Михаил Геннадьевич Цветов
Минувших дней прекрасные мгновения

© Михаил Цветов, 2026

© СУПЕР Издательство, оформление, 2026

Берега детства

Все великие люди или сами пишут мемуары, или за них это делают биографы, чтобы ни один факт не ускользнул от внимания потомков. Разумеется, с великими людьми я рядом не сидел или же видел их издалека. Тем не менее все мы родом из детства и самые первые воспоминания примерно одинаковые и связаны они все с открытием мира. Вот и мне хочется рассказать о своих счастливых берегах.

Жизнь напоминает течение реки. Один берег, понятно, день сегодняшний с его проблемами и заботами, но и с закатами и восходами тоже. Каждый день на земле благословенен. Просто сейчас видим шероховатости, какие-то неудачи и сомнения, которые порой терзают душу. Время шлифует ушедшее, оставляя в памяти только лучшее, оставившее добрый след в душе. С каждым днем берег детства отдаляется, но от этого становится еще дороже. Наверно, по причине того, что у взрослых горизонт времени сужается, мы невольно оглядываемся назад, там все просто, легко и ясно. Родители такие молодые, небо голубее, чем сейчас и трава зеленее. Я не вел дневников, день за днем нанизывающих в хронологическом порядке солнечные дни детства. Может быть, были и такие чудаки, не знаю, не встречал. Мы жили естественной, природной жизнью до краев наполненной впечатлениями. Поэтому не могу в точности сказать, в каком году произошел тот или иной, всплывающий в памяти эпизод. Конечно, зная историю страны, могу что-то соотнести, привязать к тому, или иному году. Разве, в этом дело. Все это мне напоминает калейдоскоп. Повернешь трубочку детской игры и из цветных стеклышек и появляются диковинные узоры, один другого краше. Так и с детскими воспоминаниями, солнечными осколками памяти, греющими душу. Стоит только оглянуться назад, как из глубин памяти всплывают все новые и новые яркие моменты, которые, казалось бы, уже давным-давно забыты. Недаром А.С. Пушкин писал, – На старости я сызнова живу, минувшее проходит предо мной.

Поскольку жизнь – это река, очень важно чувствовать ее берега, а точнее стартовый берег, причал от которого отправился в плавание. У меня их два – Кунгур, где я родился и маленькая деревушка Губаны Ординского района. Это – Родина моей мамы. С местом в детском садике в Кунгуре, очевидно, было не так-то просто и потому до 3 лет я рос на деревенском хлебе и молоке, а потом до десятилетнего возраста родители меня с младшей сестренкой Лидой увозили на все лето в деревню к бабушке. Эти годы оказались настолько памятными, что остались для меня на всю жизнь бесценным родником воспоминаний. Папа родился в Березовском районе в деревне Осиново, но ездить в детстве туда было не к кому, отца призвали в 1944 году на фронт и после его демобилизации в 1951 году даже деревни не стало. Конечно, я бывал на отцовской Родине несколько раз, но ведь человек так устроен, что его душу цепляют только воспоминания и самыми дорогими являются именно детские солнечные осколки. О родителях, безусловно, самые добрые слова. Родились они в предвоенные годы, и потому война отняла у них счастливое мирное детство. Маме в 1941 году было 11 лет, папе 14. А в те суровые годы дети рано становились помощниками, и работниками. Само собой, о серьезной учебе не могло быть и речи. У мамы было 3 класса образования, а папа успел закончить только 5 классов. Маму звали Клавдией Михайловной. Она была великой труженицей и хлопотуньей по домашнему хозяйству с особенной любовью к огородничеству. Папа, Геннадий Иванович, недостаток полученного образования возмещал самообразованием, читал много книг по различным разделам гуманитарных знаний, но даже не это самое главное. У него был врожденный талант художника. Это было вообще удивительно само по себе, в крестьянском роду Цветовых художников никогда не было. Возможно, ему этот дар достался от далеких предков. Любую свободную минуту папа посвящал живописи. Все работы дарил родственникам и друзьям. Уже в зрелые годы его приняли художником-оформителем на Кунгурский РМЗ. Папа радовался и гордился в душе, что его без специального образования взяли на работу по призванию. А теперь самое время рассказать о Кунгуре.

Кунгур

Итак, город моего детства мне, кажется, особо представлять нет необходимости. Трудолюбивые и талантливые предки разнесли славу о себе и о своей Родине по многим городам и весям Руси. Запомнился один яркий момент из армейской службы. Дело было в Кяхте на границе с Монголией. Про себя тогда думал, эка меня занесло на край света, одноклассники то в Германии, то в Чехословакии служат, а тут и похвалиться нечем, сопки, песок, колючки еще, разве на барханах. Не колючками же хвастать после службы. Подвернулся, к счастью, случай. Как-то в увольнении зашел в краеведческий музей. И вот тут-то удивлению и гордости не было предела. В маленьком старом зданьице целый зал был полностью посвящен Губкину, Грибушину, Кузнецову, моим землякам, чайным воротилам всей Российской империи. Пограничная Кяхта, тогда она называлась Троицкосавск, была перевалочной базой по доставке чая с их чайных плантаций в Индии и Китае. Даже Кяхта стала собственно известной и знаменитой из-за этих именитых людей. После этого дослуживать в армии стало веселее, когда узнал побольше о таких знаменитых кунгуряках.

Кунгур мне представлялся в те далекие годы невероятно большим. Скорее всего, из-за того, что по большей части он был одноэтажным, деревянным, частной застройки. Ближе к центру город приобретал собственное лицо, хотя и провинциальный, но запоминающийся купеческий облик. Известно, что купцы соревновались друг с другом в вычурности кирпичной кладки своих особняков. Не забывали и храмы строить, числом более тридцати. Хвала им за это и честь! Даже оставшиеся семь церквей и восстанавливающийся женский монастырь являются визитной карточкой города в наши дни. А если к этому добавить Ледяную пещеру, сосновые боры, три реки: Сылву, Ирень и Шакву, протекающие через город, то можно скромно, но горделиво постоять в сторонке. Умели наши предки, как говорится, выбрать вид на жительство. Уральская Венеция, да и только.

В начале 20 века Россия начала строить Транссибирскую магистраль. Изящно, обогнув город дугой, дорога прорезала вековые сосновые леса в восточной части Кунгура и пошла вдоль берега Сылвы на Екатеринбург. В 1909 году строители воздвигли шикарный вокзал. Можно сказать на вырост, с прицелом на будущее. Поскольку станция планировалась узловой, то, разумеется, рядом возвысилась громадная водокачка, паровозное депо, пристанционные склады, железнодорожные тупики, тупички, а то и просто кучи угля, строительного щебня, различных конструкций из железобетона среди которых мы любили играть. Сторожей с железными заборами тогда и в помине не было. А как же мы любили деповскую столовую, где все было фантастически дешево и очень вкусно, особенно котлеты с румяной хрустящей корочкой. Стоили они около 10 копеек, то есть по цене мороженки. Сказка.

Паровозное депо, перекидной мост и сама дорога делили весь обширный микрорайон на две части: сам железнодорожный и район кирпичных заводов. В довоенные и послевоенные годы здесь построили три таких завода. Жизнь закипела шумная, дымная, веселая по обе стороны. В районе вокзала были спланированы улицы, имелась баня, парикмахерская, больница, клуб, средняя школа. За мостом, через железную дорогу, градостроительными изысками решили не заморачиваться. Неизвестные архитекторы нагородили бараков вкривь и вкось. Никаких Абрикосовых, Виноградных улиц. Рельсовая, Шпальная, Заводская, не хотите. Население полностью соответствовало пролетарским названиям улиц. Простой, работящий, отзывчивый народ. На одном из них Рельсовом переулке и находился наш барак № 18. Это было длинное несуразное строение из шлакоблочных щитов со сквозным коридором посередине и комнатам по обе стороны. В каждой из 24 жила семья. Удобства в дощатом сооружении во дворе, вода в колонке, дрова и уголь в сарае.

Ужасно! Возможно, кто-то скажет сейчас.

А вот и нет. Вся страна тогда так жила, а уж нам пацанам такое почти совместное проживание было вообще в радость. Утром взрослые уходили на работу, а паре бабушек уследить за ватагой сорванцов было не под силу. Мы дружно перетекали из квартиры в квартиру. Буду их так высокопарно называть. В реале это были комнаты по 16 квадратов, разделенные у всех дощатыми перегородками на крохотную кухню-прихожую и зал. Только родители за дверь на работу, мы, детвора, как капельки ртути, соединялись сразу же в единое целое. Начинались дружеские обходы соседей. Вкусненькое, типа варенья, конфет или пряников дружно уничтожалось сразу, супы там разные, каши, так и быть, оставались хозяевам. Возраст лесенкой от четырех до семи, восьми лет. Самый старший Юрка Николаев ходил во второй класс. Авторитет среди нас бесспорный. Крутышка приходил из школы к полудню и начинал подвигать всех на подвиги. Не все были безопасными, однажды, собрав всех нас у себя, обьявил, – Сейчас покажу вам фокус.

