# Секреты Виктории

Игорь Александрович Щепёткин

Тематику прозы Игоря Щепёткина определить непросто. Колер её – не чёрно-белый. Лирический герой всегда в балансе: сомнений, попыток найти выход, который не противоречит главной ценности, имя которой – человечность. Память автора сохранила и очень точно передала реалии сибирского детства и юности. А нравственная позиция отчётливо видна в поздних рассказах. Мистика здесь – совмещение времени и чувства. Связь времён не распалась, а совместилась в сознании человека. То юмором. То драмой. Но всегда глубина. И неизменно по прочтению остаётся свет. Вот что главное. Можно назвать это «книгой не для всех» – слишком многое идёт на полутонах, оттенках, реминисценциях. Может быть, она для тех, кто умеет быть в резонансе.

© Щепёткин И., текст, 2018-2025

© Гойзман Л., иллюстрация и вёрстка, 2020-2025

© Издательство «Союз писателей», 2025

> Хорошо придумывать то, что было, но невозможно сочинить то, чего не было.

> Андрей Битов


## По северной ветке

> …Поезд идёт…

> Северная ветка,

> ветка акации или,

> скажем, сирени…

> Саша Соколов

Иногда в разговорах можно слышать, что поезд идёт по кругу – при переосмыслении чего-то важного или в московской подземке, или, наконец, в детских забавах, где игрушечный паровозик с маленькими вагончиками следует по кольцевой дороге.

В моей юности поезд уходил на север, потом шёл обратно. Но люди, которые возвращались, были уже другими…


В конце августа мы с отцом собирали ягоду. В тот день я впервые очутился в сибирской тайге. До ближайшего населённого пункта – не менее сорока километров. Путь сюда показался долгим.

Остаток вечера и всю ночь мы ехали в поезде по северной ветке. Вагон был набит сборщиками ягод с огромными заплечными коробами – горбовиками.

В тесноте вагона отец помог мне протиснуться на верхнюю полку, где я, прикрыв лицо штормовкой и подтянув к подбородку колени, вскорости уснул.

В пять утра отец растолкал меня и сказал на ухо: «Быстро собирайся! Подъезжаем!» Я протёр очки, спустился с полки и спросонья еле отыскал сапоги. За окном было ещё темно. Колёса привычно постукивали на стыках.

Неожиданно кто-то сорвал стоп-кран, и поезд резко остановился. Ягодники были готовы к такому ходу событий, вмиг засуетились и ринулись к выходу. Словно парашютисты, они, выпуская из рук поручни, прыгали с подножки вагона в темноту таёжного утра. За минуту все вывалились на простор. Большинство из них пошли вдоль железнодорожной насыпи к сигнальным фонарям шлагбаума – видимо, там проходила основная дорога до лесосеки.

– А у нас своё место, – сказал отец и махнул рукой через левое плечо.

Мы пересекли полотно и по едва заметной в сумерках тропе углубились в лес. Я брёл позади, то и дело натыкаясь на алюминиевый короб отца.

Начало светать, когда тропа свернула в низину.

На повороте отец остановился, подошёл к одинокой сосне и стал считать шаги.

– Кажется, здесь! – крикнул он.

Мы разбросали ветки и вытащили из травы лёгкие штанги. Это были две пары небольших алюминиевых колёс с ребордой.

Они свободно вращались на хорошо промасленных подшипниках, насаженных на длинные металлические трубки.

Через четверть часа мы вышли к узкоколейке, по которой когда-то вывозили срубленный лес. В куче мусора рядом с дорогой отыскали несколько досок. Сколотили платформу и прибили к ней штанги – ходовую часть. Поставив эту мини-дрезину на рельсы, взгромоздились на неё со своим скарбом. Чтобы не поранить руки, надели верхонки и принялись отталкиваться шестами от насыпи и шпал. Потихоньку набирали скорость. Стук колёс стал чаще: «Чикача-та, чикача-та… чика-та, чика-та… чи-та, чи-та, чи-та…». Из-за неровности полотна дрезина слегка покачивалась. Мы словно плыли на плоту с шестами наперевес.


– Виссарионов бор! – громко сказал отец. Ветер развевал его поседевшие волосы, торчащие из-под смешной лыжной шапочки.

Я глазел по сторонам. Густой мачтовый лес чередовался со сплошными вырубками. Будто в унисон ландшафту, рельсы тоже теряли свою непрерывность. Порой стыки были сравнимы с диаметром колёс, и тогда мы неизбежно терпели крушение. К счастью, обходилось без травм. Иногда нашу дрезину приходилось на руках проносить вперёд, потому что в некоторых местах рельсы отсутствовали совсем.

Так мы проехали по узкоколейке не менее тридцати километров. Внезапно дорога оборвалась – рельсов больше не было. Сквозь остатки насыпи пробивалась молодая поросль. Мы отнесли дрезину в сторону и забросали мхом.

Дальше по компасу на северо-восток пошли пешком вдоль болота.

Через час на моховых подушках стали попадаться кустики брусники. Я наклонился, рассмотрел рисунок листьев этих удивительных ягод. Кожица на них была блестящей и усыпанной дырочками с исподней стороны.

Отец отёр рукавом штормовки пот с лица и провозгласил:

– Перекур!

Мы присели на упавшую лесину. Вытащили из коробов огурцы, варёные яйца, хлеб, воду. Быстро позавтракали.

– Ну ладно, хватит прохлаждаться. Пора за работу! – скомандовал отец.

Он показал, как пользоваться совком. Потом, подтянув наплечный ремень, двинулся к сосновому валежнику.

Ближе к полудню я набрёл на узкую прогалину, сплошь усыпанную брусничником. Сбросил с плеч короб и налегке увлёкся сбором – на этот раз уже усердно, не отрывая взгляда от ягод. Одну куртинку примечал, другую обирал, повторяя совком одно и то же движение…

Через пару часов вышел на край поляны, где у вывернутого корня неожиданно обнаружил большой моток проржавевшей колючей проволоки. В трёх метрах росла огромная сосна. На ней был старый затёс, несколько вырезанных цифр и буквы «ТАЛ».

– А это с какого рожна тут? – поинтересовался я, указывая на витки проволоки.

– Видать, хотели сделать лагерь.

– Какой лагерь?

– Для заключённых, – сквозь зубы процедил отец и, глядя угрюмо вдаль, промолвил: – Кто-то здесь оказался, на лесоповале. Срубленный лес вывозили по узкоколейке на конной тяге… В тридцатые годы хватали всех подряд…

– А почему?..

Отец не ответил, он уже отвернулся и, хрустя валежником, направился к ближайшему ельнику.


Я внимательно огляделся. Вокруг были только моховые кочки. Пнул одну, вторую… Носок сапога проваливался в труху сгнивших пней. В этом обнажённом прахе копошились муравьи…

К вечеру начал накрапывать дождь. Мы подошли к ручью, за ним возвышался небольшой бугор – отличное место для ночлега. Под раскидистой елью соорудили шалаш, набросали на пол лапник. Открыли пару банок рыбных консервов «Частик». Отец вытащил фляжку со спиртом, отмерил несколько колпачков в свой стакан и, не разводя водой, выпил одним махом. Через минуту повеселел и стал рассказывать, как работал в юности киномехаником, возил на лошадях по деревням кино. Однажды киноплёнка порвалась на кадрах хроники с речью Сталина.

– Чуть в штаны не наложил, пока плёнку склеивал, – сквозь смех произнёс отец.

Потом он вспомнил, как прошлым летом был с братом в тайге. Собирали ягоду в районе Медвежьего мыса и потеряли обратную дорогу. Блуждали три дня. Питались одной ягодой, пока не вышли к реке. Встал вопрос о поиске моторной лодки, на которой приплыли. Как они поняли, в каком направлении искать, я уже не слышал – уснул под шум моросящего дождя.

