Элин и тут же осеклась, сообразив, кому перечит. – Простите, Ваше Величество. Просто… после Мартиной стряпни всё остальное кажется несъедобным. Я просто умру от голода.

Генрих рассмеялся.

– Ну, ради спасения жизни леди я готов отступить.

– Джеймс, утром – обязательно покажи мне своих лошадей. Я слышал, у тебя есть андалузский жеребец?

– Есть. Нортвинд. Моя гордость.

– Завтра проедемся. – Генрих посмотрел на Элин. – Надеюсь, леди Элин покажет нам окрестности? Раз уж она так хорошо ездит верхом.

– С удовольствием, Ваше Величество.

Летиция тронула Элин за локоть – мягко, незаметно для остальных. Элин поняла.

– Ваше Величество, Ваша Светлость, – она поднялась и присела в реверансе. – Благодарю за чудесный вечер. С вашего позволения…

– Разумеется, – Генрих встал, и за ним поднялись Дориан и Джеймс. – Завтра проедемся. – Генрих повернулся к Элин и поклонился – не формально, а как кланяются даме, а не дочери друга. – Леди Элин. Благодарю за вечер. Он был… не похож на другие вечера. Доброй ночи, леди Элин. Леди Летиция.

Дориан коротко наклонил голову. Ничего больше.

Элин улыбнулась отцу, и они с Летицией вышли. Дверь закрылась за ними мягко, почти беззвучно.

Они просидели ещё долго – допивая бургундское, вспоминая старые времена, шутя и перебивая друг друга, как в те далёкие годы, когда никто из них ещё не знал, какой ценой достаётся всё то, что казалось таким простым. Трое мужчин и на несколько часов ни корон, ни титулов, ни расчётов. Только вино, огонь и смех.

Часть вторая: Тени на потолке

В своей комнате Элин стояла у окна, скрестив руки. За окном – тёмный сад, за садом – лес, за лесом – весь огромный мир, о котором она так мало знала. Летиция сидела на кровати, расчёсывая волосы, и смотрела на подругу с выражением человека, который очень хочет сказать «я же говорила», но ждёт подходящего момента.

– Ну? – не выдержала она наконец.

– Что – ну? – Элин не обернулась.

– Элин Розвуд, повернись и посмотри на меня.

Элин повернулась. Её лицо было задумчивым, но спокойным.

– Ты видела? – Летиция отложила гребень. – Ты хотя бы теперь видела?

– Что именно?

– Господи, дай мне терпения, – Летиция возвела глаза к потолку. – Король. Генрих. Он весь вечер смотрел только на тебя. Он смеялся твоим шуткам. Он попросил тебя рассказать ещё. Он сказал, что этот вечер не похож на другие. Элин, при дворе за такие слова женщины продают душу!

– Он был любезен…

– Любезен? – Летиция вскочила. – Он сказал, что за несколько лет не слышал истории, которую хотел бы дослушать до конца. И сказал это тебе. За ужином. При твоём отце. Это не любезность, Элин. Это… – она поискала слово, – …начало.

– Какое начало?

– А такое! – Летиция схватила подушку и прижала к груди. – И Дориан. Ты заметила?

– Он молчал почти весь ужин.

– Почти! А потом спросил тебя о Боттичелли. Не о погоде, не о дороге – о Боттичелли. Дориан Торнлей, который при дворе разговаривает с женщинами исключительно о пустяках, вдруг спрашивает семнадцатилетнюю девушку, что она думает о «Рождении Венеры». Тебе не кажется это странным?

– Может, ему просто интересно искусство.

– Ему интересна ты, – Летиция ткнула в неё пальцем. – И «интересная мысль» из уст Дориана – это больше, чем все комплименты Генриха, вместе взятые. Поверь мне.

Элин отошла от окна и села рядом с подругой.

– Летиция, – сказала она мягко. – Ты все выдумываешь! Ты устала. Все о чем ты говоришь смешно и просто невозможно!

– Невозможно, – она передразнила подругу. Потом легла на спину и уставилась в потолок. – Знаешь, при дворе это слово произносят чаще всего. Обычно – за неделю до того, как всё начинается.

Элин рассмеялась – тихо, устало.

– Спи, Летиция. Завтра будет обычный день.

– Конечно, – пробормотала та, закрывая глаза. – Обычный день. С королём и герцогом за завтраком. Совершенно обычный.

Элин задула свечу. Темнота заполнила комнату, мягкая, знакомая. Тени от ветвей старого дуба танцевали на потолке – те самые тени, которые она помнила с детства.

Она думала о том, как странно было сидеть за столом, за которым она выросла, и чувствовать себя так, словно пол под ногами чуть заметно качнулся – как палуба корабля, который только что отчалил от берега. Сон пришёл не сразу. Но когда пришёл – был глубоким и без сновидений.

Часть третья: Дымовая завеса

Комната Дориана в гостевом крыле пахла дымом – он успел раскурить сигару ещё до того, как Генрих вошёл без стука, как входил всюду.

– Не спишь? – король плюхнулся в кресло у камина, вытянув ноги. Его лицо светилось тем особенным возбуждением, которое Дориан знал слишком хорошо.

– Сложно уснуть после такой оленины, – Дориан выпустил кольцо дыма. – Или ты пришёл поговорить не об оленине?

– Чёрт побери, Дориан, – Генрих не стал притворяться. Он подался вперёд, упираясь локтями в колени. – Ты видел её?

– Видел. И?

– И? – Генрих уставился на него. – И всё? Ты слепой или каменный?

– Трезвый. Что хуже.

– Нет, ты видел, как она говорила? Эти глаза, этот смех, эта чёртова история про скульптора и персики. Когда последний раз женщина говорила мне что-то, от чего я не хотел зевнуть? Я даже не помню.

– Леди Фэйнворт неплохо рассказывает. Когда рот не занят.