С этими словами вылил на столовую клеенку изрядно тройного одеколона и поджег. Зрелище голубоватого пламени было завораживающим. Хорошо, хватило ума накинуть покрывало на огонь. А то решил приобщить всех к парашютному спорту, просто-напросто прыгать с шифоньера на диван. Благо, у Николаевых все совпадало для этого, к самодельному, но достаточно крепкому сооружению примыкал старенький пружинный диван. Юрка каждый прыжок фиксировал красным карандашом на стене. Чем больше звезд, тем сильнее выпирали пружины под обивкой. После очередного удачного прыжка пружина дзиииинь предательски вырвалась на волю. Прыгать расхотелось. На все попытки затолкать ее обратно на свое место, пружина нагло и весело выскакивала вновь и вновь наружу. Юрка нашел большую цыганскую иглу и суровой ниткой, заметав края прорвавшейся обшивки, загнал ее проклятущую в недра дивана. Сверху бросил покрывало, мелом закрасил звезды на стене.

Нормалек, пацаны, папка не заметит, – весело уверил нас Юрка. А вот в этом как раз уверенности не было, умишка хватало сообразить, слишком топорно он заштопал порыв, пружина непременно выскочит вновь в самый неподходящий момент. Потихоньку мы, юные парашютисты, разошлись по своим углам ждать бурю в лице Николая Николаевича, отца Юрки. Уже вечером на весь барак раздались истошные крики – O-о-о-о, а-а-а, не буду-у-у-у, бо-о-о-ольше-е-е-е.

Наш командир получал очередные уроки народной педагогики.

Результаты он весело озвучил на следующий день после возвращения из школы.

Папка на этом диване газеты читает после работы и только вчера присел, как пружина ему снизу, ха! Мне смешно, а он поднял покрывало, увидел мою работу и за ремень. Только я, пацаны, понарошку так громко орал, чтобы меньше досталось.

А еще у Юрки была забава вывернуть пробки и сорвать с предохранителей жучки из медной проволоки. Под предлогом сходить до ветру, возвращаясь, он молниеносно проворачивал эту операцию. В кромешной египетской тьме отцы шли разбираться со светом а мы, вышмыгнув в коридор, старались на всю катушку воспользоваться свалившимся счастьем побегать по коридору и покричать вволю в темноте. Порой и лбами сшибались. Тогда к ору добавлялся и рев невезунчиков. За несколько минут темноты наступал полный бедлам. Напрасно мамки пытались выцепить своих чад. Включенный свет ослеплял и приземлял бегунов на короткие дистанции. Под строгим родительским оком все разбредались по своим вотчинам прослушать очередные нравоучения и только из Юркиной, как всегда, вой страдальца за общую радость. Его отец даже не сомневался, что это его проказы сразу же устраивал ему очередную взбучку.

Иногда под честное слово не кричать, вести себя смирено нашу братию отпускали в коридор на тихие игры. Кто-то может себе представить безмолвные игры и забавы у детей самого неуправляемого возраста. Представить такую идиллию можно только в хороводе глухонемых бабушек и дедушек.

Как савраски без узды, забыв в ту же секунду все обещания, собирались в противопожарном закутке, где стоял большущий ящик с песком, а на стене висел красный щит с багром, ведром, ломом. Понятное дело, энергия била ключом. Несколько раз за вечер кто-нибудь из взрослых выходил с последним грозным китайским предупреждением разогнать всех по домам. Перспектива сидеть дома со своими куклами и машинками в одиночку не радовала. Усаживаясь рядком, благо ящик был большой, мы начинали вести свои детские светские беседы. Очень скоро узнавали все домашние тайны соседей. Порой родители даже не догадывались, откуда утечка информации. Впрочем, взрослые проблемы недолго занимали детские умишки. Потом вспоминали о чем-нибудь вкусненьком. Побеждал тот, кто попробовал хотя бы раз то, что другие не ели. Тут же ему по нашим правилам надо было рассказать, на что был похож по вкусу диковинный фрукт или конфета. Зависти не было, а была, скорее всего, жажда познания неизвестного.

Скоро светские беседы за неимением интригующей информации переходили в игру испорченный телефон. Первый в ряду на ушко соседу шепотком говорил слово, а тот, что услышит, дальше. Чем нелепей на выходе слово, тем оглушительней смех. Пару, тройку кругов и вновь китайское предупреждение. После этого тишина на несколько минут, после чего кто-нибудь полушепотом:

– Галька, давай, свою, страшную …

Галя Казакова знала много страшных историй и рассказывала их нам бессчетное число раз, тем не менее, хотя все знали их наизусть, вечер заканчивался чаще всего ее рассказом о мертвецах, привидениях и прочей нечисти. Воцарялась полная тишина.

Если в этот момент со скрипом открывалась дверь, и кто-нибудь входил в барак, все с визгом разбегались по домам от страха. Еще один вечер поздней осени c детскими посиделками заканчивался.

С наступлением зимы коридор, как место общения отпадал за ненадобностью. Снег правил бал. Пока его было мало, катали друг друга на санках вокруг барака наперегонки. Двое, трое саней и ну, кто быстрей.

Настоящая зимняя радость наступала, когда снега доходили почти до крыш сараев-дровяников. Можно было с них прыгать сальто, переворачиваясь в воздухе. Особый смех вызывал неудачный прыжок. Не рассчитав траекторию, бедолага вонзался в снег головой, как при летнем нырянии в воду. Тут уж зачастую без помощи выползти были не все в состоянии.

Обескураженная мокрая мордашка товарища вызывала дополнительный взрыв хохота. Иные специально так ныряли для привлечения внимания. Изваляв снежную целину около одной сарайки, переходили на следующую.

Короток зимний день. Уже в синих сумерках мокрые, немного уставшие шли домой. Каждый смотрел в окно своей комнаты, зная, что дома ждет ужин, горячий чай с маслом и вареньем. Прежде чем зайти домой, надо было выцарапать из шаровар с начесом куски обледенелого снега. Думаю, что такие штаны специально шили в стране для нашего шебутного детства. Задубевшая ледяная броня не пропускала сырость, а если уточнить, что шаровары натягивались поверх валенок, то получался превосходный скафандр. Поверх у меня был бушлат с красной звездой на рукаве и пуговицы с якорями. Гордился и любил его.

Дома тепло, даже жарко от топившейся углем печки. Разомлевшему от ужина и маленького Ташкента, только и сил доставало добрести до кровати. Сквозь сон слышал по радио про успехи СССР, трудовую доблесть шахтеров, металлургов, ткачих. Страна работала, развивалась семимильными шагами, обеспечивая нам счастливое детство. Только сейчас это понимаешь сполна. Потом какая-то музыка, радиоспектакль, а у меня и у товарищей за стенками, седьмой сон.

В одно прекрасное утро будил звук работающего бульдозера. Ура! Снег сгребают, долгожданное событие. Бульдозерист не абы как делал работу, а нагребал две кучи снега, одну под будущую ледяную горку, а другую под детскую снежную крепость. Выходили отцы с лопатами формировать из бесформенной кучи снега нашу радость – горку!

Оставалось только полить ее водой и потерпеть с пару дней до образования ледовой корки.

Вторая гора служила для доблестных событий. Разделившись на две, примерно одинаковые по силе группы, одна держала оборону, сталкивая нападающих, а другая изо всех сил пыталась прорваться наверх. Впрочем, достаточно было одному воткнуть на вершину флажок, чтобы считаться победителем. Разумеется, менялись ролями, так что почивать на лаврах победителям приходилось недолго. Иногда дело доходило и до крови. Не подумайте плохого, из носа, но это дело житейское, боевое, быстро проходящее. К тому же такое ЧП добавляло перчика в игровом сражении.

Саму Сапун-гору изрывали норами, тоннелями и с удовольствием ползали по рукотворным гротам.

А на горке тоже забава, куча-мала. Здесь то уж ухо держи востро, чтобы не быть прижатым сверху детворой. Иной раз небо с овчинку, пока орава сверху не съедет с горы. А потом снова и снова, то наездником, то в серединке, то опять невезуха. Особый шик проехать, стоя, не пошатнуться и не упасть. Цена осечки – расквашенный нос, шишки на голове и синяки, которые в детстве были рядовым событием. Никто на это не обращал внимания, мелочи, заживет.

Ближе к Новому году начиналось всеобщее оживление и среди барачной малышни, как же нам интереснее встретить этот сказочный праздник. Все начинали резать снежинки из бумаги, соревновались, у кого снежинка окажется вычурней и красивее. Трудились до мозолей на пальцах от ножниц, но все мужественно терпели боль и резали до тех пор, пока гора бумажных снежинок не достигала немыслимых размеров с настоящий снежный сугроб. Далее в ход шли нитки, вата и безудержная энергия сорванцов. В один из предновогодних вечеров родители, возвращающиеся с работы, не узнавали свою скромную обитель: во всех комнатах и общем коридоре крест-накрест висели на нитках снежинки. И это еще не все, мой папа был в негласном уговоре с детьми, сделать нам всем карнавальные маски. Для этого он из глины лепил различные смешные мордочки, а затем слой за слоем наклеивал на них столярным клеем газетные листы до картонной толщины. После просушки оставалось их покрасить в яркие цвета и сделать прорези для глаз и рта. Веселье было еще то, когда маска была у каждого своя по заказу. Карнавалы удавались на славу. Вот только елки не было ни у кого. Елка, конечно, была в школе, да и профсоюзные елочки у некоторых родителей на работе. У меня же была только одна школьная. Начиная, пожалуй, с ноября учительница напоминала учить для деда Мороза стишки, но, как всегда, торжество настигало большинство сверстников не готовыми к минуте славы, чтобы получить за чтение приз – конфету. Вот тогда-то у меня и произошел первый поэтический дебют. Волнуясь, втиснулся в образовавшуюся паузу после предыдущего чтеца и выпалил на одном дыхании экспромт, – Летающий, порхающий, похожий на пушок, чистый и искристый падает снежок. Ах, как сладка была та конфета за первый нечаянный поэтический дебют.

