# СМЕРШ – 1943

Павел Барчук, Павел Ларин

Я не планировал умирать. Так вышло. Теперь я не майор уголовного розыска в 2025 году, а молодой лейтенант накануне величайшей битвы.

Задача минимум – бить фашистов и выжить. Задача, максимум – найти врага, готового подарить Рейху технологии будущего.

## Глава 1

Дождь лупил по крыше служебного минивэна, как шрапнель. Холодный, злой ноябрьский ливень. Самая поганая погода для прогулок, но идеальная для того, чтобы умереть.

Чёрт. Какое-то дурацкое сравнение пришло в голову.

Я проверил магазин «Гюрзы». Восемнадцать патронов. Щелчок затвора прозвучал в тишине салона неестественно громко. Молодой опер рядом со мной нервно дернулся.

– Спокойно, лейтенант, – я не повышал голоса, говорил тихо. – Не психуй. Вдохнул-выдохнул.

– Да я спокоен, товарищ майор… Просто холодно, – опер передернул плечами.

Холодно. Ага. Как же.

Скользнул взглядом по его рукам. Побелевшие костяшки пальцев мнут край форменной куртки. Посмотрел на лицо. Микротремор левого века. Учащенное сглатывание – кадык ходит ходуном.

Страх. Классическая вегетативная реакция. Адреналиновый шторм.

– Себе-то не ври, – я отвернулся к запотевшему окну, всматриваясь в серые контуры промзоны. – Бояться – нормально. Ненормально – лезть в пекло «на дурака». Слабоумие и отвага – вот это хреново.

– Ты товарища майора слушай. Он фигни не скажет. С его-то опытом, – усмехнулся один из парней группы прикрытия. Поправил бронежилет, наклонился к оперу и тихонько добавил, – Это же тот самый Волков. Понял?

«Тот самый Волков»… Слышу эту фразу чаще, чем собственное имя. Особенно после дела с битцевским подражателем. Когда три года назад вытащил двух девочек из подвала мудилы-извращенца.

Решение в тот день пришлось принимать быстро. Не было времени ждать группу захвата или подмогу. В итоге получил нож в плечо от ублюдка и медаль на грудь от руководства. Главное – девчонки живы.

Высокое начальство так же говорит – «тот самый Волков». Но с другой интонацией. Для них я заноза в заднице. Упёртый дурак, который всегда хочет добраться до истины и не идет на сделки с совестью.

Коллеги за глаза называют «одиноким волком». Думают, я не знаю. Волк? Возможно. Одинокий? Несомненно.

У меня нет дома. Есть место жительства. Бетонная коробка в спальном районе, где пылится велотренажер. Использую его вместо вешалки. Там же стоит новый диван в целлофане. Пустой холодильник.

Это не дом – прописка. Штамп в паспорте.

У меня нет семьи. Моя жена – уголовный кодекс РФ. Мои дети – папки с делами, которые «вынашиваю» месяцами, пока не рождается истина.

Сегодняшние «роды» обещали быть тяжелыми.

Это дело началось как обычный «висяк». В лесах под Тверью нашли грибников, искромсанных в усмерть. Вещи все на месте. Ничего не украли. Чужих следов – ноль.

Местные менты списали случившееся на личные разборки. Даже позавидуешь их фантазии. Типа, не поделили парни полянку «лисичек». Я, как только увидел фотографии, сразу понял – хрен вам, а не бытовуха.

Порезы на телах. Вот, что выделялось. Они были не хаотичные. Хирургически точные. Тот, кто убил грибников, вырезал руны. Совило. Вуньо. Райдо. Руны победы и пути. Естественно, обычные менты о таком не слышали.

И еще одна деталь, которую пропустили местные эксперты – у всех жертв была взята спинномозговая жидкость. Вряд ли это сами грибники перед смертью развлекались.

Я рыл землю носом больше года. Из-за этих чертовых рун пришлось поднимать архивы НКВД. Допуск мне лично выбивал генерал. С таким скрипом, будто отдавал свою почку. В итоге я перечитал столько информации времён Великой Отечественной, что хоть докторскую иди защищай. Но след нашел.

В 1943 году, перед Курской битвой, немецкая «Аненербе» проводила эксперименты с так называемым «Колоколом» (Die Glocke). Они искали оружие, способное изменить ход войны. Даже не так. Оружие, способное изменить реальность. Пробить время и пространство.

Бред? Конечно. Мы не в фантастическом фильме. А вот убитые грибники – это факт. Это правда. И психи, которые кромсали бедолаг, – тоже.

Они называли себя неоязычниками, реконструкторами, создателями нового будущего. Верили, будто вот-вот разберутся с незавершенными исследованиями фашистов. Логика у этих уродов оказалась феноменальная. Мол, фашисты, они были плохие. А «реконструкторы» – хорошие. Всё делают на благо Родины и величия расы. Да, убивают людей. Ну так это ради светлого будущего.

В общем, конченые психи.

На самом деле вся их философская дурь имела вполне конкретную форму. Это была отлично законспирированная боевая организация. Секта. Свихнувшиеся на эзотерике ученые, террористы, просто фанатики с баблом или без него.

Уроды прокручивали мошеннические схемы, чтобы покупать оборудование для своих опытов. Убивали людей особым способом, чтобы «заряжать» всякую идиотскую аппаратуру. Маньяки. Мой профиль.

Я вёл их. Шаг за шагом, от трупа к трупу. Сволочи не собирались останавливаться. Делали все грамотно. Та истрия в лесу, с грибниками, – случайность. Больше они таких оплошностей не допускали. Но я очень старался найти след.

Спал по три часа в сутки. Забыл, как выглядит женщина без одежды. Да и в одежде тоже. На жрачку времени не хватало, чего уж говорить о бо́льшем.

Наконец, разыскал логово уродов. Головной центр. Теперь – закономерный финал. Сегодня все решится.

В кармане завибрировал телефон. Я вытащил мобильник, посмотрел на экран. Этот номер знают единицы. В число «единиц» входит мой информатор.

Голос «стукача» был сдавленным, полным тревоги и страха.

– Виктор Сергеевич… Они уже всё запускают. Сегодня. Выяснил пять минут назад. В главном цеху, за кирпичной стеной. Там… там что-то очень серьезное. Какой-то аппарат. Точная информация имеется только у особо приближенных. И еще… В помещении могут быть люди. Обычные люди…

В трубке послышался уличный шум, что-то резко зашипело, связь прервалась.

Черт. Информатор ради этого звонка, ради этих сведений рисковал жизнью. Значит, реально важно.

Вопрос в другом. Новая информация поставил меня перед выбором. Я должен руководить операцией отсюда, на расстоянии. Моя роль – это мозг. Но теперь условия изменились. Придётся переиграть.

Твою ж мать… Сазонов точно не обрадуется.

Я посмотрел на часы. 03:48. Группа захвата уже рассыпалась по периметру. Времени на брифинг – ноль. Снова надо принимать решение здесь и сейчас.

Командир группы СОБРа, майор Сазонов, будто прочел мои мысли. Подошел к нашей машине сам.

Его лицо было скрыто балаклавой. Видны только глаза – спокойные, как у хирурга перед операцией.

– Сергеич, – Сазонов постучал по бронестеклу. – Слышишь меня? Тепловизоры фиксируют активность. В главном ангаре тепловые пятна. Десять объектов. И что-то странное…

– Что именно? – Я немного опустил стекло.

– Фонят они. Помехи в радиоэфире. Будто там не склад, а гребаная микроволновка.

– Черт. Майор, погоди. Разговор срочный, – я выбрался под дождь. Вода мгновенно затекла за шиворот. Норма. Сейчас нужно быть в напряжении, – Саня, мне только что слили инфу. Внутри, в изолированном отсеке – установка. Опасная. И заложники. Насчёт установки…Я предположительно знаю, что это за хреновина. Но не знаю, насколько она может причинить вред в реальности. Иду с тобой. Буду за твоей спиной. Ты командуешь штурмом, я – целеуказание и оценка угрозы от установки.

Сазонов на секунду замер, прищурился. Взвешивал риски. Думал около минуты, потом кивнул.

– Ладно. Другого послал бы к черту. Но ты – отдельная история. Знаешь, что делаешь. Только смотри, двигаешься четко за мной. Моим парням будет не до спасения твоей задницы. Понял?

– Понял.

Я вернулся в машину. Надел тяжелый бронежилет. Натянул шлем с тепловизором. Взял «Вереск». Выбрался из минивэна обратно на улицу и подошел к Сазонову.

Перед нами, на расстоянии нескольких метров, находился старый складской комплекс завода «Красный Луч». Идеальное место для тех, кто хочет очень хорошо спрятаться. Или что-то очень хорошо спрятать.

– Они шизанутые, Саня, – сказал я, проверяя «Гюрзу» в кобуре. – Натуральная секта. У них там реально может стоять та самая хрень из архивов. Которую фашисты недособрали. Вот и фонит.

– «Оплот», внимание. Конец готовности. Исходное. – Голос Сазонова в эфире был ровным, металлическим.

В действиях группы ничего не изменилось. Командует он. Я – лишь важный придаток с уникальной информацией.

– Сергеич, – Сазонов повернулся ко мне, – Снайперы на позициях. «Глаз» докладывает: у тех, кто внутри, тяжелое вооружение. Есть огневые точки. Мы прямо как на штурм крепости идём. Они основательно подготовились.

Я усмехнулся. Конечно, подготовились.

– Это не урки, Саня. Там сидят люди с боевым опытом. Маньяки, уверовавшие в «высшую расу».

Я проверил гарнитуру, поправил шлем.

– Всем бортам. Работаем жестко. – Сазонов отдавал приказы коротко, четко, – При попытке сопротивления – огонь на поражение. Главное – оборудование и компы с информацией. Там сведения о всей сети. Имена и данные «верхушки». Внутри могут находиться гражданские. Смотреть в оба.

Мы двинулись ко входу.

Мир сузился до сектора обстрела. Исчез дождь, исчезла усталость, исчезло проклятое ощущение одиночества, которое всегда вылазит не вовремя. Осталась только цель.

Впереди, за ржавыми воротами, меня ждала развязка, итог долгой работы. Не знаю, как именно все пройдет, но в чем не сомневаюсь – мы обязаны остановить это дерьмо.

Любой ценой.

– Штурм! – рявкнул Сазонов.

В эфире треснуло:

– «Оплот», внимание. Вход через три… две… одну…

Мир взорвался.

Это не фигура речи. Буквально взорвался.

Накладной заряд сдетонировал с такой силой, что, казалось, бетон под ногами подпрыгнул. Тяжелые створки ворот, весом в полтонны, сорвало с петель и швырнуло внутрь ангара.

– «Заря»! – крикнул первый номер.

В проем полетела светошумовая. Хлопок. Вспышка в миллион свечей, выжигающая сетчатку даже через закрытые веки.

– Пошли! Пошли! Пошли!!!

Группа вошла в помещение как втекает ртуть – быстро, слаженно, смертельно. Впереди – «щитовой». За ним «двойки» штурмовиков, контролирующие фланги. Я и Сазонов замыкали ударное ядро, держали сектор «шесть часов» и верхние галереи.

Внутри ни черта не было видно. Адский коктейль из строительной пыли, гари и бетонного крошева, поднявшегося в воздух. Видимость – метров пять, не больше. Но тепловизор на шлеме тут же раскрасил хаос в понятные цвета.

– Контакт! Двенадцать часов! – голос Сазонова звучал ровно, как у диктора вечерних новостей.

Ответный огонь начался без паузы на шок. Это было неправильно. Обычно после подрыва и светошумовой любой человек, даже обдолбанный наркоман, теряется на пару секунд. Физиология. Эти же начали стрелять мгновенно.

Пули забарабанили по щиту, высекая искры. Звук был такой, словно кто-то лупит кувалдой по рельсу.

– Сектор лево, чисто!

– Сектор право, контакт! Двое за погрузчиком!

Я сместился вправо, используя бетонную колонну как укрытие. Вскинул «Вереск». Прицел коллиматора нашел тепловое пятно, высунувшееся из-за стального контейнера.

Короткая очередь. Фигура дернулась и осела.

Круто. Я как чертов шериф из вестерна. Только ни черта это не радует. Наоборот. Меня сильно парит тактика этих уродов. Странное, идиотское поведение.

Они не бегут. Вот, в чем прикол. Обычные бандиты при штурме СОБРа либо падают мордой в пол, либо пытаются уйти через задние выходы, отстреливаясь для острастки. А там их уже, ясное дело, ждут.

Эти действовали как слаженное подразделение пехоты.

Несколько человек держат центр плотным огнем из «Калашниковых». Один, с чем-то похожим на снайперскую винтовку, работает с верхней площадки кран-балки, целится в ноги штурмовиков – туда, где нет брони.

– «Сварог», я «Оплот–1»! – раздался в эфире голос Сазонова. – У них бронебойные! Щит держит на пределе!

Снова выстрелы.

Я высунулся на долю секунды, оценивая обстановку.

Профиль поведения врага – защита периметра. Приоритет – не выживание, а удержание позиции. Какого черта? Они что, реально собираются отбиваться? Это же полный бред! Им проще сразу пустить себе пулю в башку.