– К чёрту Фэйнворт! – Генрих вскочил и заходил по комнате. – Изабелла – это мясо. Сытно, но забываешь через час. А эта девочка… – он остановился, голос стал ниже. – Когда она смеялась, её шея изгибалась так мягко… тонкая линия от уха до ключицы, будто нарочно создана, чтобы её коснуться губами. И эти губы – живые, чуть приоткрытые, без всякой искусственности. Хочется узнать, как они дрожат, когда дыхание сбивается.

– Понимаю, – Дориан затянулся. – Ты хочешь её.

Генрих обернулся. Его глаза блеснули.

– Да. Хочу. Скажешь, ты бы не хотел? Эти руки, эти глаза – и ты сидишь тут как монах со своей чёртовой сигарой, и у тебя ничего не шевельнулось?

– Я не монах. Но я и не кобель, который теряет голову от каждой новой юбки. Хотеть – твоё право. Ты король. Но она – не придворная шлюха с удобным мужем, которого можно отослать в Антверпен. Она – дочь Джеймса. Единственная дочь человека, который только что налил тебе своё лучшее вино и доверяет тебе, как другу.

– Я помню, чья она дочь. – с раздражением ответил Генрих.

– Тогда помни и то, что с ней нельзя как обычно. Поиграл, наигрался, бросил. Джеймс тебе этого не простит. Генрих скривился, как от зубной боли.

– Какого чёрта ты всегда всё портишь?

– Не порчу. Предупреждаю. Ты сейчас думаешь не головой, Генрих.

Дориан молча выпустил дым.

– Я хочу увидеть её завтра, – продолжил Генрих. – На воздухе. Верхом. Не за столом, не при свечах. Хочу увидеть её раскрасневшейся, живой, без этих проклятых реверансов. Хочу услышать как смеётся, когда не думает о реверансах.

– Джеймс обещал показать андалузца.

– Вот именно. Элин покажет окрестности. Она знает эти места.

Дориан кивнул.

– Разумно. Нужно же кому-то показать тебе дорогу, а то опять три часа по кругу.

– Я не…

– По кругу, Генрих.

Тот фыркнул, но рассмеялся – и напряжение чуть отпустило, как отпускает канат, который перестали тянуть.

– А ты? – Генрих посмотрел на него в упор, и смех ушёл из глаз. – Ты-то что думаешь о ней? Как мужик мужику.

Это был тот момент, когда важно было сказать ровно столько, сколько нужно. Ни словом больше, ни словом меньше. Дориан знал эти моменты, как знал запах пороха перед залпом.

– Думаю, что у неё красивые ноги, – он стряхнул пепел, не меняя выражения лица. – И что она понятия не имеет, что с ними делать. Но вся эта свежесть интригует лишь в начале. Затем становится утомительно. Мои вкусы проще. Мне нужна женщина, которая понимает правила игры. Которая знает, что её тело – валюта, а удовольствие – сделка. Которая не станет мучить тебя вопросами о чувствах наутро. Изабелла, например, прекрасно осознаёт свою ценность. И цену моему вниманию. С ней нет этой… липкой, сладковатой чепухи. Только взаимный расчёт и хорошо исполненные роли.

Генрих долго смотрел на него – молча, тяжело. Потом отвернулся к окну. Дориан видел, как Генрих стоит у окна, упершись кулаком в подоконник, и думает. Голова чуть наклонена, челюсть сжата, взгляд – в одну точку. Дориан знал это состояние. Так Генрих выглядел, когда на карте появлялась новая линия наступления. Когда из хаоса рождался план.

– А что если вернуть Джеймса ко двору? – сказал Генрих, не оборачиваясь.

Вот оно. Дориан замер с сигарой у губ. Двадцать минут. Двадцать минут понадобилось Генриху, чтобы из «хочу быть рядом» выстроить стратегию.

– Он ушёл сам. Пять лет назад.

– Он ушёл, потому что устал от Волиса и его крысиной своры. Волис давно сдох и гниёт в земле. Двор изменился. Джеймсу самое место в Тайном совете – он умнее половины тех болванов, которые там заседают, и честнее их всех, вместе взятых.

– И вместе с Джеймсом приедет Элин, – тихо сказал Дориан.

Генрих обернулся. И не стал прятаться – это было то, за что Дориан его уважал, несмотря ни на что. Генрих мог лгать послам, епископам, жене, всему двору – но не ему. Не в этой комнате, не в два часа ночи.

– Да, – сказал он просто. – И вместе с Джеймсом приедет Элин. В этом весь смысл.

Дориан затянулся. Выпустил дым. Подождал.

– Джеймс в совете – это сильный ход, – продолжил Генрих, и теперь в его голосе зазвучала та стальная нотка, которая появлялась, когда он переставал мечтать и начинал действовать. – Он уважаем, он независим, он не продался ни одной фракции. Мне нужен такой человек. Это – правда. Чистая, голая правда.

– А вторая правда? – спросил Дориан.

– Вторая правда – что она будет жить при дворе. Каждый день. Каждый вечер. За ужином, на балах, на прогулках в саду. Не в этой деревенской глуши, куда нужно скакать два дня, а рядом. И я не собираюсь от этого отказываться.

Он сказал это так, как говорил о военных кампаниях. Без бравады, без похоти – с холодной, расчётливой ясностью человека, который видит цель и убирает всё, что стоит между ним и ею.

Дориан долго смотрел на него сквозь дым.

– Ты опасный человек, Генрих.

– Я король. Это одно и то же.

– Не всегда. Но сейчас – да.

Генрих усмехнулся. Подошёл к столику, плеснул себе из графина, выпил одним глотком.

– Одобряешь?

– А у меня есть выбор?

– Нет, – Генрих оскалился. – Но мне нравится делать вид, что он у тебя есть.