После школьной елки еще оставалось несколько дней до встречи Нового года. В один из таких дней мы дружной ватагой пошли в Косарихинский лог кататься на лыжах с его крутых склонов. Время развлечений, как всегда, летит стремительно, вот уже и небо начало маячить, что пора домой, детки. Эти самые детки были уже более похожи на маленьких снеговиков, которым самое время возвращаться, но тут вдруг Вася Новиков неожиданно предложил, – Пацаны, кто со мной на Сухую речку за елкой? Вот те на, ведь это же далеко, наверно, километров пять по открытому полю идти, никак не меньше. Разум подсказывал, что самое время двигать к дому, но Васька искуситель поднял полы куртки и показал большой охотничий нож с пилой на другой стороне лезвия. Я его потихоньку у отца взял для такого случая, – уговаривал нас старший друг. А он действительно был старше даже Юрки Николаева года на полтора, два. Авторитет, да еще какой! Даже еще выше, чем у Юрки. Обернемся быстро, на опушке леса спилим по елочке и назад. Елочка, да еще своя – против такого аргумента устоять было невозможно. Безумству храбрых поем мы песню. Разумная половина ватаги двинула домой, а мы пятеро безбашенных мальчишек пошли надвигающейся ночью в лес. Васька Новиков впереди, Юрка Николаев замыкающий, его брат, я и Миша Ушаков в середине. У Русского поля была одна особенность, оно было похоже на огромный купол, Если стоять на его вершине, то с одной стороны на горизонте виден город и сосны Косарихинского лога, а с другой стороны бескрайние леса Сухой речки. Пока шли до вершины купола, было еще светло, да и сознание, что мы такие крутые вело вперед, а остальные трусишки пусть завтра обзавидуются нашим елочкам. Да и лыжня под ногами была в помощь. Очевидно, кто-то уже ходил до нас c такими же целями. После преодоления вершины купола стало быстро темнеть, синие сумерки стали фиолетовыми, огни города исчезли за спиной. Зато заснеженный лес неотвратимо вырастал перед нами во всей своей суровой и молчаливой красоте. Стало совсем темно, даже наш отважный капитан Васька заволновался и приказал не расходиться по сторонам, а брать самые крайние от леса елочки. Он энергично пилил своим чудо-ножом колючие красавицы, вручая каждому свою долю. Вдруг до того молчавший Юрка заорал во весь голос, – Врагу не сдается наш гордый Варяг, пощады никто не желает. А потом еще какие-то революционные песни. На него все зашикали, – Ты чего орешь, Юрка, всех волков в лесу разбудишь, а ну, как они все к нам сюда прибегут. Он же горячо стал всех убеждать, что надо не молчать, а создавать как можно больше шума, тогда волки точно испугаются и убегут дальше в темные заснеженные лога. Об этом он даже где-то читал. Поверили на слово и для смелости давай кричать каждый, кто во что горазд. А ведь в гвалте действительно стало веселее и мы вновь почувствовали себя отважными пацанами. Один Васька молча пилил, резал волокна елочек. С последней он расправился уже в полной темноте.

На обратный путь впереди поставили Юрку, Василий замыкал наш маленький отряд, мы же, малышня, шли в середине. Песен не пели, устали. Казалось вечность прошла пока, наконец, впереди не показались мерцающие огоньки города, а затем и сосны Косарихинского лога. Наверно, чукчи в чуме так не радуются солнцу после полярной зимы, как мы восторженно встретили появление на горизонте Кунгура. На душе стало веселее. С вершины купола лыжня пошла под уклон и довольно быстро привела наш маленький отряд к дому. Ребятню в те годы так пристально не отслеживали, как сейчас, примерно к восьми вечера надо было просто явиться домой к ужину. Без часов, но контрольное время явно было не нарушено, так как некоторые ребята еще были на улице. К их чести никто не проговорился, что Васька Новиков увел нас в дальний лес за елочками. Я думаю, что возвращающихся с полюса полярников так не встречают, как встретили друзья нашу елочную экспедицию. Главный же триумф и шок ждал дома, когда я, как снежный колобок, вкатился с елочкой домой. Наверно, одновременно и ругали, и хвалили, не помню. Сон накрыл все эмоции. Утром разбудил смолистый запах хвои. Красота. Нравоучений не последовало, прекрасно. Разумеется, купили елочных игрушек и гипсовую фигуру Деда Мороза. Николаевы вторую елочку установили в рекриации коридора и она радовала всех соседей вплоть до старого Нового года. Страна и наш дружный барак вступили вместе с ней в Новый 1964 год, в котором мне исполнилось летом 10 лет.

Вот так бурно и интересно проходила одна зима за другой. Незаметно подтянулся и 1961 год. Осенью я пошел в школу, а в апреле в космос взлетел Ю. А. Гагарин! Эту всеобщую радость не поймет ни один человек, не живший в то время. Страна так бурно развивалась, что даже мы, детвора, чувствовали пульс времени. Во-первых, началось массовое строительство домов с благоустроенными квартирами, в которых, о, чудо, были ванны с горячей и холодной водой. Во-вторых, кое у кого стали появляться телевизоры Рекорд. И не беда, что никуда не делись бараки, все равно, мы знали, все эти ванны и телевизоры не минуют нас. А пока счастливым обладателям Рекордов приходилось терпеть за свою неосторожную покупку. Соседей набивался полон дом, да еще и пол весь в ребятне. Зрители были всеядны, смотрели все подряд. Благо, передачи заканчивались относительно быстро. Да и люди были совсем другие, держались друг за дружку, ценили простые человеческие отношения и умели искренне радоваться всему позитивному.

Впрочем, вернусь к 12 апреля 1961. Яркое солнце играло на небе, бурлили ручьи и мы, мальчишки, во что бы то ни стало, пытались из обломков кирпичей построить плотину. Рядом стоял столб с громкоговорителем наверху. Уличное радио тогда было повсеместно. Музыка, песни, сменяли друг друга, а потом, после паузы, загремел голос диктора Левитана: Передаем Важное Правительственное Сообщение …

Советский человек в Космосе! Что тут было! Крики радости, Плотину долой и освободившаяся вода, словно, радуясь вместе с нами, понеслась усиленным потоком. Космос – это слово решительно и бесповоротно ворвалось в нашу жизнь. К тому времени в августе 1960 уже слетали в этот самый космос собачки Белка и Стрелка. Увидеть же его можно только, разве что, звездной ночью. Вот эти самые звезды на черном небе и есть таинственный космос. На этом знания про Вселенную заканчивалась, а радость за свою страну переполняла все маленькое сознание. В честь такого события всех людей отпустили с работы. К вечеру гармошки, частушки, песни, пляски. У детей свой банкет, газировка, конфеты и печенье вволю.

Юрка Николаев из-за своего имени ходил гоголем, считая себя, почти космонавтом. Это уже потом все узнали, сколько нужно тренироваться в различных центрифугах, сидеть в барокамерах. В общем, много чего недоступного и непонятного стояло на пути во Вселенную. Думаю, окажись рядом тогда какая-нибудь завалящая барокамера, большинство из моих друзей непременно испытали бы на себе способность стать космонавтом. Увы, более, менее подходящим агрегатом могла бы стать бетономешалка у строителей, но кто же нас к ней подпустит. Да и крутиться в ней, с перспективой превратиться в фарш для отбивных, больно то и надо.

Как всегда идея пришла неожиданно. Причем, пришел к ней я сам. Юрка не в счет, он подрос и больше водился с ребятами постарше из соседнего барака.

Родители купили стиральную машину Сибирь 3 с центрифугой для отжима белья. Событие для меня так себе, вот если бы телевизор!

К этому событию подгадал вернуться домой, отлежаться и подкормиться кот Васька. О нем особое лирическое отступление. Авантюрист, драчун, свободолюбивая кошачья личность …

Белой масти с черными и рыжими отметинами, c разорванным ухом, Васька был, вне сомнения, Боец. Потому и пишу с большой буквы. Кот отдыхал, а мой взгляд упал на центрифугу в машине, соединив ее и котофея, в единое целое. Ура! Вот кто будет нашим космонавтом. Интуиция подвела котика, а то бы он непременно шмыгнул в подпол, узнав о моих коварных замыслах.