Парни в черной форме, с нашивкой в виде солнца на плече, выстроили условный полукруг. Использовали колонны и старые металлические конструкции для укрытия. По сути закрывали проход в дальнюю часть цеха, отгороженную кирпичной кладкой. Они готовы были умереть.

– Саня, тянут время! – крикнул я, – Им плевать на склад и на всю территорию. На себя тоже плевать. Они защищают то, что за стеной! Нам надо именно туда.

В этот момент с верхней галереи прилетело. Один из штурмовиков громко выматерился. Пуля прошла в стык бронежилета, под ключицу. Фонтан крови брызнул на грязный бетон.

– Медика! Триста! – заорали в эфире.

Происходило невероятное. Нашу группу прижимали. Плотность огня была такой, что голову высунуть невозможно. Пули крошили кирпич колонн, бетонная крошка летела во все стороны.

– Пятый! Сними снайпера на верхотуре! Живо! Двойка справа, дымы! Давим их, иначе они нас тут по одному перещелкают! – рявкнул Сазонов.

Хлопок. На верхней точке, где засел стрелок, расцвел огненный бутон взрыва. Тело снайпера, кувыркаясь и ломая ограждения, полетело вниз.

– Вперед! Работаем!

Мы рванули дальше под прикрытием дымовой завесы. Я стрелял на ходу, вбивая пули в силуэты, возникающие в сером тумане. А силуэты все не кончались и не кончались.

Сколько их тут?! По тем данным, что поступали от оперативников, по сведениям информатора, по предварительной оценке Сазонова, должно быть не больше десяти человек. Похоже, кто-то хреново умеет считать. Или нас очень здорово обвели вокруг пальца.

Один из сектантов выскочил прямо на меня. Огромный детина с перекошенным лицом. В руке – тактический томагавк. У него кончились патроны, он пёр врукопашную.

Глаза – безумные. Расширенные зрачки, полное отсутствие инстинкта самосохранения.

Фанатик. Кодирование или какая-то дурь.

Я не стал тратить патроны. Шаг в сторону – пропустил томагавк в сантиметре от плеча. Ударил шизика прикладом в челюсть. Хруст костей. Секунда – и он падает мордой в пол.

– Сорян… – Наклонился, поднял тамогавк, захреначил его подальше. Переступил через неподвижное тело и двинулся вперед.

Мы прорвали их первую линию обороны. Порядка пятнадцати тел в черном камуфляже валялись на полу. Живы или нет – не знаю. Да и как-то по хрену. Они сами выбрали свой путь.

Оставалось самое сложное. Та самая кирпичная пристройка в глубине цеха. Ради нее боевики дохли, наплевав на собственные жизни.

Единственная стальная дверь вела внутрь этого помещения.

Я сделал несколько шагов, остановился. Меня внезапно скрутило приступом, очень похожим на сильную мигрень. В голову будто раскаленный гвоздь воткнули. Прямо в висок. К горлу подкатила тошнота. В ушах появился странный, вибрирующий гул.

Тряхнул башкой, пытаясь привести себя в чувство. Посмотрел вперёд. На металлическую дверь. Гудело за ней.

– Чисто! Сектор зачищен! – доложил один из бойцов.

– Потери?

– «Седьмой» тяжелый. «Третий» – касательное.

– Медика к раненым, двое – в охранение, – скомандовал Сазонов, тяжело дыша. – Сергеич, что там за хрень у них в этом кильдиме? Они дерутся за нее как психованные.

Я подошел к стальной двери. Потрогал металл. Он был теплым. Даже горячим.

– Там, Саня, та штуковина, про которую тебе говорил. Их мозговой центр. И очень важная аппаратура.

– Боец, вскрывай, – кивнул Сазонов своему подчинённому. – Аккуратно.

Накладной заряд. Тихий хлопок. Дверь открылась. В тот же миг из-за угла коридора показались очередные боевики. Что за срань? Горшочек, не вари! Хватит уже.

Сазонов и его люди развернулись на новый контакт. Грохот перестрелки заглушил все остальные звуки. Я тихонько просочился за дверь.

Если в главном цехе царил ад – грохот, крики, – здесь стоял ровный гул. Давящий. Плотный. Он закладывал уши, словно мы оказались в самолете, который резко набрал высоту.

Комната была не особо большой. Что-то типа сборочного цеха, изолированного от остального мира толстыми свинцовыми панелями. Тот дурдом, что происходил в основном здании, перекрыл даже взрыв, с помощью которого открывали дверь. Мое появление вышло практически незамеченным.

Я смотрел в центр зала и не мог поверить своим глазам.

Там стояло ОНО. Или ОН. Понятия не имею, как лучше назвать эту штуковину.

Когда занимался делом, видел схемы этой приблуды в архивах НКВД. И размытые снимки, сделанные польскими партизанами в районе шахты «Венцеслас». Но столкнуться с подобной конструкцией вживую, в 2025 году, – дикость.

Аппарат выглядел солидно. И немного фантастически. Два массивных цилиндра из темного, матового металла вращались в противоположные стороны внутри тяжелой свинцовой рамы. Между ними, удерживаемая магнитным полем, пульсировала субстанция, похожая на жидкую фиолетовую ртуть. От нее исходил мертвенный, холодный свет. Он заливал лица присутствующих синевой, делал похожими на утопленников.

– «Колокол», – прошептал я вслух, – Die Glocke.

Невозможно. Нереально. Эти психи действительно воссоздали фашистскую хреновину.

В зале находилось несколько человек. Двое автоматчиков в полной экипировке стояли спиной ко мне. Пялились на конструкцию. Как бандерлоги, загипнотизированные удавом.

Еще двое в белых халатах суетились у пультов управления, считывали показания с аналоговых приборов 40-х годов, странным образом соединенных с современными серверами.

И был пятый.

Он замер прямо перед «Колоколом». Смотрел на вращающиеся цилиндры, как дирижер на оркестр. Высокий, сутулый, одетый не в камуфляж, а в строгий черный костюм старомодного покроя. Его седые волосы стояли дыбом, будто кто-то пытался выдирать их руками.

В трех метрах от установки, прямо в зоне излучения, находилась металлическая клетка. В ней, прикованные наручниками к прутьям, сидели люди. Трое взрослых и… двое детишек. Лет семи, может, восьми.

Сука! Про детей я не знал. Вообще. Почему чертов информатор не упомянул это? Откуда здесь, на хрен, дети?!

Одним из взрослых заложников оказался профессор Савельев – физик, похищенный неделю назад. Рядом с ним, вжавшись в угол, сидела молодая женщина в разорванной лаборантской куртке. Еще там был парень, совсем мальчишка, лет восемнадцати. Наверное, студент-практикант.

Ладно. С этими все понятно. Но…дети чьи?! Откуда они здесь?!

Лица людей в клетке не выражали страха. Они были в ступоре. Их глаза смотрели в одну точку. У женщины из носа текла кровь. А вот детишки, мальчик и девочка, казались вполне адекватными. Они зажались в угол, испуганно глядя на все происходящее.

Я поднял «Вереск». Прицельная марка легла на затылок человека в костюме.

– Всем стоять! – Крикнул громко, чтоб перекрыть гул машины, – Руки так, чтобы я их видел! Одно движение – стреляю на поражение!

Автоматчики вышли из транса. Среагировали на мой крик. Развернулись, вскидывая оружие.

Я нажал на спуск. Несколько раз. Скупые, экономные очереди.

Первый рухнул сразу. Получил ранение в шею. Второй успел поднять ствол, но моя пуля разбила ему колено, а следующая вошла в плечо. Урод завыл, уронил оружие.

Техники в халатах упали на пол, прикрывая головы руками.

Человек в черном костюме медленно, очень медленно повернулся. Он не казался напуганным.

Я ожидал увидеть безумца с пеной у рта. Но передо мной стоял абсолютно спокойный человек с лицом уставшего университетского преподавателя. Тонкие очки в золотой оправе, аккуратная бородка. Только в глазах – ледяная пустота. Такие глаза я видел у серийных убийц, которые искренне не понимали, почему расчленять людей – это плохо.

– Майор Волков, полагаю? – его голос был мягким, интеллигентным. – Вы очень шумный человек. Мешаете чистоте эксперимента.

– Отойти от пульта! – я сделал шаг вперед, держал психа на мушке. Очевидно, он тут за главного, – Эксперимент окончен. Вы арестованы.

Мужик улыбнулся. Улыбка вышла кривой, снисходительной.

– Позвольте представиться. Крестовский Даниил Сергеевич. Но имена не важны, майор. Важна цель. Посмотрите на это, – он широким жестом указал на гудящий «Колокол». – Вы понимаете, что перед вами?

– Понимаю. Нацистское дерьмо, из-за которого погибли тысячи заключенных концлагерей.

– О, нет. Это ключ. Ключ к двери, которую захлопнули в сорок пятом. Мы всего лишь хотим открыть её снова. Представьте мир без хаоса, Волков. Мир, где порядок и дисциплина победили. Мы не просто реконструируем историю. Мы исправляем ошибку.

Я боковым зрением следил за входом. Где Сазонов с группой?!

– Выключи эту хрень, – процедил сквозь зубы, – У тебя люди в клетках умирают от излучения.

– Они не умирают. Они – проводники. Биологический катализатор, – Крестовский поправил очки. – Энергия «Ксерум–525» требует живой материи для пробоя темпорального канала. Они станут героями. Как и вы, майор. Войдут в историю. В новую историю.

Гул машины усилился. Цилиндры вращались так быстро, что сливались в размытое пятно. Фиолетовое сияние стало ярче, оно начало пульсировать в ритме человеческого сердца.

Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум…

У меня заныли зубы. В глазах поплыли цветные круги.

– Ты псих, – констатировал я, делая еще шаг вперед. До Крестовского оставалось метра три. – Сейчас прострелю тебе ногу, сам все выключишь.

– Поздно, – Крестовский вдруг резко рванул к пульту, ударил рукой по большой красной клавише на панели. Ему было плевать на мои угрозы, – Процесс необратим. Координаты заданы. Июнь 1943 года. Точка бифуркации. Рейх получит технологии будущего. Получит важную информацию. Мы передадим им всё – чертежи реакторов, схемы микропроцессоров, карты месторождений. Расскажем, как надо действовать дальше. Они будут знать, кто принес им свет истинных знаний! Они поймут, что Советский Союз это – партнер, а не враг. Закончат войну! Мы объединимся. Вся Европа, весь мир ляжет у наших ног!

Машину тряхнуло. С потолка посыпалась штукатурка.

В этот момент за моей спиной послышался шорох. Почувствовал его шкурой. Инстинкт сработал быстрее мысли, заставил меня упасть и откатиться влево. За деревянные ящики.

Очередь прошла там, где секунду назад была моя голова.

В зал ворвались двое недобитков из коридора. Началась стрельба. К счастью, они целились конкретно в меня, а я находился в стороне от клетки с заложниками. Люди не должны пострадать.

Но в этом был и очень охренительный минус. Мои действия тоже оказались ограничены. Я мог попасть в гражданских.

Одного стрелка убил. Второй, рыча от ярости, поливал мое укрытие огнем. Не давал высунуться.

– Вали его! Вали мента! – зорал Крестовский, в миг утратив всю свою интеллигентность. Псих долбаный.

А потом этот шизик выхватив из-под пиджака «Люгер». Настоящий, наградной парабеллум.

Я оказался в ловушке. Слева – стена. Справа – стреляют. Впереди установка и звезданутый Крестовский.

Патроны в «Вереске» кончились. Выхватил «Гюрзу».

Оценивай ситуацию, Волков. Думай.

Заложники. Вот, о чем надо сейчас позаботиться. И где, твою мать, Сазонов?!

Женщина в клетке пришла в себя, закричала. Тонко, пронзительно. Этот крик резанул по нервам больнее, чем пуля. Дети еще крепче прижались друг к другу.

Машина выходила на пик мощности. Между цилиндрами начали проскакивать жирные молнии. Они били в пол и стены. Одна из молний прилетела в пульт управления. Техники, которые успели подняться и вновь заняться адской машиной, с воплями отскочили. Их халаты задымились.

– Во славу Черного Солнца! – заорал боевик, а потом…сорвал с разгрузки гранату.

Ф–1. «Лимонка».

Размахнулся и бросил её в сторону заложников.

Сука! То есть им буквально нужна живая энергия!? В прямом смысле?

Время остановилось.

В такие моменты мозг разгоняется до невероятных скоростей. Я видел, как граната медленно летит по дуге. Видел, как вращается в воздухе ребристое тело. Видел, как отлетает предохранительная скоба.

Снаряд упадёт точно рядом с клеткой. Радиус поражения осколками – до 200 метров. Радиус сплошного поражения – 7 метров. Заложники погибнут.

У меня был выбор.

Я мог нырнуть за свинцовый кожух генератора. Я бы выжил. Потом написал бы рапорт. Возможно, получил бы еще одну медаль. Пришёл бы домой, выпил водки в пустой квартире и лег спать.

Но тогда всю оставшуюся жизнь буду видеть эти глаза. Глаза детей, которые смотрят сейчас на долбанную гранату.

И есть второй вариант. Группа захвата по-любому вот-вот ворвётся сюда. Главное – не дать заложникам погибнуть.

Решение пришло мгновенно. Холодное и твердое, как гранитная плита.