Утром проснулся от глухариного тока. Выкарабкался из шалаша. Натянул сапоги. Отца на стоянке не было. Его согбенная фигура виднелась на другой стороне мочажины – он собирал ягоду. А я побежал на болото искать место, откуда доносилось токование. Протёр запотевшие очки и увидел посреди топи на одинокой сушине большую птицу – глухаря…

К обеду я набрал половину короба. У отца короб был почти полный. Нам следовало возвращаться, чтобы успеть к отходу поезда. А до станции ещё ого-го как далеко!

На обратном пути проехали по узкоколейке на несколько километров больше – так было ближе к станции. Разобрали дрезину, кинули колёса под корягу и прикрыли корой – пригодятся, когда в сентябре пойдём за клюквой.

Мне захотелось снова приехать в тайгу, пройти по зыбуну болота и, расправив болотные сапоги, упасть на колени в мягкий сфагновый покров…


Когда подошёл поезд, было уже темно. Залязгали тормоза. Сбивая друг друга, люди с тяжёлыми коробами бросились к вагонам. Отец подтолкнул меня к ближайшему входу. Я вцепился в поручни, вскочил на подножку первым, за мной, вытянув жилистую шею, с трудом поднялся отец.

Через минуту вагон загудел мужскими голосами, до отказа наполнился людьми. Некоторые так и остались стоять в тамбуре. Я присел на краешек нижней полки, скрестил на крышке горбовика руки, положил на них голову и уснул.

Под утро за окном замелькали городские улицы. Поезд остановился. Мы вышли на перрон.

От вокзала до дома было близко: сначала с полкилометра через привокзальный микрорайон, потом – минут десять вдоль железнодорожного полотна.

Мы шли мимо панельных пятиэтажек. У одного из подъездов двое пьяных парней вели шумный разговор, похлопывали друг друга по плечу. Отец бросил в их сторону какую-то незлобную шутку. Им это не понравилось, один из них подбежал и нанёс мне удар в грудь. Я потерял равновесие, упал и от неожиданности, обессилев, не мог подняться. Другой парень стоял в луже пива и размахивал руками, не давая отцу подойти ко мне. Первый продолжал наносить удары ногой, метя в голову. Я закрыл лицо и очки руками, принял позу улитки. Почти все удары приходились в предплечья.

– Мальчонку-то зачем?! – закричал отец чужим хриплым голосом.

Страх, как омут, тянул вниз, да ещё за плечами был короб с ягодой.

Наконец парни ушли. Отец помог мне встать, и я увидел свет. Дальше мы двинулись вдоль рельсовых путей по пропитанным креозотом шпалам. Я брёл молча, тихо посапывая, и не чувствовал боли в онемевших конечностях. Трясущимися руками придерживал очки – их дужки были погнуты.


Вскоре мы вышли к нашему микрорайону Опытное поле. Надпись на крайней пятиэтажке насмешливо гласила: «ул. Ягодная, д. 1».

Холодный ветер налетал порывами и срывал с тополей первые пожухлые листья. А ведь до нашего отъезда в тайгу они были ещё зелёными.

Я шёл по улице за отцом. Он попросил не говорить маме о том, что случилось. Я промолчал. Вспоминал, как мы ходили по рыжим торфяникам и мелколесью, собирали ягоду. Из тайги она перекочевала теперь в наши заплечные короба. Ягода была красная и, наверное, уже дала сок.


…Наутро я пробудился от глубокого сна.

Мама предложила отнести банку брусники Илье – моему другу и соседу по подъезду. Изредка мы вместе играли в шахматы.

Я спустился на один этаж и за чашкой чая рассказал Илье о находке в тайге. Он задумался, потом пообещал провести меня в оранжерею, где время от времени проходят заседания культурологического клуба.

– В оранжерее? – удивился я. – Оригинально!

– Богдан там сторожем подрабатывает. Вообще-то он социолог в университете.


В назначенное время мы поторопились в оранжерею. Ещё бы! Теплицы говорили о детстве, о первом визите в ботанический сад. Где-то в семейном альбоме даже есть фото с той экскурсии: корни тропических деревьев ползут навстречу друг другу, лиана обвивает стволы, а под пальмой – карапуз, то есть я.

С нетерпением и волнением я шёл туда. Мнилось, что этот визит принесёт понимание чего-то важного: словно мне, а не Вере Павловне приснился тот сон[1] – якобы только в оранжерее можно вырастить такие колосья.

В теплице, куда мы пришли, выращивали цветы. В ожидании семинара двое молодых людей прохаживались вдоль грядок: слева росли астры, справа – лилии.

– Лист хорош, и цветок хорош. Женщины будут счастливы. Всё будет хорошо, – промолвил один из них по имени Василий.

Я не мог понять, сказал он это серьёзно или с оттенком насмешки.

Рядом с пустыми горшками из-под рассады стоял Богдан. В руках он держал тетрадь с конспектами – готовился к выступлению. Подошло ещё человек шесть…

Совершенно не помню, что обсуждали на том заседании. Было жарко и нестерпимо душно, и от этого появилось желание поскорее уйти.


Зимой я ещё пару раз посетил семинары клуба. Там впервые узнал про Солженицына и Шаламова, но литературу на руки не дали – присматривались. Об истории строительства северной ветки и лагеря заключённых никто толком не знал, больше говорили о высокой материи.


Наступила весна високосного 1980 года. В марте бывшая жена Василия написала донос, выдала его круг знакомств, перечень зарубежной и самиздатовской литературы. В оранжерее провели обыск, книги и фотокопии были изъяты. Обыски прошли и в квартирах. Местный КГБ завёл «тепличное дело». Богдана и Василия уволили с работы. Илья передал, что мне лучше на время покинуть город.

…Я вспомнил, что давно не навещал деда в деревне.

Ехать в деревню надо было по той же северной ветке.

Я сошёл на знакомом полустанке – деревянная платформа, будка для кассы. Махая флажком, одинокий стрелочник в ярком жилете шагал вдоль железнодорожного полотна. Миновав зону отчуждения, я свернул на просёлочную дорогу.

Весна была ранняя. Снег растаял на открытых местах, лишь кое-где в ложбинах и в тени деревьев виднелись покрытые хвоей и прелыми листьями тёмные сугробы. Дорогу изрезали глубокие колеи, полные талой воды. Попуток не было, ну и ладно. Я шёл не торопясь, вспоминал места, которые так запомнились с детства. Вот на этом повороте дед надломил стебель борщевика, содрал с него кожицу, дал мне попробовать, потом лукаво промолвил: «Были бы борщевик да сныть, а живы будем». А за этим бугром шли по обочине, иногда углублялись в лес – проверяли грибы. Вот поворот в соседнюю деревню Малиновку… Дальше – полуразвалившийся мостик. Правый берег реки густо зарос тальником. Здесь сельские ребята ловили хариусов…

В прошлый мой приезд дед всю дорогу покашливал, без всякого повода говорил: «Эх, внучок, внучок…»

Два года я не видел деда. Каким он стал сейчас?

Дорога, вся в рытвинах и ухабах, подходила к выселкам. Вскоре показался пруд. За ним торчала старая силосная башня. Её чёрный силуэт отражался в холодной воде. Я застыл, с улыбкой вспомнил, что моя первая рыбалка была на этом месте. Дед тогда сделал из тальника удилища, и мы пошли рыбачить на заросший камышами мысок. Я долго следил за поплавком из пробки, который ветром то и дело сносило к кустам. Неожиданно поплавок скрылся под водой, леска резко натянулась. Я дёрнул удочку и вытащил на берег карася. Дед заметил мой улов, подошёл и буркнул, что пора возвращаться. И всю дорогу обратно канючил, чтобы я сказал бабе Жене, что это он поймал рыбу…

Ещё в детстве я узнал историю деда. Во время войны он, весь исхудавший, вернулся домой. Жизнь в городе была голодная, и он уехал отъедаться в деревню, на север. Жил в семье Женьки – двоюродной сестры своей жены, моей бабушки. Муж бабы Жени не вернулся с Финской войны. С тех пор дед стал жить на две семьи, а после смерти моей бабушки насовсем переехал в деревню…

Вот и знакомый взгорок, на нём – изба с покосившимися ставнями. Свернув на еле приметную тропку, я вышел к надворным постройкам. Угрожающе зашипел гусь, залаял пёс… Сырая земля у сарая была заляпана птичьим помётом. На крыльце лежал окровавленный топор. С силой толкнув плечом дверь, я ввалился в тёплую избу.

