Я и ты одной крови…
Ирина Мусалимова

© Ирина Мусалимова, 2026

ISBN 978-5-0069-3757-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Приключенческий роман с почти прозрачным оттенком детектива и тонким романтическим послевкусием.

Все события, описанные в романе, и все персонажи являются вымыслом автора.

Любые совпадения с реальными событиями или конкретными лицами случайны.

Автор далёк от политики, и ни одно из описанных им событий не имеет политического окраса.

ПРОЛОГ

Он видел её изумрудные, кажущиеся бездонными от едва сдерживаемых слёз, прекрасные глаза, и его сердце сжималось от тоски. Сейчас её мысли заполнены лишь болью разлуки, и ей неведомо, что впереди ждут испытания болезненные, жестокие. А он, он уже это знал… знал и терзался тем, что именно он должен стать причиной её будущих бед, потому что над ним самим неумолимо тяготеет то, что принято называть долгом, и сейчас этот самый долг призывает сломать наивную душу, безжалостно раздавить хрупкую юную любовь…

***

Август 1984 года. В салоне авиалайнера, следовавшего рейсом из Стокгольма в Москву, царило ленивое спокойствие. Бортпроводницы разносили напитки, разливали из больших блестящих термосов чай и кофе. Кое-кто из пассажиров дремал, откинувшись в кресле. Молодая мама, застенчиво прикрывшись цветной павловопосадской шалью, кормила грудью крепенького бутуза, крепко держащего кончик её платка пухлыми ручками. Летевшая в экскурсионный тур с посещением двух советских столиц группа шведов, весело переговаривалась, с интересом рассматривая буклеты с красочными видами.

В предпоследнем ряду салона, прихлёбывая кофе из крошечных бумажных стаканчиков с надписью «Аэрофлот», о чём-то тихо, но оживлённо, беседовали между собой несколько юношей и девушек, судя по виду, студентов. На их лицах читалось возбуждение, глаза горели огнём восторга.

Ещё бы! Сейчас молодые люди ощущали себя поцелованными Удачей, избранниками Мечты и без пяти минут полубогами. Стать участниками всемирного форума студентов-биологов, целых три сказочных недели провести в кемпинге бок о бок с такими же, как и они сами, фанатами будущей профессии, ещё год назад это можно было представлять себе только в фантазиях. Но вопреки всему, границам, препонам чиновников, мечта неожиданно сбылась! И это было неслыханное счастье, ощущение раскрывшихся в полёте крыльев, смутное предвкушение чего-то неожиданного и прекрасного… Эмоции переполняли души, не успевшие померкнуть воспоминания рождали дерзкие замыслы.

Лишь только двое в этой компании выглядели немного отрешёнными, то ли задумавшимися о чём-то, то ли чем-то опечаленными.

Как и два года назад, форум традиционно проходил в живописном городке Грингрёве, недалеко от Стокгольма. Гостеприимный палаточный лагерь собирал под крыло со всего мира самых одарённых и одержимых выбранной профессией студентов, давал им возможность подружиться, обменяться знаниями, почувствовать себя командой. Ведь это им в двадцать первом веке предстоит бороться с эпидемиями ещё не изученных болезней, создавать новые препараты и вакцины, стать флагманами современной большой науки.

Говорили, что идея и спонсорская поддержка форума принадлежат одному шведскому бизнесмену, владельцу известного микробиологического института, меценату и филантропу, к тому же неисправимому оптимисту. Впрочем, именем его отечественные чиновники не интересовались. Капиталист – он и есть капиталист, угнетатель рабочего класса.

Конкурсный отбор для соискателей был нелёгким. Мало было быть просто лучшим студентов из лучших. Требовались ещё и победы в олимпиадах, и собственные научные работы, и непременное владение английским языком.

Зато участие в форуме, если повезёт, могло открыть широкие перспективы для роста и будущей карьеры. Правда, конечно, не для студентов Страны Советов. Ну и пусть. Хотя бы просто пообщаться с талантливыми сверстниками, поработать с ними в совместных проектах, заодно и упражняясь в языке; побывать на лекциях известных учёных, фамилии которых украшают обложки лучших учебников; посидеть вечером с гитарой у костра плечом к плечу с новыми друзьями – разве это не счастье? И заодно, хотя бы одним глазком или даже краем глаза посмотреть, как живут люди там, в другом мире.

Советский Союз каждый раз неизменно получал квоту для участия в форуме. И, надо честно признать, для чиновников это всегда становилось изрядной головной болью. Нет, конечно, официальные лица всецело одобряли и поддерживали участие советских студентов в деле дружбы и процветания мирового научного сообщества. Но пресловутый «железный занавес» уже настолько проржавел и деформировался, что приподнять его, выпустить свою неокрепшую поросль в суровый мир капитализма, где маячившую всегда в недосягаемой дали святую цель можно было, не дай бог, сравнить с существующим сегодня и сейчас возможностями, старшие товарищи серьёзно опасались.

А потому в борьбу непременно вступали таинственные силы, и окрылённые победой конкурсанты получали выездную визу с датой открытия как раз в день окончания работы форума, или же в их незамысловатых научных работах случайно находились следы плагиата. А бывало, что у официальных лиц, рассматривающих под микроскопом личное дело каждого из конкурсантов, появлялись большие претензии к произношению претендентами английских дифтонгов. Нельзя же позорить государство развитого социализма на загнивающем Западе такими корявыми дифтонгами.

Как-то раз, совершенно отчаявшиеся подыскать соответствующие кадры, чиновники даже решили закрыть зияющую брешь, пожертвовав самым дорогим, и отправили на форум собственных отпрысков. Разумеется, без всяких конкурсных страстей. Отпрыски не поняли, зачем им биология и песни у костра, но не растерялись, за два дня потратив все выданные родителями средства на скупку популярной в стране победившего социализма фарцы, после чего запросились обратно домой в невыносимой тоске по Родине.

Запад удивлялся, но упорно продолжал присылать приглашения, очевидно, терзаемый желанием когда-нибудь наконец выяснить, как выглядит настоящее советское будущее светило биологии. Ну не бородатый же это мужик в кафтане с балалайкой и дрессированным медведем на поводке, какими рисуют их в американских комиксах, право слово!

Но в этот раз всё случилось иначе. Уставшая от пышных кремлёвских похорон, наглухо застёгнутая на все пуговицы страна с недоумением посмотрела на новоизбранного генсека, принявшего бразды правления огромным государственным механизмом, не вставая с койки реанимационной палаты, и вдруг тяжело расслабилась, погрузившись в сонное равнодушие. Ржавые замки «железного занавеса», заскрежетав, ослабили хватку. Пятеро счастливчиков несмело вышли в чужой непонятный мир…

***

Пышногрудая бортпроводница, откинув за спину тугую русую косу, объявила о прибытии рейса в международный аэропорт Шереметьево-2. Надпись с просьбой пристегнуть ремень, ещё не погасла, но люди, разминая затёкшие ноги, уже зашевелились, застучали дверцами багажных полок. Лайнер усталой птицей подрулил к терминалу. Пассажиры, суетясь в проходах, ожидали, когда подадут трап.

Очнувшись от мыслей, он тоже встал, слегка потянулся, достал с полки свою потёртую на локтях куртку и небольшую, видавшую виды, дорожную сумку. Оглянувшись, улыбнулся друзьям. В этот момент он уже знал, что нужно делать. Он принял решение.

ЧАСТЬ 1
CУДЬБЫ КАК РЕКИ

ГЛАВА 1. ЭНСК, АПРЕЛЬ 2003 ГОДА

Солнечный лучик пробился через неплотно прикрытую штору и весело запрыгал на подушке. Хельга открыла глаза, улыбнулась солнышку и, с наслаждением потянувшись, спустила ноги с кровати. Ах, какой сегодня восхитительный день! Во-первых, суббота, а значит, в университете всего две лекции, а во-вторых, сегодня Хельге исполняется восемнадцать лет.

Зевая и потягиваясь, она прошлёпала босиком к зеркалу на туалетном столике и с интересом посмотрела на своё отражение, пытаясь найти какое-то отличие себя, вчерашней малолетки, от себя, вполне себе взрослой совершеннолетней дамы. Честно сказать, отличие никак не находилось, хотя Хельга усердно трудилась над выражением лица, то строго сдвигая брови, то поджимая губы, то, как строгая классная дама, вытягиваясь в струнку.

Увы, из зеркала на неё, как и вчера, смотрела смешливая сероглазая девчонка с чуть вздернутым носиком, как будто кистью дугой прочерченными пшеничными бровями и копной удивительного цвета волос.

Волосы у Хельги были не просто белокурые, а того редкого оттенка, при виде которого в мыслях сразу всплывает словосочетание «скандинавский эпос». Когда она была маленькой, мама заплетала ей волосы венком, и Хельге это очень нравилось, потому что, если повязать вокруг талии мамину белую шаль и прицепить на макушку собственноручно склеенную из картона корону, обсыпанную блёстками, то можно было представить себя Снежной Королевой.

Хельга любила эту сказку, зачитав книжку, что называется, до дыр. Персонажами сказки, как правило, приходилось быть двум плюшевым медвежатам, когда-то бывшей белой и пушистой обезьянке с пятном от супа на носу и краснощёкому пупсу в голубом конверте. Роль Герды доставалась говорящей кукле Маше, а пластмассовый солдат Швейк с добрым чудаковатым лицом превращался в маленького мальчика Кая. Эпизодическую роль бабушки Кая и Герды обычно добросовестно выполняло старое, покрытое клетчатым пледом, широкое кресло. Это была любимая игра маленькой Гели, как называли девочку домашние.

Когда-то найденная на чердаке бабушкиного дома старая книжка с чудесными старомодными картинками будила фантазию, звала и манила в непознанные волшебные дали. Постепенно сказке становилось тесно в своей оболочке, она разрасталась, обретая новых персонажей и новые события. Это был другой мир, уютный, принимающий Хельгу такой, какой ей хотелось быть, растущий и взрослеющий вместе с ней…

Сейчас шевелюра девушки была пострижена в модном стиле «шапочкой», что очень гармонировало с её крепкой спортивной фигурой.

Хельга провела щёткой по волосам, наскоро пытаясь их пригладить, и прислушалась. Из кухни доносился сочный баритон папы, периодически прерываемый звонким маминым смехом. Прокравшись на цыпочках к кухонной двери, она застыла, любуясь родителями. Высоченный широкоплечий, папа с мокрыми после душа волосами, пощипывая ухоженную русую бородку и смешно гримасничая, рассказывал, по-видимому, что-то очень забавное. Мама, несмотря на субботу и раннее утро, уже успевшая поменять утренний пеньюар на домашние джинсы и уютный джемпер и нанести на лицо почти незаметный макияж, весело смеялась, краем глаза отслеживая закипавший в турке кофе.

Довершала картину утренней безмятежности горка свежих оладий на блюде в центре обеденного стола.

Потянув носом, девушка переступила с ноги на ногу, и половицы тут же отозвались сварливым скрипом. Родители разом обернулись, быстрым движением нацепив себе на головы крохотные остроконечные бумажные колпачки, и, лукаво улыбнувшись, низким голосом дружно сказали:

– С днём рождения, о Снежная королева!

– Мам, пап, как же я вас люблю…, проговорила Геля, утопая в их объятиях.

– Мы тебя тоже очень любим, наша взрослая дочь, – папа подмигнул, – Что, планируешь большой студенческий сбор с песнями и танцами, или есть другие соображения?

Усевшись на высокий табурет, девушка наклонила голову, минуту подумала и отрицательно замотала головой.

– Нет, сбор трубить не буду. Мы в группе договорились собраться после сессии и разом отметить все дни рождения. И вообще, – добавила она капризным детским голосом, – Я хочу с вами! С вами! С вами! И, чтобы салат из кальмаров, шоколадное мороженое и шампанское!

– Губа не дура, – рассмеялся папа, – Ладно, тогда зайду к Михалычу, закажу на вечер столик.

Геля, встав на цыпочки, чмокнула отца в щёку, и подсев к столу, нацепила на вилку сразу две оладьи.

– Вкуууусно, – промычала она с набитым ртом.

Наскоро запив оладьи глотком кофе, девушка унеслась в комнату, и через несколько минут вышла оттуда, одетая в джинсы и черный свитер гольф. Нацепив куртку и замотав горло длинным полосатым шарфом, она крикнула дежурное «пока», хлопнула дверью.

Родители задумчиво посмотрели друг на друга и на дверь.

– Не в курсе, что это было? – нарочито флегматично поинтересовалась Ирма Вадимовна.

– Это ураган Хельга. Обычное явление в наших краях, – поглаживая бородку, сообщил Иван Андреевич, и в его глазах мелькнула смешливая искорка.

Хельга бежала вниз по лестнице, на ходу прикидывая, не забыла ли пропуск, студенческий билет, и успеет ли она к началу лекции, если не будет ждать автобус, а побежит бегом через дворы. На втором этаже она чуть помедлила, краем глаза глянула на тяжелую коричневую дверь с двумя серебристыми «двойками» посередине и вздохнула. Когда-то здесь жил Андрюшка Белкин, друг детства, верный спутник её детских шалостей.

Они оба обитали в этом подъезде почти с рождения. Вместе лепили куличики в песочнице, вместе кормили неизвестно откуда взявшегося во дворе бездомного котёнка. Вместе пошли в первый класс, и оба дружно навзрыд расплакались, когда учительница попыталась рассадить их за разные парты. Вместе делали уроки и бегали друг к другу в гости, чтобы мультики тоже смотреть вместе.

Впрочем, годам к двенадцати их дружба пошла на убыль. В пятом классе Андрей отказался сидеть за одной партой с Хельгой. Пряча глаза, он пробормотал, что взрослые парни не сидят с девчонками, по крайней мере, по собственному желанию.

Хельга не обиделась. У неё появились свои девичьи увлечения, которые намного приятнее было обсуждать с подружками, чем с Андреем. Они по-прежнему приглашали друг друга на дни рождения, но это уже было вроде само собой разумеющееся, больше напоминающее привычку, чем связанное с понятием «дружба».

В восьмом классе, перед новогодними каникулами Андрей вдруг стал приходить на уроки каким-то усталым и сумрачным. В объяснения не вдавался. Однажды на перемене Геля заметила в кабинете директора школы Андрюшкину маму Раису Петровну, полную женщину с ярким макияжем и пышно взбитыми пергидрольными локонами. Теребя мятый носовой платок, она, изредка прикладывая его к глазам, что-то писала на листе бумаги.

На следующей перемене вездесущая Майка Кислова прошептала Геле на ухо новость: Раиса Петровна приходила, чтобы забрать из школы Андрюшкины документы. Белкины-старшие давно и часто ссорились и вот, наконец, развелись. Раиса Петровна с сыном уезжают жить куда-то, то ли в Московскую, то ли во Владимирскую область, а у дяди Саши скоро будет новая жена, которая уже ждёт ребёнка.

В тот момент Геля восприняла эту новость почти без эмоций, она тогда всерьёз увлеклась работой в кружке юного биолога, параллельно занимаясь бальными танцами и подрабатывая волонтёром в небольшом частном приюте для брошенных животных, но теперь вот всё же нет-нет, да и повздыхает, проходя мимо знакомой двери. Интересно было бы узнать, как сложилась дальше судьба одноклассника. Да и детство заодно вспоминалось, которое, хоть и пришлось на непростые девяностые, всё же запомнилось ей светлой доброй сказкой.

Иван Андреевич неторопливо облачался в подаренный ему женой на Новый год мягкий тёмно-зелёный пуловер. Несмотря на то, что день выходной, всё же придётся заехать на работу, чтобы просмотреть отчёт о вчерашнем эксперименте, да и обещанный столик в ресторане нужно заказать.

Не обязательно, конечно, лично для этого материализоваться, можно было и телефоном обойтись, но Михалыча, то есть Льва Михайловича Вольского, владельца знаменитого на весь Энск заведения под забавным названием «Энский дед Мазай», горожане так уважали, что при случае предпочитали лично зайти, руку пожать, о жизни поговорить. И ведь было за что уважать.

Лев Михайлович Вольский появился в городе во второй половине девяностых. История умалчивает, почему он выбрал своей тихой гаванью, затерянный в глухих лесах наукоград. Поговаривали, что был у него серьёзный бизнес во Владивостоке, да что-то там неладное вышло, и вроде пришлось ему уносить ноги то ли от тех, то ли от этих, но так или иначе, пробив бастионы пропускной системы Энска, Лев Иванович получил полное право называть себя энчанином.

Устроившись ночным сторожем при местной медсанчасти, хотя средств на безбедное существование, по всей видимости ему вполне хватало, Вольский выпросил себе в аренду у городских властей заброшенное помещение столовой советских времён, нанял четырех смышленых и рукастых парней и, каждый день поспав пару-тройку часов после ночного дежурства, отправлялся собственноручно отдирать древнюю, пожелтевшую от времени, плитку, шпаклевать трещины, отмывать от многолетней грязи полы.

Энчане вначале всерьёз недоумевали, дескать, вот чудак, девяностые на дворе, у людей в карманах не густо, да и город-то, чай, не столица, чего уж тут такой бизнес то мутить? Вроде энчанки супы варить не разучились, а то и пельменей налепить не проблема. Но время шло. За закрытыми дверями кипела работа. Вскоре появилось объявление об открывшейся вакансии повара.

В один прекрасный день двери заведения, наконец, распахнулись. И… ничего не произошло. Потрёпанные девяностыми горожане спешили мимо.

Неуёмный Лев Михайлович сдаваться не собирался. В ближайший выходной день горожане услышали из окон новоиспеченного ресторана (кстати, названия у него не было), чарующие звуки вальса. Это был «Золотой дождь» Вальдтейфеля. Входную дверь украсил от руки написанный плакат, гласивший незатейливо: «Добро пожаловать! Можно просто посидеть и послушать музыку!»

Первыми решилась удовлетворить своё любопытство пара продрогших пенсионеров. Войдя внутрь, они ахнули. Оформленный невообразимо эклектично зал сочетал в себе совершенно несочетаемое, но всё это странным образом выстраивалось в уютное прибежище, дарящее ощущение комфорта и спокойствия.

Вроде бы небольшое помещение было незримо поделено на несколько зон, одна из которых представляла собой что-то такое, что одновременно смахивало на милые ностальгические кафешки конца пятидесятых годов с блестящими вазочками, наполненными шариками подтаявшего мороженого, горячими пирожками и непонятно каким образом добытыми старомодными микояновскими автоматами, за небольшую сумму выдававшими восхитительные бутерброды из мягкого белого хлеба и свежей докторской колбасы, и в то же время обладало чуть заметным флёром парижских кафе времён Хемингуэя и Фицджеральда, какими энчане могли представлять себе их по немногочисленным западным кинолентам.

Чуть поодаль, на старинном столике с гнутыми ножками пристроился, сияя начищенным рупором, настоящий граммофон, откуда и лились негромкие чудесные звуки, а рядом возвышалась не менее древняя этажерка, заставленная томиками книг, журналов и даже свежих газет.

В глубине виднелась полукруглая барная стойка с прозрачными стеклянными конусами, наполненными всевозможными соками и морсами. Тут же скромно поблёскивал пластмассовым боком миксер для сбивания молочного коктейля.

Видеоплейер над стойкой беззвучно демонстрировал мультики. Детская зона плавно перетекала в такую же зону с барной стойкой, но вместо соков вся столешница была заставлена большими цветастыми китайскими термосами, сохранявшими тепло полезных травяных чаёв. Всё остальное пространство было занято современными аккуратными столиками, застеленными нарядными скатертями ментолового цвета. В угловой нише угадывалась современная музыкальная аппаратура.

Слегка ошалевшие пенсионеры неловко присели за столик «парижского кафе». Несколько минут спустя, когда они, отогрелись, немного расслабились, погрузившись то ли в волшебные звуки вальса, то ли в свои воспоминания, галантный официант, чуть поклонившись со словами: «Как первым клиентам, комплимент от заведения», поставил перед ними на стол две изящные чашечки, кофейник, источающий немыслимый кофейный аромат, крохотный молочник со сливками и два больших, легких как пух, горячих круассана…

Словом, дело пошло. До трёх часов дня в ресторане властвовали то Бернес, то Монсеррат Кабалье, то Чайковский или Скрябин, а то, бывало, и прелюдию и фугу Баха можно было послушать. Вольский был большим меломаном, коллекцию пластинок, дисков и кассет имел потрясающую.

С трёх до пяти, когда в школе занятия заканчивались, наступало время детских фильмов. А вечером молодежь приходила, и тут уж всё по их заказу бывало. Цены для пенсионеров и на детские соки Вольский умудрялся держать такие, чтобы по карману не били, ну а для остальной категории уж как придётсяизнес всё-таки.

Через полгода заведение, по-прежнему никак не названное, пользовалось уже огромным успехом. Пенсионеры заходили позавтракать свежим творогом, выпить чашечку чая с сладким пирожком, музыку послушать, а главное, пообщаться. Молодежь забегала погреться, прибывавшие в состоянии вечной борьбы за здоровье и молодость энчанки не забывали про бар с полезными напитками.

Но неугомонному Вольскому и этого было мало. Однажды субботним днём заведение Льва Михайловича Вольского превратилось в ливерпульский паб. Стены украсили портреты знаменитой ливерпульской четверки, из динамиков лились, разумеется, их песни. В меню предлагалась красная фасоль, жареный бекон, омлеты, конечно же вкуснейший фиш энд чипс, щедро украшенный кольцами соленых огурчиков и отварной брокколи. И разумеется, пиво. Правда, пиво не ливерпульское, хотя вполне себе сносное.

Затея была более чем рискованная, но горожанам она неожиданно пришлась по душе, тем более что к началу нулевых Энск, как и вся страна, неуклонно скатился в разруху, и других развлечений в городе почти не осталось. Так что тематические субботы в этом необычном заведении пришлись как нельзя кстати. И название своё наконец-то ресторан обрёл, а Лев Михайлович к своей известности в городе ещё и уважение к себе горожан прибавил. Но это отдельная история.

В то страшное лето два месяца стояла небывалая жара и засуха. Столбик термометра завис на отметке плюс тридцать девять градусов. Зелень полегла и высохла. То тут, то там над лесом поднимался дым пожаров, и над городом зависали вертолёты пожарной охраны. Ощущение тревоги за неминуемое приближение какой—то беды поселилось в вязком сухом воздухе.

Однажды поздним вечером, когда темное зловещее небо наполнилось всполохами молний сухой грозы, на окраине города вспыхнул яркий столб огня. Горела деревянная пристройка одного из домов частного сектора, в которую ударила молния. Огонь перекинулся на жилые дома.

Пожарные приехали быстро, но два дома успели заняться так, что отстоять их у пламени было уже невозможно. Хозяева, в чём были, успели спастись и стояли тут же, растеряно прижимая к себе детей. К ногам одного из погорельцев жалась мокрая перепуганная собачонка, которую успели отвязать подоспевшие соседи. В руках перепачканной сажей девочки лет двенадцати, закутанные в кофту, тихо и безнадёжно мяукали два котёнка.

Неизвестно когда появившийся на пожарище Вольский мягкими уговорами увёл несчастных в своё заведение. Пока дети пили заваренный Львом Михайловичем мятный настой, а взрослые пытались отмыться от сажи и хоть немного успокоиться, соседи погорельцев принесли несколько матрасов, постельное бельё, кое-какую одежду для пострадавших, которые и нашли себе приют в отгороженной столами и большими кусками картона от общего зала небольшой площадки рядом с кухней.

Но стихия не желала успокаиваться. К утру небо затянуло тучами. Тяжёлые капли дождя крупной дробью застучали по безжизненной листве. Пересохшая потрескавшаяся почва жадно вбирала в себя влагу. Непрерывно сверкающие зарницы ярко освещали притихшие пустынные улицы. Откуда—то издалека слышался странный гул, который, казалось, приближался вместе с усиливавшимися порывами ветра и вдруг превратился в яростный рёв накрывшего город урагана.

Как раненый исполин, ураган метался по улицам, круша и сметая всё на своём пути, бессмысленно закручивая стволы деревьев, выворачивая столбы и роняя их на крыши припаркованных машин, срывая крыши со старых домов, поднимая в воздух кучи мусора и рассыпая его гигантским разноцветным конфетти на мокром асфальте. Тяжелый ливень стеной шёл по городу, из долгожданного живительного дождя в одночасье превращаясь в циничную и беспощадную разрушительную силу.

Природа бушевала до глубокой ночи. Не стоит и упоминать о том, что вскоре после того, как ветер утих, приют Льва Михайловича пополнили пожилая пара, в полном смысле слова оставшаяся без крыши над головой, принадлежавшие им два очень говорливых попугая в огромной клетке, перепуганная молодая чета, выбравшаяся с залитого ливнем последнего этажа пятиэтажки и лично спасенная Вольским средних размеров собачка, которая, пытаясь спрятаться от непогоды, застряла лапой в арматуре, кем-то брошенной в яму. Яма быстро наполнялась водой, и псине тут бы и смерть пришла, но, к счастью, её скуление и плач услышал из окна своей квартиры живший неподалёку Вольский.

Через два дня в Энск прибыло высокое областное начальство. Не то, чтобы оно было сильно обеспокоено тем, что из-за повреждения высоковольтной линии почти весь город третий день жил без воды и электричества или тем, что несколько семей в одночасье превратились в бездомных, а другие ломали головы, где взять средства на ремонт залитых водой квартир.

Но Энск – город градообразующих предприятий, именуемых в народе «почтовыми ящиками», а вот это было уже серьёзно. За сорванные в «ящиках» планы и эксперименты можно было из Центра не только проблему огрести на свою голову, но и тёплое областное чиновничье место потерять. Тем более, что брошенный на произвол судьбы, город теоретически мог бы вместо экспериментального производства живительных вакцин с тоски сгенерировать и то, что во властных коридорах шёпотом называлось «бактериологическая война».

Так что прибыло начальство лично беду руками разводить. А по дороге к местам бедствия высокая комиссия заглянула в ресторанчик. Чайку попить, то да сё. Глядишь, время пройдёт, и на осмотр жилой части города со покорёженными крышами домов его уже и не хватит. А там и само рассосётся, не впервой.

Вольский встретил гостей на пороге, гостеприимно раскинув руки в приветствии. Чиновники прошествовали внутрь в предвкушении добротного сытного обеда и… открыли рты.

Ничто внутри, кроме горки поставленных друг на друга стульев в дальнем углу и пустых барных стоек, не напоминало о гастрономии. Скорее, это был не то вокзальный зал ожидания, не то приют, в котором на пожертвованных гражданами раскладушках и брошенных на пол матрасах мирно сосуществовало несколько семей с детьми и без, к тому же делившие пространство с котятами, собачками и что-то непрерывно бормотавшей парой попугаев.

Коварный Вольский тут же представил всех областному начальству, пояснив, что это наиболее пострадавшие от стихии энчане. Закрытая на ключ дверь в кухню явно сигнализировала о том, что сытного обеда высоким гостям не видать, как своих ушей.

– Энский дед Мазай! – хмыкнул один из чиновников.

С тех пор над дверью ресторана Вольского появилась вывеска «Энский дед Мазай», а сам Лев Михайлович стал живой легендой города.

Ивана Андреевича с Вольским связывала давняя дружба ещё с тех времён, когда после неудачного эксперимента в лаборатории и гибели одного из лаборантов, Иван с сердечным приступом попал в стационар. Мучаясь бессонницей, он по ночам тихо спускался из кардиологии вниз, в коридор поликлиники, располагавшейся на первом этаже медсанчасти. Меряя шагами длинный коридор, Иван многократно проигрывал в голове все стадии эксперимента, пытаясь понять, чья ошибка могла привести к трагедии.

Тут-то и столкнулся он однажды с несущим свою ночную вахту Вольским. Немало было ими переговорено в те больничные ночи, и мятного отвара с мёдом из термоса Вольского выпито немерено, а на душе потом становилось легко и спокойно, и спалось крепко. И впоследствии находили они время для задушевных бесед, сошлись, как две шестерёнки. Обоим общение было в радость.

После случая с ураганом Иван как-то спросил Льва Михайловича, что побудило его в ущерб бизнесу закрыть для посетителей заведение, целую неделю бесплатно кормить пострадавших от стихии горожан. Ведь и плату за аренду помещения за эти дни город ему не скостил, и персоналу зарплату полностью выплатил, и налоги в бюджет вынь да положь. Вольский, наморщив лоб, несколько секунд молчал.

Потом, вздохнув, ответил:

– Долг у меня перед людьми, Вань. Крови на мне, конечно, нет, но судьбы, мною поломанные, имеются. Сам знаешь, какой в начале девяностых бизнес был. Не ты, так тебя, волчьи законы. А хочется, чтобы люди меня добром поминали. Я ведь один, семью-то не уберёг… Самому много не надо, так что ресторан – это больше моё увлечение, чем бизнес. Прибыли не так много, но и не в убыток работаю, зато людям нравится. И погорельцы, глядишь, добрым словом вспомнят, а мне того и хватит.

***

Серебристая «хонда» Ивана плавно подкатил к дверям «Энского деда Мазая». Толкнув тяжёлую дверь, Иван Андреевич вошёл в зал, тут же окунувшись в океан ароматов свежесваренного кофе, корицы с ванилью и горячей выпечки. Увидев Ивана Андреевича, стоявший у барной стойки Вольский широко раскинул руки в дружеском приветствии и, улыбаясь, пошёл навстречу. Друзья обнялись.

– Вроде и город небольшой, и живём рядом, а видимся раз в пятилетку, – проговорил ресторатор, – С чем пожаловал? Может, кофейку выпьем?

– Прости, Михалыч, давно собирался позвонить или зайти, да текучка заела. На работе завал, Москва результат требует, а у нас не то, что мэнээсов, лаборантов не хватает. Дураков сейчас мало в наши дебри ехать. Вот кофейку с тобой за компанию с удовольствием выпил бы.

Друзья устроились за столиком у окна. Официант принёс две дымящиеся турки кофе, поставил чашечки и маленькие стаканы с водой. В центре стола красовалось блюдо горячих круассанов.

Наполнив свою чашку кофе, Иван осторожно втянул носом теплый ароматный пар, с наслаждением сделал маленький глоток и, расслабившись, слегка откинулся в кресле.

– Хочу у тебя сегодня столик на вечер забронировать.

– Не вопрос. На сколько мест? – приподнял брови ресторатор.

– На четверых, – улыбнулся Иван, – у Хельги сегодня день рождения. С подругами отмечать не хочет, говорит, летом, после сессии разом все дни рождения планируют отметить. Так что будут мои девочки, я, и очень бы хотелось, чтобы у тебя тоже нашлась минутка с нами посидеть. Девчонки рады будут.

– О, значит, в меню обязательно должен быть салат из кальмаров, шоколадное мороженое и молочный коктейль? – засмеялся Вольский.

– Молочный коктейль велено заменить на шампанское, – хохотнул Иван Андреевич, – Выросла наша снежная королева, восемнадцать лет уже.

– Ой вэй! – притворно горестно вскинул руки ресторатор, – Как время летит! Скоро оперится, замуж выйдет и улетит из гнезда. Для кого же я буду с такой любовью делать свои коктейли? Приходите, самый уютный столик оставлю для вас.

– Спасибо. И ещё на вечер четверга столик нужен, – Иван озабоченно вздохнул, – наверное, на двоих… или на троих.

Лев Михайлович вопросительно посмотрел на друга, но ничего не сказал.

– В среду из Москвы комиссия приезжает, – немного помолчав, продолжил Иван, – Возглавляет её Сергей Лисовец, я тебе про него когда-то рассказывал.

Вольский молча кивнул, ожидая продолжения.

Иван Андреевич отщипнул слоёный кусочек, задумчиво пожевал и сделал ещё глоток кофе.

– Позвонил он тут на днях, – продолжил он, – предложил встретиться всем нам троим в неформальной обстановке, вспомнить юность. Вроде отказать ему в этом повода нет.

– А что Ирма? Ты ей уже говорил?

– Нет пока. Даже представить себе её реакцию боюсь, если честно. Надо бы уже оставить всё в прошлом, да, может, вообще это и не Лисовец был. Но мне, конечно, проще, рассуждать, у меня шкура потолще, а Ирма тогда долго в себя приходила, я уже бояться за неё начал.

Ресторатор тоже отхлебнул кофе.

– Столик сделаю на троих, а там как у тебя получится, так и выйдет, – резюмировал он, глядя через стекло на подъезжающий к заведению небольшой фургон, – Извини, Вань, надо идти продукты принимать. Значит, вечером жду вас!

Друзья пожали друг другу руки, и Вольский исчез за дверью. Иван остался за столиком один, потягивая горячий напиток и наслаждаясь тишиной.

Через три четверти часа он уже сидел в своём кабинете, изучая свежие отчёты. Весеннее солнце, пробиваясь сквозь мутные после осеннего ненастья и зимних вьюг окна, ласково гладило своим теплом Ивана по щеке, дразнило прыгающими по столу задорными солнечными зайчиками.

Иван Андреевич усмехнулся, вспомнив, как когда—то маленькая Хельга трогательно ловила пухлыми пальчиками задиристых зайчиков и каждый раз смешно обиженно пыхтела и надувала губки, не сумев удержать их, ускользающих из-под ладошек.

Память уводила всё дальше и дальше. Он вспомнил, как восемнадцать лет назад, молодой, счастливый, он бежал к роддому с охапкой пушистых хризантем, которые так любила Ирма. Как трепетно взял в руки розовый свёрток, перевязанный нарядным белым бантом, в котором тихо кряхтел и посапывал крохотный беззащитный человечек, новорожденная дочка.

Вот её маленькое личико сморщилось и покраснело от беззвучного плача, который тут же перешёл в умиротворённое чмокание. Иван осторожно прикоснулся губами к её вкусно пахнущему молоком лобику. Вспомнил, как благодарно улыбнулась и прижалась к его плечу измученная Ирма.

Как давно это было и как недавно. Время залечивает раны, но шрамы остаются и, растревоженные, иногда и болят, и ноют. С этим надо смириться, с этим просто надо жить, жить счастливой наполненной жизнью, стараясь не переживать прошлое заново. Просто жить. Просто идти дальше.

Разминая затёкшие ноги, Иван встал, пересёк кабинет, открыл дверь и выглянул в коридор. Там было непривычно пусто и тихо. Не слышно стука каблучков смешливых лаборанток, бережно несущих в руках контейнеры с пробирками. Не подпирали плечом стены вечно спорящие аспиранты. Суббота, люди отдыхают, набираясь сил для новых поисков и открытий.

Окрашенные в унылый больничный голубой цвет стены коридора покрыты паутиной трещин, местами не очень умело зашпаклёванных или декорированных плакатами в стиле «В здоровом теле здоровый дух!».

Работники института, как могли, старались создать хотя бы видимость уюта там, где они проводили большую часть своей жизни, но царящее в стране безразличие к собственной науке практически не оставляло шансов хотя бы на минимальный комфорт для сотрудников. Дай бог, чтобы необходимые реактивы для работы на складе были, да зарплату получить с минимальной задержкой. А уж о том, чтобы хотя бы столовую с горячими обедами, как при СССР было, вновь открыли или собственный здравпункт с ежегодной диспансеризацией, даже и разговору не было.

Сами скидывались на микроволновки и кофеварки, чтобы в отсутствие ещё в девяностые закрытого здравпункта не загнуться от гастрита или язвы. Сами покупали шпаклёвку и приносили из дома оставшиеся от ремонта материалы, заделывали трещины в стенах, подкрашивали облупившиеся стены лабораторий и кабинетов.

Не жаловало государство своих научных работников, хотя нагружать любило под завязку и требовало, как правило, сурово бровь насупив, результаты в кратчайшие сроки.

Слушая эхо собственных шагов по затёртому серому линолеуму, Иван Андреевич всё глубже и глубже проваливался в внезапно нахлынувшие воспоминания.

***

Ваня Княжич, архангельский паренёк, первый ученик в классе и гордость школьной баскетбольной команды, с двенадцати лет имел свою большую мечту. Тогда на тренировке он, подпрыгнув в броске, неудачно приземлился на выкатившийся из подсобки, где хранился школьный спортинвентарь, теннисный мяч.

Охнув от острой боли в лодыжке, мальчик сел на пол. Школьный врач отвёз Ванюшку в травмпункт, где хмурый доктор с усталым лицом, просмотрев рентгеновский снимок, диагностировал перелом.

Проведя полтора месяца в гипсе, Ванечка не на шутку увлёкся чтением. Прочитав всё, что было в небогатой домашней библиотеке, Ваня, было, заскучал, но шестнадцатилетняя сестра Прасковья стала брать для него книги из школьной библиотеки, и мальчик опять с головой окунулся в книжный рай.