Я прыгнул с места. Не от гранаты. К ней. Бросился вперед, чувствуя, как рвутся связки от запредельного напряжения.

Крестовский что-то кричал. Стрелял в меня из своего «Люгера». Пуля ударила в бок, пробила кевлар, обожгла ребра.

Плевать.

Я упал на бетон ровно в тот момент, когда граната коснулась пола.

Сгруппировался. Подтянул колени к груди. Накрыл «лимонку» собой. Животом.

Поднял голову. Сам не знаю зачем. Встретился взглядом с женщиной в клетке. Она смотрела на меня с ужасом и надеждой.

А потом мир исчез.

Взрыва я не услышал. Только почувствовал удар. Такой силы, словно по мне проехал товарный поезд. Боль была яркой. Сознание не смогло её обработать и просто выключило рецепторы.

Но спасительная темнота не наступала. Вместо нее пришел Свет.

Взрывная волна гранаты нарушила магнитный контур «Колокола». Накопленная энергия вырвалась наружу, смешиваясь с плазмой взрыва и моей угасающей жизнью.

Я почувствовал, как меня разрывает на атомы. Но не физически. Сознание выдернуло из тела, как старый гвоздь из доски.

Я видел себя со стороны. Изломанная фигура в окровавленном бронежилете. Видел, как врывается группа Сазонова. Видел, как падает прошитый очередью Крестовский.

Но главное – я видел, что заложники живы. Всё получилось.

## Глава 2

Оказывается, у боли есть вкус.

В моей прошлой жизни она была острой, стерильной. Пахла медицинским спиртом, анестетиком и холодным металлом хирургических зажимов. Случались ранения, не один раз. Знаю, о чем говорю. Поганые ощущения.

Здесь же, в вязкой темноте, окутавшей сознание после ослепительной вспышки на складе, боль чувствовалась иначе. Она была тяжелой. Липкой. И гнилой.

Попытался набрать воздуха, но грудь сдавило так, будто сверху меня привалило бетонной плитой. В ребрах чувствовалась тупая, ноющая боль. В горле першило. Драло наждачкой. Я что, наглотался битого стекла?

Закашлялся. Тело скрутило спазмом. Этот звук – сухой, лающий, сиплый хрип – показался чужим. Будто голос не мой.

– Тише, тише, служивый… Не надо так рваться. Швы разойдутся, опять штопать придется. Головушку свою пожалей, она у тебя и без того – как бубен треснутый теперь.

Голос доносился словно сквозь плотную вату. Женский. Глухой от усталости. С особой ноткой бабьей жалости.

Я с трудом разлепил веки.

Сначала была муть. Размытые пятна, пляшущие тени. Потом проступили источники света. Желтого, дрожащего, тусклого. Вообще не похоже на ровное, мертвенное сияние больничных галогенок.

А больница – это единственное место, где я должен находиться. Если выжил после взрыва. Если не выжил, ситуация та же. Только вместо реанимации – морг. И там вряд ли со мной кто-то будет разговаривать.

Следом пришел запах. Ударил в ноздри концентрированной волной.

Нет, это точно не клиника. В больничке пахнет хлоркой, кварцеванием и стерильностью. Здесь воняло кровью, ядерным табаком-самосадом, немытыми мужскими телами и почему-то сырой, мокрой землей.

– Пить… – язык ворочался с трудом. Он распух, словно кусок мяса, который бросили в пыль и долго пинали ногами.

Надо мной склонилась тень. Я моргнул несколько раз, фокусируясь.

Женщина. Белый платок повязан низко, по самые брови. Лицо серое, землистое. Под глазами залегли темные круги. Ей могло быть двадцать, а могло быть и сорок. Медсестра, похоже. Или санитарка.

Она поднесла к моим губам жестяную кружку. Край оказался неровным, с острой зазубриной, которая царапнула губу.

– Пей, милок. Помаленьку. Глоточками. Не торопись.

Вода была теплой, отдавала тиной и ржавым железом. Но сейчас для меня это – нектар богов.

Я жадно сделал несколько глотков, проливая влагу на подбородок. Мозг медленно начал запускать шестеренки. Со скипом.

Склад. Секта. Псих Крестовский. Граната. Это – хронология событий. Факт – я жив. Чудо? По-любому.

– Где Сазонов? – попытался приподняться на локтях, – Где группа? Они вышли? Мы взяли этих ушлепков?

Медсестра посмотрела на меня с бесконечной жалостью, как смотрят на буйных или блаженных. Поправила колючее суконное одеяло.

– Какая группа, милок? – тихо спросила она, вытирая мой подбородок краем халата. Руки у неё были шершавые, с обветренной кожей – Побило твоих. Всех побило. «Мессеры» налетели на переправе. От вашей полуторки только щепки и остались. Водителя сразу насмерть. Тех, что возле кабины сидели, – тоже. Тебя и еще одного капитана из кузова выкинуло. Капитан… его считай на части разорвало. А ты вот… живучий. В рубашке родился, лейтенант.

Я замер. По спине прокатилась холодная волна мурашек. Слова падали в сознание тяжелыми камнями, пазл не складывался.

«Мессеры»? Полуторка? Переправа? И с хрена ли я вдруг стал лейтенантом?

Что за бред несет эта женщина?

Может, я в коме? На психушку вроде не похоже. Медсестра какая-то странная. Говорит, будто вчера из деревни приехала. Халат еще какой-то дурацкий. Задом наперед одет.

Я осторожно повернул голову влево. Профессиональная привычка взяла верх над паникой. Сначала собираем факты, оцениваем ситуацию и только потом делаем выводы. Эмоции – в сторону.

Освещение было… мягко говоря, странным. Несколько керосиновых ламп «летучая мышь», подвешенных на крюках к почерневшим деревянным балкам. Фитили чадили, оставляя копоть на стекле.

Помещение… Ну тоже ерунда какая-то. Это не палата. Это – нора.

Низкий потолок подпирали столбы из неокоренных сосновых стволов. На них давил бревенчатый накат. Стены обшиты грубым горбылем, местами – просто выровненная лопатой земля. С потолка кое-где свисали корни. Землянка.

Вдоль стен тянулись нары. Реально нары. Не кровати, а настилы из жердей.

Рядом лежал человек, замотанный в бинты так, что видно только нос и глаза. Бинты не белые – серые, стираные, с бурыми пятнами проступившей сукровицы. Бедолага без перерыва стонал, метался в бреду.

– Мама…не надо… Марусю береги…

Чуть дальше сидел мужик лет сорока. Крепкий, жилистый, с грубым, простоватым лицом. Из одежды – кальсоны на завязках и нательная рубаха с бурыми пятнами. Левая рука на перевязи, сквозь бинты сочится кровь.

Он деловито, здоровой рукой сворачивал «козью ножку» – самокрутку из куска газеты. Движения были отточенными, автоматическими. Насыпал махорку, лизнул край бумаги, скрутил, чиркнул керосиновой зажигалкой.

Дым поплыл в мою сторону. Едкий. Пахнет настоящим табаком. Никакой «химии». Нюхал бы и нюхал.

Рядом с мужиком, привалившись спиной к бревенчатой стене, устроился на нарах совсем молодой парень. Голова перебинтована, одна нога в лубках. Он смотрел на курильщика с жадностью.

– Дай затянуться, дядь Петь, – попросил пацан.

– Обойдешься, Санек, – спокойно ответил мужик, выпуская струю дыма в потолок. – Тебе доктор что сказал? Лежать и не дёргаться. А ты дымить собрался.

– Да что тот доктор понимает?! – Санек ударил кулаком по колену, поморщился от боли. – Мне обратно надо! Понимаешь? На передовую! Там ребята сейчас врага бьют, а я тут валяюсь!

Мужик с «козьей ножкой» – дядя Петя – покосился на парня, стряхнул пепел в консервную банку, стоящую на полу.

– Вернешься, не переживай. Война, брат, дело коллективное. Незаменимых у нас нет. Подлечишься – и вернешься. Куда ты сейчас поскачешь на одной ноге? Фрицев костылем пугать?

– Зубами грызть буду! – вскинулся Санек. Его глаза подозрительно заблестели. Слезы, что ли? – У меня счет к ним, дядь Петь. Личный. Они деревню мою сожгли. Мать, сестренку малую… Я когда фрица вижу, аж руки трясутся. От злости. А ты говоришь – лежи. Как тут лежать?!

Слушал этот разговор, и пытался понять, кто из нас псих. Я или эти двое, которые на полном серьезе рассуждали о фашистах. О передовой. О войне.

Больше всего пугало то, что выглядели они – и мужик, и парень – слишком реалистично. Интонации. Сленг. Эмоции пацана. Все это было живым, не наигранным.

Дядя Петя вздохнул, затянулся так, что огонек самокрутки ярко осветил его лицо – морщинистое, усталое, с недельной щетиной.

– У всех счет, Саня. У всех. Думаешь, я тут курортничаю? Моих, вон… Тоже. Еще в Ленинграде. И сослуживцев. Всех почти… Всю роту. Треть состава осталась. Мне, может, выть хочется. Но я сижу и курю. Знаешь почему?

– Почему?

– Потому что мертвый солдат Родине не помощник. Родине нужны живые. И здоровые. Чтобы били фашиста наверняка. Так что заткнись и жди доктора. Он придет – скажет, когда выпишут. Еще успеем фрицу хребет сломать. Всем работы хватит.

Он замолчал. Потом вдруг повернул голову в мою сторону. Глаза у дяди Пети были пронзительные. Так смотрит тот, кто видел смерть в упор.

– О, гляди-ка, Санек. Товарищ лейтенант государственной безопасности очухался.

Мужик подмигнул мне.

– Чего, тоже воевать невтерпеж? Ты не дрейфь. Жить будешь.

Я не ответил. Молча смотрел на этого дядю Петю. Хлопал глазами, как полный идиот. Все возможные слова куда-то испарились. Хотя эмоции переполняли. Имелось огромное желание встать и заорать в голос: «Что за хрень происходит?!»

Попробовал пошевелиться. Тело ноет, но вроде бы все составные части на месте. Поднял руку, чтобы вытереть пот со лба. Опустил взгляд на конечность и… завис.

Она не моя. Рука. Не моя, блин!

Ладони должны быть широкие, жесткие, с мозолями от турника. На левом предплечье, ближе к запястью – белесый шрам от ножа. Память об одном утырке. Кожа грубая, с пигментными пятнами сорокалетнего мужика. Вот, что должен видеть.

Однако конкретно эта рука, на которую пялюсь во все глаза, была… молодой, что ли. Худой. Кожа гладкая, почти прозрачная. Пальцы длинные, тонкие, музыкальные. Ногти аккуратно подстрижены, но с траурной каймой въевшейся грязи. И шрам исчез. На указательном пальце – фиолетовое пятно. Чернила.

Так бывает у тех, кто много пишет перьевой ручкой. Перьевой. Ручкой. С хрена ли?!

Меня прошиб ледяной пот. В голове что-то щёлкнуло. Один за одним всплыли сухие факты, как текст в досье.

Имя – Алексей Соколов. Лейтенант госбезопасности. Возраст –23 года. Помощник начальника отделения, шифровальщик. Переведен в Управление контрразведки СМЕРШ.

– Зеркало… – тихо попросил я. Голос звучал подозрительно спокойно. Сам удивился этому спокойствию, – Дайте зеркало.

Дядя Петя хмыкнул, затушил окурок.

– Ишь ты. Красавец писаный. Сразу видно, что из тыла. Очухался, сразу прихорашиваться.

– Мне. Нужно. Зеркало.

Старался не психовать. Хотя состояние заведенное. Дядя Петя сейчас может много нехорошего о себе узнать. Не хотелось бы хамить взрослому человеку. Снова попытался подняться.

– Да лежи ты, леший! Не ровен час, кровь носом пойдет! – Медсестра подскочила, надавила на плечи, укладывая меня обратно.

– Зеркало! – рявкнул я.

В землянке повисла тишина. Все головы повернулись в мою сторону. По крайней мере те, которые могли повернуться. Парень, забинтованный как гусеничная куколка, продолжал метаться и переживать за Марусю.

Медсестра нахмурилась, тихо буркнула что-то типа «настырный дурак» и полезла в карман. Через секунду у меня под носом оказалось неровное женское зеркальце. С отбитым краем.

Я выхватил его. Поднес к лицу.

Из мутного отражения смотрел незнакомец. Молодой пацан. Года, может двадцать два. Двадцать три.

Острые скулы, впалые щеки, покрытые светлой щетиной. Волосы русые, слипшиеся от крови и грязи. Над правой бровью – огромная ссадина, замазанная зеленкой. Голова плотно обмотана бинтами.

Но глаза…

Глаза были моими. Это точно.

Взгляд майора Волкова – тяжелый, колючий, циничный – смотрелся на юном лице неизвестного парня немного жутковато.

Дзынь!

Зеркало выпало из моей руки. Неудачно. Соскользнуло с одеяла и ударилось о пол. Конечно, разбилось.

– Ну вот, – вздохнула медсестра, поднимая осколоки. – Это мне подарили. Один капитан. На память. Ну ладно, чего уж. К счастью, милок.

– К счастью, – механически повторил я, – К счастью…

В башке, как заевшая пластинка крутилась одна единственная мысль: «Да ну на хрен!»