Он поставил кубок и двинулся к двери. На пороге остановился.

– И, Дориан. Про её ноги. Я запомнил.

– Спокойной ночи, Ваше Величество.

– Пошёл ты.

Дверь закрылась. Тяжёлые шаги стихли в коридоре, и дом снова стал тихим – той особенной деревенской тишиной, в которой слышно, как потрескивают угли и скребётся мышь за стеной.

Он не солгал Генриху. Ни слова. «Красивые ноги – факт. Глаза, в которые хочется смотреть дольше, чем положено – факт. Кожа, которая светилась в полумраке так, что руки сами тянулись проверить – нежная ли – тоже факт. Дориан видел сотни красивых женщин. Спал с доброй половиной из них. Он умел оценить женское тело так же точно, как оценивал породистую лошадь – быстрым, холодным, профессиональным взглядом. Элин Розвуд была хороша. Чертовски хороша. Это он заметил в первую же секунду, когда она влетела в гостиную со своей дурацкой земляникой.»

Он затушил сигару о каминную полку – точным, коротким движением. Но вот что его злило. Любую другую он бы уже разложил по полочкам. «Фигура – хороша. Лицо – ещё лучше. Характер – покладистый или с норовом, и то, и другое решается за пару ночей. Точка. Следующая.

С этой не получалось. Что-то мешало, как камешек в сапоге – мелкий, незаметный, но не дающий идти ровно. «Никто не видит, что ей холодно». Вот что мешало. Эта чёртова фраза. Потому что так не говорят девочки, которые только что воровали персики и плели венки у ручья. Так говорят люди, которые знают, каково это – стоять голым перед чужими глазами и чувствовать холод.

А откуда, чёрт возьми, ей это знать? В восемнадцать лет? После тётушкиной Флоренции? Дориан лёг и натянул одеяло. Хороша. Молода. Не его дело.

Генрих хочет – пусть берёт. Имеет право. Он король, она – никто. Красивая дочь старого друга, каких десятки».

Он закрыл глаза.

«Каких десятки».

Сон не шёл. Дориан перевернулся на другой бок, выругался сквозь зубы и уставился в темноту.

Глава 4

Утро в Уиндем Кросс было ясным и звонким, будто вымытым ночным дождем. Солнце еще только набирало силу, и длинные тени от вековых дубов лежали на лужайке, обещая прохладу. Воздух пах влажной землей, скошенной травой и дымком из кухонной трубы – запах спокойной, устоявшейся жизни.

Элин стояла уже одетая для верховой прогулки в простом платье из темно-зеленого сукна. Летиция, вечно нетерпеливая, болтала ногой, сидя на подоконнике и наблюдая за суетой внизу.

– Ты не нервничаешь? – наконец спросила она, лениво перебирая кисти шлейфа своего платья.

– Зачем мне нервничать? – Элин не обернулась. – Обычная прогулка. Но чувствую, как кто-то страдает от избытка воображения.

– Это не воображение, дорогая. Это инстинкт выживания. Два самых опасных хищника королевства ждут нас внизу, а ты «зачем мне нервничать». – передразнила она подругу.

– Они друзья отца, – напомнила Элин, поправляя манжету. – А не стая волков.

– Друзья, – протянула Летиция, поднимаясь и подходя к окну. Она выглянула. Внизу у крыльца уже суетились конюхи, выводя лошадей. – Посмотри на них. Друг отца, – она кивнула на Генриха, который что-то оживленно говорил Джеймсу, жестикулируя. – И другой друг отца. – Теперь ее взгляд указал на Дориана.

Тот уже был в седле, слегка развернувшись к Генриху, чтобы услышать очередную шутку. Усмешка тронула его губы, и он что-то коротко ответил, жестом указав на андалузца Джеймса – видимо, тема была знакомой. Он поправил перчатку, перехватил поводья, всем видом показывая готовность трогаться. И лишь перед тем, как повернуть коня, взгляд его на мгновение скользнул вверх, к окну на втором этаже, где в проеме виднелись силуэты Элин и Летиции.. – Видишь разницу?

Элин видела. Генрих был солнцем – шумным, ярким, согревающим все вокруг. Дориан был тенью от высокого дуба – холодной, четкой. И оба они, каждый по-своему, заставляли воздух вокруг сгущаться.

– Я вижу двух мужчин, которые приехали поохотиться и навестить старого друга— сказала Элин, больше для самоуспокоения. – Идем. Негоже заставлять их ждать.

На крыльце пахло лошадьми, кожей и мокрым камнем. Генрих, заметив их, прервал разговор с Джеймсом и обернулся. Улыбка, которую он им подарил, была широкой, дружелюбной, но лишенной той пронзительной интенсивности, что была за ужином. Это была улыбка гостя, радующегося хорошей погоде и обществу.

– А вот и само очарование этого прекрасного утра! – воскликнул он. – Леди Элин, леди Летиция, вы вдыхаете жизнь в этот старый дом. Без вас он был бы просто грудой камней с отличным вином.

– Вы слишком добры, Ваше Величество, – отозвалась Летиция, приседая в безупречном реверансе. Элин последовала ее примеру.

– Я честен. Ну что, Джеймс, ваши дамы готовы показать нам владения?

– Все готово, Ваше Величество, – улыбнулся Джеймс. Его взгляд мягко встретился с дочерью, словно спрашивая: «Все в порядке?» Элин ответила едва заметным кивком.

Для Элин вывели Ивлин, ее серую в яблоках кобылу. Увидев старую знакомую, Элин не смогла сдержать улыбку. Все церемонии забылись на секунду.

– Ивлин! Ничего не изменилось! Семь лет прошло, а ты всё равно первым делом лезешь за яблоком! – она вытащила яблоко из кармана, и Ивлин съела его с такой скоростью, будто боялась, что передумают. – Дурочка, ты меня помнишь?