Дед сидел у окна, любуясь букетом из веточек распустившейся вербы. Завидев меня, от удивления высоко вскинул брови, вскочил и крикнул за печку:

– Женька, ставь самовар! Внук приехал!

Я прошёл вперёд и увидел в углу избы на маленькой скамеечке бабу Женю. Она ощипывала курицу.

– Боже ж мой! Егор! – разом выдохнула баба Женя.

Всплеснув руками, забегала по избе, засуетилась. Из беззубого рта хаотично вылетали звуки. «Вырос-то как!» – с трудом уловил я фразу из невнятной речи.

Я улыбнулся и достал из рюкзака банку брусники – всё, что осталось от прошлогоднего сбора.

После ужина мне постелили на топчане, и я утонул в перине. Над постелью – гобелен с изображением пятнистых оленей возле озера. На стене напротив веером висел хвост глухаря. Я долго смотрел на этот дедов охотничий трофей, вспоминал события последнего года…

Неделю я жил в почти обезлюдевшей деревне. Половина из двух десятков домов нежилые. На единственной улице тихо и сонно. Лишь однажды увидел старика с палочкой – говорили, что в молодости он повредил ногу на лесоповале.

По утрам я подолгу лежал на топчане и мечтал на манер Обломова. В доме, кроме листков отрывного календаря, читать было нечего. Я заскучал и на седьмой день под вечер сообщил, что завтра поеду в город.

Дед погрустнел. Потом попросил помочь сделать масло и, отирая платком лысину, с расстановкой, вполголоса промолвил:

– Отвезёшь матери гостинец… Совсем стала забывать… Ждал на Пасху…

Баба Женя достала из подполья сливки. Я принялся взбивать их в деревянной маслобойке – узкой кадушке, стянутой двумя стальными обручами. Сидя на низком табурете, монотонно и бесчисленно повторял одно и то же движение: поднимал точёную ручку и быстро погружал её в упругие сливки. Порядком утомился, когда наконец почувствовал, что ручка маслобойки стала упираться во что-то твёрдое. Открыв крышку, я увидел бесформенный солнечный кусок масла.

Подошла баба Женя. Раздались аханья и звуки одобрения. Я был счастлив!

Следующим утром дед провожал меня возле околицы. Он тяжело кашлял. Из его воспалённых глаз по заросшей щетиной щеке сами собой текли слёзы.

Всю дорогу до просёлка я часто оборачивался, махал деду рукой, пока мог различать его одинокую фигуру.


Поезд прибыл в город поздним вечером. Выйдя на перрон, я пересёк площадь и бесстрашно зашагал через пустынные дворы привокзального микрорайона.

Под козырьком одного из подъездов стояли два парня. Я машинально кивнул им. Пройдя через двор, свернул к железнодорожному полотну и дальше пошёл по шпалам. В заплечном мешке я горделиво нёс ветку вербы.

Красные огни семафоров мигали в отдалении. В тупике замер ржавый вагон. Прозвучал протяжный гудок локомотива. На повороте заскрипели рельсы. Они прошли закалку в литейных цехах ушедшей эпохи.


## Под куполом Римана

Сегодня ночью прошёл проливной дождь и очистил воздух от пепла. Наша небольшая группа биовулканологов смогла наконец выйти на маршрут. Нас было трое: Вианор, Электра и я. Мы шли по окраине леса, погибшего в пирокластическом потоке. Обугленные и ободранные стволы деревьев ещё дымились в низине. Прежде живописный ландшафт превратился в каменистую пустыню.

«Да, жизнь разрушена, но где-то под ногами она, может быть, сейчас зарождается», – думал я.

Через три часа мы оказались у подножия нового вулкана – побочного и пока безымянного. Вулкан непрерывно рокотал. Лава, вылетая из его конуса, в воздухе распадалась на фрагменты – бомбочки, эти сгустки планетарной крови. Правее вулкана, как мираж, висел оранжевый диск солнца. Наши тени, несоразмерно длинные, со странными горбами, ложились вдоль склона.

Мы решили взять пробы ещё горячих обломков пород и достали из рюкзаков инструменты. Вианор в целях безопасности наблюдал за воздухом, а я отбивал кусочки от найденных раскалённых бомбочек в воронках и переносил в стерильные капсулы.

Вскоре извержение усилилось, и мы повернули в лагерь. Шли через долину, усеянную фумаролами, из которых струился сернистый газ. На северо-западе в дымке виднелся белоснежный купол основного вулкана. Мои спутники своевременно надели маски, я же успел надышаться и почувствовал недомогание. Голова немного кружилась, в памяти возникли воспоминания юности – наш двор, старые друзья, учителя…


В студенческие годы и после распределения мне довелось жить в новом микрорайоне, построенном на окраине, рядом с овощной базой. Моя однокомнатная квартира была на третьем этаже панельного дома, который почти соприкасался углом с соседней пятиэтажкой. Такие похожие на сундуки дома с плоскими крышами строили тогда по всей стране.

В один из сентябрьских вечеров я сидел дома над рабочей тетрадью и обдумывал план научной статьи. За окном полыхал закат. Я вышел на балкон подышать свежим воздухом и посмотрел вниз.

Из узкого прохода между домами возник Елагин и направился к подъезду. Он нёс кожаный портфель, который почти касался земли. От рождения Елагин был карликом. Ребята во дворе никогда не смеялись над ним, только серьёзно смотрели ему вслед. Я часто заглядывал в букинистический магазин, где он работал. Елагин сидел в глубине помещения, окружённый внушительными стопками книг. Высокие, с лепниной своды смыкали ряды полок: там тесными шеренгами стояли фолианты. В этой обстановке он был похож на сказочного гнома. Однажды, ещё будучи подростком, я зашёл к нему домой и с удивлением обнаружил в прихожей, на тумбочке, череп человека. Меня охватило оцепенение. Я сглотнул слюну и, не промолвив ни слова, вышел за дверь. До сих пор не могу понять, почему это так напугало меня. Через пять лет, изучая анатомию на первом курсе медицинского, я спокойно брал в руки анатомические препараты черепа.

Я поведал об этом случае моему другу Илье, соседу по подъезду, когда мы решили в один из тихих вечеров тряхнуть стариной – сыграть пару партий в шахматы. В ту пору уже не существовало нашего любимого места – дощатого стола во дворе, у раскидистой ивы, и мы сели на лавочку под бетонный козырёк подъезда.

Илья слушал внимательно, потом, с силой выдавливая звук «м», изрёк:

– А м-может, этот череп – напоминание о неизбежности смерти, «memento mori»?

– Для каждого гостя? Представляю…

– А сам он работает со старыми книгами, в которых оцифрованы страсти предков, – продолжил Илья свою мысль.

В детстве он заикался сильнее и стыдился своего дефекта речи. Прошли годы, и Илья стал вполне зрелым молодым человеком. Исчезли ямочки на когда-то пухлых щеках. Он успел окончить техникум и уже работал – ждал посетителей у прилавка своего киоска.

После игры мы пожали друг другу руки, и Илья скрылся в тёмном проёме подъезда. Это была наша последняя встреча.


В 90-е годы на месте овощной базы, сразу за нашим домом, появился рынок. Мать Ильи открыла там киоск. Раньше она работала на базе, поэтому смогла приватизировать небольшую торговую площадку. Но на это место нашлись завистники.