Быстренько собрав соседскую ребятню, я объявил о полете в космос Васьки. С этими словами затолкал несчастное животное в центрифугу и включил. В ту же минуту от страха и выключил. Вой кота был слышен на улице. Из открытой центрифуги под действием вращения Васька, как ракета, взлетел вверх и шмякнулся на пол. Ополоумевшими глазами смотрел то направо, то налево, не в силах шевельнуться, потом бочком, бочком уполз в подпол. Без сомнения, верчение в центрифуге было самым ярким событием в его кошачьей жизни. Кто-то из мальчишек засмеялся, девочки давай ругать за жестокость. Да мне и самому стало жалко

Ваську. Отловив в супе кусочек мяса, спустился в подполье и голосом кающегося грешника пытался призвать кота на мировую. Напрасно. Вечером перед приходом родителей с работы котяра сам поднялся наверх. Сложив лапки под себя, Васька улегся на диван, не переставая одним глазом следить за мной.

– А Мишка издевался над котиком, – незамедлительно доложила младшая сестренка.

Папа не стал переходить к народной педагогике, выяснив, что это было не живодерство, а испытание Васьки на стойкость, как космонавта. Поскольку все жили в те дни под впечатлением полета Гагарина, я был почти прощен по причине полного здравия кота.

– А ты покружись на месте, – предложил отец, – тогда поймешь, каково было коту. Все время, пока я делал фуэте, Васька злорадно поглядывал одним глазом на мои пируэты.

– А теперь умножь на скорость вращения центрифуги.

Умножать, делить, читать я тогда вообще не умел, то есть с современной точки зрения был полным обалдуем, но перегрузки, вынесенные Васькой, оценил сполна и даже зауважал его сильнее.

К тому времени наша дошкольная коммуна разделилась на группочки. Юрка, как я уже сказал, стал водиться с ровней себе по возрасту. Девочки без конца пеленали своих кукол, играли в классики и зырывали в землю под стеклом секретики из бусинок, фантиков и прочего яркого добра, которое им попадалось под руку. Найти чужой, зарытый секретик, было не так то просто.

У мальчиков шести, семи лет образовалась своя могучая кучка. Я и Санька Николаев готовились к школе. На год младше шли Вова Горьков и Петька Феофилактов. Очевидно, по возрасту подошло время игр в войнушку и нас мальчишек с головой охватил милитаристский угар. До одури носились друг за дружкой с самодельными деревянными пистолетами и сабельками, безуспешно доказывая, что ты там, Вовка, Петька или Саня убит и не путайся под ногами, сиди себе смирно и дожидайся исхода сражения. Конечно, вначале, картинно заламывая руки, мнимые убитые падали, но тут же воскресали и вновь в пекло сражения. Бегали и прятались все, доказывая, что у них было лишь ранение и оно вовсе не помеха в бою. Это сейчас в пейнтболе залепили в противника шар краски, спорить бесполезно, факт налицо. Впрочем, в таких крикливых и суматошных поединках был важен сам процесс игры, накричаться, выпустить лишнюю энергию, устать даже, но каждому считать себя Героем.

Временами увлекала командно – штабная игра. Звучит громко, а на деле просто щелчками выбивали с шашечной доски пешки у противника. Вот только шашек в строю было всего восемь. Бой протекал уж очень скоротечно. Вот если бы штук 100, но где же их взять столько? Идея зависла в воздухе и мозговым штурмом быстренько нашли выход, это будут пробки из-под духов и одеколонов. Ура! Вчетвером бегом на вокзал к мусорному ящику у парикмахерской. Рейд оказался на радость щедрым, возвращались с полными карманами пробок и простых, из-под одеколона, и фигуристыми от духов. Теперь у каждого генерала была своя армия. Среди травы осуществляли передвижения пробочных войск, заключали тайные союзы и на открытом от муравы пространстве вволю щелкали своими солдатиками по противнику. Свалился набок, убит, выстоял, молодец. Исход, как правило, решали широкие, массивные пробки, которые так просто не заваливались. Они ценились выше, стояли в резерве и в дело вступали только тогда, когда дело – швах. Часы пролетали, как минуты, но, что нам время, когда на дворе еще лишь месяц май и впереди нераспечатанное лето. Надоедали солдатики, а ну давай делить землю. Чертили на земле большой круг и нарезали его по количеству игроков на сектора – вотчины. По очереди втыкали перочинный нож в землю, увеличивая до неприличия свой надел. Впрочем, жадность не всегда побеждала, если оставался у бедного крестьянина клочок земли с детскую ладошку, то отнять его можно было только трижды, попав в него ножичком с высоты своего роста. А это не так просто. В случае неудачи побеждало, якобы, народное восстание и размер вотчины восстанавливался. Игра была долгоиграющая и чаще всего прерывалась по соглашению сторон. Собственно сама игра в ножички практиковалась, но не очень часто. Слишком много фигур, целых десять, а концовка к тому же не очень заманчива, проигравший должен был зубами вытянуть колышек из земли. Если предварительно был уговор не забивать колышек вровень с землей, то, разумеется, вперед. А куда же девать кайф от зрелища, грызущего землю товарища. А тебе слабо сыграть по-настоящему? А тебе? Начинали подначивать друг друга. Взаимное раззадоривание в конце концов приводило к тому, что все мы рано и поздно прочувствовали неприятный вкус и хруст земли на зубах. Благо, водопроводная колонка была рядом.

Вечером непременно футбол с резиновым мячом. Красота бегать с майскими жуками наперегонки, пытаясь обвести товарища и забить гол. Матчи были своеобразные, никто категорически не соглашался быть вратарем, бьющая через край энергия и малоподвижная фигура стража ворот казались несовместимыми. Путем препирательств ширину ворот решили делать с метр, если не меньше. Все считали себя только нападающими классом не ниже самого Пеле. Впрочем, если какой-нибудь совсем уж малыш просился в игру, ему, так и быть, милостиво разрешали побыть символическим вратарем. Наша галдящая толпа перекатывалась от ворот к воротам. Иногда самому меткому удавалось забить мяч в эту узкую горловину. Мы бы, наверно, бутузились в дворовый футбол до бесконечности, ведь светло же, белые ночи на дворе, но призывы идти домой ужинать и спать были своеобразным судейским свистком об окончании матча.

За ужином родители все чаще говорили о том, что мне с сестренкой Лидой скоро в деревню на все лето и надо поспеть купить мне форму к школе.

Начальная школа № 116 находилась в зоне обозрения из наших окон. Что там скрывается за стенами, я не знал, както не приходилось еще заглядывать внутрь, но зато в душе тайно завидовал школьной форме у мальчиков и не раз просил у мамы, чтобы мне не вздумали купить иную.

В один из последних дней мая поехали в центр города покупать ее, долгожданную! Мало кто знает, что советская форма тех лет была аналогом гимназической формы царской России. Брюки и рубашка серого цвета, похожие на гимнастерку. И главный предмет вожделения, кожаный ремень с пряжкой и фуражка с околышем. Мало того, на фуражке кокарда с вензелем Ш. А заплечный ранец оранжевого цвета! Это сколько же можно добра внутрь сложить! Не помню уже, какими уговорами, но добился права хранить в нем пробочных солдатиков до времени, когда в ранце займут свое законное место учебники и тетрадки. Бессчетное количество раз в отсутствие родителей примерял себя в роли школьника. Нравился себе, не скрою. В душе щемящее чувство и радости, и неизведанности. Юрка Николаев много смешных небылиц порассказал про школу, но и ору его за стенкой, как расплате за двойки, я верил еще больше. Впрочем, его брат Санька уверял, что Юрка сам виноват, подделывает подписи родителей, вырывает листы из дневника и потому постоянно находится под суровой отцовской рукой. Всем было известно, что мальчишка он бедовый. В общем, был я, как витязь на распутье, а обратного хода нет, осенью в школу. С Сашкой Николаевым на пару. Ему купили такую же форму, как и мне.

Из первого дня я почти ничего не помню кроме потери карандаша. Галина Константиновна, моя первая учительница, подарила каждому по деревянной ручке со стальным перышком и по карандашу, который, как назло, скатился под парту. По причине того, что установку сидеть смирно и не шевелиться во время урока воспринял буквально, то отследить траекторию падения карандаша не сумел. Поиски потери после урока не возымели успеха. Очевидно, не все были такими замороженными, как я, кто-то ногой подгреб к себе нечаянный трофей. Удивительное дело, из всего замечательного, что произошло в то сентябрьское утро, запомнился только этот простой карандаш.

Зато у меня был очень сильный стимул поскорее освоить Букварь, чтобы прочитать заветную книгу, в которой, рассматривая картинки, домысливал историю главного героя.

Дело в том, что на день рождения мне подарили книгу Даниэля Дефо Робинзон Крузо с прекрасными иллюстрациями художника Гранвиля. Она сохранилась и до сей поры стоит у меня на книжной полке. Пожелтевшая от времени бумага стала хрупкой, но я, как сейчас помню ее яркой, пахнущей типографской краской. Дорога на ее страницы тебе откроется через Букварь, объяснил папа. Так и получилось, изученные буквы, как маяки, вели меня по дорогам мореплавателя.