Лошадь фыркнула и ткнулась ей в плечо теплыми губами. Элин рассмеялась, почесала ей холку.

– Видимо, помнит, – сказал Дориан с своего вороного. Его голос прозвучал неожиданно близко. Он подъехал, почти бесшумно. – Животные редко ошибаются в людях.

Элин взглянула на него. Он смотрел на нее сверху, его лицо было в тени от полей шляпы. Выражение – нейтральное, как всегда.

– Вы так думаете, Ваша Светлость?

– Я в этом уверен. Они чувствуют страх, ложь, слабость. А еще – искреннюю привязанность. – Он слегка тронул поводья, и его конь сделал шаг назад, давая ей пространство для посадки. – Вам помочь?

– Благодарю, я справлюсь, – Элин ловко вставила ногу в стремя и взлетела в седло с той естественной легкостью, которая приходит только с многолетней привычкой. Она поправила юбки, взяла поводья. Ивлин под ней затанцевала на месте, чувствуя знакомую всадницу и Элин легко рассмеялась этой реакции.

Джеймс с гордостью смотрел на дочь. Генрих, уже сидевший на своем гнедом, наблюдал с нескрываемым интересом.

– Мастерство видно, – заметил он. – Не каждый мой офицер так чисто садится в седло.

– Спасибо, Ваше Величество. Просто много практики.

Все были готовы и они тронулись в путь. Джеймс, Генрих и Дориан ехали чуть впереди, образовав тесную группу. Сначала доносились обрывки обычных фраз – о лошадях, о дороге, – но с каждым шагом разговор впереди становился тише, переходя в негромкое, деловое обсуждение. Элин уловила лишь отдельные слова: «северные рубежи», «казна», «Совет».

Она и Летиция держались позади, на почтительной дистанции, достаточной, чтобы не мешать, но и не терять мужчин из виду. Тишину между ними заполнял лишь цокот копыт, щебет птиц да шелест листьев под легким ветром.

– Совсем не похоже на охотничью прогулку, – тихо заметила Летиция, кивая на строгие профили всадников впереди. – Больше на заседание Тайного совета верхом.

Элин молча кивнула, стараясь расслышать. В этот момент Дориан, ехавший слева от Генриха, обернулся, бросив быстрый, оценивающий взгляд назад – не на девушек, а на дорогу и лес по сторонам. Его взгляд скользнул по группе позади, и на мгновение задержал его на Элин. Та в это время с улыбкой что-то отвечала Летиции, глядя не на него, а на лесную опушку, и всё её лицо было озарено тихим, почти детским удовольствием от родных, но уже подзабытых пейзажей. Она смотрела по сторонам, на знакомые с детства дубы, на кусты орешника, на убегающую вглубь леса тропинку, по которой они с Летицией когда-то бегали босиком.

– …именно поэтому я прошу тебя об этом, Джеймс, – донесся более четкий голос Генриха. – Не как король. Как друг, который уважает твой ум и твою честность. Мне нужен ты. При дворе. В Совете.

Элин невольно задержала дыхание. Летиция тут же оборвала свой рассказ о таксе своей тетушки.

Джеймс ехал молча несколько секунд, глядя между ушей своей лошади.

– Ваше Величество, – начал он осторожно. – Я давно отошел от дел. Я стар. Мои мысли – здесь, в Кентберри, с моими книгами, моими яблонями и…

– И с дочерью, – мягко закончил за него Генрих. – Я понимаю. Но подумай. Ей восемнадцать. Ее будущее – впереди. Разве Уиндем Кросс – это все, что ты хочешь ей предложить? Заточение в деревенской тиши, пусть и прекрасной? Она умна, образованна, жива. Ей нужен достойный круг. Возможности. Будущее.

Элин почувствовала, как у нее похолодели пальцы, сжимающие поводья. Отец молчал. Она знала это его молчание – тяжелое, вдумчивое.

– При дворе сейчас… неспокойно, Ваше Величество, – наконец сказал Джеймс.

—Тем более! – воскликнул Генрих. – Мне нужны люди, на которых можно опереться. Не интриганы, не подхалимы, а те, кто помнит, что такое долг и честь. Ты был одним из лучших. Ты ушел не потому, что проиграл, а потому что устал от вони. Я это понимаю. Но вони стало меньше. А пустоты на твоем месте – больше.

– Вы предлагаете мне вернуться в ту же реку, Ваше Величество.

– Я предлагаю тебе помочь мне очистить ее. Хотя бы в том уголке, который тебе отведен. Ради страны. Ради… – он обернулся, и его взгляд скользнул по Элин, ехавшей в десяти шагах сзади. – Ради будущего. Твоего и ее.

Это был мастерский ход. Не давление, не приказ. Апелляция к долгу, к дружбе, к отцовским чувствам. Элин видела, как плечи отца напряглись под камзолом.

– Мне нужно подумать, Генрих, – сказал Джеймс, опуская на мгновение формальности. – Это не просто решение для меня. Это решение для Элин.

– Конечно, – немедленно согласился Генрих, и в его голосе зазвучала теплая, победная нота. Он знал, что семя посажено. – Конечно, подумай. У тебя есть время. Пока мы здесь, наслаждаемся твоим гостеприимством и этим чудным днем.

Он снова обернулся к дамам, и его лицо снова осветилось беззаботной улыбкой

– Леди Элин! Где же те самые тропинки, на которых вы разбивали коленки? Покажите нам хоть одну!

Давление спало. Серьезный разговор был отложен, но не отменен. Он теперь висел в воздухе между ними, как невидимая струна, которая могла зазвенеть в любой момент.

Элин выехала вперед, поравнявшись с отцом. Их взгляды встретились. В его глазах она прочла тревогу, усталость и какую-то новую, тяжелую решимость. Он молча кивнул, давая понять, что все под контролем. Но контролировал ли он что-либо в присутствии короля?