Значит, Крестовский не псих. Вернее, не совсем псих. Что он там нес про точку бифуркации и пробой? Они все-таки смогли воссоздать фашистскую хреновину.

– Какой сейчас год? – я пялился в одну точку и, наверное, выглядел конкретно пристукнутым.

– Эх, милый… Хорошо тебя приложило… – медсестра покачала головой, – Нынче 1943…

– Июнь? – Кажется, Крестовский называл именно этот месяц.

– Верно. Пятое июня, – вместо медсестры ответил дядя Петя, – Тебе, может, лейтенант, и местоположение подсказать? Больно ты потерянный. А то глядишь, совсем ничего не вспомнится. Рядом Нижняя Моква. Село. Понял? Река Тускарь. Соображаешь? Под Курском.

За-ши-бись… Откинулся обратно на подушку. Состояние, и без того поганое, стало совсем гадким.

Это правда. Я нахожусь в прошлом. В теле какого-то сопляка из госбезопасности. В июне 1943 года, как и хотел долбанутый Крестовский. Только вместо информации, которую он очень рвался передать фашистам, в прошлое оправился майор уголовного розыска.

Я нервно хохотнул. Паники не было. Только пустота и холодная злость. Выходит, в 2025 году меня похоронят. А здесь…

Твою мать. Здесь тоже могут похоронить. Если своим поведением выдам… Кого? Попаданца из будущего в прошлое? Об этом даже заикаться нельзя. Сразу запишут в шпионы. Или в предатели. Не в психи. Просто решат, будто имитирую сумасшедшего, чтоб не идти на фронт.

В этот момент брезентовый полог, закрывавший вход, отодвинулся в сторону. Вошел офицер. Замер. Внимательно принялся изучать всех. Дядю Петю, Санька, медсестру и даже того парня в бинтах. В итоге остановился на мне.

Я тоже пялился на незнакомца. Мозг по привычке выхватывал и сортировал детали. Понадобились доли секунды, чтоб сделать выводы. Уверен, они правильные.

Мужик – майор. Сигнал вспыхнул в мозгу мгновенно. Сработала профессиональная память на погоны, въевшаяся в подкорку. Но не звание было главным. Главным был типаж. То, как он зашел, как смотрел, как держался.

Невысокий, подтянутый. Не то чтобы спортивный, скорее жилистый, собранный в тугой узел. Настоящая пружина. В любой момент готов ударить.

Форма – обычная армейская гимнастёрка защитного цвета, хорошего, плотного сукна. Сидит безупречно. Галифе. Сапоги.

И вроде бы ничего особенного. Любой другой приймет его за штабного вояку. Хрен там.

Погоны. Вот в чем загвоздка. Поле погон чистое. Никаких эмблем. Ни скрещённых винтовок, ни пушек, ни танков, ни медицинской змеи.

Офицер управления? Ок. Какого?

Фуражка – с малиновым кантом, кокарда блестит. Ремень с тяжелой латунной пряжкой аккуратно обхватывает талию. На правом боку – хищные прямоугольные контуры кобуры. Не болтается, не мешается – она будто приросла к телу. Так носить оружие могут только те, для кого пистолет – рабочий инструмент. Часть организма.

И ещё – лицо. Не жестокое, нет. Скорее, закрытое наглухо. Глаза внимательные. Смотрят оценивающе. Без тени любопытства или сочувствия. С абсолютной, ледяной фиксацией. Он уже всё прочёл, всё взвесил.

Подобный взгляд я видел у лучших коллег-профайлеров. У следаков из «убойного», которым приходилось иной раз быть покруче психологов, считывать каждый жест. Взгляд человека, который не верит словам. Ищет подтекст в интонации, ложь – в еле заметном дрожании рук, страх – в сузившихся зрачках.

Армейский майор из штаба фронта? Возможно. Но у штабных, даже самых строгих, в глазах часто живёт суета. Вечная озабоченность картами, приказами, сроками, эшелонами. Здесь же была спокойная, неспешная уверенность человека, чья власть измеряется не количеством звезд, а объёмом полномочий.

Мой внутренний радар, настроенный на распознавание «своих» и «чужих», тревожно завыл.

Это не тыловик. И не линейный офицер. Управление контрразведки. Сто процентов.

Смотрит майор конкретно на меня, значит ему нужен Соколов. Вопрос – зачем? И вот тут уже два варианта.

По идее, парня перевели в Управление СМЕРШ. Майор может быть тем, кто должен Соколова забрать из госпиталя. Это – первый вариант. Самый благополучный.

Второй – менее радостный. Соколов оказался единственным, кто выжил во время прилета. Все остальные погибли. Его в чем-то подозревают.

Майор, наконец, двинулся вперед. Ко мне.

– Очнулся, Соколов. – Он не спрашивал. Констатировал факт. – Это хорошо. Как самочувствие?

Я открыл рот, чтобы ответить, но меня опередили.

Из-за ширмы, отделявшей «палату» от операционной, выскочил врач. Маленький, сутулый старик с седой бородкой клинышком, в круглых очках. Вид у него был воинственный, но смешной. Похож на воробья, который защищает птенца от ястреба.

– Товарищ майор! – начал доктор сходу, нервно вытирая руки полотенцем. – Я же просил! Больной только пришел в сознание. У него тяжелая контузия, возможна гематома. Ему нужен полный покой. Его нельзя волновать.

– Ему нельзя здесь бока отлеживать, Марк Исаакович, – майор говорил спокойно, но непреклонно, – У меня приказ. Группа должна быть укомплектована до ноль-ноль часов. Соколов, – он кивнул в мою сторону, – Единственный, кто выжил из пополнения. Так что, забираю товарища лейтенанта.

Врач задохнулся от возмущения. Встал между майором и мной, раскинув руки.

– Вы не понимаете! Так нельзя! У него commotio cerebri! Сотрясение! Нарушение координации, тошнота, возможна ретроградная амнезия! Если вы его сейчас заберете, я за последствия не ручаюсь. Он у вас сознание потеряет, не добравшись до места назначения. Или вообще… Умрет!

Майор посмотрел на доктора. Спокойно, с легкой усталостью. Как на чудика, которого вроде бы обидеть не хочется, но слушать его бред – сил нет.

– Марк Исаакович, дорогой вы мой человек. У нас там, – он неопределенно махнул рукой на запад, – Люди гибнут. Каждый боец на счету.

Майор положил руку доктору на плечо, бережно отодвинул его в сторону.

– Если Соколов не доедет, как вы говорите, значит, судьба такая. Но я в него верю. И вы тоже поверьте.

Майор подошел ко мне, наклонился. От него пахло табаком и одеколоном. Эээ, нет, дружок. Ты не с передовой. Ты конкретно из управления…

– Слышишь меня, лейтенант? Я – майор Назаров. Готов ехать? Машина ждет.

Мой мозг лихорадочно принялся выстраивать стратегию поведения.

Расклад следующий. Я – Алексей Соколов. Сотрудник Особого отдела, переведенный в СМЕРШ. Мои попутчики погибли. Тоже что-то типа пополнения. Назаров – командир. Но скорее всего, не прямой. Вышестоящее руководство.

Если сейчас начну ныть, ссылаться на доктора и жаловаться на головную боль, меня запишут в трусы. Или еще хуже – в предатели.

В фильмах про войну даже смертельно раненные вставали и шли в атаку. Что-то мне подсказывает, это не совсем режиссерский вымысел. Вон, стоит глянуть на Санька, рвущегося обратно на передовую.

– Конечно готов, товарищ майор, – ответил я. Голос прозвучал хрипло, но твердо. Постарался вложить в него максимум решимости.

Назаров посмотрел на свои часы. Массивные, на широком кожаном ремешке. Трофейные, похоже.

– Отлично. Пять минут, Соколов. И поедем. Собирайся. Доктор, – он обернулся к врачу, который все еще суетился рядом, – Дайте ему чего-нибудь. Порошков ваших. А, да… еще…Насчёт погибших во время авианалета…

Майор подхватил врача под локоть, отвел в сторону. Они тихо принялись что-то обсуждать.

Я медленно сполз с «постели». Рядом, на самодельной табуретке, лежала форма. Похоже, моя.

Итак, пятое июня 1943 года. Скоро Курская дуга. Операция «Цитадель». Я – в центре настоящего пекла. В теле пацана, который, судя по всему, тяжелее ручки ничего не поднимал.

Внезапно в башке появилась тревожная мысль. А что, если из той долбанной лаборатории на складе в прошлое перенесло не только меня?

Озарение было таким внезапным и острым, что я буквально подпрыгнул на нарах. Медсестра, вытиравшая лоб одному из раненых, испуганно покосилась в мою сторону.

Вдруг в 1943-й закинуло этого ублюдка Крестовского? А я – просто пошел паравозиком. Прицепом.

Если Крестовский здесь… Эта гнида сможет передать нацистам всё. Карты месторождений урана. Чертежи автомата Калашникова. Схемы реактивных двигателей. Да что там – он может слить им точную дату и план нашего наступления под Курском!

Это катастрофа. Такой поворот событий изменит всю историю. Вот гадство!

– Ты чего, лейтенант? – голос Назарова вернул меня к реальности. – Дерганый какой-то.

– Голова гудит, товарищ майор, – соврал я, медленно натягивая сапоги, – В глазах темнеет. Виноват.

– Ясно… – Назаров окинул меня внимательным взглядом, – Готов?

Врач снова попытался вклиниться. Протянул какую-то мензурку с мутной жидкостью.

– Выпейте, юноша. Сейчас же! И вот, возьмите с собой, – он сунул в руку бумажный пакетик с порошками. – А вообще вам нужен покой. Отдыхайте больше. Хотя… – Доктор обречённо махнул рукой, – Кто бы меня слушал…

Я залпом выпил лекарство. Горько.

Поднялся на ноги. Мир качнулся, стены землянки поплыли. Но устоял. Вцепился в шершавый столб опоры.

Состояние было паршивым. Однако внутри, под слоем боли и чужой слабости, возилось что-то родное. Злость. Адреналин. Мой опыт, мои рефлексы. Майор Волков никуда не делся. Это – хорошо. Плохо, что тело молодое, слабое. Ничего. Научим. Натренируем.

Пуговицы на гимнастерке застегивались с трудом – пальцы не слушались. Затянул ремень. Кобуры на нем не было. Пусто.

– Оружие? – коротко спросил я, глядя на Назарова.

Майор одобрительно хмыкнул.

– Личное оружие получишь на месте. Поехали.

Мы двинулись к выходу.

Сначала прошли через темный, узкий «тамбур» – поворот, сделанный, чтобы осколки и взрывная волна не залетали внутрь. Только потом обнаружился светлый проем.

Я выбрался на улицу. Замер, щурясь от света. Судя по солнцу, время уже перевалило далеко за обед.

После сырого «подземелья», воздух снаружи казался невероятно вкусным. Другим. Живым. Откуда-то издалека тянуло гарью. Там же, в стороне, гулко бухало.

Запахи и звуки большой войны.

Сам «госпиталь» снаружи был почти невидим. На его существование указывал только вход, укрепленный почерневшими плахами. Неопытному взгляду могло показаться, что это просто серия бугров, поросших пожухлой травой, в складке оврага. Если не знать – пройдешь в пяти метрах и не заметишь. Идеальная маскировка.

– За мной! – коротко бросил Назаров.

Он двинулся к машине, которая стояла неподалеку, укрытая тенью раскидистого вяза.

– Хренассе… – буркнул я тихонечко себе под нос. – Бизнес-класс…

Майор приехал за мной на «Виллисе». Серьезный дядя.

Мозг, привыкший к обтекаемым линиям и полированному пластику современных авто, на секунду завис. Эта машина напоминала скорее конструктор, собранный из стальных углов. Брутальный образчик мужественности.

Въевшаяся серая пыль, брызги засохшей грязи на крыльях, потёртые до металла края поручней. Колёса с агрессивным, «зубастым» протектором. Никаких дверей, конечно. Просто два проёма.

У капота суетился водила. Протирал ветошью лобовое стекло. Сержант.

Гимнастёрка на нем сидела мешковато. Ворот расстегнут, пилотка сдвинута на самый затылок. Она чудом держалась на копне вихрастых волос. Лицо – молодое, веснушчатое, с хитрым прищуром. Лет двадцать, не больше. Но в углах глаз уже залегли ранние морщинки.

Сержант заметил наше появление. В первую очередь, конечно, майора. Крутанулся на месте. Вытянулся в струнку. Хватило его буквально на пару секунд. Серьезное выражение лица сменила широкая улыбка, в которой не хватало одного переднего зуба.

– О! Живой! А мы уж думали – всё, хана лейтенанту. Как с госпиталя сообщили, что все пополнение того… – Пацан махнул рукой, намекая на погибших, – Сказали, токма один лейтенант остался. Вот и поспорили, выберетесь или нет. На пачку «Казбека» между прочим. Если что, я говорил, что выберетесь, товарищ лейтенант.

Я опешил от его напора. И от простоватой наглости тоже.

– Сеня! – рявкнул Назаров, но как-то не очень зло. Больше для порядку. – Рот закрой. У тебя язык, что бабкино помело. Отрежу ведь когда-нибудь.