Однажды Паша принесла Ванечке толстенный том Вениамина Каверина. За три дня мальчик «проглотил» таинственную историю шхуны «Святая Мария» и взялся за «Открытую книгу».

Сначала роман показался ему слишком скучным. Девчонка какая—то, любовь… одним словом, фу. Но постепенно Ванюшка так увлёкся, что забывал о еде и сне. Ему вдруг до слёз захотелось так же, как и героям романа, в белом халате (да, обязательно в белом халате!) сидеть в лаборатории над микроскопом, вновь и вновь погружаясь в сложный и таинственный микромир.

Ванечка представлял, как он смело борется с эпидемиями, создаёт новейшие препараты, благодаря которым десятки больных или раненых (Ваня ещё толком не знал, что он будет создавать и для кого, но определённо то, что должно спасти мир) тут же пойдут на поправку.

Ванюшка даже представил, как он, конечно же в белом халате, уверенной походкой идёт по огромному залу между коек с лежащими на них спасёнными Ваней больными или ранеными (потом определимся), и больные или раненые пересохшими губами чуть слышно шепчут ему слова благодарности. Рисуя в своей голове эту картину, мальчик млел от счастья.

Лодыжка в конце концов срослась, а мечта стать микробиологом в душе парнишки поселилась навсегда.

Закончив с золотой медалью школу, Ванечка бесстрашно ринулся покорять Москву. Но столица вовсе не собиралась сдаваться наивному архангельскому парнишке. Не сумев сдать на «отлично» второй экзамен, Ваня растерялся, не справился с волнением, чтобы достойно сдать и два дополнительных испытания. В списках счастливчиков, прошедших конкурс, фамилии Княжич не оказалось.

Собирая в комнате общежития свои пожитки и стойко сдерживая слёзы разочарования, Иван мучительно соображал, что делать дальше. Возвращаться обратно в Архангельск не позволяла гордость, приём документов в другие столичные институты уже закончен, и как зацепиться в столице, семнадцатилетний паренёк совершенно себе не представлял.

Автоматически перелистывая уже бесполезный справочник ВУЗов, он случайно наткнулся на адрес военного училища, которое проводило вступительные экзамены позже остальных учебных заведений. Ванюшка так обрадовался, что даже не стал особо вникать, кем ему предстоит стать, получив диплом.

На утро следующего дня Иван стоял в приёмной комиссии. Седой как лунь, сухощавый полковник цепким взглядом, едва сдерживаясь от смеха, с весёлым интересом рассматривал симпатичного, похожего на молодого журавля, длинноногого и широкоплечего паренька, который просто катастрофически не подходил для выбранной им впопыхах профессии, к тому же, не прошедшего процедуру прибытия через военкомат, а влетевшего с улицы, размахивая аттестатом.

Но мальчишка понравился ему и своей неукротимой позитивностью, и провинциальной наивностью, и детской непосредственностью, и стремлением не сдаваться ни при каких обстоятельствах. К тому же, желающих поступить в училище в тот год было не особенно много. Набранных в институте баллов для поступления Ване хватало, физподготовку гордости школьной баскетбольной команды сдать труда не составило. Так Иван Княжич стал курсантом.

Учиться Ивану нравилось. Выросший без отца, он уже с младших классов имел свои обязанности по дому и всегда старался сразу исполнять их обстоятельно, чтобы мама или сестра Паша не заставили переделывать. Тогда оставалось время на тренировки или на интересную книжку.

В этой новой жизни такие навыки сильно помогали. Ваня даже после ночной вахты легко грыз гранит науки, не отнекивался, если кто—то просил растолковать непонятое, не тяготился незамысловатым курсантским провиантом.

Но через два года военной жизни Ванюшка вдруг загрустил. Детская мечта, на время отступившая, вдруг затрепетала крыльями, как первая весенняя бабочка и, опустившись на Иваново плечо, несмело заглянула в его глаза. Несколько дней парнишка ходил хмурым и поникшим, но потом взгляд его просветлел, а плечи расправились.

Сдав последний экзамен летней сессии, Ваня твёрдыми шагами прошел к кабинету начальника факультета полковника Судденка и постучал. В руках он держал рапорт с просьбой после практики отчислить его из училища по личным обстоятельствам.

Прочитав рапорт, Судденок изумлённо вскинул брови. Увидев в его взгляде немой вопрос, Ваня, забыв про устав, краснея, сбивчиво объяснил причину. Грузный полковник помолчал, вытер платком потную лысину, вытянув губы трубочкой, что-то обдумал.

– Да, Иван… я с самого начала понимал, что не наш ты человек, не приживёшься. И внешне ты слишком приметный, да и… – не договорив, безнадёжно махнул рукой полковник, – Но вот отпускать тебя всё равно жалко. Сметливый ты, соображаешь быстро, мыслишь неординарно.

Ваня молчал, не очень понимая, при чём здесь его приметность и неординарное мышление, но взгляд его говорил о твёрдой решимости следовать выбранным курсом.

– Ладно, – махнул рукой полковник, – Давай сделаем так. Армию ты, считай, отслужил. Впереди отпуск. Документы тебе выдадут, я отдам распоряжение. Поступай. Поступишь, подпишу твой рапорт. Не поступишь, вернёшься обратно в училище. Лады?

– Так точно! – обрадованно щёлкнул каблуками Ваня, – Спасибо, товарищ полковник!

Вступительные экзамены на биофак Иван сдал удивительно легко и вскоре, простившись с курсантской формой, с головой окунулся в бурную студенческую жизнь. Непосредственный, общительный и любознательный, он быстро завоевал симпатии и преподавателей, и однокурсников.

А вскоре в его жизни случилось то, что сделало её ещё ярче. В его сердце постучалась большая любовь.

Однажды поток, на котором учился Ваня, по какой—то причине объединили в большом лекционном зале с параллельным потоком, и тут Ваня увидел ЕЁ, черноволосую девушку с неожиданно светлыми бездонными глазами.

Довольно плотная, но хорошо сложенная спортивная фигура, прямые развёрнутые плечи, пухлые зовущие губы, чуть сходящиеся на переносице широкие чёрные брови. Девушка запыхалась от быстрой ходьбы, и щёки её пылали нежным румянцем. Длинные волосы были забраны в небрежную загогулину на макушке, и эта небрежность не только не портила девушку, но наоборот, придавала всему её облику бесконечную трогательность.

Вряд ли девушку можно было назвать классической красавицей, но было в её не совсем правильных чертах лица что-то такое, что неудержимо притягивало взгляд Вани.

С тех пор, собираясь на лекции, Иван неизменно загадывал встретить ЕЁ. Если сталкивался, ноги становились чужими и ватными, в груди порхали и били крылышками бабочки, а сердце колотилось так, что Иван старался придержать его локтем.

Познакомиться не пытался, прослышал, что она – дочка известного конструктора, чья деятельность была связана с достижениями новых высот в оборонной промышленности. Куда ему, архангельской безотцовщине до таких вершин, а вот любоваться тайком красавицей никто не запретит.

Особенно Ивану нравились её глаза. Обычно серые, но, когда она приходила на лекции в облегающем пышную грудь зелёном джемпере, то глаза приобретали удивительный бирюзовый оттенок, а при ярком солнечном свете превращались в настоящий изумруд. Ваня про себя называл её то «ящеркой», то «Медной горы хозяйкой».

На втором курсе Иван понял, что стипендии ему катастрофически не хватает. К матери обращаться не стал, пусть отдохнёт родная, для себя поживёт. Устраиваться сторожем или грузчиком тоже не хотелось. Работы не боялся, но задумал найти себе подработку в соответствии с будущей профессией.

Секретарь в деканате обещала помочь, и вскоре Ивану предложили для начала поработать лаборантом в студенческих лабораториях. Заодно можно и поприсутствовать на «лабах» у студентов родственных специализаций. Парень, не раздумывая, согласился. Секретарша улыбнулась, но посмотрела на него как-то странно и вроде бы задумчиво.

Пару месяцев спустя, закончив мыть пробирки, Иван закрыл лабораторию, намереваясь отнести ключ на вахту. Идя по коридору мимо кабинета декана, он почти нос к носу столкнулся с вышедшим оттуда высоким плотным лысоватым мужчиной.

Через открытую дверь Ваня разглядел в кабинете самого декана и сидевшего к нему спиной человека в неприметном сером костюме. Человек оглянулся, и парню показалось, что он узнал этот пронизывающий, как луч рентгена, взгляд.

Иван подумал, что, если бы не штатский костюм, то он похож на того полковника из приёмной комиссии, что тогда долго и пристально рассматривал наивного провинциального паренька. Но откуда ему было взяться здесь, в этом храме науки?

Ваня отдал ключи вахтёру и через минуту уже забыл эту странную встречу.

Двумя днями позже староста группы передал Ивану, что ему нужно зайти к декану. Декан, коротко глянув на паренька, не стал затягивать суть разговора.

– Тут вчера «купец» приходил, – сказал он, – Просил подыскать ему толкового помощника из студентов. Сперва на грязную работу, пробирки мыть, всякое такое. Потом обещает допустить к участию в экспериментах, упоминание фамилии в научных работах. Тему для диплома даст.

Ваня молчал, не понимая, куда клонит декан и ожидая продолжения

.Заметив это, декан добавил:

– НИИ хоть и малоизвестный пока что, но перспективный. Денежек подзаработаешь, да и место, куда распределиться после защиты диплома, будет. Ну, чего задумался-то? Пойдешь работать? Или деньги не нужны? Всё ж не институтские лаборантские гроши.

Очнувшийся Иван заторопился:

– Да, да, конечно, я согласен! Хоть прямо сейчас! Интересно применить теоретические знания на практике, да и деньги лишними не будут, пора уже о маме позаботиться.

Уже на следующий день Иван Княжич был принят лаборантом в небольшом и почти неизвестном НИИ вирусологии.

Впрочем, то, что институт не был известным, было как раз большим плюсом, ибо работало там немало таких же одарённых, как Иван, студентов, исследования и эксперименты частенько были слишком смелыми и слишком спорными, зато поглощали целиком. Всяческие же «высокие официальные комиссии» обычно обходили вирусологов стороной и работать своими посещениями не мешали.

Через год Ваня купил матери на день рождения дорогущие духи «Диориссимо», а однокурсникам гордо показал свежеизданную методичку, где в списке авторов последней мелким шрифтом была напечатана его фамилия.

Очень бы хотелось похвастаться перед зеленоглазой, но потоки теперь занимались в разное время, да и робел Иван по-прежнему перед девушкой.

Тем временем, годы учёбы уже миновали свой экватор.

На четвёртом курсе случилось событие. Деканат факультета предложил студентам побороться за право представлять Советский Союз на студенческом форуме в Швеции. Ходили слухи, что советских студентов приглашают туда не впервые, только вроде ни разу туда никто почему-то так и не поехал.

Конкурсный отбор выглядел непреодолимо сложным, но Иван решил всё же в нём поучаствовать, не столько питая надежду побывать в капиталистической стране, одной из тех, о которых Ваня ещё со школы твёрдо знал, что, в отличие от стран социалистического лагеря, там сплошное угнетение рабочего класса жадными капиталистами, сколько стремясь просто проверить свои силы на глубину знаний, а нервы – на прочность.

Конкурс проходил в нескольких крупных профильных ВУЗах страны. Иван с головой ушёл в подготовку.

Через месяц на дверях деканата появилось броский плакат, из нарисованного ярко-красной тушью крупного заголовка которого следовало, что факультет выиграл в конкурсе четыре места из пяти. Прежде, чем прочитать фамилии победителей, Иван несколько раз глубоко вздохнул, чтобы унять нахлынувшее волнение, принял выражение беспристрастное и даже скучающее, неспешной походкой подошёл к плакату и задохнулся от счастья.

Первой в списке стояла его фамилия. А вторым победителем была она! Она, зеленоглазая! Кроме их фамилий, в списке победителей значился комсорг потока и Президент студенческого научного общества Сергей Лисовец и аспирантка Суламифь Немерецкая.

Остававшееся до поездки время неслось со скоростью локомотива. Ваня, как на крыльях, летал по кабинетам, ставя подписи на характеристике, готовил материалы для выступления. Он неплохо читал по-английски, но говорил довольно неуверенно, поэтому по вечерам по несколько раз перечитывал вслух свою речь, стараясь произносить сложные английские дифтонги как можно чётче.

Правда, однажды, время слегка притормозило свой безумный бег. Это произошло в тот день, когда в кабинете декана Иван имел беседу с неприметным человеком с ничего не выражающим лицом, говорившим тихо и спокойно, но взгляд его при этом был жёстким, проникающим прямо в мозг.

Княжич вышел тогда из кабинета уставшим, поникшим, каким-то опустошённым и даже на мгновение подумал, не отказаться ли от поездки. Но пластичный юношеский ум быстро заслонил эту идею восторженной мыслью, что там будет ОНА. И это решило всё.

Позже, вспоминая тот день, он не раз и не два задавал себе этот вопрос: если бы он знал наперёд о том, что произойдёт, принял бы он тогда это роковое решение. И каждый раз понимал, что да, принял бы. Принял бы хотя бы для того, чтобы снова принять весь удар на себя.

Он ведь так сделать и пытался, но не вышло. Беда настолько сильно отрикошетила на зеленоглазую, что та чудом не сломалась.

Да и Ване досталось. Он по-прежнему учился и работал в НИИ, но после зимних студенческих каникул младший персонал вдруг сократили на одну должность, как раз на Ванину.

В марте началась обычная для выпускного курса суета. «Купцы» из различных организаций выбирали из выпускников самых достойных кандидатов для будущих побед над всевозможными вирусами.

Иван не сомневался, что на него обязательно придет заявка из НИИ, но каждый день, с надеждой заходя в деканат, он видел, как секретарь отрицательно качает головой. Время шло, надо было что-то решать.

Набравшись смелости, он позвонил своему руководителю. Тот долго мялся, мямля в трубку, что НИИ испытывает большие проблемы с недофинансированием, дескать, из-за этого пришлось закрыть несколько проектов и сократить работавших на этих проектах сотрудников, поэтому открытых вакансий в этом году нет, и посоветовал наведаться через годик-два.

Словом, понял Иван, дали ему полный от ворот поворот. Юношеская наивность уже несколько выветрилась из умной головы парня, и истинную проблему своих мытарств он понемножку начал осознавать, но верить в это по-прежнему не хотелось.

Оставалась надежда получить распределение через деканат. И тут для первого студента факультета, будущего краснодипломника Ивана Княжича нашлось целых два «замечательных» предложения. Можно было вернуться в родной Архангельск, где средней школе номер два требовался учитель биологии. А можно было взять билет до «дальней станции» и уехать в затерянный в сибирских лесах, никому не известный наукоград.

Первый вариант перечёркивал навсегда все мечты о большой науке. Второй был совершенно непонятен, не содержал никаких сведений ни о точном адресе городка, ни о профиле предприятия, на котором предстояло работать, ни о сути предлагаемой должности.

Но в тот момент Ивану мучительно хотелось закрыть дверь за этим жестоким тщеславным миром, оставив за ней и боль от неудач, и горечь от предательств, и начать жить с нуля. И Ваня выбрал неизвестность.

Возвращаясь домой, Иван очень переживал, как рассказать о своём решении жене. Они с Ирмой поженились в конце октября. Свадьбу играть не стали, просто расписались в ЗАГСе, и Ваня в тот же день перевёз её вещи в снятую ими крохотную однушку на самой окраине города.

Ирма ждала ребёнка. Беременность проходила очень тяжело, мучал тяжёлый токсикоз, сильно отекали ноги. Княжич не раз предлагал жене взять академический отпуск, но Ирма лишь упрямо стискивала зубы и отрицательно качала головой.

В институт она теперь ездила только на практику, по ночам писала дипломную работу то себе, то помогала писать мужу, когда он уходил на дежурство ночным сторожем. Княжич с тревогой наблюдал, как похудела и осунулась его юная жена. Темные круги под глазами, уже большой живот, в котором билось маленькое сердечко новой жизни, потухший потерянный взгляд.

«Держись, моя маленькая, держись!», мысленно говорил тогда Ваня, «Мы обязательно справимся с любой проблемой, я тебе обещаю!»

К его удивлению, новость о том, где им предстоит жить, Ирма встретила спокойно. Ване даже показалось, что с облегчением.

В конце апреля Ирма родила дочку. Девочку назвали непривычным для русского уха именем Хельга. Так захотела Ирма, и Ваня знал, почему. Слегка его это задело, но виду он не показал. Хельга так Хельга. Главное, девчушка была здоровой, крепенькой и, на радость студентам-родителям, очень спокойной.

Перед выпиской Ирмы с Хельгой из роддома, из Архангельска приехала мама Ванечки. Так все вместе одолели последние, самые напряжённые, месяцы студенчества.

В августе, когда Москва пламенела флагами XII Всемирного фестиваля молодёжи и студентов и дружно скандировала лозунги про дружбу и братство народов земного шара, Иван отвёз маму с женой и крохотной дочкой в Архангельск и, не без некоторого внутреннего беспокойства, отправился обустраивать свою новую жизнь.

Неожиданно место, в котором семейству Княжичей предстояло жить и работать, Ивану понравилось.

Небольшой наукоград Энск появился ещё в пятидесятые на месте постепенно пустеющей деревни, когда-то промышлявшей заготовкой пушнины. Её обитатели и стали первыми жителями городка, оставшись при этом в своих добротных, сработанных ещё предками, бревенчатых избах.

За несколько лет строители воздвигли здания для целых трёх НИИ, призванных в условиях политической нестабильности, разрабатывать средства отражения возможных бактериологических и химических войн. Со всех профильных факультетов ВУЗов страны сюда направлялись лучшие выпускники.

Несмотря на неплохие зарплаты сотрудников, всяческие льготы и даже собственное жильё, серьёзная работа здесь долго не налаживалась. Отбыв необходимые три года и распрощавшись со статусом «молодой специалист», сотрудники всеми силами стремились выбраться из этой глуши поближе к центру, пусть и с меньшей зарплатой, зато вернуться в жизнь с парками, театрами и прочими радостями жизни.

Вместо храма науки градообразующие предприятия Энска превратились в подобие инкубаторов, выращивающих из молодых неоперившихся вчерашних студентов вполне компетентных специалистов, пополняющих впоследствии и без того переполненные столичные лаборатории и НИИ.

История Энска на этом бы и закончилась, если бы не назначили сюда в середине шестидесятых главой местной администрации молодого и амбициозного и, при этом, целеустремлённого и образованного хозяйственника, к тому же получившего от центра серьёзный финансовый карт-бланш.

Молодой Глава, что называется, засучил рукава, и за каких-то десять лет Энск преобразился до неузнаваемости.

На городском пустыре появился спортивный комплекс с футбольным полем, площадками для пинг-понга, теннисным кортом и прекрасным пятидесятиметровым бассейном.

Следом появились кинотеатр и детский парк со аттракционами, кафе-мороженым и даже милым лохматым пони, всегда готовым покатать детишек в расписной тележке.

Апофеозом стало строительство Драматического театра, который не только собрал собственную талантливую труппу, но и начал принимать в своих стенах самые известные имена, гастролирующие по стране.

К концу семидесятых Энск, хоть и оставался по-прежнему одиноким поселением среди лесов, но превратился во вполне комфортный и для работы, и для жизни городок, жители которого уже почти не ощущали себя оторванными от цивилизации.

Вершиной стратегической дальновидности была и последняя идея талантливого администратора. Он предложил основать в Энске собственный университет. Высшее руководство предложение одобрило и, на удивление, быстро выделило средства.

Учебный корпус и общежитие были возведены за территорией закрытого города, и туда потянулись не только юные энчане, но и молодёжь из других мест, нередко пополняя потом рабочие места в Энске.

К тому времени, когда Иван Княжич оказался в Энске, город выглядел уютным обжитым местом, которого, казалось, совсем не затронули такие плотно вошедшие в конце семидесятых годов прошлого столетия в обиход понятия, как «фарца», «колбасные электрички», «дефицит».

Коллектив Ивану тоже понравился, люди здесь были спокойными и доброжелательными, всегда готовыми разъяснить то, что не понятно и помочь там, где это нужно.

Вскоре он получил своё первое собственное жильё, небольшую «двушку» на последнем этаже добротного четырёхэтажного дома, и перевёз сюда Ирму с маленькой дочкой.

Ирма легко приняла свою новую жизнь. Обустраивая семейное гнёздышко и занимаясь дочуркой, она заметно успокоилась, похорошела, стала чаще улыбаться.

Несмотря на то, что, как сказал классик, Аннушка уже разлила своё подсолнечное масло, и у штурвала государства стоял его последний рулевой, твёрдой рукой ведущий свой огромный корабль прямиком на рифы, маленький мир Княжичей становился всё более сплочённым и устойчивым к бушующим ветрам истории.

***

Иван Андреевич, наконец, очнулся от воспоминаний. Потёр руками лицо, вернувшись в кабинет, сделал себе кофе. Что-то тревожило его, что-то, чего он сам пока не понимал.

Казалось, что стоит он на краю плывущего по воде плота. Чуть пошевелишься, сделаешь неверное движение, и плот выскользнет из-под твоих ног. А как отличить, какое движение верное, какое – нет, если у тебя для этого есть всего один шанс?

Иван Андреевич подозревал, что тревожные чувства связаны со звонком его бывшего однокурсника Серёги Лисовца. Серёга после защиты диплома остался в столице, и связь их с Иваном прервалась.

Но как-то года полтора назад они с Ирмой случайно услышали фамилию Лисовец в теленовостях и оба, не сговариваясь, прильнули к экрану.

Новый заместитель министра Сергей Лисовец смотрел на них с экрана честно и строго. Диктор зачитывал его биографию. ВУЗ с отличием. Распределение и успешная деятельность в НИИ Вирусологии имени Рощина. (Иван и Ирма переглянулись), работа над диссертацией под руководством профессора Н.

Двухлетняя стажировка в крупнейшей в Восточной Азии лаборатории Бингду, год практики в одной из микробиологических лабораторий США.

В настоящий момент возглавляет стратегическое направление в области вирусологии, профессор, активный член лидирующей в стране партии. Женат, дочь школьница.

Тогда они с Ирмой не стали обсуждать услышанное, распределение Лисовца в НИИ Рощина подтверждало многое, о чём они оба догадывались и старались не думать, не желая бередить старые раны. Но Иван Андреевич почувствовал, что болезненные воспоминания опять начали терзать его жену.

И вот теперь в Энск приезжает высокопоставленная комиссия из столицы, и возглавляет её старый институтский друг (или не друг?) Серёга Лисовец.

Пару дней назад он позвонил Ивану прямо в кабинет, похохатывая, будто и не было стольких лет взаимного забвения, рассказал о жизни, о новой даче, о проделках подрастающей дочки и запросто предложил всем вместе встретиться, посидеть, вспомнить студенческие годы. Иван, по характеру мягкий и незлопамятный, собственно, и не был против. Но вот Ирма… её реакция будет вполне предсказуемой.

Иван Андреевич вздохнул, допил кофе и засобирался домой.

Субботний вечер прошёл весело. Счастливая Хельга, забыв о вечной своей борьбе за осиную талию, с аппетитом поглощала любимое шоколадное мороженое, поминутно любуясь красовавшимся на её запястье золотым браслетом, подарком родителей.

Лев Михайлович, смешно жестикулируя, рассказывал забавные одесские анекдоты.

Мама в изящном костюме из тонкой итальянской шерсти, выглядела английской герцогиней, случайно попавшей в компанию свободных художников. Тонкий, почти прозрачный макияж, волнистые тёмно-каштановые волосы, очерченные брови, чуть заметно сходящиеся на переносице. Слегка зарумянившись от тепла и шампанского, что ей необыкновенно шло, она весело смеялась шуткам Вольского, и, подыгрывая ему, сама изображала тётю Соню на Привозе.

Хельга заметила, что папа исподтишка любуется мамой, чем-то напоминая сейчас Пигмалиона, с восторгом взирающего на свою Галатею.

Сам он, высоченный, широкоплечий, тоже не оставался без внимания дам из числа посетителей ресторана, изредка кидающих на него томные взгляды из-под покрытых толстым слоем туши ресниц.

Хельга подумала, что это один из лучших дней её жизни. «Наверное, счастье – это, когда рядом те, кого ты любишь, и у них всё хорошо», – подумалось девушке. Ей было весело и спокойно, а будущее виделось ей ярким, счастливым, безмятежным, как первый тёплый день после долгой суровой зимы.

Домой вернулись поздно. Слегка осовевшая от шампанского, уставшая от долгого шумного дня Геля, почти засыпая, запрыгнула под тёплый душ, постояла там, подставив лицо колючим водяным струям.

Нащупав на вешалке банное полотенце, кое-как вытерла лицо и тело, с удовольствием натянула на себя пижаму. Проходя мимо кухни в свою спальню, краем уха услышала обрывок тихого разговора.

– …он тебя подставил, это же ясно… мог пойти в ректорат…

– …а может, и не он… уметь прощать…

– …и эта диссертация… не смогу…

– …ни к чему не обязывает…

Хельга попыталась прислушаться, о чём говорят родители, но не смогла, упала на подушку, улыбнулась своим мыслям и закрыла глаза.

Через минуту она уже спала спокойным крепким сном.

ГЛАВА 2. МОСКВА – ПОСЁЛОК СИНЕЗЁРЬЕ. МАЙ 2007 ГОДА

Ирма стояла у стойки авиакомпании, ожидая, пока муж зарегистрируется на рейс. Иван, поблагодарив сидевшую за стойкой девушку, вернулся к жене, нежно повернул к себе её лицо и чмокнул в кончик носа.

– Ну не грусти, Ириска, всего какие-то три дня, и я опять дома.

Ирма грустно вздохнула.

Прошло уже целых четыре года с тех пор, как старый студенческий товарищ, а ныне крупный столичный чиновник, Сергей Сергеевич Лисовец перетащил Княжича из Энска в частную подмосковную лабораторию, владельцем которой он сам и являлся, а она всё никак не могла привыкнуть к тому, что должность директора лаборатории вирусологии и иммунологии предполагает, хоть и короткие, но довольно частые командировки мужа то в подобные же лаборатории, то в фармацевтические компании Европы.

К тому же Иван Андреевич иногда читал лекции студентам в нескольких европейских университетах и выступал с докладами на международных конференциях.

Ирма понимала, что Ваня в этой новой жизни чувствует себя как рыба в воде, и всё же каждый раз, когда авиалайнер уносил мужа за облака, она, за долгие годы привыкшая жить достаточно замкнуто в своём любовно свитом гнёздышке, чувствовала себя одинокой и опустошённой.

– Мне пора, – смущённо проговорил Ваня, заглядывая в её прозрачные печальные глаза.

– Иди уж, – махнула она рукой, – Когда приземлишься, позвони.

– Конечно, Ирис! – улыбнулся муж, ещё раз поцеловал её, на этот раз в щеку и побежал к эскалатору.

«Длинноногий как журавль», – улыбнувшись про себя, подумала Ирма.

Чуть помедлив и бросив взгляд в сторону удаляющегося мужа, она вышла из терминала и заспешила, чтобы успеть на отходящий через несколько минут аэроэкспресс.

Когда за окном набиравшего скорость экспресса закружились в хороводе белые сарафаны берёз, Ирма вынула из сумки томик Гумилёва, открыла наугад. «Маскарад», одно из любимых ею стихотворений. Она любила его утончённый, изломанный, истерзанный слог. Что-то откликалось на него в её сердце.

Но сейчас стихи на душу ложиться не хотели.

Берёзовый пейзаж в окне сменился городскими постройками, майское солнце весело заплясало по крышам тянущихся вдоль железнодорожного полотна серых тяжёлых корпусов промзоны.

Четыре года назад, когда они впервые за восемнадцать лет приехали в Москву, то поразились произошедшим в столице изменениям.

Бесконечные торговые палатки с конфетами, помидорами и нижним бельём, которое дамы «мерили» прямо на верхнюю одежду, прикладывая бельё поверх пальто или кофты и пытаясь на глаз определить, будет ли впору.

Толпы смуглых гастарбайтеров, едва понимающих русскую речь и живущих по своим обычаям, казалось, заполонили собой все уличные пространства.

Бродящие по вагонам метро попрошайки и спящие на лавках электричек бомжи заставляли испытывать брезгливость, смешанную с жалостью и раздражением.

Впрочем, хороших перемен несомненно было тоже немало. Город казался более просторным, в нём появились кафе и небольшие ресторанчики. Музеи наперебой зазывали посетителей посетить новые выставки. Театры манили красочными афишами.

Новые праздники, возникшие в только что родившемся государстве, столица каждый раз отмечала непременно с роскошеством и размахом.

Первое время Ирма с Хельгой просто не могли насытиться этим бурным, бесконечно изменяющимся потоком культурной столичной жизни.

Вот и сейчас, влившись в людской водоворот привокзальной площади, Ирма не торопилась возвращаться домой. Сосредоточенно изучив висевшую перед входом в метро схему метрополитена, она проскользнула в тяжёлую раскачивающуюся дверь.

Вскоре женщина уже бодро шагала по Лаврушинскому переулку к похожему на терем зданию любимой с детства Третьяковки.

Войдя в зал музея, Ирма почувствовала некоторое волнение. Когда-то, когда они жили с папой и с тётей Мартой, и всё ещё было хорошо, папа каждую свободную минуту посвящал своей маленькой дочке, шаг за шагом открывая ей большой, потрясающе интересный мир.

Однажды он повёл её в Третьяковскую галерею. Девочке тогда было всего лет восемь, но она на всю жизнь запомнила тот день в мелочах. Ирма и сейчас, предавшись воспоминаниям, ощутила на своей руке тепло большой и надёжной папиной ладони.

Вадим Вадимович был отцом не только любящим, но и неутомимым и задорным, всегда готовым посмотреть с дочуркой детский спектакль в ТЮЗе, отправиться с ней на несколько дней, прихватив палатку, на лесное озеро или привести её в зал музея.

Маленькой Ирме нравилось абсолютно всё. И рассказывать в музее папа умел так, что не только девочка слушала его с открытым ртом, но и взрослые посетители начинали сбиваться вокруг них в кучу, стараясь не упустить ни слова.

А мамы у Ирмы не было. Она умерла через несколько минут после того, как услышала первый крик новорожденной дочери. Роды оказались тяжёлыми, а у мамы было слабое сердце.

Правда, была ещё младшая папина сестра тётя Марта, переехавшая к ним после рождения племянницы, и жившая в маленьком волжском городке Плёс бабушка. Но папа, конечно, для девочки был главным человеком в её крохотном детском мире.

Ирма неторопливо двигалась по залам.

Как всегда, постояла у «Неизвестной» Крамского, любуясь тонкими чертами девушки, её чувственным капризным ртом и слегка надменным взглядом. Мысленно поздоровалась с Джованниной, гарцующей на горячем коне и чуть высокомерно посматривающей на Ирму с полотна Брюллова.

Ирма Вадимовна строптиво глянула на девушку и с чисто женским ехидством подумала, что конь у художника получился намного более характерным, чем воспитанница графини Самойловой.

С восторгом она открыла для себя новый зал, которого не было в её детстве, зала с восхитительными работами Врубеля.

Всё казалось Ирме и новым, и давно виденным, и знакомым, и совсем непознанным. Она шла по музею, окруженная молча взиравшими на неё с портретов напудренными фрейлинами и военачальниками прошедших войн, разглядывала на полотнах когда-то взошедшее солнце и давно растаявший снег.

– Как странно, – думала Ирма, – Всё это давно в прошлом, и лица, и солнце, и реки. А люди любуются этим и поныне, и будут смотреть на эти лица через сто и двести лет. Может быть, прошлого просто не существует, и все мы живём только сейчас, в это самое мгновение, и видим на картинах не прошлое, а этот снег и эти реки? А в лицах с портретов угадываем либо тех, кого мы любим, либо тех, кого ненавидим? И тогда получается, что прошлого нет, есть только мы и наше настоящее.

Погуляв по залам, Ирма Вадимовна на секунду остановилась и коротко вздохнула. Теперь – туда, туда, ради чего она, наконец признавшись себе в этом, сегодня приехала сюда. Она спустилась вниз, очутившись в зале древнерусской живописи.

Здесь было тихо и немноголюдно. Приглушённое освещение выхватывало из музейного сумрака суровые лики святых, страдающие глаза Богородицы, нежно обнимающей своего малыша, драматические сюжеты из Нового Завета.

И вот наконец она, та самая икона, созданная иконописцем Дионисием в самом начале XVI века, «Спас в Силах». Ирма остановилась перед ней, опять почувствовав на своём плече руку отца. На душе стало спокойно, как тогда, когда ещё всё было хорошо…

***

– Посмотри, Ирма, этой иконе четыре столетия. Четыре столетия люди приходят к ней, чтобы рассказать о своих горестях и попросить защиты или исцеления. Проходят годы, десятилетия, даже столетия, меняются люди, но участие в их жизни Спаса, его любовь к ним неизменна. Представь себе, сколько видели его глаза за четыреста лет.

– Папа, а как они могли видеть? Они же нарисованные!

– Ну, это, конечно, фигурально, малыш. Но каждый человек, подходя к иконе, оставляет Спасу частичку своей любви к нему, а, значит, частичку себя.

– Папа, а…а мама здесь тоже была? Она оставила Спасу частичку себя?

– Не знаю, доченька. Может быть, когда-нибудь и была, ещё до того, как мы встретились. Мы с ней вообще мало что успели. А вот с тобой мы сейчас оставили. И, когда твои правнуки лет через сто или двести придут в этот зал и посмотрят в глаза Спаса, они обязательно увидят в них нашу любовь.

***

Ирма сдержала подступивший к горлу ком, осторожно несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, чтобы не всхлипнуть.

После того, как Княжичи из Энска переехали в подмосковный посёлок Синезёрье, она не однажды приходила к Спасу. Здесь вспоминала отца и, казалось, действительно чувствовала его присутствие. Видимо, папе и в самом деле удалось оставить Спасу частицу своей любви.

Но каждый раз, когда Ирму захлёстывали детские воспоминания, в её голове как будто переключался тумблер, и в памяти возникала больничная палата и отец, бледный, с запавшими глазами и посиневшими губами, лежащий на койке, опутанный какими—то проводами и капельницами. Тяжелейший сердечный приступ. Шансов почти никаких.

Ирма сидит рядом, тоже бледная, но спокойная. Не плачет. Только в голове смертельно раненой птицей бьётся мысль:

– Я виновата. Я. Я виновата. Это только моя вина.

Девушка смотрит на свои руки. Сейчас она уйдёт из этой палаты, придёт домой и покончит свои счёты с жизнью. Это ведь так просто, лечь в горячую ванну, чиркнуть острой бритвой по запястьям и уже ни о чём не думать. Так делают героини телефильмов. Быстро и совсем не страшно. Жить намного страшнее.

Вдруг папины веки дрогнули. Его рука с усилием приподнялась и, как в детстве, накрыла холодные дрожащие пальцы дочери. Чуть слышно отец прошептал:

– Не мучайся и не кори себя, малышка… Ты ни в чём не виновата… Просто случайно стала жертвой чужой нечестной игры… И…я…тоже… Жаль… Живи… За себя и за меня живи…

Через полчаса отца не стало.

Наваждение исчезло. Ирма ещё раз глубоко вздохнула, успокаиваясь, и опять взглянула на икону. Спас смотрел на неё спокойно и строго, но не осуждающе.

– Ты ни в чём не виновата, – сказали ей его усталые тёмные глаза.

– Я ни в чём не виновата, – мысленно повторила Ирма.

Обычно после этого её становилось легче, тяжёлые воспоминания отступали, оставляя в душе лишь лёгкую пелену печали, но сегодня всё было не так. Что—то продолжало беспокоить Ирму, что—то, чему она пока не находила причины.

В её сумочке тихо тренькнул телефон. Пришло смс сообщение от Ивана. «Долетел. Уже в отеле. Целую».

Ирма наскоро проглотила бутерброд из свежего хлеба с ломтиком вкуснейшей белой рыбы сверху в музейном кафе, выпила чашечку крепкого ароматного кофе. Пора было возвращаться домой, в Синезёрье.

В электричке было многолюдно и шумно. Две пожилые женщины в ярких панамах громко обсуждали последние политические события. Стайка подростков чему-то оглушительно смеялась. В конце вагона надрывно плакал ребёнок.

По вагонам нескончаемой чередой тянулись, во весь голос расхваливая свой товар, продавцы всякой чепухи; несостоявшиеся певцы и музыканты пели на разные голоса под незатейливую музыку, попрошайки нараспев жаловались на трудную жизнь. Всё это смешалось в непрерывный раздражающий гул, от которого было трудно не только думать, но даже дышать.