– Вот эта тропа ведет к озеру, Ваше Величество, – сказала Элин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Если хотите.

– Хочу! Ведущая – вы. Мы – покорная свита.

Элин и Летиция выехали вперед, указывая путь. Как только между ними и мужчинами легло достаточное расстояние, Генрих пришпорил коня, поравнялся с Дорианом и наклонился к нему, понизив голос так, чтобы слова не долетели до Джеймса, ехавшего чуть позади.

– Взгляни на нее, – прошептал король, и в его голосе была плотская, неприкрытая заинтересованность. – Посмотри, как она держится в седле. Каждая линия, каждый изгиб… Спина прямая, но не жесткая, будто готовая согнуться под другой тяжестью. А когда она наклоняется к луке, чтобы поправить повод… Черт, Дориан, это же готовый сюжет для фрески. «Нимфа, удирающая от сатира». Только эта нимфа даже не подозревает, как хочется быть этим сатиром.

В этот момент из-за поворота донесся взрыв смеха. Элин и Летиция, уже свернувшие в дубовую рощу, явно были поглощены своим разговором. Летиция, видимо, выдала одну из своих нелепых придворных историй, потому что смех Элин, звонкий и непринужденный, разлетелся под сводами старых деревьев, заставив даже Джеймса улыбнуться.

Они выехали к озеру. Вид, как всегда, захватил дух.

– Великолепно, – выдохнул Генрих, спешиваясь. —Только вода, камень, небо. Как это называется?

– Просто озеро, Ваше Величество, – ответила Элин, тоже слезая с коня. – Мама говорила, что у настоящих вещей должны быть простые имена.

– Ваша мать была мудрой женщиной. Простота – это часто признак подлинности. – Он подошел к воде, задумчиво глядя на гладь. – Знаете, леди Элин, при дворе я окружен искусственностью. Искусственными улыбками, искусственными разговорами, искусственными чувствами. Иногда кажется, что если все это убрать, останется только пустота. А здесь… здесь пустота не чувствуется. Здесь есть тишина. Но она живая.

Это прозвучало не как попытка заговорить с ней. Просто мысль, брошенная в воздух. От этого стало легче, и Элин ответила так же просто.

—Здесь тишина – от того, что всё вокруг живо. Деревьям, траве, воде не нужно ничего доказывать. Они просто есть. А при дворе… там тишина от того, что все боятся лишний раз рот открыть.

Генрих обернулся к ней, удивленно приподняв бровь.

– Глубокое наблюдение для восемнадцати лет. Ваша флорентийская тетушка явно учила вас не только языкам.

– Она учила меня видеть, Ваше Величество. А не просто смотреть.

Он кивнул, и в его взгляде промелькнуло искреннее, неподдельное уважение.

– Редкий дар. И, как я уже заметил, опасный. Но бесценный. – Он повернулся к Джеймсу. – Ты слышишь, Джеймс? Твоя дочь не только красотою пленяет, но и умом. Я все больше укрепляюсь в мысли, что вам обоим нечего делать в этой глуши.

Опять. Легкий, почти невидимый нажим. Не на нее. На отца, через нее. Джеймс улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз.

– Лесть, даже исходящая от короля, портит характер, Генрих. Не усугубляй.

Генрих рассмеялся и поднял руки в знак капитуляции.

– Виновен! Ладно, не буду. Просто констатирую факт. Леди Элин, вы плаваете?

Вопрос был задан так же легко, как предыдущий. Без подтекста, без скрытого вызова.

– В детстве, да. Сейчас нет.

– Жаль. В такую воду так и просится. Смыть с себя всю эту… городскую пыль. – Он потянулся, и суставы хрустнули. – Ну что, дальше? Может, есть еще какое-нибудь укромное местечко?

Часть вторая: Шиповник и трещина во льду

Они поехали дальше, по более узкой тропе. Разговор снова стал общим, светским. Генрих рассказывал забавные, слегка приукрашенные истории из своих военных походов. Джеймс парировал воспоминаниями из их общей юности. Летиция вставляла остроумные комментарии. Элин в основном молчала, слушая. Дориан молчал всегда.

Он ехал сзади, и его молчание было иным, чем у Элин. Оно было бдительным, сканирующим. Он отмечал, как Генрих, рассказывая, все чаще оборачивался к Элин, стараясь включить ее в круг общения взглядом. Как Джеймс, смеясь, следил за этими взглядами краем глаза. Как сама Элин старалась держаться нейтрально, но ее щеки порозовели от свежего воздуха и, возможно, от смутного беспокойства.

Они вышли на небольшую, солнечную поляну, заросшую кустами дикого шиповника. Ягоды, ярко-красные и сочные, горели, как бусины, в зеленой листве.

– О, шиповник! – воскликнула Элин, и снова в ее голосе зазвучала та самая, детская непосредственность. – Мы с Летицией его обожали. Наня варила из него варенье. Оно было кислое-кислое, но такое ароматное!

– Как детство, – улыбнулась Летиция. – Сладкое только в воспоминаниях, а на самом деле – сплошная оскомина и занозы в пальцах.

– Но зато какое послевкусие, – сказал Генрих. – Настоящее. В отличие от приторной патоки, которой нас пичкают взрослыми.

Элин сошла с лошади и подошла к ближайшему кусту. Она наклонилась, чтобы сорвать гроздь ягод, вспоминая, как это делала в десять лет.

И в этот момент из-под самых ее ног, с оглушительным хлопаньем крыльев и тревожным криком, выпорхнула фазанка. Испуг был настолько неожиданным и сильным, что Элин резко отпрянула. Нога попала на скользкий от влаги корень, она потеряла равновесие и почувствовала, как мир наклоняется.