Сын помогал матери торговать. Когда не было покупателей, он, пользуясь свободной минутой, сидел над шахматными фигурами и придумывал новые комбинации.

В то роковое утро он подменил мать, но шахматы забыл и решил вернуться. Илья поднялся в с вою квартиру на втором этаже.

Неожиданно раздался звонок. Мать выскочила в прихожую и приоткрыла дверь, в тот же миг на дверную цепочку обрушился удар топора. Илья шагнул вперёд, заслонив собою мать, но её это не спасло – через мгновение всё было кончено. Из пластиковой бутылки змейкой полился бензин, в комнату влетела горящая спичка, металлическая дверь закрылась.

Узнав от соседей о трагедии, я вышел из дома и сел в троллейбус. Стоя у окна на задней площадке, смотрел на удаляющихся людей.

Рядом со мной притулился паренёк в засаленной рубашке. Он держал наполненный жидкостью целлофановый пакет, иногда раскрывал его и ноздрями жадно втягивал пары. Паренёк смотрел отрешённо, как будто внутрь себя. Никто из пассажиров не обращал на него внимания.

Я доехал до конечной остановки, до квартала Ле Корбюзье, и превратился в прохожего.


Был май. На деревьях давно появились листья. Воздух наполнил аромат цветущей черёмухи. Люди радовались пробуждению жизни. Веселясь, играли дети.

Передо мной по аллее шла молодая пара, и, когда они миновали одинокое дерево с корявыми голыми ветвями, я услышал обрывок разговора.

– Дерево погибло, – отметил мужчина очевидное.

– Может, ещё оживёт, – промолвила женщина.

– У тебя всё оживает, – пробормотал он.

– А ты так сразу хоронить, – сказала она с усмешкой.

Я остановился, в раздумье посмотрел им вслед: она была одета в светлое, он – в тёмное.

В тот год я решил стать медико-биологом, чтобы изучать факторы роста. Хотелось понять, почему растут организмы, как использовать научные знания, чтобы помочь больному восстановить здоровье. Не исключено, что подсознательно на мой выбор повлияло знакомство с Елагиным и Ильёй…

«Что мы знаем о нематериальном?» – как-то раз глубокомысленно изрекла сокурсница Электра.

Мне повезло с наставниками. Многие были учителями с большой буквы. От известного академика я узнал, что в период войны один профессор придумал рецепт заживляющей мази для лечения раненых. Мазь делали на мясокомбинате из эмбрионов крупного рогатого скота. Огромный гомогенизатор перемешивал эмбрионы, превращая в глинистую массу с сильным морфогенетическим полем. В сибирских эвакогоспиталях эту массу накладывали на изувеченные тела, и зародышевая плазма врастала в ткани, вызывая быструю регенерацию. Я настолько был поражён услышанным, что однажды увидел сон, в котором эта плазма наполняла дымящиеся после обстрелов окопы, активировала выжившие гены. Скелеты обрастали мышцами и венами, а по телам солдат судорогой проходили волны, возрождая жизнь, воскрешая облик.

После лекций я обычно шёл в библиотеку, читал Мечникова и Опарина, штудировал труды Пригожина по синергетике. Потом до ночи пропадал в институте, где мой наставник, профессор Богданов, работал над культивированием стволовых клеток человека. Но клетки не развивались без факторов роста, которых много в тканях эмбрионов и их крови. И тогда профессор предложил ученикам собрать кровь из пуповины новорождённых. Мы с однокурсницей Электрой вызвались пойти на очередное ночное дежурство.

Поздним вечером мы облачились в халаты и прошли в одну из родильных палат акушерской клиники. В ожидании роженицы присели на свободную кушетку, огляделись. Напротив стояла кровать для родовспоможения. Холодный свет люминесцентных ламп отражался в голубом кафеле стен. Время шло. Я держал на коленях штатив с пробирками для крови. Чтобы развлечь Электру, рассказал притчу про старого диггера, который, спустившись под землю, искал кристаллические друзы молодых отростков нарождающейся жизни. Друзы содержали факторы роста и поэтому обладали большим жизненным потенциалом, сравнимым лишь с силой живой и мёртвой воды.

После полуночи в палату привезли роженицу. Воды отошли, и женщина кричала от схваток. Внезапно раздался другой, новый голос только что родившегося младенца. Для меня это было откровением: «В один миг появился новый человек!» Я шагнул к роженице, но акушер движением руки остановил меня, перехватил мои пробирки и принялся наполнять их кровью из перерезанной пуповины. Я стоял покачиваясь, на лбу выступила испарина. На секунду обернулся к Электре. Она неподвижно сидела на кушетке, её бледный, как на греческом барельефе, профиль запечатлелся в моей памяти.

Близился рассвет, когда мы вышли из ворот клиники. Для получения сыворотки нужно было на центрифуге осадить сгустки крови, и мы направились в лабораторию кратчайшим путём – через безлюдный городской парк. Мягкое сияние полной луны озаряло тропинку и молодую листву на деревьях. Ветви отбрасывали причудливые ажурные тени, словно это было невероятно долгое солнечное затмение. Вдалеке над лакированными кронами тополей нелепо прорисовывался силуэт чёртова колеса. Я был в смятении. Какой из двух миров реальный? Там, в клинике, где мы только что были свидетелями рождения нового человека, или здесь, в парке?

Неожиданно Электра спросила:

– А ты читал новеллу Мопассана «Лунный свет»?

– Нет, не читал, – сконфуженно пролепетал я. – А что?

– Да так… – хмыкнула Электра.

Мы пересекли парк и вышли на улицу. Мрачные дома с тёмными окнами нависали над нами. Мы шли молча в полной тени этого огромного коридора. Незаметно над нашими головами начало серебриться небо…


Вскоре испарения из нашатырных фумаролов вернули меня к действительности. Мы подошли к лавовому потоку, кое-где в его трещинах виднелось ярко-красное свечение. Рядом с потоком грелась стайка птиц. Чуть дальше, в нескольких метрах, булькала в мелких углублениях сизая глина.

Настали сумерки, и мы, уставшие, наконец добрались до палатки. Развели костёр. Вианор накинул на плечи Электры лиловый плед. Они присели у огня, устремив на него взор. Я притулился поодаль, и вновь нахлынули воспоминания.


После учёбы в университете я устроился в институт морфогенеза. Как-то раз коллеги из Н-ска задумали проверить противораковые свойства эмбриональной ткани и предложили мне сотрудничество. Начали с куриных эмбрионов. Я поехал на птицефабрику, купил в инкубаторе сотню оплодотворённых яиц, привёз в лабораторию. Электра быстро вскрывала скорлупу, пинцетом ловко извлекала эмбрионы. Я же делал работу медленно, размышляя, почему из яйца выходит птица, которая снова откладывает яйца.

За полученный препарат нам хорошо заплатили.

Позже я случайно узнал, что коллеги из Н-ска продавали его больным раком. Осерчав, мы решили больше не подвергать себя искушениям. Электра перевелась на химический факультет. Я упал духом и крепко напился…

Меня поддержал Вианор из соседней лаборатории, когда я почти совсем прекратил исследования.

Мой товарищ разрабатывал энергетические конусы. Он создавал их из разных материалов, содержащих, кроме прочего, вулканическую пемзу.

– Жизнь когда-то зародилась в вулканах, – объяснил Вианор.

– Да ты романтик, – кратко прокомментировал я, хотя мысленно уже выстроил логическую цепочку: романтик – роман – выдумка – лженаука… Но последнее слово произнести не осмелился – побоялся обидеть или оказаться неправым.