Ирма знала, что это ненадолго. Как только электропоезд выберется из столицы и минует первый крупный железнодорожный узел, его вагоны начнут пустеть.

Так и вышло. Когда спокойный женский голос объявил: «Платформа Софьево», Ирма осталась в вагоне одна.

За Софьевым электричка умерит свой стремительный бег, пойдет неспешно, плавно, словно старомодный дачный поезд, останавливаясь на выщербленных платформах, чтобы собрать с окрестных деревень дачников с охапками нежных первоцветов, бабушек, возвращающих родителям отдохнувших щекастых, уже успевших загореть на весеннем солнышке, внучат; молодежь, выбравшуюся с утра на природу.

Поезд совсем сбавил скорость. Сейчас состав осторожно, будто на цыпочках, проползет по высокому мосту над древней, заросшей камышами, речкой и остановится на конечном пункте своего маршрута.

Женский голос с победной ноткой в голосе объявил: «Станция Синезёрье. Конечная. Поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны».

Ирма задумчиво посмотрела на своё отражение в пыльном стекле вагона.

– Ты ни в чём не ви-но-ва-та… – рассеяно сказала она себе по слогам, направляясь к выходу, и неожиданно в голове сложился пазл. Она часто повторяла себе эту часть последней папиной фразы, но никогда не задумывалась над другой: «Просто случайно стала жертвой чужой нечестной игры».

– Игры? Какой игры? Если чужой и нечестной, то чьей именно? Раз папа так сказал, значит… значит он что-то знал… и дело могло быть совсем не в Ирме. Или не совсем в Ирме. Но тогда в чём? Чья нечестная игра смогла одним ударом отправить ещё молодого и крепкого Вадима Вадимовича на больничную койку?

От напряжения и усталости у Ирмы застучало в висках. Только сейчас, спустя много лет, она вдруг осознала, что тогда в юности, отдалившись от отца, она не просто перестала его понимать.

Ирма вдруг с тоской поняла, что, живя бок о бок с папой последние годы его жизни, она вообще почти ничего не знала об этой самой его жизни. По утрам за отцом рано приходила служебная машина, возвращался же он часто, когда домашние уже спали. Молча пил чай на кухне, просматривал газеты и уходил к себе в кабинет.

Девушке, занятой учёбой, друзьями, работой в научном студенческом обществе, в голову не приходил вопрос, чем живёт самый близкий её человек, о чем думает, что его радует или заботит. Не возникала мысль, что у отца, например, могут быть неприятности в конструкторском бюро, которым он руководил, какие-то проблемы со здоровьем или ещё что-нибудь.

Отец тогда был для дочери явлением сродни восходу и закату солнца, таким же незыблемым и вечным. Впрочем, в душе она была не чёрствой, а скорее, сдержанной, и для этого всё же была довольно весомая причина.

Погрузившаяся в эту новую для себя мысль, Ирма не заметила, как миновав жёлтое кирпичное здание лаборатории, почти дошла до дома. Осталось только пройти по липовой аллее и пересечь небольшой парк из старых лиственниц, хвоя которых мягким ковром устилала асфальтовые дорожки.

Хельга уже была дома. В бесформенной футболке и спортивных штанах она сидела на полу, скрестив ноги по-турецки, жевала огромный бутерброд с колбасой и читала какой-то толстый, испещрённый чернильными пометками, фолиант.

Ирма с любовью посмотрела на дочь. Крепкая спортивная фигура, коротко стриженные белокурые волосы, всегда готовые к улыбке полные губы. Красавица! Но, несмотря на постоянное внимание мужского пола, Геля не замечала ухаживаний.

После переезда из Энска в Подмосковье ей пришлось перевестись в один из московских университетов с понижением на курс. Это не огорчало девушку. Наоборот, с лёгкостью проходя повторно уже изученное, она придумала параллельно слушать лекции родственного факультета.

После третьего курса Хельга вместе с двумя подругами разделили в клинике медицинского института ставку лаборанта, и теперь по субботам она пропадала на работе, не столько ради зарплаты, надо признать, совсем копеечной, сколько в жадном стремлении к новому опыту.

– Привет, ма! – крикнула Геля и, поднявшись с пола, потёрлась носом о мамину щеку.

– Привет, Гелька! Опять сухомятка? В холодильнике суп и тушёное мясо с черносливом. – нахмурилась Ирма.

– Ма, честное слово, я потом чая выпью целый чайник! Мне учебник дали на три дня, скоро же сессия, а он у нас один на всю группу. Вот сессию сдам и буду тогда есть только твои борщи и солянки.

Мать иронически хмыкнула. Это обещание Хельга торжественно давала ей перед каждой сессией и, надо признать, каждый раз выполняла его на все сто процентов, после сдачи экзаменов начиная прямо с самого утра процесс поглощения замысловатых маминых борщей.

Ирма переоделась в домашние джинсы, налила себе чай в любимый гранёный стакан в серебряном подстаканнике и включила свой ноутбук.

Когда они переехали в Синезёрье, она попыталась было найти себе работу.

Иван Андреевич хорошо обеспечивал семью, но Ирма стремилась наконец-таки стать, как она говорила, «боевой единицей». Попытки совместить статус «боевой единицы» с функцией поддержки домашнего очага в доме, где муж и дочь появляются только к полуночи, проваливались одна за другой. Побарахтавшись, Ирма сдалась и отряхнула от нафталина залежавшийся без дела статус «домохозяйка».

Однажды в интернете, в поисках возможности бесплатно скачать последний нашумевший исторический роман популярного автора, она случайно наткнулась на сайт с предложениями для фрилансеров. Ирма считала подобную работу ерундой и надувательством, но из любопытства зарегистрировалась на онлайн-площадке, создала себе электронный кошелёк и ткнула пальцем в первую попавшуюся иконку.

Иконка открывала сайт для желающих попробовать свои силы в корректуре литературных опусов. За небольшие деньги предлагалось проверить текст на грамматику, пунктуацию и сделать построение фраз правильным.

Неожиданно для самой себя, женщина увлеклась. Это было как отгадывание ребусов. Да и сам текст, а это был короткий детектив, был интересен, хоть и написан довольно корявым языком. Сделав работу, она поставила галку в клетке «сделано» и отослала владельцу текста, ни на что особо не надеясь. Часа через два тихо тренькнул телефон. Смска сообщала о пополнении электронного кошелька.

С тех пор для Ирмы это стало и развлечением, и небольшим заработком. Она с удовольствием по требованию начинающих авторов корректировала грамматику, боролась за правильную пунктуацию, редактировала угловатые тексты.

Вначале Ирма бралась за любые предложения, но со временем начала избегать, любовных романов, которые все, как под копирку, грезили неожиданно сваливающимся на голову бедной Золушки богатством, роскошью заграничной жизни где-нибудь на Лазурном берегу, падающим к ногам миллионерами и прочей ерундой.

После пятого или шестого романа-близнеца Ирма решительно переключилась на детективы и историческую прозу.

Но сейчас интересных предложений для неё не оказалось. Зато в центре иконки популярной соцсети мигала красная звёздочка, означающая, что Ирме пришло новое сообщение.

Ирма кликнула по иконке. Письмо было от её давней подруги Сулы Немерецкой.

Сула была старше подруги на два года, они с детства жили по соседству и учились в одной школе. Суламифь была единственным ребёнком интеллигентной еврейской четы. Она росла развитой, начитанной и совершенно неизбалованной.

Иногда, если у них с Ирмой совпадало расписание уроков, они возвращались из школы вместе, и Сулка взахлёб пересказывать подружке только что прочитанную повесть, а та спотыкалась, не глядя себе под ноги, и слушала, открыв рот.

А ещё Сулка была очень увлечённой и умела заражать этим свойством окружающих. Когда родители подарили ей котёнка, то она не просто занялась его правильным воспитанием, но вообще заинтересовалась кошками, их породами, болезнями, повадками.

Через пару месяцев после появления представителя семейства кошачьих в семье Немерецких, Ирма тоже притащила из библиотеки книгу о породах диких и домашних кошек, и не потому, что ей хотелось подражать старшей подруге, а потому, что ей тоже захотелось знать о них всё и, может быть, даже больше Сулы.

Именно благодаря подруге, закончив с отличием школу, Ирма решила поступать на биофак.

После той злополучной истории, которая больно ударила по судьбе Ирмы Гейцевой, они с Сулкой на время почти перестали общаться. Да и некогда было, у Ирмы последний курс и диплом, у подруги – аспирантура, диссертация.

Иногда, правда, Сула, чувствуя что-то неладное, неуверенно делала попытку протянуть руку, но Ирма только съеживалась и уходила в себя. А потом, уехав из столицы, она хотела просто тихо жить в Энске и забыть всё, что было до него. Или почти всё.

Она так и делала целых восемнадцать лет.

Теперь же, переселившись в Подмосковье, Ирма постепенно оттаяла и однажды, заставив себя зарегистрироваться в соцсетях, решительно набрала в поисковике «Суламифь Немерецкая» и тут же подумала, что Сулка давным-давно уже могла выйти замуж и поменять фамилию.

Но первым в открывшемся списке увидела фото белозубой, задорно смеющейся Суламиты.

Несколько минут Ирма искренне любовалась подругой. Всё такая же стройная, с копной чёрных кудрявых волос и весёлыми карими глазами. Лёгкий светлый летний костюм выгодно оттеняет смуглую кожу. За спиной виднеется здание с темно—зелёной вывеской «Bingdu» и какими-то иероглифами чуть ниже.

Ирма написала её коротенькое письмо, не без колебаний кликнув иконку «Послать сообщение».

Ответ пришёл очень быстро. Такое ощущение, что Суламифь все эти годы только и делала, что ожидала сообщения от детской подруги, чтобы тут же ответить, что она очень-очень скучала и послать ей номер своего мессенджера.

У Ирмы тогда даже в носу защипало от прочитанных тёплых слов. И захлестнуло горячим стыдом при мысли, что она, хоть и гнала от себя злые мысли, но всё же Сулку тоже подозревала. Сула же радостно стрекотала в мессенджере, рассказывая, рассказывая, рассказывая обо всём, что случилось в её жизни за эти годы.

***

Жизнь Суламифи вряд ли можно было назвать лёгкой и беззаботной. Закончив аспирантуру, она осталась преподавать в родном университете. И, наверное, занималась бы этим всю жизнь с удовольствием.

Но тут грянули непростые девяностые с пустыми прилавками, продуктовыми талонами, огромными очередями и сумасшедшей инфляцией.

Сула крутилась, как могла, на двух работах. Утром читала лекции в университете, вечером они с матерью, Бертой Давидовной, шили простыни и наволочки, сдавали их потом знакомому владельцу торговой палатки и получали небольшую сумму, которой едва хватало, чтобы купить в коммерческом магазине пару банок безвкусной импортной тушёнки под названием «Montana».

Тушёнка растворялась в большой кастрюле с картофельным пюре, так, что от неё оставался только запах, и этого хватало на несколько дней на обед для Сулы, папы, мамы и прибившегося однажды возле дома к девушке котёнка, названного Тимкой.

Всё это, наверное, можно было пережить и перетерпеть, как пережили и перетерпели лихие годы миллионы россиян.

Но однажды среди друзей и знакомых Немерецких поползли страшные слухи о скорых еврейских погромах.

Суламифь и Моисей Борисович только отмахнулись, но Берта Давидовна, которая была старше мужа на десять лет, очень забеспокоилась. Она с детства много раз слышала от бабушки, что такое геноцид, и не столько боялась за себя, сколько всерьёз чувствовала свою ответственность за красавицу – дочь и за доброго и великодушного, но слишком мягкого и, как она считала, слабохарактерного супруга, которого взяла за себя замуж, когда тому только что стукнуло восемнадцать.

Круг друзей и знакомых понемногу редел. Друзья распродавали имущество, оставляли жильё дальним родственникам и покидали свою родину в поисках душевного спокойствия и стабильного финансового положения.

Когда однажды Немерецкие проводили тоскливым взглядом авиалайнер, навсегда уносящий троюродную сестру Берты Давидовны с многочисленным семейством к Земле Обетованной, Суламифь сдалась.

Через полгода семейство Немерецких и котёнок Тимка, который к этому времени превратился в игривого холёного рыжего кота, пополнило «русскую» диаспору Нетании.

Поначалу жизнь в Нетании казалась почти раем. Скоро появилось своё, хоть и крохотное, жильё. Еда в магазинах поражала своим обилием и качеством. Отсутствие очередей первое время казалось даже неестественным. Снова были рядом дальние родственники и бывшие московские друзья.

Но куда-то делась душевность домашних московских посиделок и чувство дружеского плеча.

Сула работала в медицинском центре, работа её была унылой, скучной и однообразной. Добродушный, неприспособленный к перипетиям судьбы Моисей Борисович взялся на дому репетировать детишек по физике и математике, но стыдился брать за это деньги.

Вскоре выяснилось, что больное сердце Берты Давидовны с трудом переносит местный климат. Суламифь мучительно искала выход. И он, как это нередко случается, нашёлся на североамериканском континенте.

Вскоре Суламифь перебралась в небольшой университетский городок, где, кроме студенческого кампуса, располагалась одна из самых известных микробиологических лабораторий, и куда Сулу пригласили руководить довольно многообещающим проектом. Освоившись, она перевезла к себе родителей.

Время потекло стремительно и радостно. Суламифь быстро шла в гору. Её фамилия замелькала в научных статьях и в списках гостей, приглашённых на самые крупные профессиональные тусовки. Выступления на симпозиумах, открытые лекции в крупнейших университетах мира, соавторство в научных трудах приносило ей не только известность в широких общественных кругах, но и новые возможности в продвижении очередных проектов.

А проектов было много. Сула занималась и очередной попыткой разработать вакцину от СПИДа, и наблюдением давно изученных и доселе не опасных для человечества вирусов, которые под влиянием внешней среды вдруг начинали мутировать, превращаясь в грозное бактериологическое оружие, способное уничтожить всё живое на планете и изучением проблем нарушения иммунитета у жителей больших агломераций, и ещё массой более мелких, но не менее важных для жизни планеты проблем.

Родители, конечно, тайком вздыхали. Их дочь не принимала ухаживаний самых достойных, в их понимании, кавалеров, вернее, просто не замечала ни ухаживаний, ни, порой, самих кавалеров.

Вместо романтического ужина в ресторане при свечах, она по вечерам, подобрав буйную копну иссиня-черных волос в небрежный узел на макушке и жуя бутерброд, сидела перед компьютером, редактируя очередную лекцию или переписываясь с коллегами и, похоже, совсем не планировала дарить родителям черноглазых, кудрявых внучат.

К счастью, Берта Давидовна и Моисей Борисович были людьми мудрыми, понимающими, что у каждого человека – своя стезя, и он должен пройти её так, как задумано Создателем, и даже самым близким людям не стоит пытаться влиять на этот путь.

Семь безумно напряженных и бесконечно счастливых лет пролетело для Сулы как одно мгновенье.

В 2001 году в их дом постучалась беда. Усталое сердце Берты Давидовны остановилось навсегда.

Через два дня после похорон вслед за хозяйкой тихо ушёл за радугу любимец всей семьи, рыжий пушистый Тима.

Моисей Борисович от горя совсем потерялся. Целыми днями он бесцельно бродил по дому и, то разговаривал с фотографией жены, то мыл – перемывал пустые мисочки Тимы.

Суламифь с тревогой и беспокойством наблюдала, как тает на глазах любимый папа. Надо было опять что-то срочно предпринимать.

Первым делом Сула тихонько собрала кошачьи миски, его любимый пледик, остатки корма и валяющихся по всему дому пищалок—мышек в большой пакет и отнесла всё это в находившийся неподалёку кошачий приют, прибавив к пакету ещё и небольшую сумму денег.

Потом надолго зависла в интернете на сайтах по покупке и продаже недвижимости. Через несколько дней она нашла то, что искала. Прикинув, что, если прибавить к накопленным сбережениям гонорар за соавторство в недавно изданной книге, то средств на покупку задуманного вполне хватит, Суламифь набрала на своём мобильном телефоне нужный номер.

Вскоре, после удачной сделки, она стала владелицей скромной двухэтажной квартирки с мансардой в одном из кварталов очаровательного прованского городка – коммуны Сен-Поль-де-Ванс. Сула привезла туда отца, поначалу абсолютно равнодушного ко всем происходящим с ним переменам.

Но через пару месяцев она с облегчением поняла, что силы и душевное здоровье понемногу к Моисею Борисовичу возвращаются. Ему очень нравилось подолгу гулять по древним узким улочкам, заполненными шумными многоязычными туристами в шортах и шлёпанцах. Он гордился тем, что на одной из соседних улиц целых двадцать лет жил его великий соотечественник Марк Шагал, что здесь бывали Модильяни и Боннар.

Моисей Борисович утверждал, что эти факты придают городу с и без того богатой историей налёт небрежного шика. Сула не очень представляла себе, что такое «небрежный шик», но каждый раз утвердительно кивала, дескать, да, конечно, именно небрежного шика.

Довольно быстро Моисей Борисович, неплохо с детства говоривший по-французски, нашёл себе новых знакомых, которых теперь любил церемонно издалека при встрече приветствовать, старомодно приподнимая шляпу.

Кота Сула решила больше не заводить, но, позже, немного поразмыслив, пришла к выводу, что рядом с отцом всё же должна быть живая душа, хотя бы ради того, чтобы он не чувствовал себя одиноким в её, Сулы, отсутствии.

Однажды она, внутренне молясь всем богам, чтобы всё получилось так, как ей хотелось, аккуратно поставила папе на колени небольшую яркую сумку-переноску, на дне которой что—то возилось и попискивало.

Моисей Борисович недоумённо туда заглянул и замер в изумлении, увидев крохотное существо с острой мордочкой, выпуклыми испуганными глазами и огромными ушами. Моисей Борисович бережно вынул его из корзинки, внимательно рассмотрел и, поцеловав в мокрый нос, прижал к груди. Это был щенок пражского крысарика, совсем ещё малыш, легко уместившийся на шершавой хозяйской ладони. Щенок с интересом глянул на своего человека и слегка лизнул ему палец.

Суламифь облегчённо вздохнула. Встреча состоялась. Новый питомец был принят в семью и наречён Стёпой.

Теперь Суламифь могла перевести дух и заняться собственными делами и, в первую очередь, работой.

Суле очень не хотелось возвращаться в университетский городок. Ей нравилось работать в лаборатории, но как приходить вечером в пустой дом, где уже не пахнет маминой стряпнёй, и не гремит по ночам на кухне своей миской пушистый Тимка? Без родителей ей было бы там так бесконечно одиноко, словно где-то внутри вдруг погасло крохотное, согревавшее душу, солнышко.

К тому же Сула понимала, что придётся учиться жить по-другому, стараясь почаще уделять время сильно сдавшему отцу, а значит, надо устраиваться хотя бы на этом континенте, а лучше бы и вообще в Европе. У неё были предложения от нескольких европейских университетов. Можно наконец—то дописать и издать свои до поры заброшенные труды по исследованиям мутирования штаммов.

Но для начала нужно было известить лабораторию о своём желании покинуть её и, по возможности, хорошенько отдохнуть. Так Сула и сделала.

После того, как написанное руководителю лаборатории электронное письмо показалось в папке «Отправленное», Суламифь набрала в поисковике браузера адрес популярного сайта по бронированию. Выбрала себе номер в отеле на Лазурном берегу.

Отель был четырёхзвёздочным, стоял в стороне от популярных туристических тусовок и даже имел свой песчаный пляж, что было немаловажно, потому что бесплатные городские пляжи побережья покрыты крупной галькой, на которой невозможно устроиться, не опасаясь обзавестись большими синяками на рёбрах.

Через неделю загорелая и отдохнувшая Сула сидела в мягком кресле в мансарде своего нового жилья, приспособленной ею и под спальню, и под кабинет одновременно, разбирая в компьютере накопившуюся за неделю почту.

Моисей Борисович шумно суетился внизу, варил ароматный кофе и разогревал в микроволновке купленные утром круассаны. Стёпа интеллигентно тявкал, посматривая на лестницу в ожидании, когда Сула спустится и почешет ему ухо.

Сула прочитала письмо из своей лаборатории.

Руководство очень сожалеет об озвученном госпожой Немерецкой решении, однако понимает причину, по которой оно было принято. Все пункты договора будут выполнены полностью. Руководство лаборатории надеется, что сотрудничество с госпожой Немерецкой полностью не прервётся, и в дальнейшем она найдёт время для своего участия в некоторых проектах лаборатории. Да-да-да.

Второе письмо было из издательства. Учебное пособие в соавторстве госпожи Немерецкой выйдет в продажу в следующем месяце. Отлично.

Далее следовали рекламные сообщения, которые Сула обычно удаляла не читая.

Осталось одно, последнее. Сергей Лисовец, приятель студенческой юности, писал, что стал обладателем престижной премии и на радостях решил собрать старых друзей, чтобы отпраздновать такое замечательное событие, и не где-нибудь, а прямо в открытом море. По этому поводу в турецком Мармарисе на целых десять дней была арендована яхта. Приглашён очень узкий круг близких людей, и Сергей надеялся, что Сула тоже присоединится.

Суламифь задумалась. Ей не особенно хотелось попасть в очень узкий круг чьих-то близких людей. У неё был своё уютное жилище, любимый папа, умеющий варить умопомрачительный кофе, и ещё совсем маленький, но преданный и бесстрашный Стёпа.

Сула вообще очень остро ощущала своё приватное пространство и ей обычно становилось неуютно, если появлялось чувство, что чужие люди вторгаются внутрь зоны её комфорта, как физически, наполняя собой весь атмосферный объем, так и морально, задавая навязчивые или бестактные вопросы, либо обрушивая на неё поток собственных жалоб и проблем, большая часть которых, как правило, не стоила выеденного яйца.

Обычно в таком случае она старалась потихонечку выскользнуть из толпы, на время уединиться где-нибудь, пройтись по воздуху, вспоминая по памяти что-нибудь из любимой с юности Ахматовой. Это всегда помогало отдышаться и восстановить душевное равновесие.

Вряд ли такое возможно на яхте, с иронией подумала она. Разве что прыгнуть прямо в море и, борясь с волнами, декламировать вслух Ахматову. И к тому же, она не могла вспомнить, чтобы в последнее время в мире науки присуждались какие-либо заметные премии.

С другой стороны, Сула очень скучала по друзьям своей московской юности и всё ещё недоумевала, куда они все подевались, почему не отвечают на письма, которые она разослала по старым адресам в надежде, что кто—нибудь откликнется, не появляются в соцсетях.

Особенно её тревожила судьба Ирмы Гейцевой, девочки из соседнего дома, с которой они дружили с детских лет.

На последнем курсе с ней случилась какая-то история, которую Сула тогда пропустила мимо ушей. К её удивлению, внезапно Гейцева начала подругу избегать.

Сула очень корила себя за то, что, погрузившись в свою кандидатскую, не предприняла попытку выяснять причину внезапной неприязни к себе своей лучшей подружки, не попыталась, если нужно, ей помочь, а повела себя как холодная и бездушная эгоистка. Лишь закончив аспирантуру и защитив диссертацию, Суламифь опомнилась.

Но было уже поздно. Получив диплом, Гейцева исчезла из Москвы.

Сергей Лисовец был тогда единственным из оставшихся на родине друзей, кто откликнулся на её письмо. Он по-прежнему жил в Москве, уверенно делая отличную карьеру.

Про Ирму он знал немного: вышла замуж за Ваню Княжича и даже, кажется, стала мамой. А потом они уехали в какой-то глухой городок, и больше от них никаких известий не было. Суле тогда показалось, что Лисовцу было неприятно вспоминать и Ирму, и Ивана. Больно сухим было его сообщение.

С тех пор прошло уже несколько лет, и Суламифь надеялась, что, возможно, теперь о Княжичах может быть известно больше, чем тогда. Ведь не иголки же они оба в стоге сена.

Надежда вытряхнуть из Сергея всё, что ему известно о старых институтских друзьях, заставила Сулу ответить Лисовцу, что да, она с удовольствием присоединится к их обществу.

Приятель встретил Немерецкую в аэропорту Даламана. Суламифь едва узнала в холёном, с головы до ног «упакованном» в известные бренды, упитанном мужчине с солидным брюшком и пробивающейся плешью плечистого, сложенного как Давид, комсорга второго потока Серёжку Лисовца.

Меньше, чем через час такси доставило их в марину, где в бликах волн, покачивая мачтами, нежились белоснежные яхты. Лисовец картинным жестом пригласил Сулу на борт одной из них.

Суламифь зашла на борт, слегка нахмурилась. Привыкшая к спартанской простоте, она была ослеплена бутафорским блеском позолоты, вычурной отделкой кают-компании. На большом столе в центре кают-компании красовались недопитые бутылки пива и разорванный пакет с остатками чипсов.

Господи, зачем я здесь, тоскливо подумалось ей. Была ещё надежда на то, что «узкий круг», по крайней мере, окажется близким ей по интересам. Но и здесь Сула терпела полное фиаско.

После того, как она расположилась в отведённой ей каюте, умылась, переоделась в свободные шорты и кремовую футболку, подобрав свои роскошные волосы в пышный пучок на затылке, Сула была представлена гостям.

Первой среди них оказалась невыразительная полноватая прыщавая девочка лет четырнадцати, дочь Сергея Наташа. Сула попыталась с ней пообщаться, но Наташа всё время жевала жвачку, слушала в наушниках рэп и на гостью не обратила никакого внимания.

После Наташи Сергей подвёл Суламифь к немолодой паре, по комплекции и манерам сильно напоминающей чету Соевых из любимого Сулой кинофильма.

Лисовец угрём извивался вокруг этой пары, ловя каждый взгляд надменного господина, жарко прошептав Суле на ухо, что Владимир Иванович – это человек, который может буквально всё.

Сула рассеянно поприветствовала эту привыкшую к всеобщему обожанию кладезь возможностей и отошла к борту судна, расстраиваясь всё больше и больше. Сидела бы сейчас с папой на их милой уютной кухоньке, пила бы кофе с корицей, а Стёпа лежал бы рядом, влюблённо глядя на хозяйку своими огромными выпуклыми глазами.

Зачем ей эти бутафорские позолоченные вензеля на дубовых дверях кают, эта примороженная девочка с пустым, ничего не выражающим взглядом, непрерывно работающая челюстями, эта напыщенная пара, воспринимающая своё присутствие здесь, как бесценный дар для всей мировой общественности.

От огорчения Суламифь чуть не расплакалась, но вовремя взяла себя в руки и несколько минут, мерно дыша, пристально смотрела на воду. Когда слёзы отступили, и ком в горле, наконец, растаял, она резко повернулась, чуть не столкнувшись лбом со стоящим за её спиной человеком.

– Простите! – на ломаном русском проговорил он, – Я не хотел вас напугать.

Сула отпрянула от неожиданности, взглянула на говорящего и оторопела. И было от чего.

На неё смотрело лицо инопланетянина, какими их обычно изображают в иллюстрациях к фантастическим романам. На продолговатом, отсвечивающим голубовато—серебристым светом, лице темнели глубокие миндалевидные провалы глаз. Череп был покрыт совершенно белой растительностью, и вокруг него простирался яркий пылающий нимб.

Правда, одет он был вовсе не в голубой скафандр, а в обычную, облегающую не слишком идеальный торс, футболку. Пришелец смотрел на неё с интересом, как рассматривают красивую птичку или редкую бабочку.

Почувствовав, что Суламифь, того гляди, хлопнется в обморок, он усмехнулся, мягко взял её за плечи и развернул так, чтобы солнце перестало бить ей в глаза. И тут всё стало понятно. Сула даже покраснела от стыда за свою внезапную панику.

Рядом с ней стоял совсем не инопланетянин, а обычный человек планеты Земля. То, что она приняла за подобие пылающего нимба, были всего лишь лучи солнца, которое он заслонил своей головой. Чёрные провалы глаз оказались обычными тёмными очками.

Теперь, когда солнце светило в спину, можно было разглядеть человека лучше. Правда, всё-таки назвать его совсем обычным было бы довольно затруднительно. Незнакомец был альбиносом, от чего в ярких солнечных лучах и казалось, что от его светлой кожи и совершенно белоснежных волос исходит голубовато-серебристый свет.

Когда мужчина снял очки, Сула подумала, что он необычен даже для альбиноса, ибо раскосый азиатский разрез глаз предполагал черноту ресниц и темноту глаз. В действительности блёкло-серые радужки под красноватыми, как будто воспалёнными, веками обрамлял такой же белоснежный пушок ресниц.

В довершение ко всему на левой щеке фальшивого инопланетянина красовалось довольно большое багровое родимое пятно, похожее на раскинувшую в полёте крылья бабочку. Когда он улыбался, бабочка на его щеке как будто оживала.

Незнакомец спокойно подождал, пока Сула перестанет на него пялиться, и на том же ломаном русском произнёс:

– Позвольте представиться. Меня зовут Энтони Ван Ши. Как и вы, занимаюсь микробиологией. Прошу прощения, мадам, говорите ли вы по-английски? Я неплохо понимаю по-русски, но ваше построение фраз, мне, к сожалению, даётся с трудом.

– Откуда вам известно, чем я занимаюсь? – неизвестно почему вскинулась Суламифь, но тут же спохватилась, и, переходя на английский язык, сказала:

– Простите, это от неожиданности. Суламифь Немерецкая. И да, вы правы, я ваша коллега, – она, наконец, окончательно успокоилась и даже улыбнулась.

Энтони тоже улыбнулся, и на левой щеке ожила и затрепетала багровая бабочка. Ни весь его облик, ни улыбка не отличались привлекательностью, наоборот, скорее отталкивали странностью черт, отсутствием красок и жёсткостью циничного взгляда.

Но тем не менее, Сула с удивлением почувствовала необыкновенную притягательность этого, по всей видимости, неординарного человека. Ей хотелось его рассматривать, хотелось слышать его низкий гортанный голос, даже багровая бабочка на щеке не вызывала у неё какого-либо отторжения.

Но это не было интересом женщины к мужчине, это было сложнее и мучительнее, сродни действию гипноза, когда часть мозга ещё способна сопротивляться, но другая часть уже медленно и неотвратимо уводит в бездну безволия.

– Может, спустимся в кают-компанию, выпьем кофе и поболтаем? Мне кажется, Суламифь, у нас может быть очень много общих тем. Я читал ваши работы. Они очень зрелые несмотря на то, что вы не так давно вырвались из вашего социалистического рая.

В голосе Ван Ши слышался явный сарказм, и Суле это не понравилось.

Ей было за что упрекнуть свою родину, но она всегда вспыхивала гневом, когда кто-нибудь другой позволял себе по отношению к ней пренебрежительные высказывания. Она считала, что лояльность к уничижению страны, гражданкой которой она по-прежнему была, унижает её собственное достоинство.

На скулах её вновь показался румянец, Сула выпрямилась, решительно подняв кудрявую голову, спокойно посмотрела в красноватые кроличьи глаза Энтони и, стиснув зубы, сказала:

– Мистер Ван Ши, моя родина была, есть и всегда будет для меня самым любимым местом на всей земле. Эта страна дала мне жизнь, счастливое детство, хорошее образование. Я ниоткуда не вырывалась, просто уступила страхам родителей, которых безмерно люблю. Любила… мамы уже нет… Но, если мне представится счастливый случай, я обязательно вернусь домой, в Москву.

Энтони с иронией ухмыльнулся её патриотическому спичу, но в глазах его промелькнуло уважение к девушке.

Они спустились в кают-компанию. Остатки чипсов и пустые бутылки уже исчезли со стола. Стюард принёс две дымящиеся чашечки кофе, два бокала с холодной водой, поставил вазочку с сахаром. Ван Ши, не делая попытки быть галантным, предоставил Суле самой отодвигать кресло, чтобы присесть, что Сулу, привыкшую к мужской обходительности, довольно сильно покоробило.

Но он не обратил не это внимания и, удобно устроившись за столом, вынул из кармана мобильный телефон, выбрал в памяти номер и, подождав, когда в трубке отзовётся абонент, проговорил по-английски:

– Ты всё ещё в каюте? Поднимайся к нам, девочка. Я познакомлю тебя с весьма интересной дамой. Думаю, вы подружитесь.

Сула пригубила кофе и отпила большой глоток воды. Вода придавала кофе странный эффект. Она одновременно и подчёркивала вкус уже выпитого, и разгоняла желание нового глотка. Ван Ши её очень раздражал. Она не любила в мужчинах беспардонность и цинизм.

Но, как ни странно, Сула, хоть и нехотя, но призналась себе, что ей уже не хотелось ни плакать, ни покидать судно. Ей хотелось злиться на Энтони, спорить с ним, раздражаться его манерами. Ей было с ним интересно.

– А вот и я, – раздался за спиной мелодичный грудной голос.

Суламифь обернулась. В дверях кают-компании, улыбаясь, стояла девушка. На вид ей было лет восемнадцать, вряд ли больше. Сула откровенно ею залюбовалась.

Невысокая, обладающая стройным гибким телом, она была одета в просторные бирюзовые брюки и такого же цвета длинную тунику, выгодно подчеркивающие безукоризненное, покрытое почти прозрачным загаром, лицо. Невесомый белый шарфик нежной дымкой окутал её тонкую шею.

Миндалевидные тёмно-карие глаза в обрамлении густых черных ресниц смотрели открыто и весело. Ровные белые зубы влажно блестели за приоткрытым чувственным ртом. Иссиня-черные волосы были заплетены в обычную косу, и это придавало девушке детскую трогательность.

– Боже мой, какая красота! – внутренне ахнула Сула, – В генах, конечно, присутствует Азия, но не только. В чертах есть и европейское, и ещё что-то. Возможно, Индия. И всё это смешано в таких пропорциях, что в целом получилась мисс Совершенство.

Ван Ши встал из-за стола и пошёл навстречу девушке. Она грациозно обняла его обеими руками за шею, а он бережно поцеловал её в алеющую от послеполуденного жара щеку.

Сула заметила, что подслеповатые глаза Энтони в этот момент не источали обычного цинизма, наоборот, они были наполнены любовью и нежностью.

– Ха! – злорадно подумала она, – у тебя, несмотря на нацепленную тобой маску циничного хама, тоже есть ахиллесова пята, да ещё какая!

– Госпожа Немерецкая, позвольте представить вам мою дочь Мириам! – торжественно провозгласил Ван Ши.

– Вот это да, – мелькнуло в голове Сулы, – у эдакого, мягко говоря, не красавца такая потрясающей красоты дочь. Вот бы на маму посмотреть.

Она улыбнулась, неловко выбираясь из своего тяжёлого кресла. Собственно, этого можно было и не делать, но Мириам почему-то была ей так симпатична, что Суле захотелось, чтобы девушка сразу увидела в ней для себя друга.

Она пошла навстречу Мириам, протягивая ей руку и, опередив Ван Ши, открывшего рот, чтобы представить Суламифь дочери, сказала:

– Меня зовут Суламифь Немерецкая. Но вы, Мириам, зовите меня просто Сула.

Мириам улыбнулась Суле в ответ и легонько сжала протянутую ладонь обеими руками. Ладони у неё были сухими, прохладными, а тонкие изящные пальчики неожиданно крепкими.

– Ой, я рада познакомиться с вами! Столько о вас слышала… а ещё однажды ваша статья в медицинской газете спасла меня от «неуда». Нужно было писать работу, а материала по моей теме практически нет.

– Я тоже очень рада, – засмеялась Суламифь, – Чем вы будете заниматься, когда закончите учёбу?

– Хочу изучать болезни африканских племён, – серьёзно сказала Мириам.

– Мириам учится на биофаке в Университете Сорбонны, – вступил в разговор Энтони, и Суле на миг почудилось, что эта идея ему совсем не по вкусу. В кают-компанию торжественно вплыла «чета Соевых».

Владимир Иванович что-то спросил по-русски у супруги, потом перевёл на английский стюарду. Тот кивнул и через минуту принёс расположившимся на другом конце стола супругам пиво и вазочку с мороженым. Супруга Кладезя Возможностей, не глядя на присутствующих, принялась брезгливо ковырять ложкой в вазочке.

«Ей бы огурцами питаться при таких габаритах, а не в мороженом ковыряться,» – неприязненно подумала Сула, исподтишка разглядывая тумбообразную фигуру, обтянутую, несмотря на жару, ярко—малиновым трикотажным бархатным платьем с огромным декольте, в вырезе которого колыхался монументальный бюст. Мочки ушей дамы оттягивали тяжёлые серьги с бриллиантами. Такие же бриллианты поблёскивали на её толстых пальцах с кроваво-красным маникюром.