Споткнулся только один раз на букве Р. На той самой знаменитой странице Мама мыла раму. Достала меня эта рама. Был уверен, что процесс обучения для меня закончился окончательно, не успев толком начаться и быть мне неучем. Не освоить, не одолеть мне эту проклятущую закорючку. В память об этой букве осталось ее слегка картавое произношение. Читал я эту книгу целый год, наращивая скорочтение, по мере изучения азбуки. А потом, как прорвало, начал читать все книги, которые во дворе переходили из рук в руки. Чем потрепанней том, тем интересней. К сожалению, доставался этот переходящий приз только на два, три вечера. А войнушки, а прочие игры? Домашние задания еще потом стали нависать. Выход один, читать после отбоя под одеялом с фонариком. Не так-то это и просто. Во-первых, соблюсти конспирацию, во-вторых, душно же под одеялом, значит щелка для воздуха должна быть, но опять же незаметная. И это все в условиях маленькой комнаты. Мысль о том, что у родителей тоже должна быть личная жизнь, естественно, даже на ум не приходила. Под одеялом я в фантазиях скакал на мустанге по прериям вместе с индейцами, продирался сквозь душные джунгли Африки с путешественником Ливингстоном, открывал тайны Таинственного острова Жюль Верна.

Однажды во время таких чтений под одеялом попалась мне книга под названием С удочкой по рекам и озерам. Автор так живописал природу, клев на утренней зорьке, что я, засыпая, уже мысленно ловил всех этих описанных окуней, сорожек и щук. После пробуждения первым делом выпросил у родителей 20 копеек на набор юного рыболова. Удилище вырезал из ветви черемухи, привязал леску и стал думать, а что же дальше? Надо ребят агитировать на лов рыбы. Наверно, у каждого мальчишки приходит время нестерпимого желания поймать на удочку полосатого окунька или серебристую плотвичку. Уговаривать долго не пришлось, вскоре вся наша компания, отложив солдатиков, вооружилась скромными снастями. Из всех друзей бамбуковая раскладная удочка была только у Васи Новикова, но ведь у него и отец охотник-рыболов. И вообще они ездят на рыбалку основательно, с обязательной ночевкой. Для нас же ближайшим водоемом было Кротовское озеро в районе вокзала. Сделав безуспешно две вылазки, рыба не ловилась, стали думать, а не махнуть ли нам на Сылву. Со слов Василия на перекате возле островов щеклеи можно наловить на делай раз, то есть много. Разумеется, это была самоволка, кто бы кого отпустил за 5 километров, да еще и на реку. Пришлось конспиративно каждому засунуть в карман по краюхе хлеба и вперед. Благоразумнее всех оказался Вася Новиков, он прихватил еще и соль со спичками. Как же они нам пригодились!

Щеклеи и пескарей на перекатах действительно наловили много. Вот только за наживкой надо было каждый раз выходить на берег, ведь для ловли на перекате надо стоять по пояс в воде, но и здесь Василий всех удивил, он, пополоскав пару червей, запросто клал их себе в рот за щеку. На коллективную брезгливость невозмутимо парировал, – Вы рыбу едите? Едите. А рыба червей заглатывает, ну и какая разница. Сопротивляться его железной логике, в силу малого возраста, было бесполезно, облизывай их, если тебе так нравиться.

Зато испеченная над огнем и круто посоленная рыбешка была чудо, как вкусна, да еще с хлебом, да с ракушками, прокаленными на горячих углях! Сплошные восхитительные междометия. А воду пили прямо из Сылвы, в те далекие годы это еще было возможно.

Через какое-то время освоили еще один маршрут, рыбачить возле Кунгурской Ледяной пещеры. По Сылве осуществлялся молевой сплав и в этом месте мощные тросы сдерживали напор огромного потока бревен. Вода под мостиком, проложенным над тросами, буквально клокотала, вырвавшись на простор. Зато ближе к берегу рыба, обалдевшая от такого верчения, заплывала в заводь, отдыхала и к радости рыбаков бойко клевала наживку.

Помимо рыбалки на бонах, интересно было полазить по камням над входом в пещеру. Это сейчас все подходы к горе огорожены металлической сеткой, а тогда для мальчишек было большой радостью полазить по камням, а то и взобраться на вершину горы с которой открывался потрясающий вид почти на весь Кунгур и долину реки Сылвы.

Тем временем Май походил к концу, а это означало только одно, отъезд в деревню на все лето. Сказать, что был без ума от этой перспективы, заведомо солгать. Покинуть городских друзей, а как же не построенный штаб-землянка, рыбалки, наши игры, затеи, планы? С моей стороны это была буря в стакане. Ехать все равно придется, но и характер показать надо. Доводы за деревню были самые простые: там чистый воздух без паровозного дыма и сажи, парное молоко из под своей коровы, грибы, ягоды, друзья Колька с Вовкой. Так что бери, мил дружок, 33 копейки и дуй-ка за мост в парикмахерскую стричься. На сдачу в качестве утешительного приза купи мороженое себе и сестренке. Стригли мою ровню без слов на один фасон за 7 копеек наголо, а за 26 копеек в заветном деревянном киоске покупал 2 пломбира с горкой в вафельных стаканчиках и стремглав домой, чтобы лакомство не растаяло раньше времени и на мосту сажа паровозная на него не насела.

Все поездки в принципе не отличались одна от другой, но расскажу об одной особо запомнившейся. Это было 1 июня 1963 года в Троицкую субботу. К тому времени я уже закончил 2 класс, прочитал Робинзона Крузо и множество других приключенческих книг, то есть был в чтении достаточно продвинутым пацаненком. Перечитал Майн Рида, Жюль Верна, Фенимора Купера, грезил о морских путешествиях и дальних экзотических странах, но утром из всех странствий меня ожидало только одно – путешествие в Губаны.

Губаны

Дату ее основания я не знаю, не мог найти ее даже в Ординском краеведческом музее. Вне сомнения, это была первая половина 17 века. Именно в эти годы началось плотное заселение новых земель выходцами с русского севера и частично из центральной Руси. Орда защищала Кунгур с юга от набегов башкир, которым удалось однажды сжечь Кунгур в 1649 году через год после основания города. В 1741 Акинфий Демидов заложил в Ашапе медеплавильный, а затем и железоделательный заводы всего в 24 верстах от Губан. Разумеется, мои прадеды не могли не отметиться своим трудом на Демидовых. Крестьян близлежащих деревень обязывали отработать по одной неделе каждого месяца на заводе и помимо еще поставить Демидовым по одному возу сена и пять возов соломы. Думаю, что радости моим предкам такая обязаловка не доставляла. Труд был подсобный, да и платили мало, но зато реальными медными монетами. Не раз при вскопке огорода находились позеленевшие медные пятаки. Хлебопашество было все-таки основным занятием. Опыт Егошихинского медеплавильного завода в Перми широко использовался на на всех уральских заводах: крестьяне и металл плавили, и хлеб растили. В нашем доме и в других дворах можно было найти многочисленный деревянный инвентарь и предметы крестьянского быта, которые без слов доказывали эту простую истину. В 1869 Ашапский завод в очередной раз сгорел. Восстанавливать не стали за истощением рудных залежей медного песчаника. Думаю, простой приписной к заводу люд только обрадовался этой свалившейся свободе. Впрочем, земля не оскудела, близ села Павлово рудознатцы открыли редчайшее на планете месторождение селенита, лунного камня, как его окрестили за нездешнюю палевую полупрозрачность. Центром камнерезного дела стали отстоящие в 9 верстах от Губан деревни Сходская и Ясыл. Губанские талантливые мужички тоже не лыком шиты, создали собственную артель мастеров обработки селенита. Помнится, в каждой избе можно было увидеть сохранившуюся солнечную фигурку. Если добавить к этому, что была еще в деревне и собственная артель гончаров, то вот тебе и собирательный образ моих талантливых, предприимчивых и работящих земляков и прадедов. Росла деревня, по переписи 1868 года в Губанах более 300 жителей. Была открыта школа и построена часовня. Самый большой рост населения был в 1925 году, 527 человек. После этого начался постепенный спад численности людей. В мое время в деревне было 135 человек. Печально, что Губаны попали, как и многие тысячи русских деревень в число неперспективных, хотя во времена моего детства деревенька сумела сохранить столько старины, что никакие ветры времени тогда еще не стерли ее старинную русскую самобытность в разговоре, в обычаях, в быту. Сейчас вблизи больших городов появляются этнографические деревни русской старины. Я чувствую себя в них, как рыба в воде. Никакой экскурсовод не нужен, знакомо почти все. И это тоже из детства.

В эту дивную деревеньку и отправился я с сестрой и родителями погожим июньским утром. В те годы был только один выходной и мама с папой как то умудрились сделать себе небольшой подарок, соединив два дня. Автобусы до деревень были еще в проекте, их с лихвой заменяли покрытые тентом грузовики с оборудованными скамейками для пассажиров. Комфорт так себе, под брезентом полутемно, душно и пыльно, так как Сибирский тракт не видел дорожных строителей, наверно, c времен императрицы Екатерины 2, при которой дорога и была построена. Через равные промежутки вдоль грунтовки стояли пирамидки из досок и куч валежника спасать завязнувшую в грязи машину. Помню не раз мужчины выпрыгивали из-под тента вытолкнуть с матерком и ветерком наш вездеход на торную дорогу. Таким образом, невинное расстояние в 30 километров до Орды растягивалось до полутора часов. Зато в Орде была Чайная. Там было все и на все вкусы от столовской еды и выпечки до пива и водочки на розлив. Ах, как это последнее любили мужчины, да и некоторые дамы тоже. По этой причине как-то подолгу стояли у этой Чайной, но зато потом ехали с песнями, с прибаутками, как и заведено русской широкой натуре.