Вианор улыбнулся и убеждённо промолвил:

– Уверен, что жизнь начинается с иррационального пространства. – И после паузы добавил: – Во всяком случае, мои конусы улучшают обмен веществ. Потом он почесал затылок и разразился обстоятельным повествованием про немецкого учёного Римана, жившего в девятнадцатом веке. Оказывается, этот математик предположил, что геометрия в микромире отличается от трёхмерной евклидовой геометрии. В конце монолога Вианор поделился своими сокровенными идеями:

– Так вот, я думаю, геометрия в живом организме тоже является неевклидовой! А мои конусы эффективны, потому что под ними формируется эллиптическое пространство Римана!

Огромный конус висел у него над кроватью.

«Вот такие бы да на совхозные поля», – шутили коллеги.

Мы начали работать вместе и как-то раз поместили стволовые клетки с эмбриональным экстрактом под один из конусов. В эксперименте обнаружили, что в чашке Петри образуются зародыши новой жизни, но их рост останавливался после первых же делений.

Вианор собрался на вулкан искать природный материал для улучшения своих конусов.

Я же подумал: «Почему каждый раз для продолжения жизни нужно брать факторы роста у других? Неужели нет иного способа?» В научной литературе я нашёл, что жизнь на Земле могла зародиться в фуллереновых кристаллических трубках, и упросил Вианора взять меня в экспедицию. К нам присоединилась Электра. Так мы все вместе и оказались здесь…


На следующий день вулкан притих, и мы поднялись к кратеру. На вершине дул сильный ветер. Я осторожно приблизился к краю и заглянул вниз. Голова немного закружилась – с детства боялся высоты. Дно было завалено глыбами застывшей лавы, от стен кратера поднимались струйки желтоватого газа. Расстояние от края до дна – как с балкона третьего этажа. Вспомнил, как в нашем дворе, в доме напротив, родители заперли в квартире провинившуюся дочь и ушли на работу. Девочка училась в параллельном восьмом классе. Цепляясь за перила балконов, она бесстрашно спускалась с этажа на этаж…

Я надел маску и термозащитный комбинезон; прикрепив страховочный трос, начал медленно погружаться в жерло, в это темное пекло. Инстинктивно поднял взор и увидел большую птицу, кружащую над кратером. Солнце в зените светило слепо. Было жарко, но жар исходил не от него. Он шел из глубин Земли, из ее чрева.

Я продолжал спускаться всё ниже. Наконец достиг почти самого дна, где в расщелинах ещё клокотала лава, и с трудом взял несколько образцов.

Вечером мы вновь собрались в лагере у костра.

После ужина ребята исчезли в палатке. Я посматривал в сторону нового вулкана – не проснётся ли вновь, ведь к то-то же должен бодрствовать, быть на страже.

Взошла луна. Заснеженный купол вулкана-прародителя искрился бирюзой. Длинное облако из вулканических испарений мерцало в долине. Я был взволнован и потрясён увиденным. Потом улыбнулся от простой мысли, что в поисках научной истины оказался на месте того аббата из новеллы Мопассана.

Я открыл рабочий блокнот и сделал записи наблюдений. В конце добавил памятку: «Хочу назвать новый кратер именем Римана».

## Тёмная комната, рыжий чемодан

Было раннее июльское утро. В это время на третьем этаже ещё царил полумрак. В дальнем углу комнаты под лёгкой простынёй спал Глеб, мужчина средних лет. Он открыл глаза, потянулся, почесал пятку о подлокотник дивана. Правая рука уткнулась в табурет – зашуршала газета, на которой лежали огрызки сала и стояла пустая стопка…

Глеб лениво наблюдал, как комната наполнялась светом, обретала облик. «Будто на фотобумаге в ванночке с проявителем… А где тогда негатив?» – подумал он и, словно намереваясь проверить, спешно поднялся и в одних трусах подошёл к открытому окну.

Солнечные лучи проникали во двор через узкий проход между домами, мерцали в кроне тополя над балконом.

Почти полвека назад, когда родители Глеба заселились в только что построенную пятиэтажку, кто-то воткнул перед домом свежесломанный прутик. Молодая веточка пошла в рост, с годами превратилась в дерево. «Лучше бы яблоньку посадили», – как-то сказала мать Глеба. Соседи, чьи окна выходили во двор, иногда сетовали, что тополь заслоняет свет. Но срубить его никто не решался…

На широком подоконнике лежал фотоаппарат «Зоркий» – подарок отца. Глеб погладил кожаную, потёртую по краям кобуру. Бережно расстегнул на ней две кнопки, плавным движением до упора вытянул из недр камеры объектив. «Индустар» был установлен на «бесконечность». «То что нужно», – прикинул Глеб и взвёл затвор. Перешагнув порог балконной двери, нацелил видоискатель в даль – на пустую лавочку у подъезда. Раздался короткий щелчок.

– На память, – сказал Глеб, хотя рядом никого не было.

Он вернулся в комнату, где повсюду громоздились коробки с книгами, стал у двери. На косяке под слоем белой краски с трудом разглядел свои годовые засечки. Примерил – самая нижняя на уровне пояса.


Стены в спальне были голые, и только в углу фиолетовым глянцем отсвечивал портрет Достоевского. У окна когда-то стоял письменный стол, за которым в школьные годы Глеб проводил по несколько часов в день – учил уроки или выпиливал что-нибудь лобзиком. Родители не позволяли полностью закрывать дверь, иногда подсматривали в щель: «Глебушка занимается…». Он старался этого не замечать, но чувствовал унижение, будто его ловили на тайном пороке.

Кровать с панцирной сеткой была давно вынесена, и только рыжий чемодан и ящик с фотоувеличителем стояли у входа в кладовку, которую в семье обычно называли тёмной комнатой.

Глеб вспомнил, как однажды отец пригласил его туда, плотно прикрыл за собой дверь и включил красный фонарь. Потом шаг за шагом показал весь процесс фотопечати. Всё было легко и просто, но за этой простотой Глеб почувствовал гениальность изобретателя. Отец прокручивал плёнку, и в красном квадрате мелькала череда силуэтов, распознать которые неопытному глазу было трудно. Наконец выбирал нужный кадр, клал под увеличитель светочувствительную бумагу и правой рукой быстро отводил шторку.

«Раз, два, три, четыре…» – шептал отец, а кистью левой руки, будто ворожа, совершал лёгкое движение, затемняя наиболее яркие места снимка. Затем засвеченный лист оказывался в ванночке, и через несколько секунд сквозь алую рябь проявителя проступали знакомые мамины черты…

«Отдам завтра фотоувеличитель Петру, он коллекционирует такие вещи, – подумал Глеб и наклонился над рыжим чемоданом. – Почему отец никогда не закрывал его на ключ? Ведь могло быть всё иначе!»

Глеб отыскал ключ внутри чемодана, проверил замки.

Много лет назад, будучи подростком, Глеб забрался по полкам чулана и снял этот чемодан с самого верха. Родителей дома не было, и Глеб приступил к изучению содержимого. Откинув крышку чемодана, он обнаружил армейские фотографии отца, проявленные негативы, фотобачок, химикаты для печати, несколько свидетельств о рационализаторских предложениях…

Глеб вынул из пожелтевшего конверта пачку снимков, из которой неожиданно выпала небольшая матовая фотография. На ней – отец в молодости. Он полулежал абсолютно голый в тени невысокого дерева, правый локоть утопал в траве. Одна ветвь склонилась над ним, и лучи солнца сквозь листву освещали его лицо. Он смотрел прямо в объектив. Полураскрытые губы замерли в улыбке. На обратной стороне стояла дата – снимок был сделан за год до рождения сына.

Глеб в растерянности держал фотографию, не зная, что делать. Ясный взгляд и насмешка обнажённого отца были ему противны. Неожиданно он понял, что не может просто так положить фото обратно, сделав вид, что ничего не произошло. Глеб согнул снимок пополам и дрожащими руками разорвал по сгибу. Потом – каждую половинку – на мелкие части, пока пальцы могли удержать самый крохотный клочок. Смахнул всё в ведро и, не переобуваясь, вышел на улицу в тапочках. Задержав дыхание, опрокинул ведро в стоящий на углу мусорный бак.