«Странные люди, собрались в компании провести несколько дней на морской прогулке, а ведут себя так, словно едут в плацкартном вагоне до Таракановки», – Суламифь вдруг спохватилась, опасаясь, что её мысли, наверное, отражает выражение её лица, и смутилась.

Но, отвернувшись от «Соевых», она встретилась глазами с Мириам и увидела, что в глазах девушки пляшут смешливые искорки. Не выдержав, они обе прыснули.

В кармане зазвучал фрагмент либертанго Пьяццолы. Этот рингтон Сула поставила на свой мобильный на звонки от папы. Извинившись, она вынула телефон и вышла на палубу.

Папа беспокоился, что Сула не взяла с собой тёплую кофточку, штормовку и резиновые сапоги. Стёпа заливисто лаял в трубку, заслышав голос хозяйки.

Кое-как перекричав возбуждённого крысарика, Суламифь успокоила Моисея Борисовича, не став переубеждать его в том, что прогулка на яхте не сродни выходу в море на рыболовецком сейнере, а только заверила, что плавание предполагает ежевечерние стоянки в маринах, где в магазинах можно купить всё необходимое, и просила, чтобы он без неё не слишком скучал, чаще гулял со Стёпой и не забывал пить в жару больше воды.

Когда, наконец, в трубке раздались короткие гудки, Сула убрала телефон в карман, оглянулась и вздохнула.

Солнце клонилось к закату. За бортом тихо и ласково шуршал слабый морской прибой. Истеричные чайки, взмывая над волнами, вновь стремительно падали в прозрачную воду. Жара спадала.

Возвращаться в душную кают-компанию не хотелось, и Сула решила прогуляться по берегу.

Идя к трапу, она чуть не споткнулась о сидящую на палубе Наташу. Девочка всё так же, сидя в наушниках и покачиваясь, видимо, в такт музыке, флегматично что-то жевала и даже не подумала подобрать под себя вытянутые ноги, чтобы дать Суле пройти.

Разозлившись, Суламифь просто перешагнула через них, дав себе слово, что девица с этой минуты для неё вообще перестанет существовать как разновидность человека разумного, и сошла по трапу на берег.

Пройдясь по причалу, Сула залюбовалась покачивающимися на лёгкой волне яхтами.

Красноватый солнечный диск медленно опускался к горизонту, отражаясь в морской ряби яркой розовато-серебристой дорожкой. Морской бриз остудил разгорячённую голову, лёгким поцелуем тронул завиток волос на виске девушки.

Сула прикрыла глаза, с наслаждением всей грудью вдохнула воздух. Она с детства любила море, свежесть бирюзовой пены, успокаивающий душу шум прибоя, неповторимый, волшебный запах водорослей, а на губах – соль морских брызг с привкусом счастья.

Неожиданно девушка почувствовала чью-то руку у себя на талии, вздрогнула и тут же расслабилась, увидев перед собой холёную физиономию Лисовца.

– Не боись, Немерецкая, – осклабился тот, переходя с английского на родной язык, – Чего сбежала-то?

– А ты не хватайся за меня как за поручень в трамвае, – неожиданно для самой себя огрызнулась та, – Просто вышла пройтись, чего здесь странного?

– Ладно, не злись, Немерецкая. Не уходи далеко, а то украдут тебя турки, что делать станем? Лучше скажи, как тебе Мириам? Правда, чудо? Глазки, губки… Талия обалденная. А кожа… ммм…

Лисовец плотоядно облизнулся от вожделения. Сула поморщилась.

– Лисовец, ты вроде как женат, разве нет? И потом, девушка тебе в дочери годится, чуть постарше твоей Натальи. Лучше расскажи мне, Ван Ши… кто он такой? Откуда он знает мои, как он выразился, труды, которые чаще называют методичками?

Лисовец тут же посерьёзнел и даже как-то изменился в лице.

– Ты что—нибудь слышала про «Бингду»?

Сула напрягла память, пытаясь отыскать в ней это странное корявое название.

– Если не ошибаюсь, эта одна из тех лабораторий, где-то в Азии, которая занимается изучением редких вирусов. Из подобных, кажется, ещё есть какая-то Санта Мадре, но та вроде не на нашем континенте.

– Воот! Ван Ши – основатель и владелец этой самой лаборатории. А ещё у него на границе с Россией есть офигительная клиника нетрадиционной медицины.

Там практикуют врачеватели, собранные Энтони со всего мира. На ноги ставят тех, на ком традиционная медицина давно крест поставила, во как! Там такие люди бывают, – Сергей выпучил глаза, выразительно поднял указательный палец вверх и продолжил, – Ван Ши – это вообще человек-легенда.

Он уже лет двадцать, если не больше, занимается изучением самых экзотичных вирусных заболеваний. И ради этого он бывал в таких дебрях, Немерецкая, где мы бы с тобой оба дуба дали от кучи всяких непонятных болячек часа через два после того, как туда бы попали, а он вернулся домой живым и здоровым.

Вот так. Несколько раз на себе испытывал действие собственных антивирусных препаратов, заражая себя вирусами. Один раз еле выжил после этого. Два года провёл в джунглях, изучая народную медицину местных племён.

Сергей говорил оживлённо, драматично всплёскивая руками. Суле даже показалось, что его глаза в этот миг были слегка безумными, но она тут же отогнала от себя эту мысль. Видимо, Энтони был для Лисовца, в некотором смысле, кумиром.

Сергей закончил свой пафосный монолог, сделал паузу и вдруг улыбнулся:

– О твоих трудах, которые ты скромно именуешь методичками, конечно же я ему поведал. Надо же было похвастаться подругой юности.

– А Гейцевой с Княжичем ты не хотел бы похвастаться? – тут же вскинула брови Суламифь, – Они ведь тоже были друзьями твоей юности.

По лицу Сергея она поняла, что ему этот разговор по-прежнему неприятен. На его счастье, недалеко от причала остановилось такси, из него вышли двое, мужчина и женщина.

Лисовец заулыбался и, приветственно распахнув свои объятия, пошёл им навстречу. Это были последние из приглашённых им гостей.

Четыре дня пролетели незаметно и, как призналась себе Суламифь, весьма приятно.

Последняя пара гостей, московский чиновник от медицины и его подруга, оказались простыми и весёлыми. К тому же оба играли на гитаре, обладали неплохими голосами и, к общему удовольствию, охотно демонстрировали свои умения при первой просьбе.

Слаженная яхтенная команда мастерски вела судно от марины к марине. Во время переходов Сула в одиночестве устраивалась на корме, любуясь прибрежными пейзажами.

Но на пятый день она заскучала. Песни под гитару начали повторяться, пейзажи стали казаться до слёз однообразными.

Даже устроенное Энтони представление, которое он назвал «чайной церемонией», Сулу не впечатлило, хотя получившийся в результате длительных манипуляций Энтони напиток на вкус оказался очень приятным.

Она уныло резюмировала, что её попытка прознать что-нибудь про старых московских друзей опять провалилась, и даже полученная Лисовцом премия, которая свела их всех на этом судне, оказалась бутафорской. На самом деле это было благодарностью столичных властей за финансовый вклад Лисовца в восстановление когда-то разрушенного храма.

Суламифь скептически подумала, что такой денежный оборот не очень-то напоминает настоящую благотворительность, впрочем, она давно научилась подобному не удивляться.

Когда яхта встала на якорь у борта последней турецкой марины, после чего её путь лежал на греческие морские просторы, Сула собрала свои вещи, тепло попрощалась с командой, поблагодарила за путешествие новых знакомых и сошла на берег.

Сергей повздыхал, но удерживать не стал, лишь притянул к себе как старого друга и быстро поцеловал в щёку. Спустя несколько часов Суламифь под радостный лай Стёпы уже с нежностью обнимала отца.

Распаковав дорожную сумку, Сула с некоторой досадой подвела итог: морская прогулка была хоть и очень комфортной, но совершенно бесполезной. Сведённые этим событием в одну группу случайные люди ничем не были друг другу интересны, а потому у них не было шансов стать, если не друзьями, то хотя бы на долгие годы хорошими знакомыми.

Суламифь не сомневалась, что о ней забыли навсегда всего через несколько минут после того, как с ней попрощались. Тем горше была мелькнувшая мысль, что старых друзей она, похоже, тоже потеряла навсегда.

Но на этот раз Сула ошиблась. Через три недели на её электронную почту пришло письмо. Лаборатория микробиологии «Бингду» приглашала госпожу Немерецкую к плотному сотрудничеству по очень перспективным направлениям. Условия сотрудничества были достаточно комфортными. Учтена была даже необходимость регулярно навещать пожилого родителя.

В памяти всплыл Лисовец, с безумным взглядом расхваливающий Энтони, и Сула закусила губу. Не очень-то ей нравилось, как легко и просто проник Ван Ши в её личную жизнь, холодно и бесстрастно вытряхивая на поверхность всё, чем она ни с кем не собиралась делиться. Она ведь не рассказывала Энтони ни про отца, ни про поиски новой работы.

Но, с другой стороны, то, что всё это не было обойдено стороной, надо признать, её подкупило. Никто не заставит меня пахать там пожизненно, заявила она себе и, выдержав для приличия некоторую паузу, приняла заманчивое предложение.

С этого момента судьба Сулы Немерецкой незаметно для неё самой сделала новый вираж и потекла по другому руслу. Нет, Суламифь по-прежнему была одержима любимым делом, но жизнь её приобретала какой-то иной, более глубокий смысл.

Она практически перестала присутствовать на крупных научных тусовках, избегала выступлений на международных конференциях, стараясь выкраивать возможности как можно чаще бывать с отцом.

Но, вместе с этом, в её жизни начали появляться события, похожие на недостающие пазлы в давно отложенных головоломках.

Пара предложенных Энтони экспериментов оказались очень кстати для логичного завершения отложенной научной монографии. Исследование нового типа вирусов давало возможность вернуться к созданной когда-то вакцине и, после внесения некоторых корректив, протестировать её на лабораторных крысах.

Сула не почувствовала, как с головой погрузилась в странный водоворот, где только что созданное немыслимым образом притягивало к себе незаконченное или заброшенное, и, дополняя и обогащая одно другим, превращалось в нечто новое и, как казалось Суле, почти совершенное.

Единственное, что порой в лаборатории её напрягало, это непонятные эксперименты Ван Ши, которые он иногда проводил сам, иногда с обычной для него циничной фамильярностью приказывал проводить ей, при этом требуя скрупулёзного ведения журнала событий и не затрудняясь объяснением цели.

Несколько раз Сула потом обнаружила, что тщательно заполненные ею листы журнала потом оказывались вырванными и непонятно куда исчезнувшими. В душе Немерецкой в такие моменты поднимал голову, обычно дремавший дракон беспокойства и тревожно нашёптывал ей: «Опасность, Сула, опасность! Что-то во всём этом не так…».

Манеры Ван Ши давно не раздражали и не коробили, но она не могла не замечать некоторые странности и в самих этих экспериментах, и в том, что проводились они, чаще всего после того, как в дни каникул домой приезжала Мириам, которую Ван Ши любил какой-то совершенно неистовой, полубезумной любовью.

Впрочем, как-то подумалось Суле, почему она решила, что это была полубезумная любовь? Возможно, просто обычная, родительская, как любят отцы свою единственную красавицу-дочь, к тому же выросшую без матери, умершей от какой-то болезни очень давно, когда Мириам была ещё совсем крошкой.

Сула не была сильна в этой теме, ибо в её сердце так и не постучалась ни большая любовь, ни желание стать матерью. Всё это ей с лихвой заменяла работа, отец и, как ни странно, немного и сам Ван Ши.

Между ней и Энтони никогда не было ни романтических ухаживаний, ни, тем более, дружеского секса. Энтони, как и со всеми сотрудниками, был с ней всегда грубоват, если не сказать, хамоват.

И всё же Сула шестым чувством ощущала, как он окутывает её своей заботой, не как любовник, скорее, как любящий старший брат. Она перестала замечать его некрасивость, если не сказать, уродливость, рыхлую полноватую фигуру и неприятную манеру общения. Энтони прочно завоевал своё место в её душе, и ей это было приятно.

Между тем, жизнь продолжала преподносить на блюдечке недостающие пазлы. Это было очень странное и волнующее ощущение.

Суле казалось, что Вселенная читает её мысли. В соцсетях, к своей радости, стала находить появляющиеся странички своих старых школьных и институтских друзей. Видимо, жизнь на покинутой ею родине начала, наконец оттаивать, и у уставших держаться на плаву людей появилась несмелая уверенность в своём будущем, а затем вновь вернулась потребность общения.

Сула нежилась в подарках судьбы и, когда однажды увидела в сетях сообщение от Ирмы Гейцевой, то даже не удивилась, воспринимая этот новый дар почти как должное. Она была счастлива, узнав, что Ирма жива-здорова, что она не только не забыла давнюю подругу, но и тоже разыскивала её. Суламифь тут же ответила на сообщение самыми нежными фразами, на которые только была способна.

Их общение стало постоянным. Иногда они подолгу болтали в мессенджере. Суламита откровенно рассказывала подруге всё, что накопилось в её душе за все эти годы, и чувствовала, что та слушает её со вниманием.

Сама Ирма по поводу своей прошлой жизни говорила коротко и суховато, зато события, мысли и чувства нынешние выкладывала все без остатка. Когда не было времени, обменивались просто обменивались короткими смс.

Вот и сейчас Сула, утонувшая в делах, лишь ограничилась сообщением, что у неё всё хорошо, только очень хочется выспаться, потому что в этом году лаборатория отмечает круглую дату, и Ван Ши готовит приём и банкет для приглашённых коллег, поэтому, кроме обычной рутинной работы, все сотрудники заняты подготовкой к празднованию.

Ирма в ответ сообщила, что у неё тоже всё в порядке. Иван улетел на конференцию, Хельга постоянно пропадает то в университете, то на работе. Но она, Ирма, надеется, что летом им всё же удастся выкроить время, чтобы всем вместе отдохнуть на даче в любимом Плёсе.

«Плёс, милый Плёс», – вздохнула Ирма, отправляя сообщение. Она очень любила этот маленький волжский город и очень старый, но крепкий и добротный купеческий дом, который оставила ей тётка Марта, и в котором прошли самые счастливые дни её детства.

Предок Ирмы, Вильгельм Гейц, приехал из Германии в Россию ещё при Петре Великом. Был он отличным корабелом, и за то от самого царя был осыпан наградами и землёй пожалован.

Женился в России на девушке рода знатного, но обедневшего. Любимая подарила ему трёх сыновей. Все, как один, красавцы-богатыри русоволосые, ясноглазые.

Так и появился в России род Гейцев, со временем совершенно обрусевших и изменивших фамилию на более привычных русскому уху Гейцевых. Были среди них и талантливые военачальники, и строители, и купцы.

Прапрапрадед Ирмы Василий Гейцев (она всегда путалась в количествах этих самых «пра») в молодости служил офицером на Кавказе. Однажды в стычке с горцами получил тяжёлое ранение, после чего долго лечился в госпитале.

По выздоровлению пращур вышел в отставку, получив боевую награду и приличную пенсию. Родители отдавали ему небольшое имение под Москвой, чтобы жил там сын помещиком, поправлял здоровье и в ус не дул.

Но у Василия была другая задумка. Приглянулся ему старинный купеческий городок на Волге, где бывал он однажды в гостях у полкового товарища. Название у того города было, будто рыбка в воде хвостом шевельнула – Плёс. Там и купил Василий Гейцев небольшой бревенчатый домик.

Своими руками построил тут же стеной к стене лавку и занялся торговлей.

Торговля пошла бойко, суда торговые в Плёс нередко заходили, а с ними и купцы в городе появлялись. Им Василий предлагал изделия многочисленных плёсских промыслов, копчёную волжскую рыбу, пеньку, муку с местной мельницы, в обмен на то, что охотно покупали местные барышни.

Через год Василий Гейцев на время из города отлучился и вернулся уже не один, а с ней, с зазнобой. С той самой юной горянкой, что не дала раненого русского офицера своим соотечественникам на поругание, сама ему раны обмыла и умолила отца отдать офицера русским.

Ехал на Кавказ без особой надежды на успех, боялся, что или замуж её уже выдали, на Кавказе девушки долго дома не засиживаются, или не отдадут её за иноверца, да ещё за того, с кем из века в век вражда не утихает.

Но всё обошлось. Хоть и не без колебаний, но отпустили родители девушку, взяв с него клятву, что станет она для него законной женой.

Крестили его ненаглядную Наночку в местной церкви, что на горе, там потом и повенчались.

Превратилась Нана в Надежду Архиповну Гейцеву и вскоре подарила счастливому Василию одного за другим четырёх сыновей, став родоначальницей крепкой ветви.

Сыновья были такими же ясноглазыми, как и все их предки, только уже не русыми, а черноволосыми, как крыло ворона. С тех пор в этой ветви Гейцевых и мальчики, и девочки рождались сероглазыми брюнетами, и Ирма тоже не была исключением.

Дом с тех пор не раз перестраивали. Низ его давно ушёл в землю, верх надстраивался, пристраивались новые покои, но так или иначе, дом всегда был живым и шумным. В нём родилось и выросло несколько поколений Гейцевых.

Часть повзрослевших детей выпархивали из родительского гнезда в поисках своего смысла жизни, но и всегда кто-то оставался в нём, чтобы продолжить семейное дело, торговлю, но уже не в лавке, а в просторном магазине, выстроенном рядом с домом, и дать жизнь новым росткам семейного древа.

Гейцевы выстояли и в кровавых тридцатых годах, когда магазин вместе со всем содержимым был в одночасье объявлен достоянием города, а потом разграблен и подожжён. Ничего, главное, никого из семьи не увёз зловещий чёрный воронок.

Выжили они и в сороковые, когда преданные друзья и добрые соседи разом позабыли, что в жилах Гейцевых течёт немецкая кровь. Воевали, как все, и страну восстанавливали потом тоже, как все. И любимый дом всегда укрывал своих обитателей от ненастья и невзгод старыми крепкими стенами.

Ирма прожила в Плёсе первые два года своей жизни. Потеряв умершую при родах жену, её отец поначалу растерялся, не понимая, как ему быть одному с этим крохотным, постоянно кричащим свёртком, и отвёз её на свою родину, в Плёс, отдав на попечение матери и младшей сестры Марты. Правда, потом опомнился и забрал малышку обратно в город. В помощь ему вместе с малышкой в Москву переселилась и Марта.

Каждое лето они с тётей Мартой уезжали к бабушке в Плёс, и Ирма вспоминала это время, как лучшие годы своей жизни.

Бабушка была художницей. Рано утром, ещё до подъема солнца, она будила внучку, и они вдвоём уходили вверх по тропе, на Левитанову горку, где бабушка неторопливо, напевая какую—то песенку, писала свои пейзажи, а внучка, затаив дыхание, смотрела, как на чистом холсте вдруг по волшебству появляются очертания судна, медленно идущего сквозь утренний туман по полноводной реке.

Поработав пару часов, бабушка собирала этюдник, они спускались вниз к реке и с наслаждением окунались в прохладную реку.

Благодаря бабушке, Ирма рано научилась плавать, и, добравшись до воды, до изнеможения кувыркалась и ныряла в прозрачную волну, визжа и хохоча от счастья.

А потом они шли домой, где тётя Марта как раз подавала на стол горячие, неимоверно вкусные рыбные углы, ставила пузатый расписной чайник, источающий аромат только что заваренного чая с чабрецом, мятой и смородиновым листом.

По выходным они собирали в сумку бабушкины картины и шли втроём на пристань, куда приходили большие круизные лайнеры. Пристань заполнялась шумными расслабленными туристами, азартно выбирающими местные сувениры.

Девочке нравилось всё, и оживлённые толпы людей, послушно уходящих с пристани в город вслед за строгим экскурсоводом, и огромные многопалубные суда, которым, казалось, было тесновато у небольшого городского причала, и наперебой предлагающие туристам свой товар ярмарочные торговцы.

Тишина, которая воцарялась на пристани после отхода от причала последнего судна, тоже казалась Ирме очень значительной.

В девяностых Ирма уже редко приезжала в Плёс. Трудно было добираться туда из Энска, да и недёшево. Несколько раз, правда, они всей семьёй провели там отпуск Ивана.

Бабушка уже ушла из жизни, Город выглядел унылым, заброшенным, туристов почти не видно, но любимая тётя Марта, как всегда, была энергичной и неунывающей.

Оставшись одной в большом доме, она придумала сдавать несколько комнат художникам, приезжающим летом на этюды.

Так однажды и приютила у себя невесть как затесавшегося в Плёс австралийца. За три летних месяца живописец, худощавый седой красавец, не только написал несколько добротных пейзажей, но и научился мастерски печь знаменитые рыбные углы.

Иногда он пытался поухаживать за Мартой, но она только отмахивалась, смеясь. Дескать, если двадцатилетней девушкой замуж не вышла, чего уж сейчас ухажёрами народ смешить. Опять же, он по-русски не бум-бум, она на английском знает пару фраз из школьной программы. Тоже мне, роман!

Однако через год Ирма получила из Плёса письмо. Тётя Марта писала, что австралийский Ромео сделал ей предложение, и она, после долгих раздумий, всё же решилась его принять, а потому вскорости улетает на далёкий австралийский континент, где собирается жить со своим живописцем в любви, доверии и законном браке. Хоть и не юная дева уже, да и любимый тоже в годах, но очень уж хочется изнутри прочувствовать, как это, жить в законном браке.

За бодрым, ироничным тоном тёти Марты чувствовался скрытый страх перед непонятным будущем в чужой стране, с чужим языком и чужими обычаями, и опасение не справиться с новой ролью замужней женщины, и грусть от разлуки с родиной, может быть, навсегда.

Видимо, поэтому она предпочла написать письмо, а не просто позвонить Ирме по телефону, как делала это обычно.

Ирма тут же перезвонила, как могла, успокоила Марту и подбодрила. «Ты же всегда можешь вернуться обратно, если что-то пойдёт не так».

Тётка сообщила, что дом теперь по дарственной принадлежит Ирме, документ можно будет забрать у местного нотариуса. Приглядывать за ним пока будет сосед, а там – как решит новая хозяйка.

Вскоре Княжичи перебрались в Подмосковье, откуда добираться до Плёса было значительно проще, и старый дом опять ожил, задышал.

Хельга любила проводить там летние каникулы, Ирма с Иваном наслаждались волжскими просторами во время длинных майских праздников, и все вместе обычно выбирались туда, чтобы отметить в старом доме… нет, чтобы отметить вместе со Старым Домом очередной Новый Год.

В этом году майские праздники не сложились. Хельга простудилась, затемпературила и захлюпала носом. Решено было отложить поездку до лучших времён. И теперь все трое с нетерпением ждали этих самых лучших времён.

Ирма отослала сообщение, откинулась на спинку компьютерного кресла и какой уже раз за сегодняшний день опять вздохнула.

Работы нет, Ваня улетел, Сулка занята, Геля вместо горячего ужина, заботливо приготовленной утром мамой, трескает всухомятку бутерброды и тоже занята делом.

И опять в голове назойливым молоточком застучали мысли.

Папочка мой любимый… если ты всё видишь сверху, то прости меня, пожалуйста. Ты был не прав, говоря, что я не виновата, ты просто успокаивал меня, чтобы я не наделала ещё больше глупостей. Я была неосторожна, я забыла всё, что ты говорил мне перед отъездом, то, что ты вообще часто мне говорил.

Но дело не только в этом… Было что—то ещё, чего твоё усталое сердце не выдержало. Была какая-то «чужая нечестная игра». Но что это такое? Где искать концы, чтобы раз и навсегда поставить точку, пусть даже очень болезненную…

За спиной скрипнула дверь. В дверях стояла Хельга.

– Мам, я чай заварила. Как ты любишь, с чабрецом и смородиновыми листьями. Пойдём пить?

Ирма поднялась с кресла, поправила растрепавшиеся волосы, с удовольствием, как кошка, потянулась и пошла на кухню вслед за дочерью, прихватив с собой свой стакан в серебряном подстаканнике с остывшим недопитым чаем.

Запивая свежей порцией горячего чая прошлогоднее земляничное варенье, Ирма исподтишка посматривала на дочь. Устаёт девочка, круги под глазами от недосыпа. Но рёбра не торчат, на доходягу не смахивает. Ну и хорошо. Только вот в глазах сегодня то ли грусть, то ли задумчивость.

– Как прошёл день? – стараясь выглядеть незаинтересованной, но при этом рассчитывая, что дочка выложит ей свои проблемы, спросила Ирма.

– Да нормально, – водя пальцем по столу, вяло отозвалась Геля, – Работы только сегодня в клинике было много.

Геля немного помолчала и вдруг спросила:

– Мам, знаешь, кого я сегодня там встретила?

Ирма молча вопросительно подняла брови.

– Помнишь, наших соседей по подъезду в Энске, Белкиных? Я ещё с их сыном Андрюшкой в школе вместе училась.

– Конечно, помню, – улыбнулась Ирма, – они потом развелись, и Раиса Петровна с сыном уехали из Энска. И кого же из них ты встретила?

– Представляешь, бреду по коридору, тащу контейнер с пробирками. И вдруг навстречу идёт Андрей. Он, конечно, сильно изменился, но я всё равно его сразу узнала. Гастрит в нашей клинике лечит.

– И что он, чем занимается? В смысле, когда не лечит гастрит в вашей клинике?

Геля с готовностью улыбнулась маминой шутке, но ответила очень сдержанно:

– Говорит, Раиса Петровна вышла замуж, и теперь они москвичи, купили квартиру где-то в Южном Бутове. Андрюха учится в медицинском, но не собирается работать врачом, хочет заниматься наукой. Спросил, как мы. Я сказала, что мы живём в Подмосковье.

Ирма поправила упавшую на лицо прядь волос и изучающе посмотрела на дочь, ожидая продолжения фразы. Но Хельга молчала, внимательно рассматривая скатерть.

– Девочка моя, что-то не так? Тебя что-то задело или обидело?

– Ма, как тебе сказать… Сейчас попробую сформулировать, – снова вымученно улыбнулась девушка, – Понимаешь, перед концом смены я решила ещё зайти, навестить Андрюшку. Ну, там в палате одни дедушки старенькие, ему же скучно, наверное. Пришла, а у него друзья какие-то сидят. Захожу, поздоровалась, Андрей сказал, что я его старая знакомая, парни на меня в упор уставились.

Мне стало неловко, поэтому я соврала, что тороплюсь на электричку, и вышла из палаты. Ну и замешкалась немного, шнурок на кроссовке развязался. Слышу, как один из ребят говорит: «Ничё так краля, аппетитная! Местная? Медсестричка?»

А Андрей, представляешь, ему так небрежно отвечает: «Да не, не местная, замкадыш. Старая знакомая, пробирки тут моет». И они так все разочарованно замычали…

Мам, а что, если ты живёшь не в столице, то ты априори считаешься не таким совершенным существом, как тот, кто в ипотеку купил себе двушку в Южном Бутове?

Геля спросила это таким жёстким тоном, как будто перед ней сейчас сидел сам Андрей Белкин.

Губы у неё немного дрожали, и ложечкой она нервно размешивала в чашке с чаем несуществующий сахар.

– Заяц мой любимый, – Ирма мягко накрыла ладонью руку дочери, – Не принимай всё так близко к сердцу. Начнём с того, что мы с тобой обе по рождению-то как раз москвичи, в отличие от Андрея. Просто мы забыли ему об этом сказать.

Геля подняла голову, и в её глазах засеребрились искорки смеха. Все Княжичи обладали великолепным чувством юмора. Ирма продолжила:

– И ты же помнишь, что сначала мы собирались поселиться эммм… в границах МКАД, так что тоже могли бы сейчас тоже представляться представителями подвида «москвич настоящий».

Просто потом решили, что жить за городом, среди леса, в небольшом четырёхэтажном доме, намного приятнее и здоровее, чем гнездиться среди пыли, толчеи и постоянного шума в столичном улье, на этаже эдак двадцать пятом.

Не думаю, что твои, мои, папины мозги от этого выбора начали уменьшаться в размерах. А вот столичная прописка, судя по комментариям твоего друга, совсем не залог развития интеллекта, как бы даже не наоборот.

Да и не только интеллекта, а хотя бы банального человеческого чувства благодарности. Он ведь не подумал, что ты, как он, видимо, считает, целыми днями моешь пробирки, устаёшь, вечером торопишься на электричку, чтобы отбыть в свою глухую провинцию, но при этом всё же находишь время побыть с ним только ради того, чтобы ему не было скучно и, насколько я поняла, не удостоил тебя банальным «спасибо».

Так что, девочка моя, всё это абсолютно не стоит того, чтобы ты так расстраивалась. Забудь.

Ирма встала из-за стола, на мгновенье обняла дочь, прижавшись щекой к её щеке, и насыпала в вазочку немного курабье. Хельга выглядела уже спокойной, но всё же ещё какая-то мысль явно не отпускала её.

– Знаешь, ма, с тех пор как мы здесь живём, мне кажется, что я теперь обитаю в странном мире. Нет, мне здесь очень-очень нравится, и наше Синезёрье, и универ, и клиника, и папа наш, мне кажется, теперь занимается более интересным для него делом.

Но, понимаешь, я… я многого не могу понять и принять. Ну вот этих самых москвичей и замкадышей, пешеходов, которых водители автомашин здесь почему-то считают людьми второго сорта, ещё много чего…

В Энске всё было понятно и просто, а здесь я порой чувствую себя просто Штирлицем во вражеском стане. В одной компании ты – второсортный продукт, если ездишь на работу электричкой, а не в собственном ауди ярко-красного цвета, в другой на тебя смотрят, как на обслуживающий персонал, если у тебя через руку не перекинут небрежно плащ, так, чтобы обязательно был виден лейбл от Дольче и Габбана. Какая-то ярмарка тщеславия…

Ирма сделала паузу, задумчиво откусила кусочек печенья и с нежностью посмотрела на дочь.

– Тебя всё это очень сильно расстраивает? Но ведь, если это действительно мешает, кое-что можно поправить. Например, записаться на курсы автовождения, – в бездонных глазах Ирмы мелькнула смешливая искорка, – Или купить себе плащ от этого самого Дольче со своим Габбаной и тоже носить его на локте обязательно подкладкой наверх.

– Да не хочу я зависеть от всей этой атрибутики, ма, – эмоционально проговорила девушка, – Я хочу носить обычные джинсы, футболки и ездить на электричке, потому что я, во-первых, боюсь водить, ты знаешь, какая я рассеянная, а во-вторых, пока я еду в электричке, то успеваю проштудировать интересную статью в медицинском журнале или просто доспать.

Меня расстраивает, что люди уважают друг друга не за знания, достижения или просто личные качества, а за московскую прописку, тряпки, карьерный рост, и тем самым увлекают окружающих в это болото.

Если ты по каким-то причинам не имеешь всего этого, то… – Хельга, не договорив, возмущённо выдохнула.

Подлив себе в чашку горячего чая, она задумчиво поболтала в ней ложкой. Обе помолчали, думая каждая о своём.

– Знаешь, а ведь за всё это время, как мы здесь живём, тебе вряд ли удалось познакомиться хотя бы с одним коренным москвичом, – прервав молчание, заметила Ирма, – Иначе у тебя не сложилась бы стойкая ассоциация столицы с ярмаркой тщеславия. Жаль, конечно.

– И куда же они все подевались? – вскинулась Хельга.

– Да кто куда, наверное, – вспомнив интеллигентных и всегда радушных родителей Суламиты Немерецкой, печально вздохнула Ирма, – Иных уж нет, а те далече.

Знаешь, Хелишка, Москва была центром притяжения задолго до твоего рождения. В столичных гастрономах всегда глазам было больно от разнообразия и обилия продуктов, в то время как уже за пятьдесят километров от неё прилавки продуктовых магазинов были почти пусты.

Здесь можно было купить из-под полы у спекулянтов элегантную модную импортную одежду, чтобы не одеваться в унылые мешковатые шедевры советских фабрик. Люди всегда стремились сюда, как мотыльки на свет, в поисках лучшей жизни.

В советские времена Москву наводняли лимитчики.

Люди приезжали, устраивались по лимиту на производства на те должности, куда не хотели идти москвичи. Работали десятками лет и получали право на постоянную прописку. Сейчас вот из последних сил влезают в ипотеку.

Людей можно понять, Гель, всё это не от хорошей жизни, а оттого, что там, где они родились и выросли, нет таких возможностей.

Мало рабочих мест, нет, например, ВУЗов, музеев и театров. Ну а потом, да… потом с людьми, увы, начинают происходить метаморфозы.

Думаю, это болезнь тщеславия и низкой самооценки. Человеку начинает казаться, что, несмотря на московскую прописку, новенькую ауди, которая нужна ему всего лишь для того, чтобы проехать два квартала до своего офиса, и ежегодный отдых в Турции всей семьёй, он всё ещё не такой крутой, как его приятели, сослуживцы, соседи.

Что можно сделать, чтобы поднять свою самооценку?

Есть несколько вариантов. Самое умное, это просто жить насыщенной жизнью, радоваться каждому дню, заниматься любимым делом, наслаждаться общением с теми, с кем тебе действительно интересно и понимать, что ты – это ты, единственный, неповторимый и не надо пытаться жить чужой жизнью, просто люби свою собственную.

Ирма замолчала, подумав о том, что, пожалуй, чересчур увлеклась чтением лекции. Но дочь смотрела на неё с интересом, явно ожидая продолжения.

– Самое умное чаще всего бывает довольно сложным, по себе знаю, – иронично хмыкнула мать, – Обычно, пытаясь радоваться каждому дню, начинаешь регулярно спотыкаться о собственную самооценку, парящую в воздухе где-то на уровне плинтуса.

– Воот… – протянула Хельга, хитро прищурив глаз, – и что мы будем делать с этим?

– Будем как-то её, болезную, поднимать.

– И как это сделать?

– Ну… не знаю… всё, наверное, очень индивидуально. Ну, как пример. Это, конечно, очень грубо и наивно, но для того, чтобы понять суть, думаю будет достаточно.

Допустим, ты просто жить не можешь без туристических поездок по странам и континентам, это твоя страсть, но, в отличие от других людей, с которыми тебя сводят туристические группы, с трудом собираешь средства на очередную мечту и не можешь позволить себе остановки в пятизвёздочных отелях и ужины в хороших ресторанах, поэтому в конце каждого дня тебя по пути завозят в дешёвую «трёшку», где ты, на ночь глядя, распаковываешь дорожный чайник и ужинаешь чипсами, в то время, как остальная группа едет ночевать в комфортабельный отель, с бассейном и рестораном.

Скорее всего, ты в такой группе чувствуешь себя бедным родственником, хотя это довольно глупо.

Что можно сделать, если тебя не греет мысль о том, что далеко не каждый вообще может позволить себе такие поездки, даже с чипсами и чаем на ночь, и есть подозрение, что в ближайшие годы тебе по-прежнему вряд ли светят роскошные отели и омары на ужин с белым вином?

Так напрягись и, например, отточи свой разговорный английский.

Сразу получишь массу удовольствия, свободно гуляя по улицам чужой страны и перекидываясь фразами с местными жителями. Английский ведь в какой-то степени знает почти весь мир.

А ещё лучше, если захочешь и сможешь освоить и второй, и третий языки. Думаю, за спиной крылья вырастут, и что там заказывают себе на ужин в пафосных ресторанах твои попутчики, тебе будет уже всё равно. Да они тебе ещё и завидовать будут.

Или, например, ты и твои подруги увлекаетесь вязанием, вяжете вроде одинаково, по одним схемам, и качество твоё не хуже, но вещи подруги видят и хвалят, а твои творения не замечают.

Так уйди с параллельной лыжни, начни вязать не кофточки по журналу «Верена», а, положим, свитера лопапейса. И не просто вязать по схемам и описаниям, а изобретать что-то своё и выполнять это мастерски.

Одним словом, развивайся, находи новые увлечения, иди вперёд, совершенствуй своё мастерство, стремись отличаться именно этим от того общества, в котором находишься.

Мне кажется, если ты, образно говоря, идёшь не в стаде, а чуть сбоку и чуть впереди, тебе просто не придётся сравнивать себя с кем-то ещё, и эта степень свободы подтолкнёт твою самооценку на новую ступень.

И постепенно ты освободишься от этого внутреннего рабства, когда чужое мнение заставляет тебя чувствовать себя неполноценным. Тебе это просто станет не интересно.

Ирма опять замолчала и, нахмурив свои густые, чуть заметно сходящиеся на переносице, брови, вертела в руках чайную ложечку.