Ездок из меня в 7 лет был так себе, укачивало. Оставшиеся 12 километров до Губан ехал без энтузиазма, c тоской смотрел через крохотную щель на дорогу и с нетерпением ждал Ионков лес, от него до деревни рукой подать.

Машина остановилась, кажется, приехали. Ну, космонавт, долетел, это папа так в шутку вспомнил про кота Ваську. На свежем воздухе и дух моментально стал бодрым. Нагруженные сумками родители с сестренкой пошли по тропинке к дому, а я за ними. За плечами ранец с солдатиками и две книги Робинзон Крузо и Водители фрегатов Николая Чуковского. Пока идем, самое время познакомить читателя с деревней. Машина, взметнув столб мелкой дорожной пыли, переваливаясь на ухабах, поехала дальше в село Ашап. Эта дорога выполняла еще и роль главной улицы. Крестообразно ее пересекала другая дорожная улица из села Опачевка через Губаны до деревни Климиха. Все остальные можно смело причислить к козьим тропам, по которым, впрочем, и люди ходили, и домашний скот утром брел на поскотину, а вечером возвращался по подворьям. Тропы эти в точности повторяли местами овалы трех озер. Избы возле берегов окнами смотрели на водные глади. Романтических изысков в названии озер не было. Главное в центре, которое было местом купания, своего рода деревенской Ривьерой, откровенно называли Поганым, а на деле было очень даже прозрачным. Меня забавляло такое несоответствие. На берегу бревенчатый клуб, через дорогу сельпо, которое помимо прямого назначения, являлось еще и источником информации для всей деревни. Беспроводная связь работала идеально благодаря словоохотливым тетушкам. Второе озеро давало воду для питья и величалось Чистым. Оно было огорожено забором из жердей от скотины. А третьему даже названия предки не придумали. Безымянное и вся коротка, хотя по площади легко могло дать фору двум предыдущим. Озеро заросло тиной, берега осокой, рогозом, ивняком. В одной из бухточек за кузницей у меня еще в прошлом году был пришвартован плот. Завтра непременно проверю, как перезимовал мой фрегат, а мы уже на подходе, на пригорке показался наш родовой деревенский дом.

Сколько ему лет не помнил никто. Срублен он был на века моими разумными прадедами в соответствии с традициями русских плотников. На подходящих витиеватых елях в старину делали насечки топором и оставляли на пару, тройку лет, чтобы дерево, стремясь залечить себя, выделило обильную смолу. Валили деревья в марте до движения сока. Затем из просмоленных бревен и рубили сруб. Внутри его выкладывали фундамент из бутового камня под русскую печь. Никаких кирпичей. В деревянную опалубку уминали ногами глину с нарубленной соломой. Саму лежанку выстилали плоскими шлифованными камнями, на которой могли свободно спать до четырех человек. Постепенно и не за один день печь протапливали все жарче и жарче, пока она не становилась монолитом, хранящим тепло и уют. Занимала такая печь ровно четверть избы. Перед печью и ее устьем было царство бабушки с ее чугунами, крынками, ухватами и прочей, зачастую деревянной утварью. За деревянной перегородкой красный угол с иконами на Божнице и обеденным столом. Массивные скамейки изначально плотниками врезаны в стены, не сдвинешь. От русской печи до противоположной стены полати, лежанка из широких досок в метре от потолка. Вот и все, никакой мебели, 19 век, ни дать, не взять. Электричество ждали со дня на день, столбы вкопаны, провода протянуты. Лампочка Ильича под потолком да установленная связистами радиоточка напоминали о том, что на дворе 20 век.

Еще помню, в сенях на стене виднелась галерея парадных портретов к 300-летию царствующего дома династии Романовых. Кто и когда основательно приклеил плакат на стену, не ведал никто. Очевидно, после революции от греха подальше его тщательно забелили, но к моему времени известка и краска на плакате основательно стерлись и оставшиеся цари грозно и недовольно посматривали на неподобающее их величествам место, в котором они оказались.

А теперь немного о хозяевах дома и о гостях, приехавших на Троицкую субботу. Хозяйкой дома была мамина сестра Анисья Михайловна, а по-деревенски просто Оня. Тетушка имела железный характер под стать профессии. В 1941 году ей исполнился 21год, а дальше без вариантов, война заставила ее пройти курсы механизаторов в Очере и сесть за трактор, на котором проработала до 1960 года. У нее было двое детей. Старший сын Федя был глухонемой с младенчества. Говорили, что это было следствием менингита. В дальнейшем он закончил спец ПТУ в Челябинске и стал токаремуниверсалом. Брат был старше меня на 7 лет и жил своей особенной молчаливой жизнью, что не мешало жестами ему общаться со всеми. Дочь Лена на 4 года старше меня и потому не формально становилась на все лето нашей с Лидой вожатой.

Разумеется, хранительницей очага, добрейшей души человеком была бабушка Ирина Ивановна, по-деревенски Орина-рассадница. Родилась она в далеком 1889 году в деревне Чертаково Ординского уезда. В 16 лет ее отдали замуж в Губаны. Да так она безвыездно и прожила в этой деревне всю жизнь. В Кунгур, правда, пару раз приезжала, но вот ездила ли на свою малую Родину хотя бы раз, на своей памяти не помню. Помимо ухода за домом, была у бабушки большая любовь к огородничеству. Самые первые огурцы, крупные бобы, сахарные калега и репа вырастали во всей деревне только у нее. Потому рассадницей и славилась в народе. Грамоте не обученная, знала на память множество причетов, пословиц, поговорок, наблюдений. Своего рода Арина Родионовна для внуков и внучек.

Вот к ней-то и приехали на Троицу три брата Андрей, Федор и Николай. Сестры Варвара и Людмила прибыть не смогли.

Все они высыпали на улицу встречать нас у ворот. Родных дедушек я не застал ни одного, а тут сразу три двоюродных начали трепать мою стриженую голову своими большими мозолистыми ладонями. Деда Николая я видал потом много раз и даже выпивать после армии с ним привелось, а тогда он жил в 9 километрах от Губан в селе Красный Ясыл и по утренней росе не раз за лето прибегал перелесками, прямушками в гости, а чаще всего что-нибудь поправить по хозяйству. Три года назад его золотыми руками была срублена новая баня. До этого старенькая банька топилась по-черному.

Вся родня успели сходить на погост с утра, это в 2 километрах около деревни Климиха. Родители тоже направились туда, пообещав вернуться через часок. Дедушки с баночкой бражки ушли за дом общаться после долгой разлуки. Место дивное, тополя в ряд, а от клейких молодых листьев ни с чем несравнимый запах.

В доме тем временем полным ходом пошла подготовка к застолью. Из сеней принесли запасной стол и накрыли оба стола клеенкой. С полатей достали доску на вторую скамью. Чем потчевали дорогих родственников, постараюсь вспомнить поподробнее. Не часто в крестьянских домах пиры устраивались и потому готовились к нему загодя, приберегая к красной дате самое вкусное. На первое шел суп из сушеных белых грибов. Бабушка называла его губницей, долго томила ее в печи от чего запах и вкус получался непревзойденный! Разумеется, шаньги с творогом и картошкой под молоко парное охлажденное и топленое кремового оттенка из печи. Два пирога, один из груздей с картофелем, а другой рыбный. На закуску настоящие соленые грузди с рыжиками и с солеными огурцами. Большая чашка черемухового киселя, в который полагалось макать испеченный, еще теплый хлеб. В деревянной миске сметана для заправки блюд по вкусу. Это пенки с топленого молока из русской печи. Хранилась такая чудо сметана на леднике в погребе. В двух лагунах выстоявшийся ядреный квас и хмельная, на ржаных сухарях, бражка для взрослых.

Вот и родители пришли. Праздник начался гомоном усаживающихся за стол гостей. На Руси всегда в Троицкую субботу до обеда плачут, после обеда скачут. Дети тоже за общий стол, не нарушать традицию. Отобедав, мы забрались на полати посмотреть начало праздника. Пир продолжался долго, не раз успевали и на улице побегать, и продолжение увидеть. После того, как веселье начинало набирать обороты, в дверях появился сосед Яков Николаевич Зыков с балалайкой. Он был дорогим приглашенным гостем, но всегда любил выдержать паузу. Дедушка моего друга Кольки в юности изувечил на тракторе ногу и ходил с костылем. Войдя в избу, перекрестившись, и поименно всех, поприветствовав, присел на голбец передохнуть и вытереть тряпицей лысину. Бабушка поднесла ему стакан бражки.

– Яша, что-то ты задержался, суседушко, где Нюру-то оставил?

– Благодарствую, Орина, сейчас придет моя благоверная, по дому только управится и следом за мной.

С этими словами дядя Яша проковылял на отведенное ему за столом место. Озорно сверкнув глазами, ударил по струнам балалайки:

Край наш славится лесами,
Чащами, опушками,
А деревни, села наши
Славятся частушками.