Глеб не раз вспоминал тот роковой день. Это была ошибка, которую он не мог себе простить.

Вскоре Глеб заметил, что отец явно начал сдавать, и не только внешне. Однажды они ехали в полном трамвае, и он учил сына, как не уступать место – смотреть в окно или дремать.

На второй год у отца случился инсульт. Мать Глеба использовала все свои связи, чтобы мужа положили в хорошую клинику. Но спустя неделю лечащий врач от него отказался, и страдальца перевели в психиатрическую больницу далеко за городом.

В приёмные дни Глеб приносил ему еду.

Отец сидел на корточках на больничной кровати, и скомканная простыня не скрывала его наготы.

– Сколько мне лет? – спросил он.

– Пятьдесят шесть, – ответил Глеб и протянул литровую банку с гречневой кашей.

– Пятьдесят шесть? – скривив губы, хмыкнул отец и начал быстро работать ложкой, поглощая содержимое банки.

В палате между соседними кроватями с виноватым видом сновала молодая сестра.

Шли месяцы. Глеб стал замкнутым, уклонялся от встречи с друзьями.

И вот из больницы сообщили, что отец скончался…

Четверо мужчин снесли по лестничным пролётам гроб, поставили на два обшарпанных табурета под бетонный козырёк подъезда. Прошла церемония прощания. Гроб подняли на скорбные плечи и под музыку траурного марша пронесли мимо серых домов через двор, где одинокий тополь безнадёжно ронял последние листья. В духовом оркестре на большой трубе хорошо играл одноклассник Пётр.

«А вдруг то фото – как портрет Дориана Грея? Ну-с, вот вам, батенька, самый низкий мой поступок! Я убил отца!» – не раз корил себя Глеб.


После похорон друг покойного попросил Глеба сходить по одному адресу, сообщить о смерти.

Поднимаясь по деревянным ступенькам на первый этаж к Марьяне – так её звали, – он думал, почему для странных поручений всегда выбирают его.

Дверь открыла красивая пожилая женщина с печальными глазами. Глебу даже показалось, что она уже всё знает. Переступив порог, он очутился на вязаном коврике, точь-в-точь как у бабушки в деревне. В коридоре висело большое зеркало и увеличивало пространство.

Глеб не решился пройти – прислонился к косяку у входа в комнату. На комоде приметил фотографию хозяйки – молодая женщина в летнем платье у кромки реки, над водой – лёгкое облако тумана. Этот снимок он уже видел раньше – дома, в рыжем чемодане.

Глеб в двух словах сообщил о смерти отца. Марьяна закрыла лицо ладонями и отвернулась к окну. Послышались глухие всхлипы. Потом сквозь слёзы: «Она довела его, довела…»

Глеб постоял с минуту, пробормотал «Извините, я пошёл» и торопливо прикрыл за собой дверь.


Марьяна долго стояла у окна, смотрела на покрытый первым снегом садик перед домом. Прямо напротив росла ранетка. Листья уже опали, но мелкие красные яблочки всё ещё украшали крону.

Марьяна вспомнила то утро, когда Платон пригласил её за город. От конечной остановки автобуса они шли по краю леса. С соседнего поля доносился пряный запах свежескошенной травы. Тропинка спускалась к заливному лугу. У реки, рядом с тальником, они обнаружили старую лодку. Марьяна сняла лёгкие туфли, поставила на мостки и, придерживая подол платья, ступила в воду. Туман стелился над рекой.


«Отличный может быть кадр!» – просиял Платон и извлёк из кобуры свой «Зоркий», с которым почти не расставался. Последовал щелчок затвора. Платон присел на правое колено и снял Марьяну с нового ракурса.

В это время по стремнине проплыла коряга, завертелась в водовороте, задела затопленный смородиновый куст. Одна ветвь куста вмиг распрямилась, а коряга поплыла дальше.

– Гляди-ка! – воскликнула Марьяна удивлённо и задумалась, потом, вздохнув, промолвила: – Вот так и в жизни бывает.

– Да, не всё можно запечатлеть! – сказал Платон невпопад и повесил «Зоркий» на уключину.

Он разделся, сложил одежду на борт лодки и с разбегу, в кувырке нырнул с мостков.

Марьяна влюблёнными глазами наблюдала, как он уверенно плыл к заводи. Повинуясь желанию, сняла одежду в зарослях тальника и вошла в реку.

Уже на берегу поинтересовалась, намного ли Платон выше ростом. Они прислонились спинами, потом повернулись друг к другу лицами.

– Пойдём ко мне, – сказал он.

Она согласилась…


Марьяна зажгла свечу.

Со стороны садика, где в два ряда росли деревья, до глубокой ночи можно было видеть силуэт женщины в полумраке окна.


Глеб в задумчивости вышел из дома Марьяны и направился к остановке. Снег идти перестал. Поблёскивали звёзды. Он прыгнул на подножку трамвая, машинально купил билет и, обхватив холодные стальные поручни, упёрся лбом в широкое окно вагона на задней площадке.

Под равномерный стук колёс в голову пришла мысль, что если бы тогда Марьяна забеременела от Платона, его будущего отца, то он не родился бы вообще. Это вообще терзало его, не давало покоя. «События развивались бы иначе. Родился бы другой человек, но это был бы не я. Не Я! Получается, своим рождением я должен быть благодарен ей в той же мере, что и матери». Голова разрывалась.

Глеб не доехал несколько остановок, выскочил из трамвая и пошёл по тихой, запорошенной снегом улице. «Но такие мысли не возникли бы у меня, проживи я эти годы иначе, – думал он. – И если я люблю себя (а я люблю!), значит, всё хорошо. Ошибок не было! Зачем я виню себя? Истинная причина болезни отца могла быть в другом. Ведь он тяжело переживал из-за развала страны, партии, завода, на котором работал всю жизнь. И много пил в последние годы…»

Глеб успокоился и сильно втянул в себя воздух наступающей зимы. Мимо с грохотом пронёсся пустой трамвай. Было уже темно, когда Глеб подошёл к своему подъезду.

Дома его встретила мама.


Прошли годы. Глеб окончил математический факультет, защитил кандидатскую и переехал работать в Голландию. Раз в год он приезжал в родной город, навещал мать. Во время этих визитов иногда встречался с соседскими друзьями, вспоминал детство.

Зимой в городе бушевал ковид. Мать Глеба не убереглась. В тяжёлом состоянии её подключили к аппарату ИВЛ, и через неделю она умерла.

Из-за карантинных ограничений Глеб не смог приехать на похороны. А полгода спустя решил продать квартиру. Почти всю мебель вынес на свалку. Книги подарил библиотеке, фотоувеличитель же отдал знакомому коллекционеру в обмен на проявку последней плёнки и печать снимков. Были ещё дела, которые держали его в городе, и он переселился в гостиницу.

Оставался день до отъезда из России. В голове вертелась мысль: «Зайти к Марьяне или нет?» Но всё же откинул этот порыв: «А что я ей скажу? Может быть, она до сих пор ненавидит мою мать. Не буду же я у неё спрашивать, делала ли она тот снимок отца…»

Воскресным вечером Глеб встретился с Максом – другом и соседом по лестничной площадке. Они сидели в уютной кофейне в Заводском районе, где о заводе напоминала лишь кирпичная труба, дымившая в годы их юности. Глеб вытащил из кармана несколько чёрно-белых снимков.

– Глебчик! Ты ещё увлекаешься фотографией? – удивился Макс. Глеб кивнул.

– А помнишь, как ты жался с Наташкой на этой лавочке? – промолвил он и протянул снимок.

– Было дело! По молодости, пока не понял, что она некрасивая, – сказал Макс.

Нож и вилка в руках Глеба на секунду зависли над тарелкой.