– Ой, Гелька, – вдруг спохватилась она, – ты учти, я ж не психолог! Так, размышляю вслух, базируясь на собственном опыте. Может, не стоит так уж близко к сердцу принимать? А то запудрю мозги ребёнку!

– Ага, именно ребёнку и запудришь! – от души расхохоталась дочь, – Нет уж, договаривай, что у нас там третьим вариантом по поднятию самооценки числится?

– Мммм… третий вариант самый лёгкий и приятный, – коварно промурлыкала Ирма, – И, к сожалению, в некоторых слоях общества, самый распространённый.

– Ну-ка, ну-ка? – Хельга преувеличенно округлила глаза, в глубине которых мелькали смешливые искорки.

– Предположим, в своём дружном коллективе ты единственная женщина, к тому же очень хорошенькая. Само собой, ты – постоянный объект мужского внимания и чувствуешь себя королевой положения.

И тут – тадаммм! В твоём отделе появляется ещё одна красотка.

И, в отличие от тебя, у неё осиная талия и идеально ухоженные ручки. Кроме того, она не приплелась в офис под дождём пешком с электрички, как ты, а подрулила на стоянку у вашего офиса на ярко-красном ауди.

И, да, прибавим тебе ещё одну боль: от нашей девушки исходит чуть слышный неземной аромат духов, флакон которых, по самым скромным подсчётам, стоит две твои зарплаты. Ты тут же кожей ощущаешь перемещение вектора внимания, уныло заканчиваешь свой рабочий день и уползаешь домой, волоча за собой по земле свою убитую самооценку.

Внимание, дорогая, что предпримешь?

– Эммм… – Хельга глубокомысленно уставилась в потолок, – Перестану есть мучное и сладкое, запишусь в тренажёрный зал и добьюсь, чтобы моя талия стала на три сантиметра тоньше, чем у соперницы.

Сэкономленные на вкусностях средства, потрачу на то, чтобы сделать себе не только маникюр, но и педикюр.

Правда, тогда придётся постоянно ходить в офисе в тапках с драными носами, а иначе как народ про педикюр-то оповестить.

На остаток зарплаты найму себе частного водителя с машиной, который утром будет встречать меня за квартал от офиса и подвозить к самым его окнам, а вечером наоборот, встречать у дверей офиса и потом, чтобы никто не увидел, высаживать где-нибудь неподалёку в тёмном переулке.

Ну, вроде для меня, я за рулём – это давно пройденный этап. Теперь у меня есть собственный водитель.

На неземные духи, увы, при любом раскладе, финансов не хватит, – девушка лукаво посмотрела на мать, которая уже еле сдерживалась, чтобы не прыснуть со смеху, – Но можно периодически натираться корочкой мандарина. Это так свежо и так необычно! Я справилась с экзаменом?

Хельга победно улыбнулась, и обе они расхохотались.

– Всё намного проще и дешевле, – вытирая выступившие слёзы и пытаясь сдержать новый приступ смеха, проговорила Ирма, – всё, что нужно сделать, так это во время обеденного перерыва занять в кафе место рядом с какой-нибудь знакомой из другого отдела, но так, чтобы хотя бы один из твоих перебежчиков жевал свой полезный обед в зоне слышимости.

Твоя задача – громко и оживлённо рассказать своей знакомой о новой сотруднице, как можно энергичнее расхвалить все её достоинства, обязательно упомянуть ухоженные ручки и восхититься её несомненным умом и стройностью талии.

Хельга, глядя на мать, даже приоткрыла рот, пытаясь догадаться, в чём подвох. Ирма продолжила:

– Ну а потом можешь переходить к плану мести.

Например, скажи, что тебе очень понравились её лабутены, дескать, очень ладно на ножке сидят, хотя ножка размера сорокового, не меньше.

Или действуй ещё более завуалированно. Скажи, что ты сегодня чуть не опоздала на работу, потому что твоя новая коллега на своём шикарном красном ауди полчаса парковалась у входа, перегородив проход. Ну или ещё что—нибудь, в зависимости от твоей фантазии. И – тадамм, дело сделано!

– Как говорит наш главврач, мстя кота, – подхватила игру Хельга и тут же посерьёзнела.

– Я поняла, мамочка, – проговорила она, – Ты хочешь сказать, что у человека, страдающего заниженной самооценкой, есть два способа её поднять: либо приложить усилие к самосовершенствованию и самому подняться на ступень выше, либо принизить значимость достижения других, и на их руинах почувствовать себя героем, так?

Ирма кивнула:

– Да, примерно так. Мне кажется, все эти уничижения вроде москвичей и «замкадышей», автомобилистов и «безлошадных», родились в головах не слишком умных, болезненно тщеславных людей в качестве простейшего варианта набить себе цену.

Просто другого варианта для них не существует. Так что не бери всё это себе в голову, не трать время на тех, с кем тебе некомфортно.

Ставь новые цели, решай новые задачи, иди вперёд, и ты сама не заметишь, как окажешься в обществе тех, с кем тебе будет интересно.

Хельга минуту помолчала, покусывая губу и глядя в свою чашку.

Потом встала, положила руки матери на плечи, прижалась щекой к её макушке:

– Ма, ты, практически, готовый психолог. Почему ты не выбрала эту профессию?

По разрумянившемуся лицу Ирмы скользнула лёгкая тень печали, но она улыбнулась:

– Не знаю, Хелишка. Наверное, некому было оценить мои психологические таланты. Но, если бы тогда Суламита Немерецкая не увлекла меня биологией, то ведь мы с папой могли бы не встретиться, и могла не появиться ты… Так что, всё, что ни делается, делается к лучшему.

И всё, хватит философствовать! Мы с тобой за разговором про осиную талию умяли вазочку курабье, да ещё вареньем эту диетическую снедь умастили, ужас!

Хельга засмеялась, ещё раз обняла мать и, убрав со стола посуду в мойку, вышла из кухни.

Не включая свет в своей комнате, она с ногами запрыгнула на диван, обняв обеими руками восседающего там большого виды-видавшего плюшевого мишку и, опершись подбородком о его шелковистую макушку, задумалась.

Читать учебник больше не хотелось. После горячего чая щёки девушки разгорелись, веки отяжелели от усталости. Вдали за лесом прогудела электричка.

Геля знала, что синезёрские электрички всегда гудят перед железнодорожным мостом через речку Ворейку, предупреждая переходящих через реку по мосту горожан об опасности.

Она представила себе, как электропоезд неспешно подходит к безлюдной станции, устало останавливается и наконец открывает свои двери, выпуская наружу толпы оживлённых дачников.

Май. Люди соскучились по весеннему солнышку и свежей зелени.

«Тинг-тонг», – торжественно объявили старинные бабушкины часы, висящие на стене. Геля посмотрела в их сторону, потом перевела взгляд на висящее рядом небольшое, написанное маслом, полотно.

Портрет женщины в старомодном русском сарафане и короткой яркой душегрее.

Горделивая прямая фигура. Волосы убраны под повойник, покрытый сверху до самых плеч нарядной шалью. Тонкий прямой нос, пшеничные брови прочерчены одинаковыми полумесяцами. Строгий, но ласковый, материнский взгляд серых глаз заглядывает прямо в душу.

Прасковья Даниловна Верховцева, родоначальница рода Княжичей.

Давным-давно, в детстве, Хельге тогда было лет десять, родители повезли её летом на отцову родину, в село Поморы, что недалеко от Архангельска.

Теперь там жила старшая папина сестра тётя Паша. Закончив в Архангельске пединститут, Прасковья уехала в Поморы и устроилась учительницей в местную сельскую школу. Сельским учителям платили больше, чем городским, да и жильё какое—никакое было, старая родовая изба.

Маленькая Геля не сразу привыкла к белым северным ночам и не совсем понятному для неё, горожанки, деревенскому быту, но задорная, весёлая тётя Паша быстро завоевала её детское сердечко.

Девочка хвостом ходила за тётей то в лес, где та учила её слышать, как поют птицы, бережно обходить кладки, чтобы не беспокоить сидящих на яйцах мамаш, чувствовать лесные запахи и находить съедобные грибы, то в школу, где учителя по очереди руководили летней школьной практикой.

А чего стоили устраиваемые неутомимой тёткой старинные детские игры, на которые сбегалась вся окрестная детвора.

Вскоре Хельга стала совсем своей в большой пёстрой компании деревенских детей. Гоняла ли она с ними в футбол на школьном дворе или плела венки из лаконичных северных цветов, никто из деревенских не цедил презрительно: «Тоже мне, неумёха городская!»

Лишь с одним мальчиком, толстым, вредным младшим сыном тётиных соседей, очень похожим на кэролловского Аггага, Геля никак не могла подружиться. Что бы она не делала, мальчик всегда лишь злобно смотрел на неё круглыми совиными глазами. Геля про себя так и называла его – Аггаг.

Однажды в пылу очередного футбольного матча, когда Хельга, завладев мячом, уже неслась на всех парах к заветным воротам, толстый Аггаг незаметно подставил ей подножку, и, когда девочка с размаха шлёпнулась на траву, обдирая коленки, ехидно прошептал:

– Гыыыы… детдомовка белобрысая!

– Почему детдомовка? – опешила Геля, – Я дома живу, у меня мама и папа есть!

– Мать говорит, ты на своих не похожа совсем! У тебя мама чёрненькая, папа тёмно-русый, а ты – заморыш белобрысый, ни в мать, ни в отца! Гыыыы!!!!

Заморышем крепенькую Хельгу назвать было трудно, но вот белобрысой… тут уж, что да, то да, ничего не попишешь. Но как поверить, что мама и папа не её?

Хельгу затрясло от горя и обиды, она повернулась и, не слыша, что кричат ей вслед, со всех ног понеслась домой, глотая злые слёзы. Сильно болела разбитая коленка и поцарапанный локоть, но это было ничто по сравнению с её раненым сердцем.

Забившись в самый дальний угол комнаты, Хельга наконец громко исступлённо разрыдалась, повторяя сама себе «Я не детдомовка! Я не детдомовка!»

Там и нашли её взрослые. Испуганная мама пыталась успокоить дочку, дав ей воды, но девочка отталкивала стакан, захлёбывалась слезами, то хватая маму за руку, то вырываясь из её объятий.

Прошло не меньше получаса, пока Геля, наконец, до дна не выплакала своё горе и, заикаясь и судорожно всхлипывая, не поведала родителям причину своих слёз. Мама от возмущения побледнела и переменилась в лице. Папа мягко, но крепко обнял её за плечи.

Неподвижно застывшая до той поры тётя Паша вдруг оживилась, всплеснула руками и, сев прямо на пол рядом с племянницей, легонько прижала девочку к себе.

– А поведаю-ка я тебе сейчас, душа моя, одну историю. Давно надо было рассказать, да всё думалось, что мала ты ещё, но теперь вот слушай и на ус мотай, – решительно сказала она девочке.

Геля тогда краем глаза увидела, что мама вопросительно-тревожно глянула на тётю Пашу, но та успокаивающе ей улыбнулась. Девочка привалилась к упругому плечу тётки, последний раз всхлипнула и затихла, приготовившись слушать.

– Давным-давно, – нараспев заговорила Прасковья, тут же на глазах превратившись из стильной молодой женщины в уютную бабушку-сказительницу, – жило в Архангельске большое семейство купца Верховцева.

Сам Данила Верховцев, купец первой гильдии, был человеком в городе почитаемым. Работал всю жизнь, рук не покладая.

Семья жила зажиточно, даже богато, но нажитое транжирить домочадцы были не приучены. Всё вкладывалось в расширение дела, да и благотворительности не забывали, странноприимный дом на свои средства купец содержал.

Семеро сыновей Данилы Верховцева уже его компаньонами по купеческому делу были, самый младший ребёнок в семье, любимая дочка Прасковьюшка, ещё вольным ветром летала, не просватанная, матери по хозяйству помогала.

Однажды по весне поехали Прасковья с матушкой на ярмарку, выбрать себе тафты да шёлков на новые платья.

Тут и увидал её молодой повеса, отпрыск княжеского рода Белоцерковских-Звенигородских. Род их был древний, но к тому времени совсем уже обнищавший, а потому семейство князя Белоцерковского-Звенигородского давно оставило столичный свет и скромно жило в своём архангельском имении.

Глянул княжич на девушку и так и обмер от её необычной северной красоты.

Талия тонкая и гибкая, высокая упругая грудь эффектно обтянута пушистым меховым жакетом, под пышностью длинных юбок угадываются стройные крепкие бёдра.

Широко распахнутые сине-серые, как северное море, глаза застенчиво и весело смотрели на юношу из-под длинных, неожиданно тёмных, ресниц.

Тонкие пшеничные брови будто художник мягкой кисточкой прочертил. А волосы… роскошные волосы необычного, очень светлого, чуть отливающего золотом, оттенка были уложены в толстую косу, выбивавшуюся из-под маленькой, по-городскому модной, шапочки и спускавшуюся ниже талии.

Хотелось расплести эту тяжёлую косу и всем лицом окунуться в их шелковистый, пахнущий полынью да можжевельником, водопад.

Заметив, как молодой человек рассматривает её, девушка от смущения зарделась маковым цветом. Тут он совсем голову и потерял, столичные девушки все сплошь худосочные да бледные до зелени, а тут красота такая, что глаз не отвести. Ну прямо снегирь на снегу.

Несколько месяцев княжеский сын места себе не находил, перестал участвовать в картёжных играх и молодецких попойках, старался как можно чаще на глаза девушке попадаться, да хоть, словом, перекинуться. Через полгода упал перед родителями на колени и молил их посватать за него Прасковьюшку.

Прасковье княжич тоже по сердцу был. А батюшка с матушкой мудро рассудили: раз любят друг друга, пусть венчаются. Не соль, что жених гол, как сокол, зато в девушке души не чает. А уж родители за Прасковьей приданое богатое дадут, так не пропадут молодые. Лишь бы любовь их с годами не обмелела, да хвори не наваливались.

В зимний мясоед обвенчались молодые. Кроме обычного приданого, кое в северных краях за каждой девицей дают, принесла Прасковья в семью небольшой, но добротный дом на главной улице Архангельска, да ещё Данила для них село Поморы у наследников бывшего владельца, год назад почившего, выкупил. Хорошее село, барская усадьба просторная, да больше ста крестьянских дворов.

Молодой князь происхождением своим кичиться не стал, закатал повыше рукава и стал с тестем на торговых судах ходить. Сначала помогал Даниле и тонкостям учился, потом в долю с тестем и шуринами вошёл, так дело и пошло.

Прасковье Даниловне же больше в Поморах нравилось. Приезжала и жила там подолгу и скромно, крестьян лишними поборами не обижала.

Школу для деревенских детишек открыла, где они не только грамоте и арифметике учились, но и под руководством местных мастеров постигали премудрости северных промыслов.

Больницу организовала. да эскулапа из Архангельска выписала. Село при князьях Белоцерковских-Звенигородских богатело и процветало. Крестьяне за простоту и доброту помыслов с большим почтением к барыне относились.

Одна за другой народились в княжеском семействе две прелестные девочки. Потом ещё трёх сыновей Прасковья на свет произвела и ни одного ребёнка в младенчестве не потеряла, всех сберегла.

Ребятишки росли вместе с сельскими детьми, питались простой пищей и никакой работы не чурались. Звали их деревенские не по именам и, тем более, не по замысловатой фамилии, а просто – княжичами.

Так и жили князь с княгиней Белоцерковские-Звенигородские, в любви, в заботах и в радостях.

Прасковья с мужем уже в летах были, когда судьба подарила им младшего княжича, сынишку с бездонными материнскими глазами и такими же удивительными белокурыми волосами, словно ромашка полевая.

Назвали малыша Арсением, что значит «мужественный». Он ведь самый младшенький, а значит, ему предстояло со временем близких к Богу провожать, да оплакивать, а на это немалое мужество нужно.

Так потом и случилось, только намного раньше, чем ожидалось. Родители один за другим на тот свет ушли. Старший брат сердцем слаб был, долго на этом свете не зажился. Двое других, будучи офицерами, остались лежать в кавказской земле.

Когда последней из сестриц, умершей при неудачных родах, глаза закрыл, похоронил в родовом склепе Белоцерковских-Звенигородских, то в семнадцать лет остался Арсений один на всём белом свете, но не сдался. За предложенную материной роднёй помощь поблагодарил сердечно, да всё же отказался.

Передал усадьбу и семейное дело в управление своему кузену, а сам подался в северную столицу и поступил офицером в полк, испросив Высочайшее дозволение впредь именоваться Княжич-Звенигородским в память об ушедших своих братьях и сёстрах. Ну а потомки Арсения уже просто Княжичами себя именовали…

В тот вечер наплакавшаяся Геля, заслушавшись тётиной сказкой, крепко заснула, положив голову на колени тёти Паши и даже не почувствовала, как сильные отцовские руки бережно поднимают её, несут в разобранную кровать.

Ей снилась Прасковьюшка с малышом Арсением, оба – белокурые и с бездонными синими глазами. Влюблённый князь со сложной фамилией в её снах был похож на Добрыню Никитича с картинки книги сказок, а купец первой гильдии Данила Верховцев виделся девочке добрым солдатом, знакомым ей по детскому фильму «Марья Искусница». И все они смотрели на Гелю с нежностью, улыбаясь ей тёплой родительской улыбкой.

Утром девочка проснулась с ощущением счастья в душе. Она почти забыла противного Аггага, она даже его простила, и ей было всё равно, будет ли он ещё дразнить её детдомовкой или нет.

Геля чувствовала, что она укутана и защищена любовью, любовью тех, кто рядом, и тех, кого увидеть можно уже только во снах. И это было очень важно.

В комнату заглянула мама. Заглянула и тут же вышла. Зато на пороге появилась тётя Паша.

– Проснулась? – заговорщически подмигнув, спросила тётя племянницу, – Давай, вставай скорее и пойдём. Мне нужно тебе что-то показать.

– А как же умывание и завтрак? – удивлённо спросила Геля.

– Завтрак – не волк, в лес не убежит, – засмеялась тётя Паша.

Взявшись за руки, они прошли по скрипучим половицам старого дома и вышли в сени, где в полутьме виднелась деревянная лестница, ведущая на чердак. Опасливо поднявшись вслед за тёткой по прогибающимся деревянным ступеням, Геля проскользнула в люк и, поднявшись на ноги, огляделась вокруг.

Собственно, ничего необычного тут не предвиделось. Старые книги, сложенные у стены. Под потолком на сплетённом из бечевы настиле сушится собранная пучками душистая голубоватая полынь. Остатки древней мебели, изъеденной жучками—древоточцами, щедро покрытые многолетней пылью.

Геля не удержалась и нарисовала пальцем на пыльной доске смешную рожицу.

– Ну, где ты там, племяшка? Иди же скорее сюда! – крикнула девочке ушедшая вперёд Прасковья.

Геля пошла на голос тётки и вдруг замерла в восхищении. Тётя Паша стояла рядом с огромным кованым сундуком. Геля видела такой сундук на рисунке в книжке про царя Салтана.

Украшенная затейливым узором из тонких медных пластин крышка уже была откинута, а внутри… чего только не было внутри этого сказочного сундука.

Длинные платья из тонкого шёлка и мягко шелестящей тафты. Жакет из чёрного панбархата, украшенный вычурным бисерным узором. Синяя бархатная полумаска и маленькая кокетливая шапочка с, надо признать, довольно облезлым страусовым пером, старинные платки и шали.

Девочка в немом восторге погрузилась в созерцание несметных богатств, то, загадочно щурилась, прикладывая к лицу полумаску, то кокетливо улыбалась, пытаясь нацепить на макушку шапочку, которая так и норовила съехать на нос. Платья тоже хотелось примерить, но в них уместилось бы по три Хельги, поэтому, вздохнув, она отказалась от этой мысли.

Тётка с улыбкой ждала, пока племянница вернётся из сказки на грешную землю.

Когда та наконец, бессильно опустилась на пол, Прасковья сама нагнулась над сундуком, что-то поискала там на самом дне вынула свёрток в пожелтевшем пергаменте и протянула девочке.

Геля бережно развернула хрупкий, ломающийся под пальцами, пергамент и увидела небольшое, написанное маслом, полотно.

Это был женский портрет. Женщина в традиционной одежде, с убранными под шаль волосами, из-под прочерченных бровей смотрела на прапраправнучку спокойно и ласково.

Неизвестный художник очень тонко уловил этот мягкий материнский взгляд.

– Вот она, наша с тобой прародительница Прасковья Даниловна Белоцерковская – Звенигородская, в девичестве Верховцева, – проговорила тётя Паша, – Та самая, от которой ты унаследовала свою необычную северную красоту. Этот портрет передавали друг другу по наследству женщины рода Княжич. Теперь я передаю его тебе. Береги его.

Маленькая Геля бережно прижала портрет к груди.

* * *

Хельга ещё раз посмотрела на портрет и вздохнула.

– Знаю, знаю, Прасковья Даниловна, – сказала она портрету, – Спать нельзя, нужно заниматься.

Решительно подобрав оставленный на полу учебник, девушка углубилась в чтение.

ГЛАВА 3. СТОКГОЛЬМ – ГРИНГРЁВЕ. МАЙ 2007 ГОДА

Такси плавно отъехало от терминала прилёта стокгольмского аэропорта. Эрик Свенссон, чуть поморщился, поудобнее устраиваясь в салоне. После длинного, насыщенного дня, завершившегося авиаперелётом из Мюнхена в Стокгольм, ожидаемо навалилась усталость.

Немного ныла покалеченная нога, тупым молоточком стучала боль в виске. Очень хотелось поскорее добраться до дома, принять тёплый душ и с удовольствием растянуться на свежих простынях.

Свенссону часто приходилось колесить по свету. Кроме унаследованной от отца биолаборатории Эттлив, дома, в небольшом шведском городке Грингрёве, он был владельцем Морада де ля Санта Мадре, лаборатории, созданной и выпестованной им для исследований и борьбы с редкими тропическими вирусами, чуть больше шести лет назад в амазонской сельве, и, кроме всего прочего, владел контрольным пакетом акций известной фармацевтической компании Свисс фарма эксклюжн.

Эттлив, основанная когда-то Свенссоном-старшим, до сих пор жила размеренной, распланированной жизнью. Наверное, поэтому она была наиболее стабильным предприятием Эрика и давала отличные результаты, благодаря усилиям удачно выбранного несколько лет назад управляющего, который оказался отличным профессионалом. По сути, сейчас Свенссону достаточно было бы появляться в Эттлив не чаще, чем раз в полгода, да и то, в основном для того, чтобы работающие там люди ощущали, что босс, несмотря на занятость, всё равно всегда есть неотъемлемая часть своей команды.

Для шведского менталитета это одно из важных условий успеха. Свенссон хорошо помнил, сколько раз говорил ему это отец, и всегда старался следовать его заповедям. К тому же, хотя любимая Морада пока ещё не избавилась от кредитов и проблем с персоналом, и это съедало львиную часть времени и требовало постоянного присутствия Эрика, старый родительский дом был для него единственным по-настоящему родным местом. И, бывая по делам в Европе, он непременно планировал не меньше недели пробыть в Грингрёве.

Эрик прикрыл глаза. Таксист, уточнив, не будет ли беспокоить пассажира, если он включит негромкую музыку, щёлкнул тумблером. Неторопливые аккорды осторожно коснулись отяжелевшей головы Свенссона, лёгкой кружевной вязью закружили по салону в спокойном размеренном танце.

В этой музыке было что-то одновременно грустное и радостное, что-то похожее на лицо матери, с нежностью, смотрящей на спящего взрослого сына, или на умытое долгожданным дождём пшеничное поле. Мелодия была знакомой. Эрик давно знал и любил её исполнителей, дуэт норвежского пианиста и композитора и ирландской скрипачки. Они сочиняли свои композиции в стиле традиционной кельтской музыки, но Эрику всегда казалось, что мелодии созвучны душевным русским напевам.

Свенссон усмехнулся своим мыслям. Его интерес ко всему русскому была притчей во языцех среди его друзей и знакомых. Эрик неплохо владел этим непростым языком, читал в подлиннике русских классиков.

Любовь к России когда-то привила ему мать, дочь семейной пары танцоров советского балета, однажды принявших решение не возвращаться на Родину после европейских гастролей. Довольно быстро ассимилировавшись среди местной публики, они открыли в Швеции собственную балетную школу.

Свою единственную дочь, родившуюся уже в эмиграции, они, хоть и назвали шведским именем, но воспитали в любви к своей далёкой родине, которую она, выйдя замуж и сама став матерью, сумела передать своему маленькому сыну.

Бывая на европейских симпозиумах, Свенссон всегда старался по возможности попрактиковаться в языке, и, наверное, поэтому однажды с удивлением понял, что, пожалуй, среди тех людей, с которыми ему по-настоящему интересно общаться, добрая половина – россияне.

Вот и вчера в Мюнхене на конференции по вопросам современных технологий во время кофе-брейка старина Улаф Ольссон представил Эрику двух российских учёных. Невысокий полноватый шатен, оказавшийся вирусологом из Красноярска, в ответ на приветствие крепко потряс руку Свенссона, шумно и радостно восхищаясь его познаниям в их родном языке.

Второй, высоченный, похожий на журавля, москвич с аккуратной русой бородкой, молча улыбнулся, протягивая руку, на мгновение пристально взглянув Эрику в глаза и чуть-чуть дольше, чем нужно, задержав ладонь Эрика в своей жесткой руке. Лицо его на мгновение показалось Свенссону знакомым, но он так и не смог вспомнить, когда и где он мог его видеть. Имя его тоже Эрику ни о чём не говорило. После симпозиума Свенссон пригласил русских и Ольссона в небольшой уютный ресторанчик рядом с отелем. Гости оказались довольно сдержанными по части выпивки, но от хорошего коньяка всё же отказываться не стали.

Очень быстро коньяк снял напряжение, и все расслабились. Говорили то на русском, то, ради бедолаги Ольссона, на английском. Разговор перескочил с профессиональной темы на классическую русскую живопись, ярым поклонником которой оказался красноярец. Москвич большей частью молчал, улыбаясь и задумчиво пощипывая бородку.

Слушая сквозь дрёму тихую музыку в стокгольмском такси, Свенссон вспомнил лицо молчаливого русского коллеги и вновь порылся в памяти. Всё-таки почему оно показалось ему знакомым? Но так ничего и не вспомнив, окончательно провалился в сон.

Такси резво летело по пустой ночной магистрали. Через несколько минут водитель, чуть притормозив перед указателем «Грингрёве», повернул направо и через несколько минут остановился у ворот скромного двухэтажного дома посреди утопающего в зелени сада. Эрик открыл глаза, протянул таксисту купюру и, выйдя из машины, с наслаждением потянулся. Наконец он дома!

Он посмотрел на окна, и по лицу его скользнула благодарная улыбка. Окно на втором этаже светилось ровным тёплым светом настольной лампы. «Линда!», – шепнул сам себе Эрик и, неслышно пройдя через сад, открыл ключом входную дверь.

ГЛАВА 4. СИНЕЗЁРЬЕ. ИЮНЬ 2007 ГОДА

День близился к концу, а солнце ещё и не думало уходить за горизонт. Казалось, оно с удовольствием купается в бирюзовой синеве неба, как человек, который впервые в жизни выбрался к морю, и теперь торопится насладиться свежим прохладным воздухом и счастьем солёных морских брызг на своих губах.

В квартире Княжичей гулко хлопнула входная дверь, и тут же послышался весёлый голос Ивана: «Девчонки, вы дома? Смотрите, какого гостя я вам привёл!»

Из кухонного проёма тут же высунулись головы Ирмы и Хельги. Увидев гостя, они на мгновение остолбенели, но, быстро переглянувшись, обе тут же приняли восторженно—радушное выражение лица.

За спиной Ивана Андреевича с двумя букетами белых лилий стоял Андрей Белкин. Не заметив этой маленькой сцены, Иван продолжал: «Вот, представляете, зашел сегодня к лаборантам, а там народ толпится. Петечка говорит, практиканты. И тут вдруг вижу – знакомое лицо! Гелька, ну ты что, забыла старого школьного друга?»

Хельга, отклеившись наконец от двери, засуетилась, приглашая гостя пройти. Андрей, церемонно вручив обеим дамам букеты, зашёл в комнату.

Первая неловкость от встречи быстро исчезла благодаря Ивану Андреевичу. Возбуждённый, без конца всплескивающий руками, вспоминающий то один, то другой эпизод из энской жизни, он быстро заразил своим весельем и Хельгу с Ирмой. Вскоре все четверо наперебой вспоминали прошлую жизнь, хохоча и перебивая друг друга.

Глядя на раскрасневшегося от эмоций и горячего чая мужа, Ирма вдруг остро почувствовала, как дорог был Ивану тот старый мир, как скучает он по энским коллегам, по Вольскому, по, хоть в последние годы и не слишком денежной, но простой и понятной жизни.

За всё время после приезда в Синезёрье они в открытую ни разу не вспоминали Энск с ностальгией. Всё казалось логичным, они наконец-таки вернулись туда, откуда вынуждены были когда-то уехать в затерянный таёжный городок, и теперь всё стало на свои места, карьера, учёба, нормальная жизнь, наконец.

И всё же что-то, какую-то часть себя они оба оставили там, в Энске… дома… Для неё самой Энск действительно продолжал быть тем единственным домом, который принял женщину с её изломанной душой, и долго, бережно лечил её не желавшие заживать сердечные раны.

Ирма с нежностью посмотрела на мужа. Он тут же поймал её взгляд, ответил мягкой улыбкой. Эти двое понимали друг друга сердцем.

Андрей посмотрел на часы и начал прощаться. Все дружно встали из—за стола, провожая гостя. В коридоре Андрей чуть помедлил, глядя на Хельгу, и неуверенно спросил: «Ты очень занята? Может быть, проводишь меня до электрички?»

Хельга прикусила губу. Ей совсем не хотелось провожать Андрея, не хотелось оставаться с ним наедине, но мысль о том, что папа привёл Андрея, чтобы сделать приятное ей, Хельге, поэтому мог не понять её отказа, и это бы его расстроило, была невыносима. Коротко кивнув другу детства, она быстро влезла в кроссовки и, вслед за уже попрощавшимся с родителями Андреем, вышла из квартиры.

Молодые люди шли, не разговаривая, по неширокой дорожке лиственничного парка. Андрей крутил головой по сторонам, рассматривая всё, что попадалось на пути. Хельга, почти бесшумно ступая по хвойному ковру под ногами, думала о чём-то своём.

– Хорошо тут у вас, красиво! – первым нарушил молчание Белкин.

– Да, – кивнула Хельга, – Хорошо. – И, помолчав, добавила: – Когда мы сюда перебрались, сняли жильё в Москве, то папа хотел купить квартиру на проспекте Мира, чтобы метро было рядом. Ну, чтобы мне легче было до универа добираться. И мама у нас любительница театров и музеев, для неё тоже удобно, когда метро рядом. А папа бы сюда на служебной машине ездил. Уже почти всё решили. А потом однажды все вместе прикатили сюда, просто, чтобы посмотреть, где папа будет работать, и уезжать обратно в Москву не хотелось. А тут как раз квартира продавалась. Так всё и решилось.

– Понятно, – кивнул Белкин и оживился: – Слушай, у тебя такой крутой отец, оказывается! Ты мне не говорила!

Хельга пожала плечами:

– Я как-то не подумала, что им нужно похвастаться. Для меня он просто любящий папа.

Андрей помолчал, потом спросил:

– Гель, а почему ты больше ко мне в больнице не приходила? Я ждал. Там скука ужасная!

Хельга остановилась, подобрала с земли прошлогоднюю шишку, покрутила её в руках.

Потом, прямо глядя Андрею в глаза, спокойно ответила:

– Почему скука? Тебя же навещали твои друзья. Мне показалось, что тебя смутило твоё знакомство с безлошадным замкадышем, зарабатывающим на жизнь мытьём пробирок. Я и не стала больше тебя компрометировать в их глазах.

Несколько секунд Белкин смотрел на Хельгу непонимающим взглядом, а затем, видимо вспомнив что-то, залился багровым румянцем стыда.

– Гель, прости, ну прости! Я просто сказал то, что они хотели услышать.

Хельга вздохнула:

– Если хочешь успеть на электричку, надо поторопиться.

Они зашагали быстрее, и вскоре из-за деревьев показалась железнодорожная платформа. Двери стоящей перед ней электрички были распахнуты, но, казалось, она уже дрожала от нетерпения, желая поскорее двинуться в путь. Пассажиры торопливо заходили внутрь, рассаживались по вагонам.

Зайдя на ступени вагона, Андрей повернулся к Хельге:

– Мы увидимся? Может быть, где—нибудь погуляем или посидим в выходные?

Хельга неопределённо повела плечами:

– У меня сейчас нет выходных. Чтобы заработать себе каникулы в Плёсе, нужно мыть пробирки с удвоенной скоростью. В том смысле, что мы с девчонками договорились, что я сейчас пока смену в клинике ни с кем не делю. Потом поменяемся. А так… да, наверное, увидимся. Ты же пока проходишь здесь практику, а я здесь живу. Так что, наверное, где—нибудь пересечёмся. Ну всё, мне надо идти!

И, не ожидая, когда захлопнутся двери электрички, Хельга помахала Андрею рукой и медленно пошла по аллее, ведущей к дому.

***

Глядя из окна на удаляющихся Хельгу и Андрея, Ирма проговорила:

– Правду говорят, что мир тесен. Где Энск, а где Синезёрье. Вань, откуда он здесь взялся?

– Так я же говорил, у Андрея уже три недели практика у нас в лаборатории. Его под своё крыло Петечка взял. А что, толковый парень! Глядишь, для Гельки муж будет неплохой.

Ирма чуть заметно скривилась, но ничего не ответила. Отвернувшись от окна, она посмотрела на мужа и вдруг почувствовала, что его приподнятое настроение уже сменилось то ли озабоченностью, то ли огорчением, то ли тревогой.

– Ты чего вдруг сразу поник, Вань? Что-то случилось? – спросила она, потершись щекой о его плечо.

– А… нет, нет, ничего особенного. Просто рабочие моменты.

– Вааань… ты же знаешь, я спать не буду!

Иван Андреевич вздохнул, потеребил бородку:

– Лисовец сегодня приезжал.

Ирма потемнела лицом и сжала губы.

– Ириска, расслабься, – улыбнулся Иван, – Ничего страшного. Просто… ты же помнишь, он когда-то стажировался в Бингду, в этой странной азиатской лаборатории. Он всегда рассказывает об этом с таким пиететом, будто постиг там какие-то тайны бытия.

– А ты тут при чём?

– Бингду что-то там отмечает в середине июля. То ли годовщину основания, то ли ещё что-то, я толком не вникал. Владелец приглашает гостей, в том числе и Лисовца. А тот не может, у него там какой-то официальный визит в Штаты.

– И что? Нельзя вежливо отказаться от празднования годовщины непонятно чего?

– Меня это тоже удивило. Дело в том, что Лисовец настаивает, чтобы вместо него на эту самую годовщину поехал я.

– Ты? Почему ты?

– Не знаю, – озадаченно проговорил Иван, – Сам удивляюсь. Я бы, может, и не против был съездить, любопытно поглядеть, что там за контора. Но у меня как раз лекции в Мюнхене. Их не перенести, лето, студенты и так подстраиваются под мой график. И потом, на мой взгляд, лекции вообще важнее.

Ирма помолчала, чувствуя, как душу густой холодной чёрной жижей заливает беспокойство. Так было почти каждый раз, когда разговоры с мужем касались Лисовца. Необъяснимое тоскливое чувство отбрасывало её назад, окунало в прошлое, в то самое время, когда на счастливом взлёте её жизнь вдруг переломилась на «до» и «после», в то самое время, где осталось много вопросов, на которые пока ответов не было.

Бросив исподлобья на мужа быстрый взгляд, она тихо спросила:

– Вань… Как ты думаешь, мы приняли правильное решение? – и с надеждой посмотрела на Ивана.

– Конечно, родная! – Княжич привлёк жену к себе и поцеловал её в нос, – Мы всегда всё делаем правильно! Забудь, не волнуйся. Время есть, я что—нибудь придумаю. Давай-ка я уберу посуду на кухне.

И Иван скрылся на кухне, а Ирма побрела в комнату, плюхнулась c ноутбуком в кресло. На мониторе висел неотвеченный звонок от Сулы.