Первый куплет сразу же вызвал оживление за столом, мама и тетушка Оня изготовились поддержать Якова. Только балалаечник не дал им сходу втиснуться в частушечный ряд и на одном дыхании выдал:

Песни петь, ноги кривые,
Плясать голос не дает.
Я пошел бы к теще в гости,
Да не знаю, где живет.

Ответка прилетела сразу же.

Сидит Яша у ворот
Широко разинув рот,
А народ не разберет,
Где ворота, а где рот.

А дальше сестры Михайловны созорничали:

Дорогой мой, Яшка,
Под тобою тяжко.
Дай-ка встану, погляжу,
Хорошо ли я лежу?
А я с этим кавалером
Познакомиться хочу.
Красоты, если не хватит,
Самогоном доплачу.

Дядя Яша не лыком шит, у него свой юмор:

Девки, девки, где вы были,
Когда был я молодой,
А теперя мое рыло
Обрастает бородой.

Стол сломался, частушка так устроена, что ей нужен простор, дроботок каблучками и проход по кругу. Подоспела тетя Нюра и женщины по очереди долго веселели себя и весь честной люд.

Было время я плясала
На высоких каблуках,
А теперь сижу на печке,
Два ребенка на руках.
Не любите городских,
Все они гулящие.
Только деревенские
Девки настоящие.

Плясать и петь перестали только тогда, когда по-настоящему устали и, под открытые от верхней корочки пироги, хмельная бражка не раз еще обошла по кругу дорогих гостей. Дедушки посадили свою сестру в серединку и улетели мыслями в воспоминания, Только и слышалось с их стороны: А ты помнишь?

Каждый вспоминал дорогое, заветное, самое светлое, чтобы было в их нелегкой жизни. Не так уж много было простого человеческого счастья у дорогих моему сердцу людей. Все деды прошли войну, а дед Андрей еще и гражданскую. Один из их братьев Матвей сгорел в танке перед самой Победой в Берлине. Бабушка овдовела до войны и одна поднимала четырех детей. Сына Агафона отняла война в 1944 в Восточной Пруссии. Русские люди плачут и в горе, и в радости. Как полагается, помянули погибших в войну добрым словом с чаркой в руках и вновь, как солнышко после туч, радостное настроение вернулось в избу. Мама с сестрой начали, а все застолье подхватило:

Ой, хотела меня мать да за первого отдать.
Ой, этот первый, первый неверный,
Ой, не отдай меня мать.
Ой, захотела меня мать да за второго отдать.
Ой, этот второй, второй невеселый,
Ой, не отдай меня мать.
Ой, хотела меня мать да за третьего отдать.
Ой, этот третий – ой, три дня до смерти,
Ой, не отдай меня мать.
Ой, хотела меня мать за четвертого отдать.
Ой, тот четвертый, ни живой, ни мертвый.
Ой, не отдай меня мать.
Ой, захотела меня мать да пятого отдать.
Ой, этот пятый, пьяница проклятый,
Ой, не отдай меня мать.
Ой, хотела меня мать да за шестого отдать.
Ой, этот шестой, шестой недорослой,
Ой, не отдай меня мать.
Ой, хотела меня мать да за семого отдать,
Ой, этот семой, угрюмый, невеселой,
Ой, не отдай меня мать.
Ой, захотела меня мать да за восьмого отдать.
Ой, этот восьмой, вовсе перерослой,
Ой, не отдай меня мать.
Ой, хотела меня мать за девятого отдать.
Ой, тот девятой, девятой проклятой,
Ой, не отдай меня мать.
Ой, хотела меня мать за десятого отдать.
Ой, тот десятый – колхозник богатый,
Ой, отдавай меня мать.

После задорной песни немного с грустинкой о незадачливой любви казака.

Скакал казак через долину, через маньчжурские поля,
Скакал он садичком зеленым, кольцо блестело на руке.
Кольцо казачка подарила, когда казак пошел в поход.
Она дарила, говорила, что через год буду твоя.
Вот год прошел, казак стрелою в село родное поскакал.
Завидев хату под горою, забилось сердце казака.
Навстречу шла ему старушка и шепеляво говорит:
Напрасно ты, казак, стремишься, напрасно мучаешь коня.
Тебе казачка изменила, другому счастье отдала.
Он повернул коня налево и в чисто поле поскакал.

Грустное окончание песни решили не допевать, пошли старинные двухголосные, которые вытянуть могли только моя мама и ее сестра, недаром они славились первыми певуньями в Губанах. Много песен, все не упомнишь, но одна особенно забавляла про то, как молодые на базаре раз от раза увеличивали живность на своем подворье.

Поедем, разлапушечка, в торги на базар.
Купим, разлапушечка, жеребка себе.
Жеребко ги-ги, го-го,
Бычушко мыки-мыки,
Свиночка вики-вики,
Козелко стуки-бреки,
Барашко бары-бары,
Гусенька ги-ги, ги-ги,
Уточка с носка баска,
Курочка счерна-пестра.
Курочка по середи похаживает,
Эх, тюр-тюренек наговаривает.

День склонился к вечеру, летняя жара спала и вся честная кампания перешли на улицу. Деревня гуляла. В разных местах играли гармони и слышались песни. Мама с сестрой расположились на толстом бревне перед избой. Сколько себя помнил, оно всегда служило скамейкой. Их голоса сразу же вплелись в общий деревенский хор пусть даже и разделенный на несколько сельских спевок. Мужчины расположились слева от дома, под уже упомянутыми тополями, решать вечные русские вопросы: Кто виноват? и Что делать? Полгода прошло после Карибского кризиса, но тема эта бывшим фронтовикам все еще не давала покоя. Вдогонку подоспела другая проблема, кукуруза. Мужики были все деревенские и прекрасно понимали, что не место ей на уральских полях. Особенно горячился дядя Яша, наш сельский бригадир. Именно его по должности сверху заставили засеять лучшие поля этим заокеанским чудом. Последствия уже этим летом я сам испытал на себе, когда в местном сельпо перестали продавать хлеб и я с двоюродной сестрой Леной вдруг неожиданно для себя тоже стал добытчиком, каждое утро по утренней росе мы бегали с ней за 5 километров в соседнюю Опачевку, чтобы выстоять очередь и купить по две буханки черного хлеба на человека. На середине пути возле дороги бил лесной ключик, возле которого был долгожданный привал. Ничего не было вкуснее этого черного с остью хлеба и ледяной водицы. Волшебный калейдоскоп повернулся для меня с этой стороны только приятными воспоминаниями о пикниках у обочины. А хлеб. Все дело оказалось в итоге поправимым. С приходом к управлению страной в следующем году нового руководства, хлебный дефицит быстро сошел на нет. Впрочем, не все разговоры дедушек мне были тогда понятны и интересны. О войне, c которой все пришли не так уж и давно, говорили мало. Вот о ней бы я послушал, но о своих боевых походах деды, как назло, говорить не любили.

Покрутившись около взрослых, вспомнил про свой плот за кузницей. Соорудил я его еще прошлым летом из подручных бревешек, наколотил поперек обломки досок вместо палубы. Получилось вполне устойчивое суденышко на одного мальчишку. Одну навигацию фрегат выдержал с честью и мысль, что с ним стало за зиму, была гораздо важнее скучной политики. Добежать до кузницы, завернуть за ее угол, дело нескольких минут, а там еще продраться несколько метров через заросли ивняка и, вот он! Стоит, мой красавец, дождался. Как истинный флибустьер, я плоту нашел абсолютно недосягаемое для посторонних глаз место. Даже деревенским друзьям Кольке с Вовкой не раскрыл свою маленькую мальчишескую тайну. Возможно, из-за этого утлого суденышка и выросла моя большая любовь к водным путешествиям. В тени ивняка и рогоза от воды тянуло свежестью, тонкой пеленой стелился вечерний туман. Розовели, отразившиеся в воде, предзакатные облака. Лягушата в зарослях осоки радовались наступившему теплу и бурно, c кваканьем и неподражаемым посвистом вели свои брачные игры. Водный мир словно приветствовал меня после зимней разлуки множеством дорогих сердцу звуков, издаваемых обитателями прогретого солнцем водоема. И как я мог еще вчера противиться ехать сюда! Удивительно. С радостью от предвкушения катаний на плоту вновь той же дорогой припустил, стремглав, домой. Взрослые продолжали петь и общаться, а я в избу на полати спать. Федя, закатившись к стене, уже видел седьмые сны. Лена с Лидой еще о чем-то шушукались, но мне было уже не до общения, благостный сон тут же накрыл меня.

Проснулся от всеобщего смеха в избе. Оказывается, Андрей Иванович ночью возжелал пить, а заветного ведра с водой в полутьме не нашел. После тщетных поисков обнаружил у устья печи лишь таз с ополосками после вечернего мытья посуды. От души, крякнув пару кружек, успокоился и на печь к братьям. Бабушка с улыбкой доложила:

– Слышу, кто-то шебаршит. По вздохам чую, что братик.

– Ондрюшка, ты ли это? Потерял ли чо?

– Я, Орина, спи, пить захотел.