«А лавочка… теперь такие – раритет, – продолжил Макс. – В соседнем дворе все срезали».

У Глеба зазвонил мобильник.

– Да, всё в силе! Как договаривались… Подойду! Конечно! – ответил он и обратился к Максу: – Извини, друг, вынужден откланяться.

Глеб снял со спинки стула модный пиджак (на лацкане – флорентийская лилия) и протянул на прощание руку.


Наутро в дверь к Максу позвонил новый владелец квартиры напротив.

– Твой друг забыл. Нашёл это на полке в чулане, – сказал он и сунул Максу портрет Достоевского. – Не знаю, что с ним делать.

Смахнув с портрета пыль, Макс повесил его в кухне на вакантный гвоздь – будет с кем чай пить! Потом бросил вслух, хотя в комнате никого не было:

– Будем жить по совести. Да-с!

Он был растроган и настолько вошёл в роль, что чуть не перекрестился, словно перед иконой.


А в это время Глеб уже прилетел в Амстердам и успешно миновал фэйсконтроль.

По ленте багажного транспортёра медленно плыл допотопный рыжий чемодан.


## Секреты Виктории

От автомобильной парковки до детского дома было метров сто, и посетителям нужно было пройти это расстояние через сосновый бор. Держа под мышкой большую плоскую коробку, Роман неторопливо шагал по устланной рыжеватой хвоей тропинке, то и дело щурясь в пятнах солнечного света. Его лицо, вначале довольно унылое, вскоре расплылось в благостной улыбке. Каждое посещение детского дома было событием. В такой день он чувствовал, что жизнь наполняется тем смыслом, который уже не могут дать ни собственный дом, ни работа.

Два года назад с женой Марией случилась беда. Она серьёзно заболела, и понадобилась операция, чтобы остановить внутреннее кровотечение и сохранить жизнь. К несчастью, хирургическое вмешательство привело к бесплодию. Выписавшись из больницы, Мария подолгу лежала на кровати, молча уставившись в потолок. «Я пустая, совсем пустая», – сказала она однажды и, закрыв лицо руками, отвернулась к стене. После операции прошло несколько месяцев, Мария окрепла, но всё ещё не подпускала к себе мужа. А однажды даже обмолвилась, что будет не против, если муж ей изменит. «Ну что ты! Я тебя люблю! Всё наладится, возьмём на воспитание ребёнка из детского дома», – подбадривал Роман, но Мария отказывалась наотрез, не веря, что таким образом можно создать полноценную семью.

«Ради чего жить дальше, если нет детей, нет и не будет будущего?» – думал Роман. Жена пребывала в постоянной депрессии, и находиться дома становилось порой невмоготу. Мария была женщиной красивой, младше мужа почти на десять лет, но после операции сразу как-то потускнела, черты лица заострились, и разница в годах стала незаметной. В конце концов Роман понял, что не может уже доставлять жене радость – одну только боль.

Теперь он рано уходил из дома и поздно возвращался. Вечера часто проводил в обществе старых приятелей, с которыми семь лет назад пил за «наш Крым». Сидели в ресторанах с чужими жёнами, болтали о том о сём. Но в конце февраля началась новая эпоха. Друзья говорили: «Надо было делать это тогда». Роман равнодушно кивал головой, не желая нарушать дружеского единодушия, необходимого, как ему казалось, для простого человеческого общения.


Роман часто бродил в глубокой задумчивости, как сомнамбула, по родному Городу-на-Реке, думая: «Ведь надобно же что-то оставить после себя, запечатлеть…» И вот как-то раз тёплым майским вечером в одной из витрин на центральном проспекте увидел наборы для рисования – карандаши, краски, мелки. Мужчина вспомнил, что в юности неплохо рисовал, даже посещал художественную школу, которую, правда, так и не окончил. «Почему бы снова не попробовать?!» – подумал Роман и, зайдя в магазин, тут же купил набор пастели и бумагу. На следующий день рано утром, когда жена ещё спала, он уехал за город на пленэр.

С тех пор каждые выходные Роман проводил на природе: ходил по лесным опушкам, созерцая ландшафты, рисовал. В один из тёплых летних дней он шёл вдоль берега реки, наслаждаясь красотой пейзажа, и на вершине покатого холма, почти сплошь поросшего лесом, вдруг увидел дом. Вернее, только высокая крыша, украшенная причудливыми резными драконами, полностью открывалась взору случайного путника, сам же двухэтажный деревянный особняк лишь угадывался меж деревьев. Выбрав подходящий ракурс, Роман разложил стульчик, достал мелки… Этюд тогда не получился, но Роман решил прийти сюда ещё.

Дом заинтересовал его. Наведя справки, Роман выяснил, что дом, построенный более ста лет назад в стиле позднего модерна, в середине двадцатого века был дачей высокопоставленного члена горкома партии. Во времена перестройки после жарких дебатов новые городские власти передали особняк под детский дом «Алые паруса».

На следующий день Роман позвонил, предложив свою помощь. Инициатива была с радостью принята.

Сначала было нелегко. Навыки общения из мира взрослых здесь не работали. Роман не знал, о чём с детьми говорить, как вести себя. Тогда на помощь ему приходили воспитатели детдома, помогали советами.

Так в хлопотах и попечении о детях-сиротах прошёл почти год.


– Анна Пална, доброе утро! – проговорил Роман, увидев директора детского дома. Она стояла на крыльце спиной к Роману, и он не мог рассмотреть, чем она была так занята, что не могла оторваться от своей затеи.

– А, Роман Львович! Здравствуйте, дорогой! Давно нас не посещали, – ответила Анна Павловна высоким приятным голосом, взглянув на гостя через плечо. Роман подошёл ближе и увидел, что Анна Павловна пыталась покормить белку с ладони. Не осмеливаясь приблизиться к человеку, белка прыгала по веткам ближайшей сосны, балансируя пушистым хвостом.

Роман, бережно держа в руках большую коробку с конструктором Lego, остановился поодаль, наблюдая идиллическую сцену.

– Хорошо-то как! Когда приезжаю сюда, отдыхаю душой и телом. Здесь такой воздух! Дышишь и не надышишься! – сказал он и в подтверждение своих слов с удовольствием втянул носом смолистый воздух соснового бора.

Анна Павловна, не дождавшись, когда белка наконец спустится с разлапистого дерева, высыпала с ладони орехи на широкие перила крыльца. Роман открыл дверь, пропуская женщину вперёд, и приветственно кивнул пожилому вахтёру с разбухшим лицом и сердитыми бровями.

– Оставьте это пока в моём кабинете, – Анна Павловна указала коробку с конструктором, которую Роман продолжал осторожно держать перед собой двумя руками. Дождавшись, когда Роман пристроит коробку, она продолжила: – А у нас новые воспитанники. Буквально вчера двое поступили с освобождённых территорий. Пойдёмте! – И, ловко подхватив Романа под руку, Анна Павловна повела мужчину по коридору.

Они вошли в большую игровую комнату, где за столами сидели несколько детей разных возрастов. Анна Павловна показала на новеньких:

– Это Вика и Петя… Дети, познакомьтесь: Роман Львович, наш опекун и частый гость, – произнесла Анна Павловна.

Петя оказался сутуловатым мальчиком лет девяти, в очках, он еле заметно мотнул головой, на секунду оторвавшись от компьютера. Девочка Вика, лет тринадцати, с огромными карими глазами и светлыми вьющимися волосами до плеч, растерянно встала в дальнем углу комнаты.

Остальные дети обступили Романа. Он знал их всех по именам; не торопясь, разговаривал с каждым, расспрашивал, как дела. Роман не был здесь почти месяц: уезжал в столицу по делам строительной компании, потом был городской совет, знакомство с новым губернатором. Обсуждали текущий проект по реконструкции коммунального моста…

Анна Павловна с молчаливым участием следила за их общением. Через некоторое время она вышла из игровой, но вскоре вернулась, неся в руках привезённый Романом набор Lego. А когда Роман собрался уезжать, Анна Павловна предупредила, что в следующую субботу приедут казаки – будет урок патриотического воспитания. Роман сообразил, что в этот день в детдоме будет не до него. «Найду, чем заняться», – подумал он.