– Так я ж для поднятия боевого духа, товарищ майор! – ничуть не смутился водила, козырнув с какой-то лихой небрежностью. – Видите, лейтенант зеленый весь, краше в гроб кладут. Ему хорошее настроение нужно! Карета подана, прошу занимать места, согласно купленным билетам.

– Карета… – проворчал Назаров. – Заводи, балабол.

– Есть! – отрапортовал Сеня и подмигнул мне. – Залезайте, товарищ лейтенант. Сзади немного трясет. Так оно и к лучшему. Всю заразу выбьет. Считайте, что на каруселях скачете. Эти, которые с лошадками.

Я двинулся к автомобилю. Попутно изучал его внешний вид. Лобовое стекло – плоское, откидное, испещрённое мелкими трещинами-паутинками. На нём, прикреплённая изолентой, – пропускная карточка штаба фронта с грозными фиолетовыми печатями.

Салон – голый металл пола, два сиденья, обтянутых потрескавшейся кожей, из которой торчит конский волос. И никаких приборов, кроме самых необходимых.

Абсолютный аскетизм. Эта тачка предназначена не для комфорта, а для войны.

Майор уселся впереди, по-хозяйски. Сеня одним движением завел машину.

Мотор издал яростный рев, чихнул и заработал ровно, мощно.

– Садись, – Назаров указал на заднюю часть, где вместо сидений была просто металлическая лавка с парой ящиков.

Я втиснулся на указанное место. Теперь под задницей вибрировала холодная сталь.

– Держите зубы, товарищ лейтенант! – Хохотнул Сеня, перекрикивая рев мотора.

Он врубил первую передачу с хрустом, который заставил бы современного механика плакать кровавыми слезами. Сцепление бросил резко. «Виллис» рванул с места, как взбесившийся пес, которого спустили с цепи.

Меня откинуло назад, прямо спиной о борт. Ветер мгновенно ударил в лицо, загудел в ушах.

– Слушай вводную, Соколов! – голос Назарова перекрывал рев мотора и свист ветра. – Мы едем в расположение 2-й танковой армии. Поселок Свобода. Штаб контрразведки СМЕРШ. Работы по горло. В районе действуют диверсионные группы абвера. Плюс дезертиры, паникеры и прочая сволочь. Твоя задача на первое время – смотреть, слушать и делать то, что скажу. Инициативу не проявлять. Ты пока «зеленый». Понял?

– Так точно, – ответил я, стараясь изобразить лицо попроще.

Врал, конечно.

Буду смотреть, буду слушать. Ясен хрен. Но вот насчёт «зеленого»… Перестал быть таким лет двадцать назад. Другой вопрос – пока лучше не выделяться. Нужно осмотреться, понять что к чему.

Сеня лихо объехал яму посреди дороги. Похоже на воронку. Меня подбросило вверх. Доктор был прав. Хоть бы доехать до места, не растеряв последние мозги по дороге.

– Эх, жди меня и я вернусь. Только очень жди… – пропел Семен. – Товарищ майор, может, срежем через балку? Там дорога ровнее!

– Через балку, Сеня, только на тот свет срезать, – осадил его Назаров. – Там саперы еще не закончили. Езжай, как положено.

– Понял, не дурак! – отозвался водила.

Я прикрыл глаза. Старался абстрагироваться от происходящего. И подумать. Прикинуть дальнейшую стратегию.

Джип снова подпрыгнул на ухабе, меня больно приложило плечом о железную стойку.

Добро пожаловать в сорок третий, товарищ майор. Ах ты, черт. Товарищ лейтенант. Теперь так.

## Глава 3

«Виллис» не ехал в общепринятом понимании этого слова. Он скакал по ухабам как взбесившийся бык на родео.

Американская рессорная подвеска может и считается вершиной инженерной мысли где-нибудь в Детройте, но перед курским чернозёмом, развороченным танковыми траками, она спасовала.

Я чувствовал себя мешком с битой в хлам посудой, который швыряло из угла в угол. Каждые пять минут меня подкидывало и било плечом о стойку. Контузия отзывалась в затылке глухим, ватным гулом. Словно кто-то методично долбил в набат, обернутый мокрой подушкой. Во рту стоял привкус металла и пыли. Прикусил язык.

– Сержант, ты дрова везешь или людей? – не выдержал я после очередного прыжка на кочке, когда зубы клацнули так, что искры посыпались из глаз. – У меня сейчас позвоночник в штаны ссыплется!

– Виноват, товарищ лейтенант! – весело отозвался водитель, лихо выворачивая «баранку». При этом его лицо вообще не выглядело виноватым. Наоборот. Было каким-то подозрительно счастливым, – Это не я, это география такая! Но другой дорогой нельзя. Слышали, что товарищ майор сказал? Там мы уедем, знаете куда? – Семён оглянулся, подмигнул мне одним глазом, – На тот свет. Помчим на всей скорости. Так что лучше потерпеть здесь.

Назаров сидел молчал. Не обращал внимания на дорогу, на наши разговоры. Он сосредоточенно смотрел вперед. О чем-то размышлял. Лицо – каменная маска, меж бровей залегла глубокая, как шрам, складка. Его что-то сильно беспокоило.

Минут через двадцать мы въехали в зону оперативных тылов Центрального фронта.

Мимо, обдавая нас гарью, сизым дымом и пылью, ползли бесконечные колонны грузовиков. Не просто машины. Настоящие «ветераны».

Первыми шли ЗИСы. Угловатые, будто вырубленные из цельного куска железа и сосны. Кабины – тесные, плосколобые, с двумя прямоугольными стеклами-глазницами.

Краска, когда-то зеленая, сейчас была сложной палитрой войны – рыжие подтеки ржавчины, серая корка засохшей грязи, матовые пятна металла. На крыльях и дверцах мелом нарисованы номера и условные знаки – язык, понятный только своим.

Следом тянулись американские «Студебеккеры». Их кабины – обтекаемые, с округлыми крыльями, выглядели чудаковато на фоне угловатых «ЗИСов». Шесть массивных колес с мощным протектором вгрызались в землю. Уверенно катили длинный, как вагон, деревянный кузов.

Все машины были наглухо запечатанны брезентом, из-под которого доносился глухой, мощный стук. Везут что-то очень тяжелое.

Наравне с колонной автомобилей, по обочинам, шла пехота. Так близко, что я мог разглядеть лица солдат.

В горле отчего-то встал ком. В прошлой жизни видел их только в граните памятников, на пожелтевшей хронике да в фильмах о войне. А сейчас – вот они. Прямо тут. Живые. Настоящие. Из плоти, матерных словечек и какой-то удивительной, неистребимой силы.

Шли не парадным строем. Просто двигались вперед. Гимнастерки на спинах потемнели от пота. В некоторых местах выцвели до белизны. Пилотки сбиты на затылки или засунуты за пояс.

Винтовки Мосина, ППШ с круглыми дисками, тяжелые скатки шинелей, саперные лопатки, котелки – все это позвякивало, скрипело, жило своим ритмом. Сапоги, покрытые коркой грязи, месили землю с методичной, упорной злостью.

Лица… Не плакатные. Пыльные, решительные, усталые. Кто-то жевал травинку, глядя по сторонам. Кто-то переговаривался с товарищами. Кто-то просто молча топал вперёд.

Внезапно над монотонным гулом моторов и топотом тысяч подошв взлетел звонкий наигрыш гармони. И молодой, чуть хриплый голос. Он запел… частушки. Реально.

Это было неожиданно. Сам не знаю, почему. Мне казалось, пехота непременно должна строем выводить что-то героическое, а тут – просто веселые куплеты и смех.

– Эй, сержант! – крикнул высокий, жилистый боец. – Притормози, браток! Пыль глотать надоело! Имей совесть!

– Пыль, пехота, она полезная! – со смешком крикнул в ответ Сеня. Он не сбавлял хода, но старался держаться бровки. – Чтоб злее были! Чтоб фрицев били на раз!

В строю грохнул смех. Хриплый, мужской, грубый.

– Так может тогда до Берлина подбросишь? – С хохотом спросил другой солдат.

– До Берлина пешком надежнее! – усмехнулся Семен, – Техника, она сломаться может. А русский солдат – никогда!

По строю снова прокатился смех.

Я смотрел на них во все глаза. Странное это чувство. Отвечаю. Видеть тех, кто принес победу, вот так, прямо перед собой.

Они прекрасно знают, что там, за горизонтом, их ждут «Тигры» с лобовой броней в сто миллиметров, «Фердинанды», минные поля плотностью в две тысячи штук на километр и смерть, воющая пикирующими бомбардировщиками.

Но они идут вперед без малейшего сомнения. Как хозяева, которые собираются вычистить свой дом от паразитов. С шутками, с яростью, с той иррациональной, непостижимой для немца уверенностью, что сила не в железе и оружии, а в правде.

Назаров обернулся. Заметил мой взгляд и выражение лица, с которым я пялился на солдат. Складка на его лбу чуть разгладилась.

– Гляди, Соколов. Запомни их, – тихо сказал майор, – Железо сгорит – новое наклепать можно. А людей – нет. Люди зубами гусеницы грызть будут, но не отойдут. Потому что за спиной – всё. Их дом за спиной.

Назаров помолчал секунду, потом снова отвернулся и уставился вдаль.

– Жми, Сеня! – рявкнул он сержанту, – Хватит прохлаждаться. Нас ждут.

«Виллис» взревел, выплюнул клуб сизого дыма и рванул вперед.

Пока мы ехали, я пытался сообразить, что это за посёлок Свобода. Вытаскивал из памяти обрывки информации, полученной в школе, и в институте МВД. Сведения, которые почерпнул в процессе работы над делом «реконструкторов».

По-моему, если не ошибаюсь, Свобода – главный узел всей обороны. Место дислокации штаба Центрального фронта. Где-то здесь монастырь Коренная пустынь. Опять же, если не ошибаюсь.

Мы еще не въехали в поселок, а я уже понял, память не подвела. Верно мыслил.

Сначала появился специфический запах. Резкий коктейль из выхлопных газов десятков моторов, прелой соломы и сладковатого, тревожного духа полевой кухни. Он накрывал всё, как одеяло.

Потом звук. Гул. Густой, низкий, сотканный из рёва грузовиков, лязга лопат о камень, приглушённых окриков. Это был звук непрекращающейся работы.

И только потом – виды. Без того не самая лучшая дорога стала еще хуже. Она окончательно превратилась в глубокий, чавкающий коридор между стеной из грузовиков. Машины стояли, уткнувшись мордами в кюветы. Их брезентовые бока были покрыты слоем бурой грязи. Между ними сновали люди: связисты с катушками кабеля, красноармейцы с канистрами, офицеры.

За этим первым кордоном открывался сам посёлок. Вернее, то, чем он стал.

Старые избы тонули в море землянок. Коричневые, сырые бугры с чёрными, похожими на пустые глазницы, входами. Их было сотни. Они «карабкались» по склонам, лепились к огородам, теснились под яблонями, будто грибы после дождя.

И над всем этим – паутина. Густая, из толстых чёрных телефонных кабелей. Они висели на столбах-козлах, перебегали через дорогу, скручивались в огромные бобины у бревенчатых блиндажей. Связывали этот хаос в единое целое, как нервы. Вот, наверное, самая честная метафора происходящего. Посёлок стал нервным узлом организма по имени «фронт».

В просветах между крышами виднелся монастырь. Белые стены и купола старой Коренной пустыни. У его подножия чернели свежие амбразуры пулемётных дотов. На колокольне – тёмный силуэт зенитного пулемёта. Перед воротами стояла покрытая маскировочной сетью радиостанция на шасси грузовика, её антенны-ёжки зловеще торчали в небо.

Люди здесь двигались с особой, сдержанной скоростью. Не бежали, но и не плелись. Шли целенаправленно. На их лицах не было ни паники, ни показного героизма. Только сосредоточенная усталость.

Водители копались в моторах, повара мешали еду в котлах огромными поварёшками, размером с лопату. Два майора, склонившись над картой, разложенной на капоте «эмки», негромко спорили, тыкая пальцами в невидимые мне точки.

И сквозь эту деловую суету проступал холодный каркас контроля.

У каждой развилки стоял пост. Не просто часовой, а бдительная троица: солдат с винтовкой, младший командир с планшетом и всегда – человек с пристальным взглядом. Этот взгляд скользил не по лицу, а как бы сквозь него. Выискивал нестыковку, фальшь, лишнюю эмоцию. СМЕРШ. Мои новые соратники.

Все посты проехали быстро. Документы Назарова работали как отмычка. Буквально пара минут разговора на посту – и мы уже двигаемся вперед.

Штаб Управления контрразведки разместился в крепком двухэтажном кирпичном здании бывшей школы. Снаружи оно казалось вымершим, слепым. Окна первого этажа были заложены мешками с песком почти под самый верх.

Под маскировочными сетями, натянутыми между деревьями, натужно, с надрывом гудели мощные дизель-генераторы. От них в подвальные окна тянулись толстые черные удавы кабелей. Спецсвязь.

Я бы мог сказать, что все происходящее напоминало огромную съемочнаю площадку. Типа, почувствовал себя человеком, который оказался на съемках фильма про войну. Но не скажу. Ничего общего. Это были не декорации, а настоящая жизнь.

– Вылезай, Соколов. Приехали.