ГЛАВА 5. СИНЕЗЁРЬЕ. ИЮЛЬ 2007 ГОДА

Ириска бежала босиком по нагретой солнцем дорожной пыли. Ногам было тепло и мягко. Ещё немного, и за поворотом покажется река. Ирма сбросит с себя одежду и с разбегу бросится в прохладные волжские волны. И поплывёт, поплывёт, раздвигая руками плотную, чуть желтоватую воду и с наслаждением вдыхая её неповторимый запах.

А потом побежит домой, нет, побежит к Старому Дому, и будет с аппетитом уплетать горячие рыбные углы, прихлёбывая их сладким смородиновым чаем.

Только вот пусть поскорее пройдёт мимо пристани этот назойливо гудящий теплоход. Но теплоход не уходит, он гудит и гудит, и низкий трубный звук постепенно нарастает, становится тоньше и громче. От него уже хочется убежать, укрыться с головой под одеялом… Господи, ну, когда же он прекратит гудеть…

И поворота всё нет, а вместо реки впереди в середине нескончаемой дороги вдруг показалась тёмная человеческая фигура. И этот человек до боли, до закушенной губы, напомнил Ирме отца. Не того седого, с глубокими морщинами у рта и жёстким, смертельно усталым взглядом, каким Ириска увидела его в последний день его жизни, а того отца, который был у неё тогда, когда «всё было хорошо», молодого, весёлого, любящего папу.

– Папа, – тихо позвала она, – Папочка! Разве ты жив? Ты ведь умер.

– Умер, – печально кивнул отец, – Но это уже не важно.

– А что тогда важно, папочка?

Отец прикрыл глаза ладонью, и Ириска увидела, что это уже не отец, а просто огромный корявый пень, тень от которого едва напоминала очертания человека.

– Постой! Не уходи! Ответь мне, папочка! Что важно? – закричала она, но, вместо крика, услышала свой хриплый шёпот.

Её накрыло жаркой липкой горячей волной, от которого тело покрылось испариной, она ещё раз попыталась закричать и… проснулась.

Ирма открыла глаза. Под подушкой надрывался мобильный телефон. Она откинула за спину прядь волос и приложила телефон к уху.

– Ириска! – в трубке послышался встревоженный голос мужа, – Ирис, ты как? Третий раз звоню, а ты телефон не берёшь! Что с тобой?

Ирма растерянно потёрла глаза, окончательно приходя в себя.

– Да не знаю… я спала… папа приснился…

Сидя за столом в своём рабочем кабинете, Иван Андреевич устало выдохнул. Сегодня ночью, приподнявшись в постели, чтобы поправить подушку беспокойно ворочавшейся во сне жене, он случайно коснулся рукой её лба и обмер. Ирма горела в жару. Иван не решился её разбудить, она проспала всю ночь и всё утро, не проснувшись даже, когда в мобильном телефоне Ивана Андреевича зазвенел будильник. Он не пошёл бы в свою лабораторию, остался бы с Ирмой, если бы не важная встреча, которую не было возможности отменить.

Часы показывали уже почти полдень, когда, проводив, наконец, своего гостя из кабинета до проходной, Иван Андреевич набрал на мобильном телефоне номер жены. Звонить пришлось долго и упорно. Ирма взяла трубку только тогда, когда он в уже в отчаянии соображал, бежать ли ему домой или сразу вызывать скорую.

– Как ты себя чувствуешь, малыш? – спросил он уже спокойнее.

– По-моему, у меня температура, – ответила Ирма, – А ещё мне приснился папа. Наверное, меня продуло под кондиционером. Но в общем, всё нормально. Спать только хочется, – добавила она, и он почувствовал, что она улыбнулась.

– Температура высокая? Может, мне прийти? Или в скорую позвонить?

– Ой, вот ещё, Вань! Зачем скорую? Обычная простуда, пара дней, и всё пройдёт, – Ирма потянулась и сладко зевнула, – Нормально всё, не переживай.

– Ты, конечно, ничего не ела со вчерашнего вечера? – в трубке послышался шум, как будто в кабинет Ивана кто-то зашёл. Он прикрыл трубку ладонью, что-то спросил. В ответ послышалось невнятное мужское бормотание.

– Что там у тебя, Ванечка? Я, наверное, тебе работать мешаю?

– Ну что ты, Ириска! Как ты можешь мне мешать? Это Петечка приходил, помнишь нашего кудрявого лаборанта? Сидит, бедняга, мается без работы. Конец июля же. Эксперименты закончили, новых заказов нет. Кто в отпуске, кто диссертацию защищает. Лаборатория почти пустая. Вот парень и заскучал.

Давно говорю ему, иди дальше учиться, хватит уже в мазках ковыряться. Сейчас бы тоже диссертацией занимался бы, а не пасьянс раскладывал. Умный парень, но ленивый без меры. Придётся придумывать для него работу. Так ты до сих пор голодная?

– Я не хочу есть, Вань. Я спать хочу. Глаза прямо как сиропом намазаны.

Иван Андреевич слегка помедлил с ответом, как будто о чём—то размышляя.

– Слушай, Ирис, раз уж ты всё равно голодная, – сказал он задумчиво, – Может, окажешь науке посильную помощь?

– Неординарный подход, – хмыкнула жена, – Вообще-то, когда я сытая, я добрее и к науке более расположена.

Иван Андреевич рассмеялся и пояснил:

– Это я к тому, что, если ты не против и, если ты ещё немного протянешь без еды и воды, я примчусь домой, возьму у тебя мазок из носа и кровь из вены и отдам Петечке на рассмотрение. Пусть делом занимается.

– Да я не против. Для хороших людей соплей не жалко, – хихикнула Ирма, – Значит, мне до твоего прихода и не умыться, и чаю не выпить?

– Да-да-да, лежи пока голодная и чумазая. Я скоро! – в тон жене проговорил в трубку Иван и нажал отбой.

Ирма ещё раз потянулась, устроилась поудобнее в ожидании мужа и незаметно для себя задремала.

Звук входной двери заставил её открыть глаза.

– Ириска, я пришёл! – послышался голос Ивана, и он тут же появился в дверном проёме спальни, – Сейчас руки помою, и будем мерить температуру!

– Ну Ваааань! – возмутилась Ирма, – Я на это не подписывалась! Ты обещал только кровь взять и мазок.

Ирма никогда не любила лечиться. В детстве, чтобы поставить простуженной девочке горчичники, тёте Марте приходилось уговаривать её чуть ли не часами. По счастью, она росла крепкой и болела исключительно редко.

Иван Андреевич, уже с закатанными после мытья рук рукавами, зашёл в спальню. Он открыл принесённый с собой небольшой металлический кейс и достал из него медицинский жгут и пару пробирок.

Сжимая и разжимая кулак перетянутой жгутом руки, Ирма с интересом наблюдала, как ловко управляется муж с медицинскими принадлежностями. Сама она до обморока боялась вида чужой крови, поэтому сбитые коленки дочери обычно врачевались папой, и делал он это всегда спокойно и хладнокровно.

Ещё в Энске, после сердечного приступа, Иван больше двух месяцев сам делал себе уколы в вену, и получалось это у него не хуже, чем у опытной медицинской сестры.

Вот и сейчас он быстро и безболезненно ввёл иглу в тонкую голубую вену и через несколько мгновений, заклеив след от укола кусочком пластыря, уже запечатывал наполненную пробирку. Ещё несколько секунд ушли на мазок.

– Ну вот и всё, – сказал Иван Андреевич, – Благодаря твоей доброте отечественная наука перестанет топтаться на месте.

– Обращайтесь! – зевнула жена, – Что нового в околонаучных кругах?

– О, – оживился Ваня, – Сегодня у меня в гостях был профессор Борг из Мюнхена. Мы познакомились с ним в мае на конференции. Представляешь, специально прилетел в Россию, чтобы побывать в нашей лаборатории!

– Правда? А зачем?

– Есть идея организовать взаимную стажировку молодых сотрудников. Мы своих будем отправлять на несколько месяцев к Боргу, а его ребята на это время поработают у нас. Нам тоже есть, чем с ними поделиться. Главное, решить организационные вопросы.

– Здорово! По-моему, отличная идея.

– И главное, что это не только для нас хорошая идея, раз Борг счёл нужным выкроить время, чтобы лично у нас побывать. По-моему, он остался доволен. Белкин провёл его по всем лабораториям.

– Белкин? А что он там делал? Он же вроде уже закончил свою практику?

– Ага, закончил. Он заехал ко мне, чтобы подписать одну бумажку, а тут Борг как раз изъявил желание посмотреть условия работы. Ну я его Андрею на руки и передал.

Иван Андреевич потеребил бородку, улыбаясь своим мыслям:

– Что-то мне, Ириска, подсказывает, что Андрей неравнодушен к нашей дочери. Долго выспрашивал, где она, чем сейчас занимается.

– А ты что ответил?

– Ответил, что наша девушка сейчас отдыхает в Плёсе.

– Ага, отдыхает, как же, – засмеялась Ирма, – уже устроилась мыть пробирки в местной больнице на время отпуска лаборантки.

– Ну и пусть моет. Ты на неё не дави. У Хельги на самом деле очень целеустремлённый характер.

– Ванечка, я и не давлю. Просто иногда жаль, что Гелька не высыпается, не отдыхает, не гуляет с подругами. Это беззаботное время ведь проходит быстро и навсегда. Но это её выбор, пусть делает то, что считает нужным.

Иван Андреевич, присев рядом с женой, внимательно на неё посмотрел, на мгновение дотронулся губами до её по-прежнему пылающего лба и спросил:

– Сделать тебе бутерброд? Или чая с мёдом принести?

– Давай потом, когда ты отнесёшь Петечке кейс, ладно? А я пока ещё посплю.

Иван Андреевич печально вздохнул и кивнул.

Через несколько минут Ирма услышала, как за ним захлопнулась входная дверь. Она поправила подушку, плотно завернулась в одеяло и закрыла глаза. «Я буду думать о хорошем», – пообещала она себе.

«Мысли о хорошем» не заставили себя ждать. Сулка, милая подруга детства. Впервые с времён институтской юности они, наконец-то, увидели друг друга не на экранах ноутбуков, смогли обняться, заглянуть друг другу в глаза, и это было потрясающе здорово.

Три замечательных дня бывшие однокашницы расставались лишь на ночь, когда Суламифь провожала подругу до входа в отель и, помахав рукой, исчезала в темноте. Ирма знала, что в пяти минутах ходьбы от отеля расположен целый посёлок, в котором живут сотрудники лаборатории, и у Сулы там есть маленький комфортный домик. Расходясь по вечерам, они обе с нетерпением ждали утра, чтобы вновь встретиться и говорить, говорить, говорить…

Вспоминали детские годы, общих друзей, осторожно и тактично обходя неловкие или болезненные моменты. Смеялись, перебивали друг друга, вроде бы не было стольких лет разлуки и недопонимания.

В последний, третий, день Суламифь с утра отлучилась по служебным делам. В ожидании подруги Ирма коротала время, дегустируя великолепные травяные чаи. Напитки подавались в крохотных напёрстках, на один глоток. Среди них были и очень терпкие, с богатым послевкусием и сложным ароматом и нежные, с чуть заметной горчинкой, навевающие в душе воспоминания о запахах приволжских полевых трав.

Ирма так увлеклась, пробуя то одно, то другое, с удовольствием вдыхая душистый пар, что перестала обращать внимание на то, что происходило вокруг и не сразу увидела, что вернувшаяся Сула уже стоит в двери, встав на цыпочки, чтобы подруга увидела её поверх голов, и машет ей рукой.

Поспешно двинувшись навстречу, она неловко подвернула ногу и тихо ойкнула, но тут же почувствовала, как под её локоть, поддерживая, легла сильная мужская рука. Повернув голову, она увидела невысокого крепкого мужчину. Чуть седоватые виски, весёлые раскосые глаза, прямой взгляд. Женщина смутилась от своей неловкости, высвободила локоть и, забыв, что она не в России, сказала по-русски:

– Спасибо!

– Не стоит! – тоже по-русски ответил незнакомец.

Оба они замолчали, посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– Разрешите представиться! Алдар Богатур, – чуть поклонившись, представился мужчина.

– Ирма Княжич.

– Такая эффектная леди, наверное, приехала сюда из Москвы? – предположил Богатур.

– Не совсем, – улыбнулась она, – Из Подмосковья. А вы?

– Я родом из Бурятии, а сейчас живу и работаю в Энске.

– В Энске? Вот здорово! Мы с мужем и дочерью прожили там около восемнадцати лет, – воскликнула Ирма.

– Да что вы! – поразился Алдар, – Так мы в каком-то смысле земляки? Скучаете по Энску?

– Если честно, то да, – со вздохом призналась женщина, – Там, конечно, было меньше возможностей для интересного отдыха, для собственного развития. Зато жизнь была простой и понятной.

Несколько секунд Алдар внимательно смотрел на неё, слегка улыбнулся и сказал:

– Всё будет хорошо. Человек ко всему привыкает, – и глянув куда-то поверх головы своей собеседницы, добавил, – Я бы с удовольствием ещё с вами поболтал, но, боюсь, ваша подруга мне этого не простит.

Ирма охнула и оглянулась. Суламифь, устав размахивать руками, стояла, опершись спиной о косяк, и с весёлой иронией во взгляде наблюдала за подругой.

Через несколько минут они уже шагали вдвоём вверх, по узкому горному серпантину, к знаменитым термальным источникам. Сула утверждала, то ли в шутку, то ли всерьёз, что купание в этих источниках придаёт энергии и делает женщину моложе минимум на десять лет.

– Прыг в котёл, и там сварился, – вспомнила Ирма строки известной сказки, и обе расхохотались.

На пологой площадке, там, где дорога раздваивалась, и от хорошо протоптанной тропы, ведущей к источникам, почти перпендикулярно в сторону ответвлялась чуть заметная полоска примятой травы, Суламифь остановилась. Нагнувшись, она сорвала несколько росших неподалёку ярких цветков.

– Давай сходим к одному месту, раз уж мы здесь. Это недалеко.

Они пошли сквозь заросли по едва угадывающейся тропинке. Внезапно деревья расступились, и Ирма увидела впереди руины недлинного приземистого здания. Стены были вымыты дождями и иссушены ветром, но местами на кирпичной кладке была видна въевшаяся в кирпич сажа.

Неподалёку виднелся скромный мемориал – невысокая гранитная стела с выбитыми на ней двумя сердцами. У подножья стелы лежали цветы. Сула присела и бережно положила принесённый букет. Они постояли молча. Потом Ирма спросила:

– Что это?

– Это трагическая история любви и смерти, – отозвалась Суламифь, – Здесь был когда-то лабораторный корпус. Один из первых. В нём работала семейная пара. Однажды случилась беда. Вирус, с которым они работали, вышел из—под контроля, и женщина получила заражение. Спасения от него ещё не было. Ей предстояло медленное умирание.

Суламифь умолкла, и Ирма, подождав минуту, нетерпеливо переступила с ноги на ногу.

– И что? Она погибла? А муж?

– Мужа в тот момент в лаборатории не было, и он мог бы жить долго и, может быть, счастливо. Но дело в том, что женщина была на последних месяцах беременности, и он, представляешь, сознательно замуровал себя вместе с ней в этом корпусе, тоже заразившись тем же вирусом.

Он ухаживал за ней в надежде, что она успеет родить до того, как её и его болезнь войдут в последнюю стадию, и ребёнок родится здоровым. Это был отчаянный шаг, но они одержали победу над смертью. Он сам принял роды.

Новорожденную девочку со всеми предосторожностями быстро передали врачам. Она была совершенно здорова. Любовь победила.

– А они?

– Женщина умерла через день после родов. А муж покончил с собой рядом с телом. Потом здесь уже никто больше не работал. Учёные – очень суеверный народ. Вот такая история…

Женщины помолчали, глядя на стелу и переживая в душе эту трагическую повесть.

Потом Ирма вновь спросила:

– А ребёнок? Что с ним стало?

Сула пожала плечами:

– Не знаю, наверное, кто-нибудь удочерил. Или дед, может быть, смягчился.

– Дед?

– Говорят, парень был из знатного старинного французского рода. А девушка, то ли кореянка, то ли японка, не помню уже, что про неё рассказывали. Родители парня не приняли этот брак и отказывались дать будущему ребёнку родовую фамилию.

– Господи, какая дремучая «Санта-Барбара», – вздохнула Ирма.

Они вернулись на главную тропу и совсем скоро оказались в живописной долине.

Ирма восхищённо ахнула. Среди цветущей зелени яркими пятнами синело несколько небольших озёр. По непрерывному движению воды в них и стоявшему над поверхностью лёгкому туману можно было догадаться, что на дне водоёмов бьют тёплые источники.

Суламифь быстро собрала свои роскошные волосы в пучок на макушке и, раздевшись донага, плюхнулась в воду.

– Чего ждём? – со смехом крикнула она замешкавшейся подруге.

Через мгновение Ирма была уже неподалёку, блаженно жмурясь и постанывая от удовольствия. Лежать в источнике действительно было наслаждением. Тёплая вода расслабляла уставшее от ходьбы тело, пузырьки поднимавшегося воздуха обволакивали, скользили по коже, как пальцы опытного массажиста. Собственная нагота щекотала сознание, создавая магнетическую ауру лёгкого возбуждения.

– Господи, вот бы это никогда не заканчивалось, – подумала она, раскинув руки и покачиваясь на спине.

Сула искоса бросила лукавый взгляд:

– Были случаи, когда после купания в наших источниках игрались свадьбы.

Ирма поняла, что подруга почувствовала её возбуждение и слегка покраснела от смущения.

Сула опять улыбнулась, негромко сказала:

– Просто расслабься. Прими любое ощущение как должное. В этом смысл процедуры. Обещаю, выйдешь из воды, как Венера из пены.

Некоторое время, широко раскинув руки и покачиваясь на воде, Ирма молчала, предаваясь удовольствию. Она вдруг почувствовала, как меняется её сознание. Камень, много лет лежавший у неё на душе, вдруг сдвинулся с места, давая надежду дышать, дышать полной грудью. Она глубоко вдохнула и, посмотрев на подругу, начала говорить.

Она рассказывала Суле всё, что произошло с того самого проклятого дня, останавливаясь там, где было особенно больно от воспоминаний, и горло перехватывало из-за подступавших слёз. Рассказывала, стараясь не пропускать мелочей, не жалея своих чувств, стараясь не расплакаться хотя бы до тех пор, пока не выговорится до конца.

Сула слушала молча, покусывая губу и глядя своими прекрасными карими глазами в бездонную небесную синеву. Изредка она бросала быстрый взгляд на подругу, и в этом взгляде не было обиды, лишь понимание и сочувствие.

Когда Ирма, наконец, обессиленно замолчала, в наступившей паузе Суламифь поменяла положение, перевернувшись со спины, нащупала ногами дно и встала, приподняв над водой подбородок.

– И ты подумала, что ко всему этому могла быть причастна я, да?

– Прости меня, Суламита! Я была просто не в себе. Вокруг меня внезапно вдруг начали происходить страшные вещи, к которым я не имела вроде бы никакого отношения. Тем не менее, в один момент я вдруг стала изгоем, чуть ли не виновницей скоропостижной смерти собственного отца.

Сулка, мне жить тогда не хотелось! – у Ирмы опять перехватило горло. Помолчав и справившись со спазмом, она продолжила, – Потом мы с Иваном много раз всё это обсуждали, и я уже холодным разумом поняла, что ты точно не могла во всём этом участвовать. Знаешь, мне так стыдно перед тобой за мои чёрные мысли.

– Это я виновата, – вздохнула Суламифь, опять ложась на спину, – Так увлеклась тогда своей кандидатской, что не заметила, что с подругой что-то не так. Когда очухалась, ты уже и замуж успела выйти, и улететь в неизвестном направлении.

– Сул, главное, что всё это закончилось. Вот рассказала тебе и, знаешь, прямо сразу легче дышать стало.

Обе помолчали, переворачиваясь то на живот, то обратно на спину, и думая, каждая о своём.

– Получается, это, конечно, не Иван, который точно никогда не причинил бы тебе боли, и не я. Нас тогда было четверо. Значит, это…? – нарушила молчание Суламифь.

– Да, – кивнула Ирма, – Получается, что так. Он ведь потом занял место Ивана в НИИ, якобы закрытое по сокращению, да ещё по Ваниным экспериментам защитил докторскую.

– Вот и повод.

– В том-то и дело, что не повод. Ведь никто не мог подумать, что Иван предложит мне выйти за него замуж, это произошло уже тогда, когда всё заварилось. Получается, что Ванины неприятности отрекошетили на него от моих проблем случайно, а не направленно. И за что меня так жестоко подставили, всё равно не понятно.

И потом, отец – это одна и та же цепочка или случайное совпадение? В его смерти ведь тоже меня обвинили, хоть и косвенно. И я до сих пор не понимаю, за что мне всё это? Чем и перед кем я провинилась настолько, чтобы меня так наказывать?

– Ну… наверное, есть два варианта: либо всё забыть, либо посвятить свою жизнь тому, чтобы раз и навсегда распутать этот ядовитый клубок. Знаешь, Ириска, если честно, то я бы на твоём месте выбрала бы первый вариант. Прошлого не вернуть, а теперь у тебя есть семья, которая любит тебя, и которую любишь ты. Разве этого мало? Живи ради них, отдавай им тепло своей души и будь счастлива.

Ирма, закусив губу, молчала.

– Но, если ты всё же выберешь второй вариант, – продолжила подруга, – То не забывай, что я у тебя тоже есть, и я всегда готова помочь тебе всем, чем смогу.

Ирма перевернулась на живот, осторожно откинув назад голову, чтобы не намочить лицо, благодарно посмотрела на Сулу:

– Спасибо! Ещё раз прости, я была такой дурой.

– Ладно, проехали! Нам скоро пора будет возвращаться, так что давай ещё немного полежим молча. Потом, когда будешь выходить из воды, советую сконцентрировать своё внимание на том, как будут скатываться капли воды с твоей кожи, а вместе с каплями представь, что уходят в воду все твои неприятности. Попробуй, мне обычно это очень помогает.

***

Звон разбитого стекла заставил Ирму вздрогнуть и открыть глаза. Оказывается, предаваясь приятным воспоминаниям, она не заметила, как крепко заснула. С кухни послышался звук ссыпаемых в мусорное ведро стёкол.

– Странно, – подумала она, – То ли я так долго спала, то ли Иван ещё никуда не уходил. Но, если это я спала долго, то почему солнце в окне вроде выше, чем тогда, когда я засыпала, хотя, по логике, уже должно быть довольно темно. А, если это Иван не ушёл, то почему?

Она негромко чихнула, и тут же в дверях показалась фигура Ивана Андреевича в кухонном фартуке.

– Тарелку разбил, – сообщил он.

– Я догадалась, – хмыкнула Ирма, – А ты уже не уходил или ещё не пришёл? Ой, – потрясла она головой, – То есть ты ещё не уходил, или уже пришёл?

Несколько секунд Иван озадаченно смотрел на жену. Потом его лицо прояснилось:

– Я сначала уже ушёл, потом уже вернулся, потом решил ещё не уходить.

Теперь Ирма смотрела на Ивана с явным недоумением.

Он полюбовался произведённым эффектом и рассмеялся:

– Ириска, как ты думаешь, сколько ты спала? Ты предавалась Морфею больше суток. За это время я вчера ушёл в лабораторию, вечером вернулся, а сегодня никуда не пошёл. Мне нужно поработать над аннотацией к сборнику лекций. Сейчас вот накормлю тебя куриным бульоном и пойду работать.

Он наклонился к Ирме и прикоснулся губами к её лбу.

– Похоже, температура спала. Как ты себя чувствуешь?

Ирма потянулась, прислушалась к себе, даже потрясла головой.

– Вроде бы нормально. Ничего не болит. Только слабость ужасная. Так и хочется опять на подушку.

– Вот и отлично! Чашку свежего бульона, и опять в постель!

Ирма послушно прихлёбывала бульон, борясь с приступом сонливости. Бульон был горячий, наваристый, как в детстве в Плёсе, когда бабушка затевала на обед архиерейскую уху. Тётя Марта приносила купленную у местных рыбаков свежевыловленную стерлядь и чистила её под неспешные разговоры, пока бабушка варила бульон на куриных крылышках.

Маленькая Ирма всегда с нетерпением ждала того момента, когда бабушка начинала процеживать готовый бульон. Он был такой красивый, янтарный, с блестящими капельками жира. Миска с варёными крылышками обычно доставалась девочке, и она с неизменным аппетитом уплетала нежное белое мясо.

Ирма выпила бульон до дна, подумала, что неплохо бы встать и умыться, а может, как говаривал герой известного старого фильма, «замахнуться на Вильяма нашего Шекспира», да даже зубы почистить, но слабость тут же победила, и она опять уронила голову на подушку и прикрыла глаза.

Сквозь сон, в круговерти своих мыслей и воспоминаний, она услышала голос мужа, видимо, говорившего с кем-то по телефону:

– Что значит подозрительный? Неизученный штамм?

И через несколько секунд, видимо, выслушав ответ собеседника, добавил:

– Странно. Ты не ошибся? Хорошо, тогда давай проверим всё на мышах. Вирулентность, контагиозность, ну и всё остальное, как обычно. Выбери несколько линейных, отличных по географии среды обитания, и инбредных с разными мутациями, – и после паузы, – Конечно надо, только не в общий журнал. Возьми какой—нибудь блокнот. Дмитрия попроси дать тебе чистый блокнот из моего кабинета. И всё там фиксируй, до мелочей.

– Бедный Ванька, штаммы, мутации, эти противные инбредные мыши, – пробормотала Ирма и вновь провалилась в крепкий сон.

ГЛАВА 6. ПЛЁС. АВГУСТ 2007 ГОДА

Из установленных на пристани динамиков звучала бодрая музыка. Возбуждённые туристы стайками возвращались на борт стоявшего у причала круизного судна. Кто-то с интересом рассматривал купленную тут же в торговых рядах красочную глиняную свистульку, кто-то с удовольствием поглощал знаменитые плёсские рыбные углы. Несколько экзальтированных дам постбальзаковского возраста чопорно делились впечатлениями от посещения музея Левитана.

Плёс – город маленький, но он настолько хорош своей неброской красотой, настолько пропитан историей, что редко кто из однажды посетивших его не возвращается сюда вновь и вновь, чтобы ещё раз зайти на Тычок и полюбоваться живописными русскими пейзажами, пройтись по купеческой набережной, угоститься копчёной волжской рыбой.

Ирма и Хельга сидели на лавочке неподалёку от пристани. Провожать круизные суда было их давней традицией.

Они обе любили наблюдать, как затихает дневная суета, умолкают уставшие за день экскурсоводы. Осторожно маневрируют на парковках туристические автобусы, торжественно отходят от причала теплоходы. Собрав свои товары с самодельных витрин, уходят с набережной продавцы сувениров и бабушки с корзинками, где под кипенно-белыми рушниками томятся остатки румяных пирогов c капустой и рыбных углов. Солнце задумчиво ощупывает лучами резкую полоску горизонта, нерешительно погружаясь в прохладную темноту.

Обычно мать и дочь дожидались, когда огни последнего отошедшего от причала судна скроются за горизонтом, и, предвкушая вечернее чаепитие за старым шумным самоваром, как подружки, взявшись за руки, неспешно возвращались домой, в их Старый Дом, хранивший в себе историю нескольких поколений и по сей день бывший их любимым местом, их незыблемой крепостью. Ирме всегда казалось, что пока для них существует Старый Дом, куда можно вернуться, чтобы перевести дух, ни с кем из семьи не может случиться ничего по-настоящему плохого.

Хельга мельком взглянула на мать. Взгляд Ирмы был рассеянным, она казалась погружённой внутрь себя.

Мааам! – позвала девушка, – О чём ты задумалась?

Мать взглянула на неё и улыбнулась:

– Да так… вспомнила, как мы с бабушкой по выходным продавали туристам её пейзажи, а вечером пили с ней и с тётей Мартой чай с вареньем. Так было хорошо, и казалось, что это будет вечно.

– Скучаешь по тому времени, да?

– Иногда скучаю. Не то, чтобы хотелось туда вернуться, просто хочется сохранить в себе те детские ощущения любви и беззаботности. Интересно, как там поживает наша тётя Марта. Давно от неё не было вестей.

– Где она сейчас?

– Должно быть, по-прежнему, в Перте. Судя, по последнему сообщению, у неё всё хорошо. Её австралийский живописец действительно сумел стать для неё любящим супругом.

– Вот судьба… – мечтательно проговорила Хельга.

– Девчонки, вот вы где! – вдруг раздался из-за деревьев, растущих вдоль набережной, любимый голос, – А я вас дома жду-жду!

Мать и дочь разом повернулись, вглядываясь в сумеречную темноту и радостно вскрикнули, увидев там знакомую высокую фигуру.

– Папка! – Хельга вскочила со скамейки и повисла у отца на шее.

Ирма тоже поднялась навстречу мужу, обняла, легко поцеловала в щеку.

– Наконец-то, – шепнула она, – Мы так без тебя скучали.

Иван Андреевич обнял обеих женщин, прижал их головы к своей груди:

– Целую неделю будем вместе! Захарин вышел из отпуска, оставил лабораторию на него.

Захарин был самым молодым и неопытным из двух замов Ивана Андреевича.

– Он справится? – поинтересовалась Ирма.

Иван пожал плечами.

– Новых заказов пока нет. Две трети сотрудников ещё в отпусках. Даже Петечка, наконец-то, отбыл на две недели то ли к родителям, то ли к девушке, я так и не понял. Справится, конечно.

Иван Андреевич потрепал дочь по белокурой стриженой голове:

– А тебе, принцесса, тысяча приветов от Белкина. Прямо замучил меня расспросами, где ты, да когда вернёшься.

Девушка равнодушно пожала плечами:

– Хотел бы знать, позвонил бы. Телефон у него есть.

После вечернего чая Хельга, без конца зевая и протирая глаза, наконец сдалась и, порывисто обняв отца, ушла спать. Пока жена собирала со стола посуду, Иван Андреевич вынес во двор ещё горячий самовар, оставил его под навесом, чтобы побыстрее остыл.

Залюбовавшись ясным августовским небом, он уселся на старую, политую дождями и иссушенную солнцем лавочку, подставив лицо лёгкому речному ветру. Неслышно вышла Ирма, пристроилась рядом, прижавшись к Ивану плечом.

– Как чувствуешь себя, Ириска? – тихо спросил он, – Слабость, наконец-то, прошла?

– За-ме-чательно! – весело по складам ответила Ирма, – И слабость прошла, и обоняние появилось. А аппетит уже даже какой-то неприличный.

– Ну и славно, – улыбнулся Иван, – Я и не сомневался. Петечка второй раз твою кровь вдоль и поперёк изучил. Говорит, кровь почти идеальная и группа хорошая, вторая положительная.

– А у тебя какая группа?

– Как ни забавно, точно такая же!

Ирма артистично насупила брови, придвинулась к мужу и низким голосом продекламировала:

– Мы с тобой одной крови, ты и я!

– Вот уж точно, Маугли ты мой! И оба такие положительные, – рассмеялся Иван Андреевич, обнимая жену, – Кровь вообще эликсир жизни. Хорошо, что природа позволяет делиться ею друг с другом. Результат иногда бывает совершенно неожиданным.

Иван замолчал, задумчиво глядя на буйную травяную поросль под ногами. Ирма пытливо заглянула ему в лицо:

– Неожиданным? Ты о чём? Что-то новое в ваших исследованиях?

Муж неопределённо пожал плечами:

– Пока непонятно, насколько это применимо к человеку. Понимаешь, мы проводили эксперименты на хорьках. Заражали их ослабленным штаммом и в итоге у нескольких особей выявили стойкий клеточный иммунитет. А в следующей партии что-то пошло не так. То ли животные сами по себе были слабыми, то ли ещё что-то. После заражения вдруг стали погибать один за другим. И мы как-то случайно попробовали одной умирающей самке перелить кровь от хорька с сформировавшимся иммунитетом.

– И что? – Ирма нетерпеливо покусывала губу.

– Умиравший хорёк не только выжил, но быстро поправился и, судя по всему, получил отличный иммунитет.

– Здорово!

Иван Андреевич вздохнул:

– Может быть… А может быть, и нет. Непонятно, применимо ли это к человеку.

– Почему?

– Ну, во-первых, при переливании крови человеку в большинстве случаев используется заранее заготовленная плазма. А хорьку мы перелили, можно сказать, живую кровь. А самое главное, в моральном плане опасно всё это.

Вряд ли можно будет определить в каждом конкретном случае, какой объём крови переболевшего понадобится, чтобы это помогло побороть вирус инфицированному. Вдруг крови нужно будет больше, чем возможно взять у донора, не причиняя вреда его здоровью? Опять же не понятно, пожизненные ли это свойства крови для конкретного вируса или временные.

Представляешь, какие вещи могут случаться, например, при эпидемиях, когда у некоторых людей от страха за свою жизнь или за жизнь близкого человека наступает состояние паники? Примерно то же самое, что одно время было с поиском донорских органов.

Убрав руки с плеч жены, Иван Андреевич замолчал. С минуту они оба безмолвно смотрели в тёмное августовское небо, следя глазами за ярким мигающим пятнышком, бесшумно перемещающимся среди холодного царства звёзд.

– Всегда хотела сесть в самолёт и вот так лететь ночью далеко-далеко, – проговорила Ирма, подавив зевок, зябко поёжилась.

– Ещё посидим или пойдём спать? – спросил Иван.

– Пойдём, глаза уже слипаются. Гелька, наверное, третий сон видит.

– Ну хорошо, ты иди, я ворота проверю и тоже приду.

Когда Иван, проверив замок на воротах, умылся и вошёл в спальню, Ирма уже крепко спала, по-детски подложив ладонь под щёку. Он поправил на ней одеяло, отодвинул подальше лежавший на самом краю туалетного столика её мобильный телефон и уже собирался лечь рядом с женой, когда вдруг какая-то мысль его остановила.

Иван на цыпочках, стараясь, чтобы не скрипнули старые половицы, вернулся к столику, осторожно взял мобильник жены и неслышно вышел из комнаты. Присев в сенях на лавку, он порылся в списке контактов, наконец, нашёл то, что искал. Быстро переписал номер в свой телефон и так же бесшумно вернулся обратно в спальню. Некоторое время спустя весь дом спал.

Мощное победное ку-ка-ре-ку от предводителя соседского куриного царства возвестило начало нового дня. Ирма заворочалась в постели, потянулась и замерла, боясь разбудить мужа. Но тут же поняла, что его нет рядом. Она накинула халат, выглянула из спальни. Ваня стоял, одетый в шорты и спортивную футболку.

Услышав, как скрипнула дверь, он виновато оглянулся:

– Разбудил? Прости.

– Это не ты разбудил, это соседский петух утреннюю арию три раза на бис исполнил. А ты чего не спишь?

– Не спится. Пойду пробегусь по набережной, пока там никого нет. А ты досыпай. Вернусь, приготовлю своим девчонкам завтрак.

Ирма, отчаянно зевая, вернулась в спальню и, поплотнее укутавшись в лёгкое одеяло, вскоре опять заснула.

Ваня вышел из дома, спустился вниз к улице Советской и неспешно побежал вдоль реки, глубоко вдыхая влажный речной воздух. День обещал быть тёплым и солнечным. Добежав до конца улицы, Иван остановился, сделал пару дыхательных упражнений и, взглянув на часы на своём запястье, вынул из заднего кармана шорт мобильный телефон.

Найдя в списке контактов нужный номер, он нажал на кнопку вызова и некоторое время прислушивался к звонкам. Наконец, на том конце ему ответили.

– Добрый день, – поприветствовал Иван Андреевич, – это Иван Княжич беспокоит. Удобно сейчас говорить?

На том телефоне ему что-то ответили или что-то спросили, так что Иван продолжил:

– Нет, там всё нормально. Тут другое дело. Мне нужно с тобой поговорить, обязательно наедине, и не по телефону, – услышав вопрос собеседника, – Нет, это не интрига. Это сугубо рабочая тема. Просто дело может оказаться важным для нас всех. Нужно бы встретиться. Ты бываешь, например, на конференциях, на форумах? В смысле, бываешь ли ты в Европе? Я бы подстроился, чтобы пересечься. Прости, я сейчас не могу всего рассказать, но, когда ты узнаешь, в чём суть, ты убедишься, что я беспокою тебя не напрасно.

Выслушав ответ собеседника, Иван спросил:

– Это было бы вообще отлично, подальше от чужих глаз. Но это будет удобно? – и после паузы, – Хорошо. Тогда ты, как соберёшься, дай мне знать где-нибудь за неделю, лады? И ещё просьба, никому об этом звонке не упоминай. Что? Нет, ей как раз в первую очередь ничего не говори ни в коем случае! Я тебе при встрече всё объясню. Ну всё, тогда я жду от тебя сигнала. Прости, что озадачил, но это, действительно, очень важно. Хорошего дня!