Но падения не последовало. Сильная, цепкая рука обхватила ее выше локтя и резко, почти грубо, дернула на себя, выравнивая. Элин на миг прижалась спиной к чему-то твердому и неподвижному – к камзолу, к грудной клетке. Оттуда исходило тепло и запах – не парфюма, не вина. Кожи, лошади, холодного металла и той самой, едва уловимой нотки – как сталь, остывающая после ковки.

Все произошло за два удара сердца. Рука разжалась. Она отступила на шаг, обернувшись. Дориан стоял прямо перед ней. Он подошел так тихо, что она не услышала. Его лицо было непроницаемым, но в серых глазах, прищуренных от солнца, плескалось что-то стремительное, похожее на вспышку раздражения. Или на что-то еще.

– Смотрите под ноги, леди Элин, – сказал он голосом, в котором не дрогнула ни одна нота. – Лес – не бальная зала.

Элин не нашлась, что сказать. Щеки горели огнем от неловкости, от глупости, от того, что ее, как неловкого ребенка, пришлось ловить на глазах у всех. Место, где его пальцы впились ей в руку, будто бы тоже зажглось и теперь выделялось на коже, словно клеймо. Она потупила взгляд, чувствуя, как краска заливает не только лицо.

– Я… простите. Спасибо.

Он просто кивнул, отступив еще на шаг, возвращая дистанцию. Его движение было четким, как отдание чести.

– Браво, Дориан! – раздался голос Генриха. Король стоял рядом со своей лошадью, и на его лице играла широкая улыбка. Но глаза, голубые и острые, быстро пробежали от смущенной Элин к бесстрастному Дориану и обратно. – Что, герцог, рефлексы не подводят? Леди Элин, надеюсь, все в порядке?

– Все в порядке, Ваше Величество, – Элин заставила себя выпрямиться, отряхнув платье. – Просто… так неловко.

– Лес полон сюрпризов. Главное – чтобы рядом был кто-то, кто успеет подхватить. – Генрих подошел, его взгляд все еще аналитически скользил между ними.

– Хотя, должен сказать, Дориан, я не видел, чтобы ты так быстро двигался со времен последней стычки с испанцами. Фазанка оказалась опаснее целого отряда пикинеров.

Дориан, поправляя перчатку, бросил короткий взгляд на место, откуда выпорхнула птица. – Испанцы, по крайней мере, стреляют, предупреждая, – сухо заметил он. – Эта предпочитала тактику внезапности. Куда менее благородно.

Инцидент был исчерпан, и прогулка продолжилась. Теперь уже Элин и Летиция, оправившись от неловкости, наперебой показывали гостям самые живописные уголки: старую мельницу на ручье, поляну с полевыми цветами, откуда открывался вид на долину. Их смех, звонкий и беззаботный, снова заполнил лес, отгоняя тень минувшего испуга. Элин, увлеченная ролью хозяйки, забыла о смущении, ее глаза блестели, жесты стали увереннее.

– А вон там, за тем холмом, – говорила она, обернувшись в седле к мужчинам, – когда-то было лисьей норой. Мы с Летицией часами караулили, чтобы увидеть лисят, но всегда засыпали в засаде.

– Потому что ты таскала с собой корзинку с вишнями, – со смехом напомнила Летиция. – И засыпала, объевшись.

– Вишни того стоили, – парировала Элин, и Дориан, наблюдавший за этой сценой, негромко заметил:

– Стратегический запас. Умно. Осада – дело долгое.

– Ну что ж… Наверное, пора возвращаться, – сказал Джеймс, его голос звучал по-доброму, но с легкой практичной ноткой. На западе клубились тяжелые тучи, и потянул резкий ветер, пахнущий дождем. – Небо хмурится, а Марта, уверен, уже дрожит над остывающим пирогом.

– Ради Мартиного пирога можно пожертвовать даже самой живописной прогулкой, – с готовностью согласился Генрих, его тон снова стал легким и дружеским.

– Надеюсь, она не рассердится на нас за опоздание.

Обратно ехали неспешно, уже не строем, а свободной группой. Элин и Летиция чуть вырвались вперед, и вскоре между ними завязалось шутливое соперничество – кто быстрее доскачет до старой сосны на краю луга. Их смех, крики и стук копыт наполнили воздух беззаботной юной энергией.

Мужчины ехали следом, наблюдая за этой сценой. Генрих, откинувшись в седле, с нескрываемым удовольствием следил за Элин. Он любовался тем, как она управляла лошадью – легко, почти инстинктивно, сливаясь с движением животного в едином, красивом ритме. Каждый ее изгиб в седле, каждый упругий поворот корпуса, когда она наклонялась вперед, подбадривая кобылу, был наполнен естественной, живой грацией. Ткань платья облегала линию ее бедер и спины, подчеркивая уверенную силу и в то же время удивительную гибкость. Ветер трепал выбившиеся из косы каштановые пряди, и она, смеясь, откидывала голову назад, и на мгновение солнце касалось линии ее шеи – длинной, изящной, влажной от легкого пота.

Дориану не нужно было слышать слова, чтобы понять ход мыслей друга. Этот особый, прищуренный взгляд, легкое напряжение в скулах – он видел это прежде. Это был взгляд охотника, впервые различившего в чаще не просто дичь, а добычу редкую, достойную особой стратегии.

Сам Дориан смотрел иначе – оценивая посадку, баланс, мягкость управления. Она действительно была отличной наездницей. Но его анализ был холодным, техническим, пока его взгляд не поймал, как, рассмеявшись чему-то, сказанному Летицией, Элин запрокинула голову. Солнце золотило влажную кожу её шеи, выбившиеся пряди волос прилипли к вискам. На мгновение это было не мастерство, а просто картина молодости и жизни, столь яркой, что даже его циничный ум на секунду зафиксировал её как факт – красивый, но отдельный от него.