Назаров спрыгнул на землю, разминая затекшую спину. Я вывалился следом. Ухватился за борт, чтоб позорно не упасть в пыль. Ноги были ватными. Земля под сапогами качалась, как палуба.

– Сеня, машину убери. Прикрой, – бросил майор, отряхивая гимнастерку.

– Понял. Не дурак, – Семён мгновенно подобрался, исчезла его напускная веселость.

Назаров двинулся ко входу. Я, естественно, за ним.

Массивная дверь, обитая железом, была открыта. Часовой – боец войск НКВД – молча посторонился. Его взгляд, цепкий, «фотографирующий», скользнул по мне, фиксируя новое лицо.

В коридоре стоял гул. Туда-сюда сновали офицеры. Из-за закрытых дверей доносился пулеметный стук пишущих машинок и характерный треск телетайпа.

Пол был густо застелен старыми газетами. Но это слабо спасало от грязи. Бумага просто превратилась в серое месиво.

– Назаров! Сергей Ильич! Майор! – раздался громкий мужской голос.

Навстречу нам, лавируя между сотрудниками, несся подполковник. Лицо землистое, глаза красные от хронического недосыпа. Ворот гимнастерки расстегнут, галифе в пятнах грязи.

– Назаров, где тебя носит, мать твою?! – сходу заорал он, не дойдя трех шагов до нас с майором. – Второй отдел уже сорок минут сводку ждет по 13-й армии! У меня генерал Вадис на проводе висит, требует доклада по ситуации с «сигнальщиками» в полосе 70-й!

– Доставлял пополнение, товарищ подполковник. Вы же в курсе. Я отчитывался. Машина уничтожена авиацией на марше. Все убиты. В том числе – капитан Воронов.

Назаров доложил это ровно, без эмоций. Просто сухой факт.

– Ах ты, черт! Точно. Вылетело из головы, – подполковник устало провел ладонью по лицу, будто стирал невидимую грязь. – Воронова особенно жаль. Он нам ой как пригодился бы. Башковитый мужик. Был.

Назаров кивнул на меня.

– Вот. Тот самый выживший. Лейтенант Соколов. Шифровальщик из Особого отдела.

Я скромно топтался рядом с майором, пока старался не привлекать внимания.

– Подполковник Борисов. Петр Сергеевич, – Крепкая мужская рука протянулась в мою сторону.

Я на секунду растерялся. Что делать-то? Мы в армии, не в ментовке. По идее, старшему по званию лейтенант должен отдать честь. А подполковник руку тянет. Черт… Как бы не спалиться на всех этих деталях. Ни черта не знаю о реальной субординации в условиях фронта.

– Контузило лейтенанта, – усмехнулся Назаров, – Еще в себя не пришел.

Я виновато улыбнулся и пожал протянутую руку. Точно. Контузило. Если что, все буду валить на поганое состояние. Мол, башка хреново работает. Туго варит.

– Тот самый выживший… – повторил подполковник фразу Назарова и удрученно покачал головой, – Один, значит. Ну и то хлеб. Давай, в работу его. Срочно. У нас завал, сам знаешь. Диверсанты прут изо всех щелей. Чувствуют, суки, что подгорает. Потом сразу ко мне приходи.

Борисов махнул рукой, смачно выругался и побежал дальше, добивая сапогами газетную «жижу».

Назаров проводил его взглядом, затем легонько толкнул меня в плечо.

– Идем. Кабинет 14. Вон туда, прямо.

Мы прошли в конец коридора. Майор открыл дверь.

Комната оказалась школьным классом, из которого вынесли парты. Три грубых стола, сбитых из неструганых досок, стояли буквой «П». На них – горы папок, пепельница. В правом углу комнаты – сейф. В левом – буржуйка.

На стене – огромная карта района, исколотая флажками так густо, что живого места не осталось. Красные, синие, черные… Похоже, каждый цвет имеет свое значение. Черных больше всего.

В помещении находилось двое.

Первый сидел за одним из столов. Капитан. Невысокого роста. Немного даже тщедушный. Лицо… Про такие лица говорят – «никакое». Обычное, с прямым носом, светлыми глазами и жестким подбородком. Брови выгоревшие. Ресницы тоже. Физиономия не особо неподвижная. Мужик – как мужик. А вот взгляд – умный, внимательный, сосредоточенный.

Он чистил трофейный «Вальтер». Движения скупые, точные, медитативные. Похоже, успокаивает нервы. Монотонная работа, чтоб подумать.

Второй – темноволосый парень, ровесник Соколова. Глаза хитрые. Смотрят оценивающе. В буквальном смысле слова. Прикидывает, кто я есть и что из себя представляю.

Он устроился на широком подоконнике. Худой, вертлявый. Крутил монету между пальцев с такой скоростью, что она сливалась в блестящее пятно.

– Вернулись, товарищ майор? – голос капитана неожиданно оказался басовитым. Совсем неподходящим облику.

– Вернулся, Котов. Принимай пополнение. На замену Бобрикову, – Назаров досадливо поморщился. Похоже неизвестный мне Бобриков погиб. – Лейтенант Соколов Алексей. Бывший штабной из Особого отдела. В твою группу.

Назаров выделил слово «бывший» с легкой, едва заметной усмешкой. Не совсем понятно, что его развеселило. То ли, что штабная работа осталась в прошлом, то ли сам факт – молодой пацан отсиживался в штабе.

– Вводи в курс дела. Только учти, он контуженный малясь, – добавил майор и снова усмехнулся.

А-а-а-а-а… Ну, ясно. Товарищ Назаров не сильно высоко оценивает мои способности. Для него я – очень слабенькая замена того самого Воронова, о котором убивался подполковник.

Ладно. Поглядим.

Капитан встал. Подошел ко мне. Протянул руку.

– Старший оперуполномоченный Котов. Андрей Петрович.

Я ответил рукопожатием. Ладонь у него была жесткой, как наждак. Мои «новые» тонкие пальцы выглядели нелепо на фоне этой ладони.

Котов вдруг прищурился. Взгляд его серых глаз изменился.

– Любопытно, лейтенант. А хватка у тебя совсем не как у штабного… Крепкая.

Я мысленно сделал отметку. Капитан не дурак, обращает внимание на детали. Оценивает. Он явно хорошо соображает. Умеет выстраивать причинно-следственные связи. Дружит с логикой и аналитикой. Хотя, думаю иначе его бы не держали здесь.

– Так это от волнения, – ответил я с широкой, открытой улыбкой.

Похоже, мои настоящие рефлексы лезут даже сквозь это слабое тело. Вот и вышло рукопожатие, привычное для меня настоящего, а не для лейтенанта Соколова.

– Вон там, – кивнул Назаров на второго парня, – Михаил Карасев. Старший лейтенант. Карась! Да хватит уже играться! В глазах рябит!

Старлей спрыгнул с подоконника пружинисто, бесшумно, как кот. Пятак исчез в рукаве, будто растворился.

– Виноват, товарищ майор. Привычка. Сами знаете, – Он повернулся ко мне, усмехнулся. – Здоро́во, лейтенант! Соколов, значит?

Я кивнул. Снова вежливо улыбнулся. Но уже с меньшим энтузиазмом. Карась вызвал у меня настойчивое желание «заластать» его и отправить куда-нибудь под замок. Ушлый тип.

Мозг автоматически запустил систему оценки «коллег».

Котов… Этакий «батяня». Надежный как скала. Опыт боевых действий – колоссальный. До СМЕРШ уже успел повоевать. Немало. Взгляд выдает. Мог до войны работать в органах. Ошибок не прощает, но за своих порвет. Флегматик. Сложно вывести из себя. Злится только по делу. Такого лучше не провоцировать. В ярости он реально страшен.

Карасев… А вот тут интересно. Когда смотрю на его хитрую физиономию, во мне сразу просыпается мент. Половина статей уголовного кодекса в голову лезет.

Скорее всего, из бывших «уличных» босяков. Жестикуляция щипача или форточника. Глаза бегают, постоянно сканируют пространство. Машинально оценивает, что бы скомуниздить.

На самом деле, как ни странно, такой тип должен быть ценным кадром для контрразведки. У него очень гибкие понятия добра и зла. С дисциплиной сто процентов не дружит. Авантюрист. Любопытно, как он сюда попал? Вряд ли с улицы. Либо отличился в боях, либо кто-то из «своих» подтянул.

Назаров тяжело опустился на свободный стул. Снял фуражку, бросил на стол.

– Садись, лейтенант. Бумага вон, чернила есть. Пиши рапорт. Подробно. Как ехали, где бомбили, как погибли твои попутчики. Особенно капитан Воронов. Каждое слово, каждая деталь. Хронометраж поминутный.

Майор достал папиросу, смял мундштук.

– У тебя час. Потом оформим довольствие.

Я уселся за стол. Пару секунд пялился на чистый лист серой бумаги.

Как, интересно, рассказать то, о чем не имею ни малейшего понятия? В памяти из прошлой жизни Соколова – ничего. То ли контузия повлияла, то ли передача воспоминаний изначально не предусмотрена базовыми настройками. Кроме имени, звания, понимания, где и зачем оказался – ни хрена нет в башке. Бомбежку тоже не помню.

Это – первое.

А второе… Чертов Крестовский упорно не шел из головы. Особенно одна конкретная мысль – вдруг этот шизик тоже оказался в прошлом. Очень, очень хреновый расклад.

Сказать «коллегам» правду не могу. Типа, эй, парни, а вы в курсе, что сюда мог переместиться один псих из будущего? С важными сведениями. А, да. Я сам, кстати, тоже из 2025 года, если что.

Но закинуть суть данной информации по-любому надо. Без деталей и подробностей. Она слишком важная. Чтоб среди кучи диверсантов мы искали конкретного. Самого опасного. На всякий случай. Дай бог, я просто накручиваю себя и паранойю.

В общем, будем рисковать.

Я взял стул, развернул его спинкой вперед, сел верхом. И только в следующую секунду сообразил, что сделал. Это было слишком дерзко. Нагло.

Назаров замер с папиросой у рта. У него даже челюсть слегка опустилась от изумления. Котов перестал протирать затвор. Уставился на меня, как на мутанта. Карась тихо хмыкнул.

Твою ж мать…Вот тебе и матёрый волк. Мент со стажем. Гроза маньяков. На такой ерунде сразу палюсь. Привычки прошлой жизни надо забывать. Привычки, словечки, выраженьица.

Я медленно встал, вернул стул в исходное положение, сел, как положено.

– Контузия… – коротко сказал вслух и сделал немного глупое лицо.

С этим тоже не надо переигрывать. А то совсем за дурака примут, отправят в обычную часть. Мне теперь от СМЕРШа отбиваться нельзя.

Назаров кивнул, зажал папиросу зубами, полез за спичками или зажигалкой. Котов снова занял руки оружием. Отлично. Прокатило.

– Товарищ майор, – я повернулся к Назарову – Есть кое-что… Не для протокола. В рапорт написать-то можно. Но не уверен в правильности своих выводов.

В комнате повисла тишина. Звенящая, плотная. Слышно было, как жужжит муха, бьющаяся о стекло.

– Говори, – велел майор, – Здесь все свои.

– Капитан Воронов… Я так понял, вы его очень ждали. Товарищ подполковник даже расстроился. Не знаю, насколько он проверенный человек, но… Тут вот какое дело. У капитана был с собой портфель. Кожаный. Слишком… как сказать-то… слишком новый и очень неуместный. Когда началась бомбежка, Воронов его к груди прижал. Как самую большую ценность. С этим портфелем и выкинуло его.

Я сделал паузу, делая вид, что подбираю слова.

– Нет… начну с другого. Пораньше. Перед налетом он нервничал. Смотрел на часы. Каждую минуту. И на небо. На запад. Такое чувство, будто ждал. И когда «Мессеры» зашли, когда дали первую очередь, били они не по машине. Метрах в двухстах перед нами. В другие цели. Нас будто изначально старались уберечь. Воронов сразу к краю переместился. Я еще подумал – как знает, что и откуда прилетит. Понимаете, капитан выбрал самое удобное место, чтоб в нужный момент выпрыгнуть или «вылететь». Мне это показалось подозрительным. Я за ним тоже сдвинулся. Нас двоих и отшвырнуло ударной волной.

Назаров поморщился, медленно положил папиросу на край стола. Так и не успел закурить.

– А потом… Когда ударило… Не могу утверждать, приложило знатно… Мне показалось, что Воронова из машины выкинуло слишком… как бы сказать… организованно. Будто он сам выпрыгнул. Взрывом уже потом нас обоих добило.

Это был блеф. Чистый, наглый блеф, за который в данном времени и расстрелять могут. Абсолютно бессовестное вранье. Я не помню никакого налета. Нет такой информации в голове. Понятия не имею, как погибли все, кто был в машине. И тем более – Воронов.

Однако вся эта брехня имеет конкретную цель.

Мне нужно дать майору и капитану неизвестного, но очень опасного врага. Где-то здесь, совсем рядом. Лучше, если среди своих же. Так они сильнее землю рыть будут, в поисках предателя. И я вместе с ними.

Сейчас, в 1943 году, перед решающей битвой, версия предательства – самый оптимальный вариант. Не знаю Воронова. Может, он был прекрасным человеком и абсолютно честным коммунистом. Просто использую его гибель, как прикрытие. Как ширму, за которую можно спрятать Крестовского.