Нажав отбой, Иван вздохнул, убрал телефон в карман и потрусил по безлюдной улице обратно к дому.

ЧАСТЬ 2
ТУЧИ НАЧИНАЮТ СГУЩАТЬСЯ

ГЛАВА 1. СИНЕЗЁРЬЕ. АВГУСТ 2009 ГОДА

– Хельга! Хельга, ты где? Андрей уже тебя ждёт!

Голос матери заставил девушку заторопиться. Надев поверх футболки короткий джинсовый жилет и наскоро проведя щёткой по коротким белокурым волосам, Хельга несколько секунд критически смотрела на себя в зеркало, потом безнадёжно махнула рукой. И так сойдёт!

Конечно, приличная девушка должна была бы тщательно проработать глаза дорогой итальянской косметикой и, в конце концов, записаться в маникюрный салон, но, с другой стороны, если приличную девушку с нетерпением ждут лабораторные мыши, то маникюрному салону придётся ещё как-то без неё продержаться. Может быть, месяц, а может быть и год. То, что вместе с мышами Гелю с таким же нетерпением ждёт ещё и Андрей, девушка оставила за кадром.

Хельга выглянула из комнаты и прикусила губу. Андрей, стоя в коридоре, рассыпался в любезностях перед мамой, изредка самодовольно поглядывая на себя в висевшее на стене зеркало. Хельгу всегда внутренне коробило это скрытое самолюбование. Вдобавок ко всему, сегодня он был одет в дурацкую расписную зелёную рубашку, которую почему-то очень любил, в то время как Геле она казалась похожей на женскую блузку. Да и сами утренние визиты Белкина, если честно, Хельгу слегка коробили.

С тех пор, как Андрей устроился на работу в лабораторию Синезёрья, он стал частым гостем в доме Княжичей, даже уже не совсем гостем, а почти своим человеком. Кроме основной работы, он нередко, по просьбе Ивана Андреевича, писал для него тезисы для выступлений на профессиональных форумах, участвовал в работе с практикантами. В отсутствие Княжича, часть жизни которого по-прежнему состояла в чтении лекций в европейских университетах, помогал Ирме с Хельгой решать домашние проблемы, вроде текущей сантехники и перегоревших лампочек.

К тому времени, как Хельга получила диплом и тоже вошла в коллектив лаборатории, Андрей уже обзавёлся подержанным фордом. Тогда и появилась у него эта традиция по утрам заезжать за Хельгой. Сначала девушка протестовала. Ей казалось смешным и странным ехать пять минут до дверей лаборатории, если вместо этого можно пройтись пешком через рощу, с удовольствием вдыхая утреннюю свежесть. Но Белкин каждое утро настойчиво появлялся у двери, и девушка сдалась.

Вот и сегодня она вздохнула и, улыбнувшись, приветственно взмахнула рукой. В конце концов, это ведь её Андрей. Это тот Андрей, который не спал две ночи перед Хельгиной защитой диплома, помогая ей успеть доделать его в срок. Это Андрей, который зимой, когда она свалилась с сильнейшей простудой, каждый вечер приезжал с банкой деревенского козьего молока и, согрев в кастрюльке, приносил ей на подносе в комнату дымящуюся чашку с крошечной розеткой янтарного мёда. Это Андрей, который её любит, и которого любит она, а недостатки есть у каждого.

Андрей перехватил Хельгин рюкзачок, и они, помахав на прощанье Ирме, дружно побежали вниз по лестнице.

Через несколько минут оба уже стояли перед дверями лаборатории, изучая белеющий на тёмной створке листок объявления. Оно гласило: «В рамках ежегодной диспансеризации сотрудников, в пятницу, ** августа с 8—00 ч в кабинете №21 будет производиться забор крови на общий анализ. Просьба всем сотрудникам прибыть для сдачи анализа натощак. После процедуры будет организован бесплатный горячий завтрак.»

– Круто, – прищёлкнул языком Белкин, – Такая забота о сотрудниках – это редкость.

– Это не всегда так было. Лисовец, владелец лаборатории, только года два назад это придумал. И обычно всё ограничивается анализом крови, без осмотра всякими специалистами, – заметила Хельга.

– И что, прямо все сдают, поголовно? А как же Иван Андреевич? Он же ещё не вернулся из Парижа? Кстати, когда он возвращается?

– Не знаю, вроде первый раз все сотрудники сдавали, даже рабочие, которые на втором этаже радиаторы меняли. Как сейчас будет, не знаю. А папа, наверное, потом сдаст. Этим же занимается лаборатория, которая тоже принадлежит Лисовцу, в любой момент туда можно съездить. А так, думаю, к выходным папа должен, наверное, вернуться.

– Наверное?

– Раньше он улетал максимум на три дня, а в последнее время по-разному бывает. Иногда и на пять дней задерживается. А зачем тебе папа?

Белкин сделал неопределённый жест руками:

– Я слышал, Иван Андреевич отбирает молодых специалистов для стажировки в Мюнхене. Вот, хочу подать заявление на конкурс. Ты же знаешь, я неплохо говорю по-немецки, нужно совершенствоваться и в языке, и в профессии. Хочешь послушать моё произношение?..

Андрей открыл уже рот, чтобы продемонстрировать подруге свой немецкий, но девушка невольно поморщилась.

Заметив это, Белкин послушно замолчал и, после паузы, заметил:

– Ты могла бы тоже поехать. Думаю, тебя бы Иван Андреевич и без конкурса отправил бы…

– Я не говорю по-немецки, – довольно резко перебила его Геля, – И не собираюсь создавать себе здесь имидж папиной дочки. Я как все. Сначала просто поработаю, потом видно будет.

– Дело хозяйское, – пожал плечами Белкин, – Ладно, пора идти, дела ждут.

Хельга улыбнулась ему одними глазами и застучала каблучками по кафельному полу. Легко взбежав по лестнице на второй этаж, она пронеслась мимо отцовского кабинета, но тут же остановилась и вернулась назад к тяжёлой дубовой двери с табличкой «Генеральный Директор» и чуть ниже «Княжич Иван Андреевич».

Приоткрыв дверь, она заглянула внутрь. Офис-менеджер, темноволосый молодой человек, сидевший за компьютером в глубине приёмной, поднял голову, поправил на переносице очки и рассеянно посмотрел на вошедшего.

Хельга радостно помахала ему рукой:

– Димыч, привет!

– Привет, Гель, – всё так же рассеяно, глядя сквозь девушку, пробормотал Дмитрий.

– Димка, ну ты чего такой унылый с утра? Не выспался? – налетала на него девушка, – Я тебе «Менестрелей» принесла, весь вечер вчера скачивала.

С этими словами она, порывшись в кармашке своего рюкзака, вынула оттуда флешку и протянула молодому человеку.

– Ух тыыыы, спасибо! – радостно встрепенулся Дима, взял флешку и тут же вставил её в компьютер. В комнате чуть слышно заиграла музыка, и два голоса, один высокий и звонкий, другой грудной и мягкий, запели о любви.

Геля присела на стоявший тут же диванчик для посетителей, и с минуту, как и Дима, прикрыв глаза, слушала композицию, покачиваясь в такт мелодии. Оба они были ярыми фанатами популярной группы «Ночные менестрели», и новый альбом музыкантов был для них большим событием.

Вспомнив, что её ждут мыши, Хельга вздохнула, открыла глаза и поднялась с дивана:

– Пора идти, – сказала она, и, пристально посмотрев на Дмитрия, ещё раз уточнила, – У тебя точно всё нормально?

Парень посмотрел на неё и вдруг отрицательно потряс головой:

– Понимаешь, фишка какая, я, когда вчера вечером домой уходил, точно закрывал на ключ и кабинет, и приёмную. Закрыл, сдал ключи на вахту и ушёл домой.

– И что?

– Сегодня утром зашёл в кабинет цветы полить и, понимаешь, ощущение такое, как будто там кто-то побывал.

– А как ты это понял? Что-нибудь пропало?

– Да вроде нет, – растерянно ответил парень, – Я даже не знаю, как объяснить. Такое ощущение, что там, например, что-то искали, а потом всё аккуратно сложили как было.

Хельга смотрела на него во все глаза, ожидая продолжения.

– Там у Ивана Андреевича на столе всегда стопка чистых блокнотов лежит. Часть с белой обложкой, часть – с жёлтой.

– Ну и что? Дим, ну говори уже, а то мне бежать надо!

– Ну вчера там сверху лежал блокнот с белой обложкой, а на обложке нарисована голубая шестиконечная снежинка. А сегодня в той стопке сверху тоже блокнот с белой обложкой, только, понимаешь, снежинка на ней другая, восьмиконечная и такая, более пушистая, что ли! И вообще, ощущение, что всё теперь сложено более аккуратно, чем вчера. Корешки папок со стеллажей не торчат, блокноты сложены…, – он махнул рукой, – Или у меня уже паранойя, Гель?

Геля с минуту помолчала, покусывая губу:

– Дима, папа уже четыре дня в командировке, ты каждый день, наверное, заходишь в кабинет. Документы найти, цветы полить. Мог сам машинально что-то передвинуть, сложить. Может, Захарин приходил или сам Лисовец? Он же вчера днём приезжал. Тоже, кстати, странный какой-то был. Я с ним поздоровалась, а он посмотрел так, как будто перед ним не человек, а египетская пирамида. Не зацикливайся, важные документы ведь все в сейфах, а то, что на столе лежит, то вряд ли представляет собой такую ценность, ради которой кому-нибудь пришло в голову рисковать. Тем более, в приёмной камера есть. Ты смотрел запись?

Дима сделал страшные глаза и трагически прошептал:

– Геля, у нас рабочие камеры висят только на входе. Те, что в коридорах и комнатах, висят только для виду, а так Сергей Сергеич давно приказал их выключить. Уже года полтора как не работают.

– Сам Лисовец приказал? Я не знала… А почему?

– Ну, типа, у нас тут много всякого такого, что не для постороннего взгляда. Мол, некоторые вещи можно даже по губам прочитать.

– Понятно, – протянула девушка, – Ну ладно, Димыч, мне пора бежать к моим мышкам. Надеюсь, все они живы и здоровы… Я думаю, тебе всё это просто показалось!

Дмитрий опять вздохнул, посмотрел девушке вслед и, сняв очки, принялся их протирать.

Наморщив от напряжения лоб, Хельга подробно заполняла журнал событий. Сегодня она была довольна собой. Итог эксперимента был таким, каким она себе его и представляла. А значит, можно двигаться дальше. Хельга улыбнулась своим мыслям, представляя, как похвастается своим успехом папе.

Резкий звонок телефона внутренней связи прервал её размышления.

– Хельга Княжич, – взяв трубку с базы, представилась она.

– Хельга Княжич, – заворчала трубка голосом вахтёра Петра Егоровича, – Ты сегодня ночевать со своими грызунами собралась? Молодым девушкам пора уже в кино с подругами или на танцульки с кавалерами, а не в полутьме с мышами рассиживаться. Мне бы закрыть уже всё, а ты одна ключи не сдаёшь!

Девушка глянула на часы и ахнула. Половина десятого! Она и не заметила, как быстро пролетело время.

– Бегу, Пётр Егорович!

Через несколько минут она уже протягивала ключи от комнаты Петру Егоровичу, седому, на вид грозному и ворчливому, но, на самом деле, добрейшему бессменному вахтёру лаборатории. Сейчас он проверит, на месте ли все ключи и сдаст смену своему внуку Егору. Так они всегда и работали, дед – в дневную смену, внук, по совместительству отец годовалого крепыша, – по ночам. Лишь в выходные и праздничные дни их сменяли два других внука из большого семейства Петра Егоровича.

Вахтёр неторопливо взял у Хельги ключи и, найдя нужное место, повесил связку на крючок специальной стойки.

Глянул на девушку из-под широких бровей:

– Слышишь, стрекоза, ты не очень торопишься?

– Неа, – беззаботно тряхнула она белокурой стриженой головой, – На танцульки я сегодня точно уже опоздала.

– Может, подсобишь мне чуток? Егоркина жена сегодня на скорой дежурит, а у него пацанёнок никак не засыпает. Посиди на вахте, а? А я бы добежал, сменил бы Егорку, у меня с малышом ловчее получается. Моя-то сестру навестить поехала, вот мужским коллективом Петьку и убаюкиваем. Минут десять-пятнадцать нужно, мы через дорогу живём. Я – туда, Егор тут же сюда, на дежурство. Поможешь? Я тебе телек оставлю, кино посмотришь.

Хельга посмотрела на вахтёра с восхищением. На вид всегда суровый, а правнука убаюкивает как заправская бабушка.

– Конечно, Пётр Егорович, помогу. Маме только позвоню.

– Ну спасибо тебе, стрекоза!

Пётр Егорович торопливо засобирался, на ходу набирая телефон внука. Когда за ним захлопнулась входная дверь, девушка зашла за стойку, огляделась и плюхнулась в кресло, с детским любопытством оглядев пространство вокруг себя.

На крохотном экране телевизора демонстрировали какую—то приторную мелодраму. Другой монитор, намного больший по размерам и разделённый на несколько частей, казалось, застыл в спящем режиме, но Геля тут же поняла, что это монитор телекамер, установленных в пустых коридорах лаборатории. Азартно прикусив губу, девушка несколько секунд изучала управление монитором, потом пробежала пальчиками по клавиатуре. Монитор ожил, заполнился двигающимися в разных направлениях фигурами.

Вот почти бежит по коридору Захарин. Он всегда двигается так, как будто за ним гонится целое племя каннибалов. Вот пустым взглядом глядя куда-то вдаль, из курилки выходит сам Сергей Сергеевич Лисовец. Интересно, чего его вдруг принесло в лабораторию? Обычно он очень редко удостаивает своё детище личным посещением, да ещё в отсутствие Генерального…

Агааааа! Вот и сама Хельга! Девушка иронично хмыкнула: волосы торчком, как их не приглаживай, сама в разгар лета бледная, как те мыши, с которыми она проводит большую часть своей жизни. Судя по тому, что на видео Геля была одета в короткие белые брюки и нежную голубую блузку, это была запись вчерашнего дня. А это кто?

Взгляд девушки остановился на незнакомом человеке. Голый череп, глубоко посаженные глаза и взгляд, похожий на выстрел. Бррр… Видимо, кто-то из заказчиков или гость Лисовца. Но выглядит не очень… В тёмном переулке встретить не хотелось бы.

Геля потянулась, глянула на дверь. Егора пока видно не было. Зевнув, она промотала запись вперёд. Фигуры исчезли, будто стёртые невидимой мокрой кистью. Видео, казалось, застыло, как и застыла жизнь вокруг в тишине ночи. Лишь в одном квадратике, где была видна часть улицы перед входом в здание, произошло какое-то быстрое изменение.

От скуки Хельга зевнула, остановила ролик и, бормоча про себя: «Играем в «Найди Пять Отличий», начала пристально вглядываться в кадр.

На первый взгляд, на нём была та же пустая улица, что и на предыдущем. Но при внимательном осмотре девушка поняла, что дело в большом застеклённом стенде, установленном перед входом в лабораторию. В этом кадре стенд казался более освещённым, и на его блестящей поверхности появилось отражение чего—то, похожего на три цифры восемь, расположенные в ряд. «Йесс!» – победно пробормотала Геля и вернула на монитор прежнюю картинку.

***

Пенки от вишнёвого варенья были безумно вкусными. Хельга ела их не спеша, осторожно слизывая кончиком языка с края ложки и прихлёбывая свежезаваренным чаем из любимой чашки, не забывая периодически поглядывать в окно.

Этот знойный августовский выходной день они с Андреем собирались провести на берегу Ворейки, и Белкин вот-вот должен был подъехать.

Мать, раскладывая по банкам рубиновое, пахнущее вишней и корицей, варенье, изредка поглядывала на дочь не без удовольствия. Как и в ранней юности, довольно плотная, но хорошо сложенная фигура, нежная кожа, белокурые коротко стриженные волосы, открытая улыбка. Всё в Хельге выглядело гармоничным и очень искренним. Сегодня девушка была особенно хороша. Казалось, она вся светилась изнутри.

«Любовь, – подумала Ирма, улыбаясь своим мыслям, – К моей девочке пришла любовь».

В прихожей послышался шум, шорох колёс дорожной сумки, и родной голос весело сказал:

– Девчонки, я дома!

Хельга первой сорвалась с места, оставив на подоконнике недопитый чай:

– Папка! – и через секунду уже стояла в прихожей, уткнувшись носом в отцовский джемпер.

Ирма тоже подошла, встала на цыпочки, чтобы дотянуться, быстро поцеловала мужа в щеку, заглянула ему в лицо. Княжич выглядел хоть и бодрым, но каким-то, то ли похудевшим, то ли осунувшимся.

– Что? – перехватив её взгляд, спросил Иван.

– Выглядишь очень уставшим, не нравится мне это. Может, тебе лучше отказаться хотя бы от лекций?

– Всё нормально, Ирис, всё под контролем! – бодро отрапортовал он.

Ирма улыбнулась:

– Ну, тогда иди под душ и за стол. Буду кормить тебя домашним завтраком.

– Уже в пути! – заверил жену Иван Андреевич, вставляя ноги в домашние тапочки, – Гелька, как дела на работе?

– У меня нормально, – допивая остывший чай, отчиталась дочь.

– А у кого ненормально? – шутливо уточнил отец.

– Ну, Димыч твой точно в аномальную зону без тебя попал. То у него кто-то ходит по твоему закрытому кабинету, то кто-то меняет картинки на обложках блокнотов на твоём столе. Не знаю, чего он там начитался, что стал таким впечатлительным, – Хельга сделала последний глоток чая и продолжила, – Лисовец среди недели приезжал, тоже какой-то странный, как будто в трансе. Я ему говорю: «Здравствуйте, Сергей Сергеевич», а он смотрит сквозь меня, как будто я – пустое место, и молчит.

– Лис приезжал? – Иван Андреевич слегка нахмурился, но Геля, увидев через окно форд подъехавшего к дому Белкина, уже махала ему руками, не обратив внимания на реакцию отца.

Притворив за торопившейся дочерью входную дверь, Ирма наклонилась, чтобы поправить завалившуюся на бок дорожную сумку Ивана, заодно подняв с пола выпавший из бокового кармана плотный листок бумаги. Это был авиабилет. Ирма посмотрела на него сначала равнодушно, потом внимательно и, постояв несколько секунд в нерешительности, двинулась с ним в сторону комнаты. Но Ивана там уже не было. Зато в душевой был слышен шум воды и негромкое насвистывание.

Постояв в раздумчивости, она вернулась и аккуратно засунула билет обратно в карман.

Спустя некоторое время, закончив раскладывать по банкам варенье, Ирма поставила на плиту турку с кофе, и, когда на поверхности дважды появилась нежная пенка, налила дымящийся напиток в две изящные кофейные чашки. Выглянув из кухни, она увидела, что Иван уже вышел из ванной и теперь сидит за своим столом, сосредоточенно глядя в экран ноутбука.

Ирма подошла сзади, уткнулась носом в влажные волосы мужа:

– Может, пойдешь чего-нибудь поешь? Или тебе кофе сюда принести?

Ей на секунду показалось, что муж слишком поспешно закрыл на мониторе то ли письмо, то ли просто какой-то текст, но она тут же про это забыла.

– Ирис, я должен ответить на одно деловое письмо. Это срочно. А потом можно будет и поесть.

– Ладно. Тогда несу тебе кофе, – резюмировала жена.

Поставив на поднос чашку с кофе и крохотную сухарницу с парой сушек, она осторожно понесла поднос в комнату. Иван освободил на столе место, отодвинув подальше стопку блокнотов.

– Ай! – вдруг вскрикнула Ирма, почувствовав, как наступила на что-то, лежащее на полу у самого стола. Поднос в её руках дрогнул, и сухарница поехала к краю подноса, грозя вырваться на свободу. Инстинктивно Ирма попыталась её удержать, попутно выплеснув часть кофе на обложку блокнота, которому «посчастливилось» лежать в стопке сверху.

– Ну вот! – огорчилась она, рассматривая лежащий на полу карандаш, на который она умудрилась наступить, – И кофе пролила, и стол тебе испачкала.

Иван невозмутимо оглядел поле боя, вынул из ящика пачку бумажных платков и осторожно промокнул рыхлую обложку блокнота.

– Это всего лишь чистый блокнот для черновиков, – резюмировал он, – Так что апокалипсиса не случилось, а жаль. Так хотелось чего-нибудь необычного.

– Прости, я не нарочно, – виновато пробормотала жена, переворачивая обложку пострадавшего блокнота. На первом листе тоже проступило коричневое пятно. – Этот лист можно просто вырвать.

– Вырвать? – Иван Андреевич несколько секунд задумчиво смотрел на пятно, и Ирме в который раз показалось, что его мысли сейчас очень далеко от неё, от дома.

Но Иван вдруг оживился, порылся в ящике своего стола, наконец, вынул оттуда коробку разноцветных гелевых ручек. Выбрал одну и охряно—золотистым цветом обвёл контур пятна. Получилось что-то вроде большой капли или запятой.

Ирма смотрела на это с возрастающим интересом.

Золотистая ручка вернулась обратно в коробку, а вместо неё, после некоторого размышления, оттуда была извлечена тёмно-коричневая. На тонком кончике «запятой» появилось нечто, напоминающее пропеллер, на её вогнутой части выросли маленькие рожки, к выпуклой Ваня просто пририсовал галку.

Наконец, когда на свободной части пятна появился маленький, задорно раскрытый «клювик», Ирма восхищённо ахнула:

– Дельфин!

Из кофейного пятна на чистом бумажном листе блокнота и в самом деле получился задорно улыбающийся дельфин.

– Ага, дельфин, – деловито подтвердил муж, – Как назовём?

– Давай назовём его… ну например… Шумка! Да, точно, Шумка! – включилась в игру супруга.

– Шумка – это же вроде больше для медвежонка подошло бы, нет? – вопросительно поднял брови Иван.

– Шумка – это кличка. В сказке это была кличка медведя, а у нас будет дельфин Шумка, – настаивала на своём жена.

– Договорились, пусть будет Шумка. А теперь отдай мне уже, пожалуйста, мой кофе. То есть, то, что от него осталось.

Ирма подвинула ему поближе поднос со спасёнными сушками и уже остывшим кофе.

– Дописывай своё деловое письмо и иди нормально поешь.

Повернувшись, она было уже двинулась в сторону кухни, но вдруг остановилась и потоптавшись, как бы не зная, решиться или нет, сказала:

– Ваня… у меня к тебе есть один вопрос. Но ты, если не хочешь, можешь мне на него не отвечать.

Иван Андреевич, уже совсем собравшийся кликнуть по иконке с недописанным письмом, помедлил и вопросительно посмотрел на жену:

– Что такое, Ириска? Что тебя тревожит?

– Понимаешь… ты только не подумай, что я совсем уж психопатка, но в последнее время мне постоянно кажется, что в нашей жизни происходит нечто непонятное и неприятное, что ты пытаешься от меня скрывать. Иногда мне даже приходит мысль, что у тебя есть кто-то другой. Ну, то есть, другая… Если вдруг это так, то ты мне тогда честно об этом скажи, ладно? Мы же всегда были открыты друг другу. Пусть так и будет, что бы с нами не происходило. Ты не думай, я всё пойму.

Ирма замолчала, глядя мужу прямо в глаза и стараясь глубоко дышать, чтобы унять подступивший к горлу спазм. В комнате повисло молчание. Несколько минут Иван смотрел на жену ошарашенно, будто не понимая вопроса.

Потом внезапно охрипшим голосом спросил:

– Ты начала подозревать меня в неверности? И что же подвигло тебя на такие… эмммм… далеко идущие выводы? Я тебя чем-то обидел?

– Нет-нет, – поспешно ответила супруга, – ты меня ничем не обидел. Просто… просто раньше ты из своих командировок всегда торопился домой. А сейчас ты часто захватываешь не только рабочие дни, но и выходные. Разве в университетах в выходные проводят лекции?

– В выходные, конечно, универы не работают, но зато это время иногда приходится использовать для личных встреч с коллегами. Ты же знаешь, что это очень важно. И это все ваши аргументы, доктор Ватсон?

Ирме уже очень хотелось закончить эту тему, она представила, как глупо она сейчас выглядит со своими дурацкими сомнениями, стоящая в позе Марии Стюарт у эшафота перед заботливым, любящим мужем, но Рубикон был перейдён, и этого уже нельзя было изменить.

– Вань… ты же в этот раз летал на конференцию в Париж?

– Ну да, в Париж, – озадаченно ответил муж, – ты решила, что меня там ждали длинноногие красотки?

– Я… понимаешь, случайно нашла твой обратный билет, – и заторопилась, – Совершенно случайно! Твоя сумка упала, я её подняла, и он выпал из бокового кармана.

– Ну и что?

– Ваня, но ведь там обозначен аэропорт вылета, и это не парижский Орли, а аэропорт Ницца-Лазурный берег!

Смешно выпучив глаза, Иван Андреевич шумно выдохнул воздух:

– И всё это, конечно, бесспорный признак того, что я – многоженец.

Ирма пристыженно и неловко пожала плечами, всё же глядя твёрдым взглядом в глаза мужа.

Он помолчал, покрутил в руках поднятый с пола злосчастный карандаш, потом бросил его в ящик и, встав из-за стола и обняв жену за плечи, подвёл её к креслу. Она села, Иван устроился в кресле, напротив.

– Хорошо. Хоть ты и поставила меня перед неразрешимой дилеммой «Можешь не отвечать, но ты должен рассказать всё начистоту», я всё же попытаюсь из этого лабиринта выбраться. По поводу выходных я уже объяснил?

Ирма молча кивнула, и Иван продолжил:

– По поводу билета, Ириска, всё намного банальнее, чем ты думаешь. У меня был билет из Орли на сегодняшний вечер. Мы договорились с профессором Боргом поработать днём немного над правкой одной нашей совместной главы из книги. По телефону это делать довольно сложно. Но у профессора неожиданно заболела жена, он позвонил вчера утром, принёс свои извинения и сообщил, что не сможет прилететь в Париж. Что мне оставалось делать? Я попросил обменять мне билеты с сегодняшнего вечера на вчерашний. Мест на прямые рейсы уже не было. Всё, что мне смогли предложить, это добраться внутренним рейсом до Ниццы, а оттуда уже вылететь в Москву. Вот и все мои смертные грехи.

Иван Андреевич улыбнулся и открыто посмотрел жене в глаза. Она была явно сконфужена:

Прости меня, Ваня! Видимо, я просто старею, – и завозилась в кресле, собираясь встать.

Но Иван решительным жестом попросил её опять сесть:

– Нет, Ириска, подожди! Теперь уже давай расставим всё по местам, вечная недосказанность – это не наш путь. Во-первых, ты же знаешь, я – махровый однолюб, для меня всегда существовали только две любимые женщины: ты и наша дочь. Ну ещё Прасковья, сестра. И всё!

– Вань, да поняла я, поняла! – злясь на саму себя, слегка раздражённым тоном проговорила Ирма.

– Да не всё ты поняла, – вздохнул муж и, после паузы, заговорил чуть тише, – Ты ведь тоже микробиолог по образованию…

– Несостоявшийся… – ввернула супруга.

– И слава богу, что несостоявшийся! Когда мы шли в эту науку, мы же думали, что микробиолог изучает микромир для того, чтобы определять в нём потенциальные угрозы для человечества, искать способы спасения от них, разрабатывать новые вакцины. Нас ведь в универе этому учили.

Ирма, недоумевая, к чему идёт разговор, согласно кивнула. Иван продолжал:

– Но теоретически можно разрабатывать препараты не только от заражения вирусами, но и для…

– Зачем? – округлила глаза жена.

Иван развёл руками:

– Баснословные прибыли, стремление к мировому господству и ещё, наверное, много чего. Это нарастает в мире как снежный ком, и кое-кто из наших специалистов, увы, тоже вошёл в этот закрытый клуб по интересам. Пока разум побеждает только потому, что деньгам противостоит сопротивление тех, кто понимает реальную угрозу. И… словом, Ириска, не хочу забивать тебе голову, если коротко, то всё это требует дополнительного времени.

– И что теперь? – после короткого молчания, спросила Ирма, чувствуя, что вопрос прозвучал довольно нелепо.

– Ничего. Жить, работать. Надеюсь, Гелька во всё это никогда не вляпается. Кстати, что она там говорила про Лиса?

– Не помню. Кажется, что она столкнулась с ним в лаборатории, и выглядел он очень странно. Потом сам у неё спросишь.

***

Часы в вестибюле лаборатории показывали половину восьмого. Поздоровавшись с вахтёром, Иван Андреевич поднялся на второй этаж. Эхо его гулких шагов в пустынном коридоре, казалось, отскакивало то от стен, то от потолка, то устремлялось вперёд, то догоняло сзади, резвясь и играя в какую-то неведомую игру.

Княжич любил это время, особенно летом, когда солнце вставало рано. Он знал, что у него есть два часа, пока в здании пусто, и можно спокойно поработать с главой своей книги или подготовиться к очередной лекции.

С половины десятого коридор начнёт наполняться гулом голосов, цоканьем каблучков и женским смехом. Комнаты заполнят сотрудники, и лаборатория заживёт обычным будничным днём.

Иван Андреевич открыл ключом дверь приёмной. На вахте, конечно, был комплект ключей и от приёмной, и от кабинета, но у него была своя связка, которую он обычно всегда носил с собой. Место офис-менеджера Димы темнело глухим чёрным глазом выключенного монитора.

Княжич усмехнулся. Что там Гелька вчера говорила о паранойе?

Найдя в связке нужный ключ, он щёлкнул замком, вошёл в свой кабинет и огляделся. Всё было, как всегда. В выходящие на восток окна заглядывало тёплое летнее солнце, и растущие в горшках на подоконнике цветы герани доверчиво протягивали ему свои пышные алые лепестки.

Иван потрогал пальцем землю в одном из горшков, она была слегка влажная. Цветы в лаборатории стояли на всех подоконниках, и следить за ними было вменено в обязанности уборщицы.

Но о цветах в кабинете Княжича заботился Дима, бывший не только фанатом «Ночных менестрелей», но и знатоком комнатных растений.

Обычно перед уходом с работы, Дима бережно поливал каждый цветок, иногда добавляя в отстоянную воду несколько капель специальных удобрений, которые он покупал на собственные деньги. Ивану даже казалось, что, священнодействуя у окна, Дима даже шепчет цветам что-то нежное.

И, надо признать, цветы на его любовь неизменно отвечали пышностью зелени и яркостью красок.

Поправив слегка сдвинувшуюся стопку блокнотов на столе, Княжич открыл дверцу врезанного в стену сейфа. Покопался в ворохе папок, достал оттуда исписанный блокнот, и, захлопнув дверцу сейфа, уселся за стол.

Открыл блокнот на последней странице и внимательно посмотрел на то, что было там изображено.

Вся страница была разрисована вытянутыми прямоугольниками.

Часть из них была закрашена голубым или жёлтым карандашом, остальные оставались бесцветными. Внутри некоторых из них стояли какие-то значки, похожие на латинские буквы, в самом нижнем красовался большой вопросительный знак.

Кроме того, от всех фигур, кроме последней, исходили стрелки, которые соединялись остриями в больших красных точках.

Иван вынул из органайзера остро заточенный карандаш и, тяжело вздохнув, нарисовал в одном из оставшихся пустых жёлтых прямоугольников еще один значок.

Потерев лицо обеими руками, Княжич некоторое время сидел неподвижно, прикрыв ладонью глаза. Затем он встал, достал из своего кейса толстую книгу и положил её на стол вместе с чистым блокнотом.

Но этот блокнот был не из стопки на столе, а тоже из кейса, с таким же рисунком на обложке, что и исписанный, только эта обложка была слегка покоробленной, видимо, когда-то попавшей на неё водой.

Открыв новый блокнот, он сделал на первой странице несколько пометок, перелистнул. Затем взглянул на первую страницу исписанного, внимательно просмотрел содержимое.

Придвинул к себе чистый блокнот, открыл книгу и начал что-то писать, постоянно сверяясь с текстом книги.

ГЛАВА 2. ГРИНГРЁВЕ. СЕНТЯБРЬ 2009 ГОДА

Упругие струи горячей воды расслабляли уставшее после пробежки тело, ласкали кожу. Стоя под душем, Свенссон подставил под струи лицо, постоял несколько минут, прикрыв глаза. Потом решительно выключил горячую воду, одновременно до отказа отвернув кран с холодной.

Утренняя пробежка и контрастный душ были с детства ежедневным ритуалом Эрика.

Фыркая и отплёвываясь от залившей лицо ледяной воды, он, наконец, вышел из душа, тут же накинув себе на плечи жёсткое махровое полотенце. Докрасна растерев полотенцем кожу, Эрик расчесал влажные, спадающие до плеч волосы и критически посмотрел на себя в зеркало.

Увиденное вполне обнадёживало. Да, чуть изменилась, стала мягче, линия живота. Но грудь и плечи по-прежнему были сухими и мускулистыми, светлые волосы не потеряли своей густоты. Завёрнутое вокруг талии полотенце скрывало несколько длинных шрамов на левой ноге от бедра до самой щиколотки, заодно выгодно подчёркивая узкие бёдра.

Свенссон подмигнул своему отражению и влез в рукава мягкого банного халата.

Через сорок минут Эрик, уже успевший переодеться в тёмно-коричневые вельветовые брюки и светлый кашемировый джемпер, спустился вниз, в гостиную, где у окна был накрыт маленький столик для завтрака с одним прибором.

Под прозрачной крышкой томился омлет с помидорами и ветчиной, посыпанный свежей рубленой зеленью. Несколько кусочков подогретой чиабатты, крепкий ароматный кофе в высокой тонкой чашке и к нему – ломтик свежеиспечённой домашней шарлотки с начинкой из ревеня.

Шарлотка растрогала Свенссона. Точно такую, с ревенем, давным-давно пекла его мать.

Быстро покончив с завтраком, Эрик заглянул на кухню, где у плиты хлопотала Линда.

– Линда, спасибо! – сказал он, – Завтрак, как всегда, очень вкусный,

И, помедлив, добавил:

– За шарлотку отдельная благодарность! Вкус беззаботного детства…

Женщина обернулась, и её кажущееся суровым лицо в одно мгновение изменилось, озарившись быстрой улыбкой. «Как будто солнце вышло из—за туч», – подумалось Эрику.

– Я рада, – кратко проговорила она.

– Линда, – продолжил Свенссон, – у меня сегодня много дел, вернусь поздно. Ужин заказывать не нужно, перекушу в ресторане. Дел в доме пока не накопилось, так что вы меня не ждите.

Он улыбнулся, закончил фразу:

– Как только я уеду, сразу начинайте отдыхать.

– Вы бы себя поберегли, господин Эрик, – сказала Линда, – Живёте на два континента, спите мало, едите, когда попало. Простите, не моё это дело, но сердце кровью обливается, на вас глядя.

– Не на два, на три континента, – засмеялся Эрик, – Вы ещё Штаты забыли! Ничего, Линда, я выживу, обещаю!

Линда лишь вздохнула и, скрестив на груди руки, покачала головой.

Выйдя на крыльцо, Свенссон помедлил, думая, спуститься ли ему в подземный гараж или двинуться пешком. Мысль о чуть изменившейся линии живота заставила его остановиться на втором варианте.

Не то, чтобы он боялся «выйти из параметров», просто давно понял, что к собственному телу нужно относиться как к качественному медицинскому инструменту, то есть всегда содержать его в рабочем состоянии.

Бодро зашагав по тротуару, Эрик Свенссон ещё раз оглянулся на окна своего дома. «Линда… как хорошо, что она есть…», – пробормотал он себе под нос.

Линду Андерссон Эрик знал ещё с детства. Несколько раз, заходя с прогулки с мамой в офис к отцу, он мимолётно видел в приёмной высокую неулыбчивую девушку, сосредоточенно печатающую на большой, поблёскивающей чёрным боком, пишущей машинке.

Обычно она лишь на мгновенье отрывалась от своего занятия, чтобы поздороваться с госпожой Свенссон и кивнуть мальчику, и тут же опять погружалась в работу.

Линда была у отца и личным секретарём, и офис-менеджером. По какой-то, одной ей известной, причине своя жизнь у неё так и не сложилась, и, видимо, чтобы заполнить эту пустоту, она взваливала на свои, сказать честно, совсем не хрупкие плечи все те новые обязанности, которые периодически возникали в растущей и взрослеющей компании, но повисали в воздухе, не подходя ни одной существующей должности.