Впереди раздался торжествующий возглас Летиции. Элин, проиграв на полкорпуса, лишь рассмеялась, и этот звук заставил Генриха обернуться к Дориану. Их взгляды встретились на долю секунды. В голубых глазах короля стоял немой, но совершенно ясный вопрос, смешанный с самой себе усмешкой: «Ты видел?»

Дориан ответил едва заметным, ничего не значащим движением брови. Он видел. Но это было не его дело. Он отвел глаза, предоставив Генриху наслаждаться его открытием. Джеймс, ехавший слева, ничего не заметил. Он с гордостью смотрел на дочь, и в его улыбке была только отеческая нежность.

Джеймс рассмеялся.

– Поторопимся, господа? А то наши чемпионки вовсе от нас улизнут.

Они пришпорили коней, догоняя девушек. Элин, обернувшись на стук копыт, встретила взгляд отца и улыбнулась ему – счастливая, раскрасневшаяся, еще не подозревающая, что за её спиной только что прозвучали слова, которые навсегда изменят течение её жизни.

[Часть третья: Разговор у камина. Семя посеяно]

После обеда – того самого, с пирогом Марты, вызвавшим у Генриха искренние, почти детские восторги, – компания собралась в библиотеке. Дождь, начавшийся накрапывать, загнал их внутрь. За окном зашумело, застучало по стеклам, превратив мир в серо-зеленый, размытый акварельный рисунок.

В библиотеке пахло старыми книгами, пчелиным воском и дымом от дубовых поленьев в камине. Генрих устроился в глубоком кресле у огня, Джеймс занял место напротив. Дориан предпочел стоять у высокого окна, наблюдая за потоками дождя. Летиция увлеклась рассматриванием глобуса в углу. Элин, под предлогом поиска книги, затерялась среди высоких стеллажей, стараясь быть подальше от всевидящих глаз.

Именно здесь, под убаюкивающий шум дождя и потрескивание поленьев, Генрих вернулся к утренней теме. Но сделал это иначе – не как проситель, а как государь, обсуждающий дела с доверенным лицом.

– Джеймс, я говорил утром не просто чтобы поговорить, – начал он, его голос звучал ровно, без пафоса. – Северные границы неспокойны. Шотландские кланы снова зашевелились, почуяв нашу занятость делами с Францией. Казна, после всех этих безумных празднеств в честь моей… свадьбы, – он чуть скривился, – поет романсы. Совет раздирают на части граф Стрэтмор и его шайка. Мне нужна опора. Не просто верный человек. Мне нужна голова. Твоя голова.

Джеймс молча смотрел в огонь, его лицо было серьезным.

– Я давно не в курсе дел, Генрих. Мир изменился.

– Мир не меняется. Меняются лица. Принципы, ум, честность – они вечны. И они мне нужны сейчас больше, чем когда-либо. Я не предлагаю тебе погрузиться в придворную трясину с головой. Я предлагаю тебе место в Тайном совете. По финансовым вопросам. Ты знаешь в этом толк как никто. Ты будешь моими глазами и ушами там, где другие видят только цифры и возможность наживы. Ты будешь говорить мне правду, даже если она будет горькой. А я буду эту правду слушать.

Это была блестящая речь. Она апеллировала не к тщеславию, а к чувству долга. Не к дружбе, а к ответственности перед страной. Джеймс был старым солдатом и патриотом. Такие слова для него значили больше, чем любые посулы богатств или титулов.

– А что с Элин? – спросил он тихо. – Ховедстад… двор… это не место для нее.

– Почему нет? – мягко парировал Генрих. – Она образованна, умна, воспитана. Она твоя дочь. При дворе она будет в безопасности, под твоим присмотром и… под моей защитой. Более того, именно там для нее откроются все возможности. Она сможет найти достойную партию, завести связи, получить опыт, который пригодится ей, когда она станет хозяйкой своего дома. Ты хочешь для нее лучшего будущего? Оно – не здесь, в глуши. Оно – там, где решаются судьбы.

Элин, прижавшись к стеллажу в дальнем углу, затаила дыхание. Она слышала каждое слово. Сердце колотилось где-то в горле.

– Мне нужно время, – снова сказал Джеймс, но в его голосе уже не было прежней твердой уверенности. Была тяжелая, уставшая неуверенность.

– У тебя оно есть, – немедленно согласился Генрих. – До утра. – Он обернулся, и его взгляд нашел Элин среди книжных полок. – Леди Элин! Присоединяйтесь к нам. Скажите, вы никогда не мечтали увидеть Стормхолл? Балы, театры, набережную Флода?

Элин вышла из тени стеллажей, чувствуя себя пойманной. Она подошла, стараясь держаться спокойно.

– Мечтала, как любая девочка, Ваше Величество. Но мечты и реальность – разные вещи.

– Ваш отец – один из моих старейших друзей и самых уважаемых советников. Было бы естественно, если бы его дочь заняла подобающее место при дворе. Вместе с ним. Это дало бы вам обоим и безопасность, и перспективы. – Он сделал паузу, давая словам просочиться, как дождь в землю. – Подумайте об этом. Оба.

Это было сказано так, словно решение уже почти принято. И главное – сказано при ней. Включив ее в процесс. Сделав ее не объектом, а стороной, чье мнение якобы учитывается. Элин увидела, как отец сжал кулаки на коленях. Он был в ловушке. Ловушке из долга, дружбы, лести и заботы о ее будущем.

Дориан, всё это время молча наблюдавший с места у окна, медленно отпил из бокала. Его взгляд скользнул по комнате, на мгновение задержавшись на Элин – не как на объекте сочувствия, а как на новом, непредсказуемому элементу на политической карте. Он видел её напряжённую позу, сжатые пальцы на коленях. Уголок его рта дрогнул – не в улыбку, а в лёгкую, усталую усмешку человека, видевшего эту пьесу много раз.