– Так я к чему… – смущенно почесал указательным пальцем бровь, – Портфель. Вы бы узнали, нашелся ли он. Там однозначно было что-то важное.

Котов и Назаров переглянулись. На лицах обоих не было ни единой эмоции. Хотя верить в предательство неизвестного мне Воронова, ни первый, ни второй, не хотели.

– Если парень ничего не перепутал… – пробасил капитан. – То Воронов знал о налёте. И портфель этот… Там могла быть важная информация. Паника во время налёта – отличное прикрытие. Но что-то не сложилось. Сам случайно погиб…Или не погиб. Ушел в лес.

– Да этих «может» – сколько угодно, – процедил Назаров. Затем обернулся к карте, внимательно на нее посмотрел, – Рядом с переправой – глухие леса, ты прав… Черт… И Воронова мертвым я не видел.

Майор вскочил так резко, что стул отлетел назад. Ударил кулаком по столу.

– Карасёв!

– Я! – старлей подобрался, исчезла вся его расслабленность.

– Бегом к Семену. Возьми из комендатских несколько человек. Двоих хватит. Потом шуруйте к переправе. Прочесать каждый куст в радиусе километра. Ищите любые следы. Все проверить. Землю носом рой, но найди подтверждение или опровержение! Хоть портфель. Хоть самого Воронова. По хрену мертвого или живого. Информацию о его гибели я получил в госпитале. Там тоже опроси подробно. Кто и что знает.

– Есть! – Карась схватил пилотку, вылетел из кабинета.

Назаров обошел стол, навис надо мной.

– Слушай, лейтенант. Внимательно слушай. Если ты сейчас наврал… С перепугу, от контузии или чтобы цену себе набить… Если Карась вернется и скажет, что Воронов действительно героически погиб… – он понизил голос, – Сам знаешь, что бывает за дезинформацию. Лично выведу во двор и шлепну. Понял?

– Понял, – я выдержал взгляд майора спокойно, – Ошибиться мог, конечно. Но, честно говоря, думаю – вряд ли. Слишком уж странным было поведение вашего капитана Воронова. А насчёт наврал…За свои слова отвечаю.

Моя физиономия была максимально честной, открытой. Хотя, на самом деле, мысленно повторял одну и ту же фразу из старого фильма: «Ой, что твою?! Что делаю?!».

С другой стороны, доказать мою ложь невозможно. После бомбёжки я один выжил. А так, глядишь, повезет. Где «мессеры» прошлись, вряд ли что-то целым осталось. Думаю, Карась Воронова если только по частям найдёт. И то не факт. Но главное – портфеля никакого нет. А мысль о важности этой несуществующей вещи – есть.

– Да уж… – Назаров отстранился, посмотрел на меня сверху вниз. Внимательно, изучающе, – Любопытно. Сам ты все время в штабе просидел. А хватка у тебя не штабная. Злая хватка. Детали замечаешь. Анализируешь.

– Так шифровальщик же, – возразил я, – В том работа и заключается. Детали замечать. Анализировать.

– Ну да… – многозначительно ответил майор. – Давай-ка я тебе, лейтенант, кое-что покажу. В свете твоего рассказа… думаю, это будет интересно.

Он подошел к сейфу в углу комнаты. Тяжелая дверца скрипнула. Достал потертую кобуру с ТТ и пухлую картонную папку.

Швырнул папку на стол передо мной. Рядом положил оружие.

– Держи. Пистолет тридцать третьего года, надежный. Котов оформит. А пока Карась рыщет, хочу, чтоб ты вот это изучил.

Назаров достал из папки лист, исписанный мелким машинописным текстом.

– Читай, лейтенант.

Я опустил взгляд.

«Спецсообщение. Срочно. Начальнику Управления СМЕРШ Центрального фронта. В квадрате станции Золотухино (оперативный тыл 2-й Танковой Армии) с 1 июня фиксируется работа мощной, неустановленной агентурной радиостанции. Условное наименование „Лесник“. Передачи ведутся нерегулярно, короткими сеансами по 2–3 минуты, цифровым кодом высокой сложности. Смена частот – постоянная. Характер передаваемых сведений непонятен. Москва дешифровать радиограммы не смогла. Структура шифра не соответствует известным образцам».

Я дочитал до конца, посмотрел на майора.

– Понял? Москва не смогла. Лучшие умы зубы обломали. Но вот, что интересно… – Назаров уперся руками в столешницу, – За четверо суток, со дня первого выхода сволочей в эфир, пострадали два эшелона. Три платформы с техникой разбиты. Не дошли до станции. Потери личного состава. И бьют, суки, ровнехонько в нужную точку. Есть мнение, что этот «Лесник» передает информацию о движении эшелонов с вооружением. Первый удар был дальше от станции. Второй – ближе. Третий может прилететь в станцию. А это – снабжение всего северного фаса дуги. Вот их передачи. Посмотри. Тоже две…

Назаров перевернул первый лист и положил передо мной следующий.

– Пеленг есть, «летучки» работают. Но район – чертовы болота и лес. Овраги, бурелом. Искать этого «лесника», все одно что пытаться рассмотреть иголку в стоге сена. Нам нужен ключ. Алгоритм. Если поймем, что они передают, узнаем их цели. Место нахождения. Появится возможность взять тепленькими. Не понятно, связан этот «Лесник» с налётами или нет. Нужна ясность. Так что, давай.

Майор надел фуражку, поправил портупею и вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла.

Я остался один на один с папкой. И с Котовым, который молча наблюдал за мной слишком уж внимательным взглядом.

## Глава 4

Керосиновая лампа, подвешенная над столом, немилосердно чадила. Стекло давно покрылось черной жирной копотью, и желтый, дрожащий язычок пламени едва пробивался сквозь этот нагар.

Свет отбрасывал на бревенчатые стены пляшущие, изломанные тени. Придавал оперативной комнате зловещего антуража. Ну или мне так казалось.

Я вообще старался не думать о случившемся. Чего уж теперь? Попал и попал. Обратно не отмотаешь. Гораздо больше беспокоило текущее положение дел. Конкретно в данный момент – чертова радиопередача. Если разберусь с ней, покажу себя как отличного спеца. А мне это сейчас ой как надо.

На улице только начало вечереть. За окнами, наглухо закрытыми ставнями, тихонечко сгущались сумерки.

Я уже больше часа пялился на чертов шифр и не мог найти «хвостик», за который можно уцепиться. Потянуть.

Глаза слезились, словно в них насыпали песка. В башке монотонно гудело. Каждый удар сердца отдавался тупой болью в затылке. Треклятая контузия дает о себе знать.

Капитан Котов устроился рядом, за соседним столом. Он изучал карту-километровку, подсвечивая её карманным фонариком. Водил по бумаге незажженной папиросой, что-то соображал, беззвучно шевеля губами.

Странное дело, но капитан вообще не задавал мне вопросов. Типа, где служил? Как жил? Почему в штабе оказался? Либо ему не интересно. Что вряд ли. Всё-таки новый человек в его группе появился. Либо капитан просто наблюдал за мной. Я периодически замечал, как его внимательный взгляд на доли секунды отрывался от карты и сверлил мою физиономию.

На заднем фоне, создавая контраст с нашей напряженной тишиной, раздавался демонстративный грохот, бубнеж и треск углей в буржуйке.

У раскаленной печки возился новый персонаж. Еще один член группы Котова. Он появился почти сразу после спешного отъезда Карася и ухода Назарова.

Старший сержант Сидорчук. Степан Ильич. Основательный мужик лет сорока, с простым, широким лицом деревенского тракториста, дубленым ветром и солнцем.

Руки у него были под стать физиономии. Большие, с въевшимся в кожу маслом и следами мазута. Сидорчук в нашей группе отвечал за транспорт. Что, собственно говоря, и стало причиной его сильного недовольства. А он был не просто недоволен. Его распирало от праведной, с точки зрения самого Сидорчука, злости.

Раздражение старший сержант вымещал на банке тушенки. Вскрывал ее трофейным немецким ножом с таким остервенением, словно вспарывал брюхо лично Гитлеру.

– Нет, ну ты погляди, а? – бубнил Степан Ильич себе под нос, но так громко, чтобы наверняка слышали и я, и Котов. – Карась, черт патлатый! Прохвост! Ускакал на поиски с Сенькой! А Сеня кто? Салага! Без году неделя за баранкой, он же карбюратор от трамблера не отличит! Он же в темноте свой хваленый «Виллис» в первой канаве посадит! А что тот «Виллис»? Что тот «Виллис», спрашиваю? Жестянка американская! Никакой надёжи.

Ильич с грохотом поправил котелок на буржуйке. Взял алюминиевую ложку и начал методично, со скрежетом, мешать его содержимое.

Шкряб… Шкряб… Шкряб…

Звук был невыносимым. Он ввинчивался в мой больной мозг, как сверло.

– А я? Половину жизни за рулем! Любую машину с закрытыми глазами переберу, хоть нашу, хоть трофейную! Эту местность как свои пять пальцев знаю, каждую кочку, каждый овраг. Обидно. Как простая работа – гайки крутить, грязь месить, – так Ильич. А как на оперативный выезд, так молодых берут. Почему Карасев Сеньку взял? Потому что тот гогочет дурак-дураком и скалится без перерыва? Вот они там вдвоём теперь байки травят друг другу, папиросы курят. А я, может, опытом помог бы! Нюх у меня, может, имеется!

Котов упорно делал вид, будто совсем не замечает возмущения Степана. Но звук, с которым ложка елозила по котелку, начал доставать и его. Папироса застыла в одной точке на карте. Капитан медленно поднял тяжелый взгляд.

– Что ж это за справедливость такая, я вас спрашиваю? – Ильич как раз набрал воздуха в легкие и пошел на новый круг стенаний.

– Хватит бухтеть, Сидорчук, – осадил его Котов. Спокойно, но так, что водитель сразу притих. – Карась Сеньку взял, потому что тот под рукой был. Так товарищ Назаров распорядился. А ты нам здесь нужен. На хозяйстве. Мы сейчас тоже поедем, если лейтенант что-нибудь родит.

Капитан посмотрел на меня. В его взгляде мелькнула насмешка:

– Ты же родишь, лейтенант?

Я открыл рот, собираясь ответить что-нибудь этакое, но Котова не особо волновало мое мнение. Он снова переключился на Степана:

– Так что давай, кашеварь. Война войной, а жрать хочется до одури.

– Будет каша, товарищ капитан, – Сидорчук обиженно посопел пару минут, потом добавил уже мягче. – Гречневая. Царская. А Карась пусть сухари грызет всухомятку. Вместе с Сенькой.

Ильич взял открытую банку, с чавканьем вытряхнул ее содержимое в котелок. По комнате поплыл густой, сытный, одуряюще вкусный запах – говядина с лавровым листом и черным перцем, застывшая в янтарном жиру.

Мой желудок предательски заурчал, скрутившись в узел. Напомнил, что в этом теле я не ел уже давно. Судя по ощущениям и тому, как сосало под ложечкой, не меньше суток. А может, и двое.

Я глубоко вздохнул, пытаясь отогнать мысли о еде, и снова уставился в эти чертовы листы с перехваченными радиограммами.

Бесит!

Чувствую, что-то с ними не так. Интуиция орет: «Здесь подвох!». А что именно – понять никак не могу. Глаз замылился.

На первый взгляд – абсолютный, безнадежный хаос. Бесконечные колонки пятизначных групп цифр, напечатанные на плохой, серой газетной бумаге.

11010 01401 11000 60101 00091 10110…

Я с силой потер виски, пытаясь разогнать кровь. Контузия давила на череп изнутри. Мысли ворочались тяжело, как жернова, перемалывающие песок. Буквы иногда расплывались, превращались в черные пятна.

Нужно переключить мозг. Повернуть всю ситуацию под другим углом. Посмотреть на радиограммы иначе.

Соколов – шифровальщик. У него профильное образование. Если верить скудной информации, которая имеется в моей контуженной башке, он в этом разбирался. Должно же хоть где-то щелкнуть. Тело-то его. Память пальцев, профессиональные рефлексы – они должны остаться.

Я моргнул несколько раз, протёр глаза. Снова взял листы.

Итак. Что мы имеем?

Это немецкая шифровка. Июнь 1943 года. Восточный фронт. Курская дуга.

Что использовали немцы в данное время? Я начал перебирать варианты, известные мне. Именно мне. Волкову. Никогда не думал, что скажу такое, но слава богу, что последние полтора года я столько времени провел в архивах, изучая документы 1943 года, когда охотился за сектой.

Вариант первый. Стратегическая связь. «Лоренц». Сложнейшие роторные монстры с двенадцатью дисками. Работают через телетайп, используют код Бодо.

Исключено.

Диверсанты не потащат в лес, в тыл врага, аппарат размером с тумбочку и весом в несколько сотен килограммов. Им нужна мобильность. Отпадает.

Вариант второй. Армейская тактика. «Энигма». Рабочая лошадка Вермахта.

Но «Энигма» – это машина буквенной замены. На выходе она дает буквы. А здесь – цифры.

Конечно, бывают цифровые перешифровки координат, но структура там другая. И главное – если бы это была «Энигма», криптографы в Москве уже дали бы результат. Они к этому времени научились щелкать армейские ключи фрицев как орехи.