В субботу Роман со спокойной душой отправился на пленэр. Не доезжая метров пятьсот до знакомого поворота, он свернул на просёлочную дорогу, ведущую к реке. Выйдя из машины, разыскал место, откуда впервые год назад – как время летит! – рисовал особняк. Положив на колени картонку с листом бумаги, Роман достал мелки и набросал композицию будущего пейзажа: по весеннему цветущему лугу извилистая тропинка ведёт на пологий волнистый холм, где меж сосен виднеется чудесная крыша с драконами… Он был настолько увлечён рисованием, что не заметил, как подошла Вика и молча стала рядом.

Роман не любил, когда кто-то смотрит через плечо, но в этот раз пристальный взгляд девочки не мешал работе.


– Мне бы хотелось оказаться на твоей картине, – неожиданно прервав творческое действо, сказала Вика и повернула козырёк своей бейсболки на затылок. Тонкие губы девочки растянулись в улыбке.

– Я не волшебник, – шутливо ответил Роман и внимательно посмотрел на Вику.

В глазах девочки мелькнул огонёк лёгкой насмешки.

– Пойдём к реке! Хочешь? – тихо спросила она и, опустив длинные ресницы, не оборачиваясь, пошла вперёд.

Её слова произвели магический эффект. Отложив в сторону мелки и забыв о своём возрасте, Роман в один миг превратился в мальчика, готового выполнять любые капризы соседской девчонки, будто вернулся в далёкое детство – с ним снова говорили на «ты»! Очарованный, он шёл следом за девочкой. Тропинка вела в неглубокий распадок, где журчал ручей. В этом поросшем кустарником месте Роман вдруг очнулся и, протянув руку, воскликнул:

– Осторожно! Ступай по доске!

Вика сделала шаг, но, поскользнувшись, на мгновение невесомо коснулась его груди и негромко рассмеялась.

По дороге Роман рассказывал, что в юности любил рисовать, потом поступил в архитектурную академию, последнее время работает инженером в строительной компании – проектирует мосты. О мостах мог бы говорить часами! А от Вики Роман узнал грустную историю: когда ей было лет шесть, мать утонула в море, отца не помнит. С Петей оказались здесь не сразу… «Он не брат мне. Вместе жили в одном детдоме», – пояснила Вика.

У крутого берега тропинка резко уходила вниз, но спускаться к воде было опасно. Большая полноводная река здесь делала излучину и, пенясь у края, подмывала яр. То и дело был слышен шум падающих камней. Вика напряжённо смотрела вниз, где в лучах солнца искрилась быстрина.

– У вас сегодня были гости. Почему ты сбежала? – спросил Роман, нарушив молчание.

– Они не пели песен… Говорили о солдатах… Мне стало скучно, и я ушла, – девочка смущённо улыбнулась.

– Что ж, весомый довод, – улыбнулся в ответ Роман.

Подняв голову, он посмотрел на потемневшее небо. За рекой были видны всполохи приближающейся грозы.

– Посмотри туда, – указал он на всполохи, – это зарницы. – И принялся объяснять, что такое зарница и почему раскаты грома еле слышны.

Неожиданно налетел ветер, дружно закачались вершины деревьев.

– Однако пора восвояси! И побыстрее! – заторопился Роман.

Не оглядываясь, они торопливо зашагали в сторону особняка. Едва они поднялись на холм, как первые капли дождя глухо застучали по притихшей листве. У дверей детского дома Роман распрощался с девочкой и поспешил обратно. Дождь усиливался. Вернувшись к своему месту, Роман нашёл оставленный этюд совсем размокшим. Нарисованный дракон на коньке крыши дома расплылся, увеличившись в размере, и превратился в огнедышащего. «Как жалко! Но на всё, видно, воля Божья. Ничего, Моне свои стога тоже много раз рисовал. В следующий раз лучше получится, а этот реставрации не подлежит, если только по памяти…» – полушутя-полусерьёзно рассуждал Роман мысленно, направляясь к машине.


Вскоре Роман осознал, что ездит в детский дом ради Вики. Он привозил ей цветные карандаши, краски, учил рисовать. Ему казалось, что в детском доме все ждут, когда он заберёт Вику. Иногда приходила мысль об удочерении, но жена не хотела брать на воспитание детей. «Ты видишь или нет, в какое время мы живём? Была бы я помоложе да покрепче здоровьем, записалась бы санитаркой. Не знаешь, что будет завтра», – говорила она.

Роман хорошо помнил, как год назад в День Победы Мария с гордостью участвовала в шествии «Бессмертного полка» с портретом прабабушки, которая во время Великой Отечественной работала в госпитале. А теперь шествия не было. «Ну и хорошо, что отменили, – говорил Роман. – Уже непонятно, это про ту войну или про эту».

В центре Города-на-Реке на фасаде здания драматического театра висела огромная буква Z. А билборд на Почтамтской призывал: «Всё для фронта, всё для победы!» Если бы не эти вывески, можно было бы подумать, что ничего страшного не происходит. Жители города даже в семейных кругах на кухне не хотели обсуждать войну. Одни боялись доноса, ведь показательные процессы уже были. Другие, сознавая, что говорить правду трудно, утешали себя словами: «Мы всего не знаем». Иные были уверены, что у Европы скоро закончатся деньги, «Китай нам поможет, и мы победим». О поражении думать никто не хотел. Чтобы отвлечься от тяжёлых дум, ходили на концерты. Кто только не приезжал в этот год! Можно ли было представить раньше, что в городе будут гастроли Гергиева?! Роман не был поклонником классической музыки, но не мог отказаться, когда жена предложила сходить на концерт великого дирижёра. «Можно солгать, украсть и при этом делать людей счастливыми…» – думал он после концерта.

Жизнь шла своим чередом. Всё больше свободного времени Роман проводил в детском доме. Вика всерьёз увлеклась рисованием, но Анна Павловна сокрушалась, что девочка не показывает свои работы, о чём-то постоянно грустит, перестала здороваться по утрам, на вопросы отвечает односложно: да или нет. А какие у ребёнка могут быть секреты?

– И знаете, мне кажется, она верит, что вы её удочерите, – шепнула однажды директриса в коридоре, взяв Романа под локоть. – Но имейте в виду, Петя от неё – ни на шаг. Там они были в одном детдоме, хотя никаких документов об их родстве нет.


В начале лета Роман вызвался возить Вику в художественную школу.

– Я мечтаю жить в своём доме и иметь мастерскую, – как-то сказала девочка на обратном пути и добавила: – Только чтобы дом был рядом с лесом и свободно дышалось.

– Ты рассуждаешь прямо как взрослая, – покачал головой Роман.

По лицу девочки вдруг промелькнула тень. Она вспомнила артобстрелы, ракетные атаки и отвела заблестевшие глаза в сторону. Роман почувствовал неладное. Свернув в тихий переулок, остановил машину и предложил зайти в кафе.

– Что будешь? Эклер или мороженое? – взглянув исподлобья, спросил Роман, когда они сели за стол.

Вика на секунду задумалась и, как-то сразу повеселев, выпалила:

– А можно то и другое?

– Ну конечно, – ответил Роман.

Он смотрел, как она уплетает шоколадный крем, и перебирал в уме, о чём бы сейчас спросил, если бы был отцом. Потом в порыве великодушия ему пришла на ум шальная мысль: не завезти ли её к себе домой? Ведь жена уехала на отдых в Таиланд, не нужны будут сложные объяснения, что да как…

# Примечания

1

Четвёртый сон Веры Павловны в романе Н. Г. Чернышевского «Что делать?».