– Похоже, летний отдых стремительно превращается в государственное дело, – произнёс он своим ровным, слегка хрипловатым от сигар голосом, обращаясь скорее к воздуху, чем к кому-то конкретно. – Поздравляю, Джеймс. Ты пытаешься вырваться на пенсию, а корона находит тебя даже в твоём тихом раю.

Джеймс вздохнул, но улыбнулся.

– С твоим талантом всё сводить к неизбежному, Дориан, можно и предсказаниями заняться.

– О, я и так постоянно этим занимаюсь, – парировал герцог, наконец отрываясь от окна и делая несколько шагов вглубь комнаты. – Просто мои предсказания обычно сводятся к тому, кто кого завтра предаст или отравит.

Генрих, удовлетворенный, откинулся в кресле, подняв бокал.

– Ну, а пока – давайте наслаждаться этим дождем, этим камином и обществом друг друга. За гостеприимство, Джеймс. За новые… перспективы. И за то, что в этом мире еще остались уголки, где можно говорить открыто.

Они выпили. Но вкус у вина, даже у лучшего бургундского, был теперь другим – с горчинкой предчувствия и металлическим привкусом неизбежных перемен.

Часть четвертая: Вечер. Тени сгущаются

Вечером, после ужина, который прошел в более сдержанной, усталой атмосфере, гости разошлись по своим комнатам. Элин, сославшись на головную боль, тоже ушла рано. Но не в свою спальню. Она пошла в зимний сад – небольшое, застекленное помещение с южной стороны дома, где ее мать когда-то выращивала розы. Теперь здесь царил полумрак и пахло влажной землей и увядающими листьями.

Она нуждалась в тишине. В одиночестве. Чтобы переварить все, что произошло за день. Не прошло и пяти минут, как дверь скрипнула. Элин обернулась, ожидая увидеть Летицию. Но в дверном проеме стоял ее отец.

– Я знал, что ты здесь, – тихо сказал он, входя. – Твое любимое убежище в детстве, когда тебя что-то тревожило.

– Папа…

Он подошел и сел рядом с ней на каменную скамью. В темноте его лицо казалось еще более уставшим, изможденным.

– Ты все слышала, да?

– Да.

– И что ты думаешь?

Элин долго молчала, глядя на смутные очертания спящих растений.

– Я думаю, что он очень хочет, чтобы ты согласился.

– Он король. Он привык, чтобы его желания исполнялись.

– Это не только желание. Он… аргументирует. Убедительно.

Джеймс тяжело вздохнул.

– Да. Убедительно. Потому что часть его аргументов – правда. Казна в плачевном состоянии. Совет – змеиное гнездо. Ему действительно нужны верные люди. И будущее для тебя… – он запнулся. – Я хочу для тебя лучшего, Элин. Но Ховедстад… Двор… Я боялся этого с самого момента твоего возвращения.

– А что такого страшного? – спросила Элин, хотя сама чувствовала ледяной комок страха где-то под сердцем. – Летиция будет рядом. Ты будешь рядом. Ты будешь меня защищать.

– Буду. Но там другие правила. Там каждый взгляд, каждое слово, каждый жест – часть игры. Игры, в которой ставки – будущее, честь, а порой и жизнь. Ты… ты не играешь в такие игры. Ты даже в карты плохо блефуешь.

Элин слабо улыбнулась.

– Может, научусь?

– Не смей, – резко сказал отец, и в его голосе прозвучала настоящая боль. – Не смей учиться блефу. Останься такой, какая ты есть. Эта твоя прямая, иногда дерзкая честность… она досталась тебе от твоей матери. Я не хочу, чтобы двор это отнял.

Он говорил так, словно проигрыш был неизбежен. Элин взяла его руку – крупную, жилистую, испещренную темными пятнами возраста.

– Тогда скажи «нет». Скажи, что ты стар, устал, что твое место здесь.

Джеймс покачал головой.

– Генрих упрям. И если я скажу «нет», я не только откажу другу, который, возможно, и вправду нуждается во мне. Генрих прав в том, что закопав тебя здесь, в Кентберри, я могу обезопасить тебя от придворных интриг. Но я также обреку на жизнь в тени. А ты создана для света. Я это вижу. И он это видит.

– Я боюсь, – призналась Элин шепотом.

– И я, дитя мое. И я. Больше, чем когда-либо. – Он обнял ее за плечи, притянул к себе. – Но, мы рядом. И к тому же это, как не крути, прекрасная возможность увидеть людей, разных. Возможно, ты полюбишь кого-то и будешь счастлива.

Он сказал это с такой свинцовой твердостью, что Элин поняла – решение практически принято. Он будет бороться, оттягивать, торговаться, но в итоге согласится. Потому что Генрих затронул самые болезненные струны – долг, дружбу и отцовскую любовь.

Позже, лежа в постели, Элин смотрела на знакомые тени от дуба на потолке. Но теперь они казались ей другими – извилистыми, как придворные интриги, острыми, как чьи-то взгляды. За окном шумел дождь, смывая следы сегодняшнего дня. Но Элин знала – некоторые следы уже отпечатались слишком глубоко. След от сильной руки, удержавшей ее от падения. След от слов короля, посадивших семя сомнения и надежды в сердце ее отца.

И где-то там, в другом крыле этого старого дома, двое мужчин, вероятно, тоже не спали. Один – строя планы, ощущая вкус начинающейся игры. Другой – куря у окна и анализируя поле будущей битвы, где главный приз еще даже не подозревал, что стал им.

Тишина Уиндем Кросса снова оказалась обманчивой. Она не была покоем. Она была затишьем. Затишьем перед тем, как жизнь Элин Розвуд изменится навсегда.

Глава 5

Дорога до Стормхолла заняла два дня. Дориан предпочел бы скакать быстрее, но Генрих, черт бы его побрал, решил превратить возвращение в

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.