Бабушкин топчан находился между русской печью и внешней стеной. Так было заведено с незапамятных времен на Руси, хозяйка встает первой, топит печь, готовит еду и пойло для коровы. Ополоски в тазике и были приготовлены для скота. Вот так и стал Андрей Иванович героем утра и весело начавшейся самой Троицы.

За завтраком доедали остатки вчерашнего пиршества, взрослые прикладывались к заветному лагуну с бражкой. Расклад на день, детям вольная воля с наказом ближе к вечеру явиться в баню. Женщины занялись посадками в огороде, мужчины колкой дров и по мелочи плотницкими работами.

Поскольку вчера времени не оказалось, я прямым ходом в соседний дом к Кольке Зыкову. Дружок сидел за столом и деревянной ложкой уплетал за обе щеки сметану прямо из крынки.

– Ну, ты даешь, Колька, как кот на масленице, объедаешься.

– Привет, Миша, а я бабушке наломал березовых веток на Троицу она и расщедрилась. Вон они на скамейке. Сейчас и вам унесем.

Веткам дома обрадовались и попросили принести еще, чтобы в баню сходить со свежими духовитыми вениками. Оказать в деревне такую услугу пара пустяков. Березки росли сразу за Колькиным домом. После этого нехитрого задания, не сговариваясь, пошли к Вовке Манину. Пока идем, расскажу о своих деревенских друзьях. Коля Зыков внук Якова Николаевича безвыездно жил в Губанах. Родители жили где-то в Свердловской области и приезжали редко. По крайней мере их я видел всего один раз. Ростом Колька был с меня, но достаточно упитанный малый с постоянной улыбкой на круглом лице. Вовка высокий витень на голову выше нас, но не это главное, а то, что он обладал неподражаемой мимикой. От его гримас все просто падали со смеха. Большие уши, казалось, жили своей отдельной жизнью от хозяина, он мастерски мог ими шевелить и сразу двумя, и поочередно. Говорливый, позитивный, артист одним словом. А почему Манин? Так мать у него была Мария. В Губанах главенствовала одна единственная фамилия. За редким исключением все были Трясцины. Если имена у ребят совпадали, имя матери позволяло различить в разговоре, допустим, Вовку Манина от Вовки Ларискина. Девчонок определяли таким же образом. На всю деревню был один носитель редкого имени Веня, но был намного старше и потому для нас интереса не представлял.

Пришли. Дом приятеля отличался высоченными мальвами в палисаднике. Во всем остальном ничем не выделялся от других бревенчатых изб. Вовка был дома и моему величайшему удивлению тоже ел домашнюю сметану из пенок, снятых с топленого молока. Понятно дело, что лакомство перепало и ему тоже в честь праздника, а то не видать бы Вовке заветной крынки, как своих больших ушей. Приятель, закатив глаза от удовольствия, разве, что не мяукал, как кот. Думаю, современному герою мультфильма коту Матроскину далеко было бы до него. Мне жаль тех, кто не знает вкуса этого лакомства. Сметаной приправляли разные блюда, чаще всего соленые грузди или рыжики. Детям по плошке давали только по праздникам.

– Хорош балдеть, оставь друзьям: сказал Колька, заглядывая миску, но поздно, со сметаной Вовка управился вовремя без помощников.

– А пойдем те на озеро, к клубу, – предложил довольный хозяин.

– Мамка с час назад ушла, там березку будут наряжать, песни петь.

В Губанах до всего рукой подать, пять минут и мы там. Вчера я не успел толком рассмотреть клуб, а зря, изменения были и для деревни очень серьезные. К старенькому клубу, если можно назвать таковым потемневшую от времени избу, плотники соорудили прируб из новых бревен. Губаны со дня на день ждали электричество, клуб расширили для показа фильмов, танцев и прочего расширения кругозора селян. Друзья с восторгом сообщили, что в кинобудке уже установлен киноаппарат и правлением колхоза куплена новенькая радиола. Пока электричество не добежало по проводам до Губан, молодежь значительно постарше нас сидела на скамейках, вкопанных в землю, развлекая себя, доморощенным юмором. Пожилые девушки, числом не более пяти, поодаль под березками пели:

Березонька, березка,
Завивайся, кудрявая,
К тебе девки пришли,
К тебе красны пришли,
Пироги принесли,
Со яичницей.

Одна из них была Вовкина мама. Женщины вспоминали молодость, им явно было хорошо. Деревенская Ривьера развлекалась. Гладь Поганого озера была не взбаламучена, купающимися. Пока. Молодежь, очевидно, ждала, когда солнце поднимется повыше, а певуньи разойдутся по домам. Наш негласный план состоял как раз в том, чтобы первыми согреть воду, открыть купальный сезон в престижном водоеме. Вовка пошел очаровывать парней и девушек, гоголем прошелся перед ними, уморительно, подмигивая и шевеля ушами. Свою порцию славы он, конечно, получил сполна оглушительным хохотом молодежи. Тем не менее, закрепить Вовкин успех и сигануть на их глазах голышом в воду не решились. Можно и пенделей получить. Большие парни, оберегая чистую воду для своих красавиц, отфутболивали мелочь пузатую на Безымянное озеро. Молодцы, конечно, рыцари, можно сказать. Впрочем, не буду утверждать, что оно вообще было недоступно для малышни. Утром мы даже очень успешно в нем купались. Главное в час пик ближе к вечеру не пересекаться.

Зато на своем вольная волюшка. Визг от восторга барахтающихся в воде ребятишек был слышен у клуба. Оставалось только добежать, чтобы сполна получить и свою долю всеобщей радости. И вот мы уже в гуще событий. Вовка, обмазавшись глиной и, обмотав себя зеленой озерной тиной, вошел в свою постоянную роль водяного. Подныривая под купальщиков, дергал их за ноги. Визгу от этого было еще больше, особенно от девчонок. Никто лучше его не смог бы довести купающихся до такого градуса кипения. Пусть большие пижоны у Поганого озера завидуют нашему веселью.

На воде время летит стремительно и подтверждением тому разыгравшийся зверский аппетит и доносящийся дымок затопленных бань. Ах, как же сладок этот запах летнего приближающегося вечера! Пора и честь знать. По рукам и разошлись по домам. На ужин после бани были настряпаны капустные пельмени с салом, а пока краюха хлеба и кружка молока были такими желанными после купания. А потом в баню, пока просто на разведку от нетерпения поскорей нырнуть в ее благостное тепло. Удивляюсь людям, которые не прониклись таинством и блаженством этого рукотворного рая.

Баня, баня, что за чудо!
Дух березовый не спит!
На печи с раздутым пузом
С кипятком котел стоит.
На веревке за трубой,
Веники висят гурьбой.
Есть поменьше, есть побольше,
Выбирай себе любой!

Любовь к бане в русской деревне впитывалась с материнским молоком. Разве кто-то спрашивал малыша, пойдет ли он париться? Вперед и с песнями. Впрочем, и понукать не надо было. Действо очень простое. Парильщик, отец, командовал:

– Марш на полок, ложись на живот.

И веничек сначала легонько, а потом в полсилы от ног к плечам и обратно и так несколько раз. А потом из ковша прохладной водой! Новая команда:

– Ложись на спину, лицо и петушок прикрой ладошками. Те же действия веником и ты, словно заново народившийся, в предбанник отдышаться, попить кваску, а зимой еще в снег нырнуть, тоже хорошая идея. Только после этого нужно повторить процедуру с горячим веником. На всякий случай.

После помывки детей, взрослые начинали париться по-настоящему. На этот раз в первую очередь пошел я с папой и Федей, на вторую дедушки, третья очередь женская. Бабушка ходила всегда одна на последний жар. Поскольку речь зашла о бане, необходимо вспомнить и баню по-черному. Стены ее были чернее самой темной ночи от многолетней копоти, въевшейся в древесину, которая лучше всякого антисептика помогла баньке выстоять годы и годы. С незапамятных времен все предки в ней перемылись и здоровыми были. Над топкой вмурован котел для горячей воды, обложенный валунами. Трубы не было, надо было ждать, чтобы вода вскипела, камни прокалились и дым весь вышел. Остатки головней, чтобы не чадили, выносили в ведре на улицу и заливали водой. Стены и полок не пачкались сажей, работала бабушкина народная хитрость, бросать в красные угли яичную скорлупу. Конечно, в наши дни такое банное чудо на любителя. Да и не найти ее днем с огнем в наши дни. У меня, к сожалению, о черной бане в памяти сохранились только ощущения непередаваемого запаха с легкой горчинкой и колеблющихся теней на стенах. Окна не было, а керосиновая лампа, с которой ходили в баню, создавала особую романтическую таинственность. Недаром в старину девушки в полночь выбирали место для гадания именно в черной бане, самое подходящее место накрутить в ней свою фантазию до нужной кондиции. Учтите, все происходило при свете горящей лучины. После такого полумрака кого хочешь, того и увидишь. Сама обстановка располагала к этому. О бане я могу говорить бесконечно, но для этого придется писать отдельную повесть. После бани умиротворение, полное слияние с окружающим миром. Пожалуй, нет лучших минут, чем посидеть после парной на свежем воздухе, слушая вечерние звуки летнего вечера.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.