Вариант третий. Ручные шифры. Шифроблокноты, книжные коды, «двойная кассета».

Это классика для агентов. Но в ручных шифрах всегда есть статистика. Их здоровенная ахиллесова пята.

В любом языке буквы встречаются с разной частотой. В немецком чаще всего попадается «Е», затем «N».

Даже если заменить каждую букву на символ или цифру, эта частота никуда не денется. Та самая «Е», превратившись, скажем, в «%», будет встречаться в шифровке с той же периодичностью, как и в обычном тексте.

Если построить график, на нём чётко проступят «горбы» – всплески самых популярных знаков. Это и есть статистический след, за который можно зацепиться, чтобы расколоть код.

Не наш вариант.

Здесь нет частотности. Распределение знаков выглядит слишком ровным. Стерильная, математическая пустота. Хаос.

Я взял огрызок карандаша, послюнявил грифель, принялся подчеркивать повторяющиеся группы.

И тут меня кольнуло. Мозг со скрипом начал проворачиваться в нужную сторону.

В пятизначных группах цифр подозрительно часто встречаются нули и единицы.

01001. 11010. 00111.

Другие цифры – 2, 3, 4… 9 – тоже попадаются, но гораздо реже. Они разбросаны хаотично, бессистемно.

Словно… мусор? Ошибка? Или маскировка?

– Товарищ лейтенант, каша готова, – голос Ильича вырвал меня из аналитической медитации. – Идите ужинать. На голодный желудок голова хуже соображает.

– Погоди, Ильич, – отмахнулся я, не глядя на него. – Не сбивай.

Где-то на периферии сознания начала мигать красная лампочка. Истина рядом. Чувствую ее. Давай, сволочь. Давай! Иди к папочке!

Я провел рукой по лицу, стирая пот. Хотелось умыться ледяной водой. Посмотрел на раскаленную буржуйку, на широкую спину Сидорчука, потом снова уставился на пляшущие цифры.

Эта короткая секунда сработала как тот самый переключатель. В мозгу с сухим щелчком повернулся тумблер.

1943 год. Радист работает ключом. Точка. Тире.

Что, если он передает не цифры и не буквы? Что, если он передает состояния?

Точка – короткий сигнал. Тире – длинный.

Двоичная система счисления… Фундамент, на котором строится вся работа техники в будущем. Тогда точка и тире – это ноль и единица.

Меня обдало жаром, словно я открыл дверцу печи. Аж в щеках заломило. Сердце забилось где-то в горле. Вот оно!

В голову снова полезли мысли о Крестовском.

Если допустить, что этот сукин сын, этот псих из будущего тоже оказался здесь…

Вот так запросто, с улицы, он не явится лично к Гитлеру с приветом из 2025 года. Фюрер тот еще безумец, но вряд ли сходу поверит в подобную историю. Крестовского просто грохнут как сумасшедшего или шпиона. Сначала что-нибудь сломают, вырвут, отрежут, а потом отправят к чертовой бабушке. Буквально.

В первую очередь психу надо доказать свою полезность. Доказать, что ему можно верить. Что он обладает знаниями, недоступными в этом времени.

Допустим, Крестовский каким-то образом связан с этим чертовым «Лесником». Просто допустим.

Да, по датам выходит накладка. Я очнулся в госпитале 5 июня. Рация начала работать 1 июня. Нестыкуется. Вроде бы.

Но где гарантия, что Крестовского выкинуло в прошлое в тот же самый день? Имею в виду – время, пространство это сраное… Оно может быть более сложной конструкцией. Сдохли мы с ним одновременно, а расшвыряло нас в разные стороны по временной шкале.

Вдруг шизика отправило сюда на несколько дней раньше? На неделю? На месяц? И вот он решил внедриться, втереться в доверие к фашистам. Прежде, чем рассказывать о будущем.

Слив информации, важные данные – самый верный способ наладить связи, чтоб потом добраться к верхушке Рейха.

Радиопередача… Уверен, этот умник не стал бы изобретать велосипед. Просто использовал бы «язык», который в данном времени еще не знают… Соответственно, не могут расшифровать, потому что понятия не имеют, что это вообще такое.

Твою мать! Это не шифр в классическом понимании. Это кодировка!

ASCII. Американский стандартный код.

Тот, что будет придуман в 1963 году. Семибитный кодировочный стандарт. Латиница, цифры, знаки препинания. Основа всего компьютерного мира.

Но здесь, в 1943-м, о нем не знают, потому что его еще нет!

Для местных криптографов данный набор сигналов – бессмыслица. Белый шум. Они пытаются применить к нему частотный анализ немецкого языка, ищут закономерности перестановки. А это все равно что пытаться читать современную флешку с помощью патефона. Иголка скользит, звука нет.

Черт… А немцы как его переводят? Если только Крестовский изначально дал им ключ…Надо найти эту сволочь. Тогда и разберёмся. Черт его знает, что он за жто время успел натворить.

– Товарищ капитан! – рявкнул я так неожиданно и громко, что Ильич выронил ложку в котелок, а Котов дернулся всем телом и уронил папиросу на карту.

– Ты чего орешь, контуженный?! – спросил он, мгновенно развернувшись ко мне. Лицо стало хищным, глаза сузились. – Напугал. Чтоб тебя… И так башка не варит. Что случилось?

– Понял, Андрей Петрович, – я схватил чистый лист бумаги, руки тряслись от возбуждения. – Понял! Дайте таблицу Морзе! Быстрее!

– Ты совсем плохой? – Котов покрутил пальцем у виска, глядя на меня с искренним недоумением. – Зачем тебе азбука? Ты ж шифровальщик, наизусть должен знать.

Ах ты черт. И то верно. Я мысленно выматерился. Продолжаю палиться на мелочах. Но тут же придумал отмазку.

– Я-то знаю! Мне нужно, чтобы вы проверили. Чтобы поняли! Смотрите! Идите сюда!

Котов нахмурился, но спорить не стал. Взял таблицу из ящика стола, придвинулся ближе.

– Вот! – я ткнул пальцем в таблицу. – Цифра «ноль» – это пять тире. Цифра «один» – точка и четыре тире. Так?

– Ну так. И что? – Котов все еще сомневался в моей адекватности, смотрел как на умалишенного.

Я сосредоточенно работал с радиограммой. Догадка была проста: все цифры, кроме нолей и единиц – это ложный след. Мусор. Они – как «пробел» на клавиатуре. Или просто шум, чтобы сбить с толку.

Я методично вычеркивал двойки, тройки, четверки. Карандаш рвал бумагу.

Под этой шелухой открылась суть. Осталась лишь цепочка из нулей и единиц. Чистый двоичный код.

Я сгруппировал их по восемь. Байт. Каждая группа – одна буква. Разделил бесконечную строчку на блоки.

Первый блок – 01001011.

В моей голове, словно на экране монитора, всплыла стандартная таблица ASCII.

В институте МВД я и мой кореш Сашка Серов придумали систему подсказок на экзаменах. Именно на основе этого кода. Вот тогда мы «юзали» его часто, довели до автоматизма.

Давай! Давай, Волков! Не подведи! Память – твой конек. И плевать, что прошло двадцать лет.

01001011 – это «K».

01010010 – это «R».

01000001 – это «A».

Буквы складывались в слова медленно, с трудом. Я чувствовал себя не дешифровщиком, а археологом, который по крупицам собирает надпись на древнем артефакте. Чертова скрижаль, способная изменить историю.

– Что ты там колдуешь? – Котов встал, подошел, навис надо мной глыбой.

– Это не шифр, Андрей Петрович, – пробормотал я, не отрываясь от бумаги. – Это язык. Язык, предназначенный для…

Хотел сказать «для машин», но вовремя заткнулся. Какие, на хрен, машины в 43-м? Танки? Следи за тем, что говоришь, Волков! Не тупи.

– …для новой системы связи. Экспериментальной.

К счастью, капитан был слишком увлечен тем, что наблюдал, как из-под моей руки выходят осмысленные слова. Не обратил внимания на заминку.

На листе проступила фраза. Латиницей, на немецком языке.

«34–18. KRAFTSTOFFZUG. HALT 21 STD. WACHE VERSTAERKT. ERWARTE GEWITTER»

Я откинулся на спинку стула, бросил карандаш. Перевел дыхание. Руки дрожали – от напряжения и осознания того, что все получилось.

– Вот оно… – выдохнул с облегчением. Смог!

– Что там? – Котов выхватил у меня листок. – «Квадрат… Крафт…»

Я взял бумагу и быстро написал перевод:

«34–18. Эшелон с топливом. Стоянка 21 час. Охрана усилена в два раза. Жду „Грозу“».

– «Гроза»… – Котов повторил вслух, пробуя слово на вкус. – Похоже на позывной авианалета. Атака штурмовиков.

– Квадрат 34–18, – я ткнул карандашом в текст. – Это где?

Котов мгновенно переключился в режим командира. Метнулся к большой карте, которая висела на стене.

– Так… 34–18… – его палец с обломанным ногтем скользнул по сетке координат. – Ага. Вот оно.

Капитан обернулся ко мне, лицо его было мрачным, как грозовая туча.

– Станция Поныри. Северная горловина. Сортировочный тупик. От нас километров двадцать пять по прямой. По дороге все сорок выйдет.

– Что там сейчас? – спросил я, уже догадываясь об ответе.

Котов поморщился, посмотрел на часы.

– Туда около часа назад подошел литерный из Саратова. В режиме строжайшей секретности. Цистерны. Авиационный бензин Б–70 и солярка для 2-й танковой армии. Он стоит под парами, ждет «окна» на разгрузку.

Котов метнулся снова к листам с радиопередачами.

– Радиограмма, которую ты сейчас «вскрыл», была сегодня под утро. В 5:00. О приходе поезда стало известно вчера поздним вечером. То есть информацию передали с пылу с жару. Чуть ли не из первых рук. Неужели в штабе сволочь какая-то сидит…

Ильич, стоявший с котелком в одной руке и ложкой в другой, присвистнул.

– Поныри… Если там рванет… товарищ капитан, полстанции снесет к чертовой матери. И пути перекроет на двое суток. Это в лучшем случае. Встанут эшелоны! Танки встанут!

– «Стоянка 21 час», – процитировал я. – Такой поезд почти сутки держать без разгрузки не буду. Двадцать один… Это время, когда они ударят. Жду Грозу. Наведение. Корректировка.

Котов снова взглянул на часы.

– Черт… Начало восьмого. Если «Гроза» – это бомберы, то они уже греют моторы на аэродромах под Орлом…

– Товарищ капитан, штаб штабом, но… Смотрите. Охрана усилена, – я ткнул пальцем в листок. – Еще и уточнение. В два раза. Значит, «Лесник» может видеть цель. Понимаете? Он говорит об этом как о факте. Здесь не только информация, которую, чисто теоретически, слили из штаба. За усилением наблюдали визуально. Сведения собирали напрямую. Как вариант. «Лесник» где-то рядом. Он видит станцию. Ошивается неподалёку.

– Прямая видимость на Северную горловину Понырей… – Котов снова уставился в карту. Его пальцы выбивали нервную дробь по столешнице. – Это низина. Чтобы видеть пути, нужно сидеть высоко.

– Водонапорная башня? – предложил Ильич. – Я там был, высокая зараза.

– Нет, – отрезал Котов. – Башню охраняют зенитчики. Там пост ВНОС. Туда чужой не залезет.

– Церковь? Колокольня? – Сидорчук накинул еще вариантов.

– Разрушена. Может…высота 238.1.? «Огурец». – Котов потер лоб, – Но там нейтралка, минные поля. Не пролезешь.

Вдруг палец капитана сместился на пару сантиметров в сторону.

– Стоп. Хутор Красная Дубрава.

– Что за хутор? – спросил я.

– Он стоит на холме, в паре километров от станции по прямой. До войны там была геодезическая вышка. С чердака крайней избы, если у тебя есть хорошая цейссовская оптика, станционные пути видны как на ладони.

– А пеленг? – уточнил я.

– Пеленг подтверждает, – кивнул Котов, его голос стал жестким, металлическим. – «Летучки» радиодивизиона давали квадрат поиска именно в этом секторе. Но мы в первую очередь прочесывали лес, балки… Хутор тоже проверяли. Там живут всего несколько человек. Бывший председатель совхоза. Он инвалид. И две старухи. Все свои.

– Свои… – усмехнулся я. – Самое идеальное прикрытие.

В этот момент дверь распахнулась. В кабинет влетел Назаров. Фуражка в руке, китель расстегнут, лицо красное и мокрое от пота. Он явно бежал.

– Котов! Соколов! – рявкнул майор с порога. – Новости есть? Меня подполковник за этого «Лесника» вот-вот на стене вместо карты распнет. Гвоздями приколотит.

– Товарищ майор, – Котов выпрямился. – Есть! Соколов расколол шифр. Мы предположительно нашли место передачи. Поныри. Хутор Красная Дубрава.

– Поныри? Твою мать… Там же… – Назаров выхватил листок из рук капитана. Пробежал глазами. – Какая-то хреновина… ни черта не понятно. Как ты, лейтенант, эту информацию вывел? – пробормотал он и посмотрел на меня. В глазах – сомнение, недоверие. – Такого шифра раньше не использовали. Вообще впервые вижу. Ты его откуда знаешь, Соколов?