Линда Андерссон молча и безропотно брала на себя всё, что могла одолеть.

Надо признать, Свенссон-старший видел и ценил это, а потому усилия Линды никогда не оставались незамеченными, и её зарплата регулярно достигала новой, более высокой отметки.

Однако на девушке это внешне никак не сказывалось. Она всегда одевалась в скромном, почти пуританском стиле, не признавала дорогих украшений, манкировала косметикой и, вместо ужина в ресторане с подругами или бойфрендом, предпочитала проводить вечера в одиночестве у домашней плиты.

Маленький Эрик даже немного побаивался её и каждый раз, проходя через приёмную, тянул маму за руку, чтобы скорее оказаться в кабинете отца. Теперь Свенссон-младший вспоминал те годы как самое счастливое время.

Всё изменилось в его жизни в один страшный миг, когда тяжёлый грузовик с силой протаранил их припаркованный у торгового центра сааб. Позднее следствие выяснило, что у водителя грузовика случился инсулиновый шок, и он потерял сознание прямо за рулём.

Ни Эрик, ни мама не успели ещё выйти из машины. От удара машина в одно мгновение превратилась в груду изломанного металла.

Госпожа Свенссон погибла на месте. Двенадцатилетнего мальчика, получившего тяжёлые ушибы и переломы, спасатели два часа доставали из покорёженного автомобиля. По счастью, он был всё это время без сознания.

Два месяца больничной жизни, несмотря на усилия врачей и психологов, стали для мальчика адской смесью физической и душевной боли, упрямым неприятием произошедшего, постепенно переходившим в осознание того, что случилось нечто непоправимо страшное. Физические раны постепенно затягивались. Больше всего в аварии пострадала левая нога. Лучшие детские травматологи клиники собрали её, буквально, по частям, как пазл.

Но и это уже было ещё не самое страшное. Гораздо хуже всё было с душой. Свенссон-старший, каждый день, проводивший с сыном по несколько часов, с тревогой наблюдал, как мальчик всё глубже и глубже проваливается в вязкую, тяжёлую депрессию.

Впрочем, убитый горем, потерянный отец и сам чувствовал себя не лучше сына.

Эрику навсегда врезался в память их первый с отцом вечер после того, как его наконец отпустили из больницы.

Они сидели вдвоём в кухне, отгородившись закрытой дверью от пустого одинокого дома, двое мужчин, большой и маленький, объединённые общей любовью и общим горем. Эрик, пристроив на низкую скамеечку ногу, закованную в хитроумный аппарат со странным названием «илисарафф», ел прямо из баночки янтарный апельсиновый джем, прихлёбывал из чашки терпкий чай и слушал отца. Свенссон-старший преувеличенно оживлённо рассказывал про один из лучших детских реабилитационных центров в Европе, который через неделю уже готов принять Эрика.

– Там отличные реабилитологи, тренажёры, бассейн, – возбуждённо говорил отец, – И, представляешь, там есть свой дельфинарий! Ну, помнишь, ты же мечтал раньше погладить дельфина? Вооот! А там ты через какое-то время сможешь даже с ним поплавать! Правда, здорово? Через полгода, максимум, год, ты навсегда забудешь о своих травмах!

Но тут же осёкся, когда сын открыто глянул ему в глаза и отрицательно покачал головой.

– Я хочу вернуться в школу. И потом, – совсем по-взрослому проговорил он, – Мне кажется, мы с тобой должны сейчас быть вместе.

И уставился в свою чашку, чтобы не видеть, как отец часто-часто заморгал, пытаясь скрыть набегающие слёзы.

Жизнь тяжело, болезненно возвращалась в свою колею. Снова каждое утро школьный автобус забирал Эрика у ворот дома. Но обратно привозил уже не туда.

Мальчик паталогически не мог находиться один в этом доме, где столько лет жило счастье, а теперь уже никогда не будет запаха маминых духов, звука маминого голоса, вкуса маминой ревеневой шарлотки.

Автобус привозил его к дверям лаборатории Эттлив. Эрик, неловко опираясь на костыли, огрызаясь, если кто-то из школьных друзей пытался ему помочь, выбирался из автобуса и брёл по лестнице к отцовскому кабинету. В приёмной, напротив места, где расположилась со своей пишущей машинкой Линда, ему поставили стол со стулом, и мальчик устраивался там и ждал, пока Свенссон-старший закончит свои дела.

За время болезни он довольно сильно отстал от одноклассников, и теперь изо всех сил старался нагнать, будто от этого зависело что-то необыкновенно важное. Это давалось ему с большим трудом, видимо организм был ещё слаб для той нагрузки, которую Эрик для себя определил.

Особенно тяжело ему давалась математика. Порой, пытаясь понять, как решается та или иная задача, он закусывал губу, чтобы не расплакаться от бессилия.

Однажды, когда он в очередной раз проигрывал схватку с не желающим сдаваться предметом, Линда, идущая мимо Эрика со стаканом чая на подносе для шефа, чуть замедлила шаг, внимательно посмотрев в школьную тетрадь.

Вернувшись из кабинета с пустым подносом, она аккуратно прикрыла за собой дверь, убрала поднос и, подойдя к мальчику, чуть склонилась за его спиной и, спустя мгновение, произнесла:

– Мне кажется, здесь нужно начинать с последнего условия.

– Почему? – устало-непонимающе поднял на неё глаза Эрик.

Линда принесла ещё один стул, уселась рядом, легко и понятно объяснила Свенссону-младшему суть решения задачи.

Это стало началом их большой дружбы. Линда совершенно незаметно, между делами, сумела быстро подтянуть мальчика по тем предметам, которые давались ему сложнее других.

В те краткие моменты, когда она была свободна от своих многочисленных обязанностей, они играли в шахматы, в которых девушка разбиралась довольно неплохо, болтали о всех школьных новостях.

Иногда Эрик помогал ей разбирать по копиям распечатанные бумаги и раскладывать их в прозрачные папки или выполнял какую-нибудь другую нехитрую работу. Порой Линда приносила из дома собственноручно испечённые пироги с яблоками, она всегда пекла их мастерски. И тогда они за партией в шахматы вдвоём уплетали их за обе щеки.

А потом, когда Свенссон-старший, наконец, запирал свой кабинет и прощался с Линдой, они с сыном шли пешком к своему опустевшему дому. Шли молча. Отец думал о чём-то своём, сын, которому пора было разрабатывать покалеченную ногу, тяжело опирался на костыли, порой стискивал зубы от неудачного шага, но старался не показывать отцу выступавших слёз.

Иногда они по часу нарезали круги вокруг дома, большой и маленький, спасая друг друга от физической боли и горя.

Когда, наконец, Эрик избавился от громоздкого «илисарафф», к ежедневной обязательной ходьбе прибавились сеансы плавания в бассейне. Плавать мальчик давно умел и любил, а теперь это было особенно приятно. Вода плотно держала в своих ладонях покалеченное тело, придавая ему лёгкость движений и уверенность в собственных силах.

И вновь они вдвоём сосредоточенными размеренными махами, порой до изнеможения, бороздили водную гладь, изредка поглядывая друг на друга. Старший – чтобы проверить, не нужна ли сынишке его помощь, младший – чтобы удостовериться, что папа видит его успехи.

За два года упорных занятий Эрик заметно окреп и повзрослел. Глядя на него, отец любовался его широкими развёрнутыми плечами, сильными мускулистыми руками, узкими юношескими бёдрами. Пострадавшая нога Эрика, несмотря на все усилия, всё же стала немного короче, но, благодаря придуманным отцом частным урокам танцев, лёгкую хромоту удалось замаскировать плавной, словно танцующей, походкой.

Стройный, с копной светлых волос, спадающих на плечи, сын теперь неуловимо походил на скандинавского бога из детской книги о древнем эпосе.

К слову, и сам Свенссон-старший, благодаря принятой на себя миссии лидера в их тандеме, выглядел помолодевшим и, по крайней мере, внешне сумел справиться с горем. Глаза его вновь заискрились, походка обрела почти юношескую стремительность, сгорбившаяся было спина распрямилась.

Со всей своей энергией он теперь окунулся не только в любимое дело, микробиологию, но и обрёл для себя новое занятие, занял пост главы попечительского совета благотворительного общества, поддерживающего талантливых подростков из небогатых семей.

И это неожиданно увлекло не только его, но и Эрика, который по-прежнему всё своё свободное время старался быть рядом с отцом.

Свенссона-старшего поначалу немного тревожило отсутствие друзей у сына.

Эрик был ровен в отношениях со всеми своими одноклассниками, но также и совершенно равнодушен к ним. Его не интересовали ни обычные мальчишеские увлечения, какие бывают у любого четырнадцатилетнего парня, ни кокетливые взгляды девочек, страдающих от невнимания холодного красавчика.

Отец даже собирался посоветоваться по этому поводу с психологом, когда вдруг понял простую истину: его мальчик, столкнувшись с горем и болью, просто сильно и быстро повзрослел, перешагнув через время нехитрых подростковых игр. Именно поэтому он тянется не к сверстникам, а к тем, кто старше и ближе ему по духу.

Наверное, отчасти эта догадка стала стартом новой идеи. Свенссон-старший задумал организовать регулярные встречи талантливых ребят из разных стран. Так появился на свет международный студенческий форум биологов.

Позднее Эрик не раз с удовольствием вспоминал, как поначалу подрабатывал волонтёром в том самом кемпинге неподалёку от города, который арендовался на время проведения форума, а потом и сам влился в яркую многоликую студенческую семью.

Время было потрясающее, насыщенное событиями, наполненное дерзкими замыслами и волнующим ожиданием будущего. Собственно, это был не просто форум, а настоящий молодёжный лагерь, где спортивные игры чередовались лекциями и семинарами, ради которых в Грингрёве не без удовольствия заезжали известные учёные со всего мира. Обмены опытом по своим, хоть ещё и крошечным, но уже всё-таки открытиям в мире науки, зачастую завершались пением под гитару на всех языках у вечернего костра.

Слухи о детище шведского филантропа и мецената Михаэля Свенссона быстро разлетелись по миру, газеты публиковали восторженные статьи. Эрик был счастлив и горд за отца.

***

Свенссон-старший умер внезапно и быстро, прямо в своём кабинете. Привстав, потянувшись к звонившему телефону, но тут же осел в кресло и уронил голову на стол. Там его и нашла Линда, когда заглянула туда, недоумевая, почему шеф не отвечает на телефонный звонок.

Прибывшие врачи развели руками, констатировав смерть. Позже выяснилось, что оторвавшийся тромб закупорил лёгочную артерию.

Эрика рядом не было. Закончив университет, он, по совету отца, некоторое время отвёл на стажировки в лучших лабораториях мира, после чего целый год проработал сначала в волонтёрском движении медиков «Ради жизни на земле», борясь с неизвестным дотоле вирусом, поразившим местных жителей бассейна Амазонки, а потом пробыл ещё некоторое время в подобном статусе на черном континенте.

Вернувшись назад, в цивилизацию, молодой человек узнал, что, по завещанию двоюродного дяди, давно перебравшегося в Соединённые Штаты, он не только получает приличную сумму денег, но и становится владельцем контрольного пакета акций довольно крупной фармацевтической компании.

Это и смутило Эрика, воспитанного в понимании того, что мужчина должен сам добиться достойного финансового положения, и одновременно обрадовало, так как неожиданно открывало дорогу к мечте.

А мечта у Свенссона-младшего была дерзкая, амбициозная. Эрик задумал создать в амазонской сельве собственную лабораторию. С точки зрения биологических исследований, местность малоизученная, а значит, сулившая большие научные перспективы.

К тому же, во времена своего волонтерства, Эрик полюбил этот необыкновенный, так не похожий на его родину, мир, с его знойным солнцем и многомесячными тропическими дождями. Покидая его, он понял, что обязательно сюда вернётся.

Печальная весть о кончине Свенссона-старшего настигла сына в разгар строительства. Само здание лаборатории было уже почти готово, но предстояло ещё множество работ по обустройству.

Несмотря на это, Эрик бросил всё и улетел домой.

Впоследствии он старался не возвращаться в памяти к тем первым дням после приезда. Он с трудом выдержал прощание. На него тогда навалились такое горе, отчаяние, одиночество, внутреннее опустошение, что он почти не соображал, что происходит вокруг. Просто окаменел, двигался как робот, делая то, что нужно было сделать.

Пару дней после похорон он, отключив телефон, лежал с бутылкой виски на диване, тупо глядя в потолок. Он бы пролежал и следующий день, если бы настойчивый дверной звонок не заставил его встать с мыслью послать звонившего ко всем чертям.

Прошлёпав по узкой мощёной дорожке к забору, Эрик, покачиваясь, распахнул калитку.

За ней стояла Линда. Без всяких эмоций осмотрев потрёпанную фигуру, она спокойно сказала: «Господин Свенссон, лаборатория Эттлив – это люди, больше ста человек. У каждого есть семья, дети, планы на будущее. Их жизнь и благополучие теперь в ваших руках.»

Линда протянула своему новому боссу довольно увесистый пластиковый пакет и, не попрощавшись, ушла. Эрик зашёл обратно в дом, заглянул в пакет. Он нашёл в нём термос с горячей наваристой куриной лапшой. Кроме термоса в пакете был большой свёрток из коричневой крафтовой бумаги. В нём оказался целый десяток румяных яблочных пирожков.

Эрик прикрыл ладонью глаза. Через столько лет Линда не забыла, как нравились мальчику её пироги.

На следующее утро, Свенссон, внешне собранный и сосредоточенный, уже сидел в отцовском кабинете. В душе его всё ещё гнездились сомнения, потянет ли он одновременно и Эттлив, и своё новое детище, или от чего-то придётся отказаться. А если придётся, то от чего? Эттлив кропотливо и дотошно создавался руками отца.

Новая, ещё недостроенная и не имеющая названия, лаборатория на краю света, это многолетняя заветная мечта самого Эрика, и так много надежд и планов связывалось с её появлением. Душа новоиспечённого босса рвалась на части.

Две недели без отдыха он с утра до вечера проводил в лаборатории. До покраснения глаз изучал документацию из отцовского сейфа, беседовал с сотрудниками, стараясь не обращать внимания на немой тревожный вопрос в их взглядах, созванивался с заказчиками, партнёрами, поставщиками биоматериала, проверял бухгалтерские счета. Рисовал на стоящим рядом со столом флипчарте прямоугольники бизнес-процессов, соединяя их острыми синими стрелками в единую схему.

Постепенно он начал понимать, как просто и эффективно выстроен рабочий процесс в Эттлив. Всё, что было необходимо для самого Свенссона, это умение оперативно решать проблемы, не встроенные в сам процесс.

Внезапно Эрик ясно осознал, что он должен делать.

Наутро он попросил Линду собрать персонал в большом зале для переговоров. Линда бросила на него вопросительный взгляд, но ничего не спросила.

Через полчаса, войдя в переговорную, Свенссон увидел десятки устремлённых на него глаз. Комната была тесновата для такой массы людей, одни сидели на стульях, другие стояли, прислонившись спиной к стене или толпились по центру.

Эрик прошёл к месту, где на совещаниях обычно сидел отец, и, взяв в руку микрофон, откашлялся.

– Коллеги, – начал он, обведя взглядом людей, – Коллеги, я понимаю, что здесь немного неудобно и тесновато, – он улыбнулся, – Но мне кажется, этот разговор нужен нам всем. Так что уж потерпите несколько минут.

Свенссон сделал паузу, пытаясь совладать с подступившим волнением.

– Я знаю, что вы все переживаете за судьбу лаборатории. И хочу вам сказать: Эттлив – мой дом, заботливо, по кирпичику выстроенный моим отцом, а вы все – моя семья. Я никогда никому не продам лабораторию и никогда не предам всех вас! Мы и дальше будем все вместе работать в этих стенах.

Эрик кожей почувствовал почти неслышный вздох облегчения и опять улыбнулся.

– Но, – продолжил он, – Не буду от вас скрывать, у меня самого, в связи с этим появилась одна большая проблема. Заключается она в том, что на куске земли, арендованной мной в амазонской сельве, я начал строить свою собственную лабораторию.

И там уже есть люди, которые мне поверили и которые на меня надеются. Их я тоже не могу подвести. Кроме того, есть кредиты банков, которые нужно будет отдавать.

Таким образом, по крайней мере, сейчас мне придётся жить и работать на два континента.

Поэтому для осуществления плановых действий я назначу управляющего. Думаю, это будет один из вас, из тех, кто хорошо знает лабораторию изнутри. Сам буду периодически приезжать, а на время своего отсутствия оперативные вопросы можно будет решить по телефону или в мессенджере.

Это всё, что я хотел вам сказать. Теперь, думаю, стоит выпить по чашечке кофе и продолжать работать.

Комната тут же ожила, наполнилась движением и гулом. Через несколько минут она опустела. Свенссон сделал глубокий вдох и тоже пошёл в теперь уже свой кабинет.

Тот день пролетел для него легко и незаметно, будто ему удалось, наконец, преодолеть земную гравитацию и взмыть на крыльях в небо. Первый раз в жизни Эрик почувствовал в себе силу брать на себя ответственность не только за собственную жизнь, но и за благополучие тех, кто видел в нём опору. Это было новое для него, удивительное чувство.

Подумав, что сегодня рабочий день можно было завершить и пораньше и заняться разбором отцовских бумаг и рукописей, ворохом возвышавшихся на его столе в домашнем кабинете, до которых пока не дошли руки, Эрик выключил компьютер и уже собирался выйти из-за стола, когда в дверь негромко постучали.

На пороге появилась Линда.

Её суровое, лишённое женского обаяния, лицо с прорезавшими лоб морщинами, выглядело напряжённым, даже виноватым. Сухим, лишённым эмоций, тоном, будто и не было той старой дружбы с покалеченным душой и телом мальчиком, она сообщила, что намерена уйти из компании.

– Новому руководству понадобится другая помощница, молодая, расторопная и привлекательная, – пояснила она своё решение, теребя в руках бумажный носовой платок.

– Линда… – удивлённо протянул потрясённый её неожиданным, как ему казалось, предательством, Эрик, – При чём здесь возраст или внешность? Новому руководству понадобится ваша компетентность, так вам её не занимать. И потом, новое руководство – это управляющий, а им, скорее всего, станет Ларс Перссон, который сейчас ведает у нас отделом интеллектуальной собственности, ну и я, конечно. Нас обоих длинные ножки определённо не интересуют, то есть интересуют, но не здесь, – неловко попытался он пошутить, но взглянув на женщину, осёкся.

Грубоватое лицо Линды исказилось судорогой, а глаза медленно наливались слезами.

– Господин Свенссон… – прошептала она, – Эрик… я же не смогу… я должна буду каждый день входить в эту комнату, где уже никогда не будет…

Она замолчала, опустив голову и с силой сжав в руках платок.

У Эрика сжалось сердце. Чёрт, чёрт, чёрт! Вот чурбан каменный, как можно было сразу не понять, не почувствовать эту искреннюю женскую любовь, пробивавшуюся через чувство многолетней преданности! Мысленно Свенссон обругал себя последними словами.

Он медленно вышел из-за стола, подошёл к женщине и взял её стиснутые руки в свои ладони.

– Чем вы собираетесь заниматься дальше? – глухо спросил он.

Она пожала плечами, не отнимая рук:

– Съезжу погостить в Турку к сестре. Потом… у меня есть некоторые накопления, буду заниматься домом, сажать цветы в огороде. Что-нибудь придумаю.

Свенссон походил по кабинету, зачем-то потрогал лист фикуса, пышно разросшегося в большом горшке у окна, помолчал.

– Хорошо, – наконец обернувшись, произнёс он, – Пусть так и будет. Я обо всём распоряжусь. В конце концов, если решите вернуться, проблем тоже не возникнет.

Линда Андерссон подняла глаза и с благодарностью взглянула на босса.

– Единственная просьба, – добавил он, – Пожалуйста, дождитесь официального назначения Перссона и дайте объявление по поводу вакансии офис-менеджера.

Женщина кивнула, наконец-то слабо улыбнулась и неслышно, что было удивительно, при её гренадерском росте и полноватой фигуре, вышла из кабинета.

Через три дня, передав все дела новому управляющему, Эрик Свенссон уже сидел в самолёте, уносившим его на другой континент.

***

Опять вернуться домой, в Грингрёве, Свенссону удалось лишь семь месяцев спустя, когда обустройство его новой лаборатории в Морада де ля Санта Мадре почти подошло к концу, и можно было позволить себе небольшой отдых.

Эттлив порадовала Эрика. Дела в отцовской компании (Свенссон по-прежнему называл её отцовской) шли в гору.

Ларс Перссон оказался отличным управляющим. Энергичный и целеустремлённый, он сумел не только удержать дело на плаву, но и найти новые источники для его развития.

Ежедневные утренние совещания в бывшем кабинете Михаэля Свенссона, который теперь стал офисом Эрика, из сухих отчётов, благодаря Ларсу, быстро превратились в живое обсуждение новых грандиозных планов, в которое молодой босс каждый раз погружался с живым азартом, так свойственным молодости.

Другое дело было – дом. Старый родительский дом, в котором когда-то звенел смех и пахло пирогами, теперь выглядел пустым, холодным, почти враждебным.

Вначале Эрик изо всех сил постарался вдохнуть в него жизнь. Разобравшись с накопившимися счетами, он отмыл и отчистил от накопившейся пыли гостиную, библиотеку и отцовский кабинет. Бережно протёр в своей спальне стоявшие на полке фотографии мамы в тонких изящных рамках.

Но на этом его энтузиазм закончился, и на смену ему опять навалилась вязкая тоска. Свенссон даже не заглянул в левое крыло дома, где были комнаты для гостей, не зашёл в небольшой гостевой флигель, почти скрытый под ветвями разросшейся вверх и вширь старой яблони.

Воспоминания о том времени, когда живы были папа и мама, когда на Рождество приезжали обе бабушки, дальние родственники отца с семьями или мамины подруги с мужьями и детьми, и дом наполнялся весёлой суетой, болтовней и запахами праздника, теперь причиняли ему почти физическую боль.

Некоторое время Эрик метался между желанием снять номер в каком-нибудь отеле и съехать отсюда навсегда и мыслью о том, что это, наверное, было бы попыткой бегства от самого себя.

Однажды, размышляя бессонной ночью о себе, об отце, о своей прошлой и нынешней жизни, Эрик вдруг с пронзительной ясностью понял, насколько одиноким в свои последние годы жизни был его отец. За долгие годы своего вдовства он так и не решился опять привести в дом женщину, очевидно, опасаясь причинить сыну новые страдания. Даже тогда, когда сын уже оперился и, в поисках себя, годами не появлялся в Грингрёве, Михаэль не стал ничего менять, хотя наверняка в его жизни встречались женщины, которые могли бы быть с ним рядом, что называется, и в радости, и в горе.

Эрика обожгло стыдом. Каким же эгоистом он, оказывается был! Как можно было так надолго оставлять в одиночестве самого близкого, родного человека? Или, может быть, нужно было как-то поговорить с отцом, сказать ему, что нужно опять жениться, что это не было бы предательством по отношению к маме, что сам Эрик был бы рад, если бы отец снова стал счастливым?

Нужно было… Но поздно и ничего уже не изменить.

Внезапно Свенссон понял, что тонкая нить, связывавшая его с прошлым, ещё не прервана. Да, изменить свершившееся уже нельзя. Но ещё не поздно позаботиться о том, что пока существует. С этой мыслью он уснул, и в первый раз после приезда проспал спокойно.

Двумя днями позже, с утра предупредив Ларса, что в офисе его не будет, Эрик вышел из дому и, посмотрев на часы, не спеша пошёл к автобусной остановке.

Спустя некоторое время автобус остановился на малолюдной окраинной улице. Эрик вышел, снова глянув на циферблат, неторопливо побрёл вдоль по улице. Увидев нужный номер, остановился у калитки, нажал на кнопку звонка и вытянул шею, вглядываясь в заросли шиповника, скрывавшие от прохожих лаконичный двор, за которым белела стена дома. Казалось, в доме было пусто.

Готовясь уйти, Свенссон напоследок подёргал ручку калитки. Неожиданно она оказалась незапертой, и Эрик неуверенно прошёл во двор, огляделся.

Дворик был небольшой. Изгородь из шиповника окаймляла невысокий забор. Среди зарослей смородины и жимолости виднелось кресло-качалка. Брошенное на нём вязание дарило надежду на то, что хозяйка где-то недалеко.

За спиной послышалось движение. Эрик обернулся. Перед ним с корзиной только что сорванных яблок стояла Линда Андерссон.

Свенссон смущённо улыбнулся:

– Простите, что без предупреждения. Калитка была открыта…

На некрасивом лице Линды разгладились морщины:

– Я очень рада вас видеть, господин Свенссон.

Эта встреча определённо была необходима им обоим. Они долго сидели в саду, пили чай с мелко накрошенными в чашки свежими яблоками. Вылавливая ложкой из чая очередную яблочную корочку, Эрик рассказывал сначала о своей стройке, потом о Ларсе Перссоне. Линда внимательно слушала его, то хмурясь, то улыбаясь, то одобрительно кивая головой.

Он замолчал и, после небольшой паузы, тихо спросил:

– Что это я всё о себе да о себе… Как поживаете вы, Линда?

Она задумалась, опустив голову, потом вздохнула и ответила:

– По-разному… Порой хочется мир перевернуть, но потом появляется мысль, что никому это теперь не нужно. Иногда езжу к сестре, на недельку забираю к себе её внуков. А так… копаюсь в саду, вяжу родственникам носки и кофты.

Эрик подумал, разглядывая узор на чашке, с лёгким вздохом проговорил:

– Понятно, – и добавил, – Линда, а я ведь не просто так к вам приехал. Я к вам с предложением. Вы… вы не хотели бы ещё поработать?

Линда резко подняла голову, готовясь отрицательно покачать головой, но Свенссон её опередил.

– Нет-нет, я не имею в виду работу в Эттлив. Дело в другом. Понимаете, я ведь теперь живу на трёх континентах, и времени ни на что толком пока не хватает, – он говорил торопливо, сумбурно, пытаясь высказать всё, что было у него на душе, – Вот домой приехал, а там пусто, холодно…

Линда не проронила ни слова, ждала продолжения.

– Словом, – продолжил Эрик, – Мне нужен, как бы выразиться, помощник по дому. Даже не помощник, а скорее, управляющий. Физической работы не потребуется. Просто вовремя оплатить приходящие счета, при необходимости вызвать клининговую компанию или курьера из прачечной, проследить за их работой. Завтрак я обычно делаю себе сам, ужинаю чаще всего в ресторане.

Главное… – он запнулся, слегка покраснев, – Чтобы, когда я приезжаю, дома кто-то был. Чтобы горела лампа в библиотеке, пахло кофе и горячим шоколадом, чтобы цветы в доме цвели на подоконниках…

Всё оформлю по правилам: нормированный рабочий день, выходные, оплачиваемый отпуск. Я засёк время, ездить отсюда далековато, но в вашем полном распоряжении будет гостевой флигель со всеми удобствами.

Соглашайтесь, Линда, прошу вас. Обещаю, я буду самым непритязательным в мире работодателем! К тому же я нечасто бываю в Грингрёве, так что большую часть времени вы будете совершенно свободны.

Линда молчала, наклонив голову и теребя в руках сорванный лист смородины. Эрик тоже замолчал, тревожась, не задел ли он чем-нибудь женщину.

Но тут она подняла лицо, и Свенссон увидел, что её глаза искрятся еле сдерживаемым смехом:

– Мне ещё никогда не приходилось работать домомучительницей, господин Свенссон! Наверное, стоит попробовать.

– Вот и замечательно, – облегчённо выдохнул Эрик и тоже засмеялся, – Только пообещайте, что разрешите мне купить себе собаку и иногда угощать вареньем Карлссона-который-живёт-на-крыше! И не называйте меня «господин Свенссон». Для вас я всегда просто Эрик.

Линда Андерссон опять вошла в жизнь Эрика Свенссона легко и незаметно. Официально она поступила в его дом на работу в качестве экономки. В действительности очень быстро она стала душой и сердцем старого родительского особняка.

Благодаря её энергии, дом ожил, засиял чистотой и свежестью. Подоконники украсились цветочными вазонами, сад помолодел, избавившись от засохших ветвей и порыжевшей от старости газонной травы. Вместо этого здесь теперь цвели кусты шиповника и мальвы, а чуть поодаль радовала глаз невысокая альпийская горка.

Линда всегда знала, что и как нужно делать, кого для этого нанять, где и на чём можно сэкономить, чтобы не выйти за рамки бюджета.

По собственной инициативе новая экономка взяла на себя приготовление завтрака для хозяина. Свенссон пытался возражать, не желая перегружать работой уже не слишком молодую женщину, но вскоре сдался, ибо её завтраки были, надо прямо сказать, божественны.

Эрик и сам не заметил, как старый дом вновь притянул его к себе своим теплом. Он стал приезжать в Грингрёве всё чаще и чаще, и каждый раз дом непременно встречал его светом лампы и свежими румяными пирогами.

Свенссон всегда поражался, как при своём росте и изрядных габаритах, Линда Андерссон умела быть совершенно бесшумной и незаметной. Стоило Эрику привести в дом женщину, как экономка словно растворялась в воздухе, предварительно оставив на столе ведёрко с шампанским и проверив, всё ли есть необходимое в гостевой комнате для возможного пребывания там гостьи.

Дамы появлялись в доме нечасто и, как правило, на одну ночь.

Правда, одна из пассий Эрика, Вильма, продержалась в роли хозяйки целый месяц, и за это время даже научилась у Линды искусству выпекания её знаменитых пирожков. Но через месяц страсть сошла на нет, и Вильма, собрав свои вещи, без сцен и скандалов отбыла восвояси.

Эрик не мог себе объяснить, почему до сих пор у него ни разу не появилось желание создать нормальную семью. Возможно, всё дело было в том, что в далёкой юности его больно опалило первой, ещё наивной, страстью, поманившей было волнующими надеждами, но оборвавшейся странно, непонятно, оставив в душе недоумение и горечь разочарования.

Но скорее всего, вторая половинка Эрика просто заблудилась на просторах планеты и пока ещё не нашла дорогу к суженому.

Впрочем, Эрик сам себе признавался, что вряд ли существует в мире женщина, способная постоянно курсировать вслед за мужем между тремя континентами, а иной жизни он себе представить не мог. И дело не в том, что это было необходимо для зарабатывания средств. К своим сорока шести годам он уже имел весьма солидный капитал, который, без сомнения, позволил бы ему жить свободно и безбедно, но суть была в том, что Эрику такая жизнь нравилась, и он не готов был бы променять её на монотонное существование в семейном гнезде в качестве правильного отца и мужа.

Вот и сегодня, зайдя в рабочий кабинет, Свенссон на секунду задумался, а не пригласить ли сегодня на ужин, например, Агнес, с которой они были знакомы уже целую вечность, и которая всегда была не против провести вечер в его компании.

Но тут же на смену этой мысли пришла альтернативная: заняться наконец написанием давно задуманной монографии. Где-то в центре мозга со стуком опустился судебный молоток, и нудный скрипучий голос вынес вердикт: «Монография!»

«Прости, Агнес!», – усмехнулся он и уже собирался вызвать к себе Ларса, когда в кармане задребезжал мобильный телефон. Эрик вынул его и посмотрел на табло. Номер звонившего был незнакомым и, судя по коду, не местный.

Нажав на кнопку «ответить», Свенссон услышал в трубке мягкий мужской голос: «Мистер Свенссон? Добрый день! Простите за беспокойство.» Мужчина сказал это по-английски, но с сильным славянским акцентом. Он представился, и Эрик, хоть и не сразу, но вспомнил, что познакомился с ним пару лет назад на одной из профессиональных тусовок.

– Чем могу быть полезен? – осведомился он.

– Мистер Свенссон, мне бы хотелось обсудить с вами один серьёзный вопрос, но не по телефону, а, если это возможно, при личной встрече.

– Вот как? Что-то важное?

– Да, это очень важно. Могу я узнать, будете ли вы присутствовать в октябре на Конгрессе Ассоциаций микробиологов?

– В Париже? Да, я буду выступать там с докладом.

– Замечательно! Тогда, если не возражаете, мы бы могли с вами встретиться, так сказать, на полях мероприятия.

– Не возражаю. До встречи! – Эрик выслушал ответ, нажал «отбой», некоторое время с сомнением глядя на замолчавшую трубку. Звонок выглядел странным, но, поразмыслив, Свенссон решил, что от него, как говорится, не убудет, и вскоре мысли его переключились на то, чему он собирался посвятить сегодняшний день.

ГЛАВА 3. CИНЕЗЁРЬЕ. ОКТЯБРЬ 2009 ГОДА

Хельга открыла глаза, сладко потянулась в постели. Воскресенье – воистину день божественный… Утро давно уже овладело городом. Старый клён за окном шуршал, играя лучами нежаркого осеннего солнца. Пару минут девушка занималась любимым делом, наблюдая, как на стенке то появляются, то исчезают солнечные зайчики, потом прислушалась.

В квартире стояла тишина. Да, родители же ещё вчера утром уехали на дачу к знакомым и должны были вернуться сегодня вечером. И это было хорошо, потому что можно было ещё поваляться, до самого носа завернувшись в одеяло, и вновь окунуться в своё маленькое личное счастье.

Третий день Хельга Княжич летала на крыльях. Белкин всё же убедил свою подругу участвовать в конкурсе на стажировку и, неожиданно для себя, эти испытания она, так же, как и Андрей, успешно прошла. Теперь они вместе поедут в Германию на целых полгода! Как же это замечательно!

Правда, стажироваться они будут в разных местах. Белкин, неплохо говоривший по-немецки, попал в группу к самому профессору Хильцхеймеру, а Хельгу зачислили в пёструю англоговорящую группу, курировать которую будут ученики профессора, но разве это было так уж важно?

Девушка немного переживала, сможет ли справиться с устной речью. Английский у неё был не ахти, и она решила оставшиеся до поездки месяцы интенсивно поработать над разговорной речью.

А вчера…. Вчера случилось то, что напрочь затмило для неё все мировые события. Накануне вечером Андрей, её любимый, самый лучший в мире Андрюшка, сделал Геле предложение.

Вспоминая, как это было, Хельга счастливо вздохнула. Они стояли вдвоём у окна в её комнате, прислушиваясь, как шуршат за окном беспокойные листья, любовались искрящимися каплями случайного дождика на чистых оконных стёклах.

Андрей взял её руку в свою, посмотрел ей в глаза, негромко спросил:

– Гелька, ты выйдешь за меня замуж? Я жить без тебя не смогу…

И лицо его при этом было таким трогательным, по-детски беззащитным.

Хельга приблизила своё лицо к нему, легко коснулась губами его гладко выбритой, пахнущей парфюмом щеки и так же тихо ответила:

– Я хочу, чтобы ты жил вечно…

– Это значит «да»?

– Это значит, я люблю тебя и хочу, чтобы ты стал моим мужем.

– Гелька! – Андрей легко подхватил не слишком хрупкую девушку на руки и закружил её по комнате, – Гелька, ты моё счастье!

Сумасшедший танец перешёл в неистовые объятия. Наконец они упали на диван, и Андрей непослушными пальцами начал расстёгивать крошечные пуговицы на Хельгиной блузке. Пуговицы не поддавались на пышной девичьей груди, а он упорно вынимал их одну за другой из слишком тугих петель.

Для двадцатичетырёхлетней Гели это был первый сексуальный опыт. Ещё учась в университете, она насмотрелась на несчастные судьбы однокурсниц, к пятому курсу не только испытавших разочарование в любви, но и сделавших уже не по одному аборту, и твёрдо решила, что отдаст себя только тому, кто станет её мужем.

Теперь, правда, она на секунду заколебалась, всё ли у неё получится, не будет ли больно, будет ли вообще приятно, но отступать уже не было сил.

Белкин оказался искусным любовником, и вскоре девушка уже стонала, грызла подушку, чтобы не закричать от немыслимого наслаждения. Когда всё закончилось, оба в изнеможении затихли в объятиях друг друга.

– Теперь ты моя жена, – одними губами шепнул Андрей, и Геля ответила ему сияющей улыбкой.

Хельга ещё немного понежилась и решительно выпрыгнула из—под одеяла. Шлёпая босыми ногами по комнате, девушка лукаво подмигнула взирающей на неё с портрета Прасковье Даниловне, и ей показалось, что та улыбнулась в ответ.

Геля провальсировала по комнате, грациозно склонив голову, потом плавно остановилась, присела в книксене и протянула руку, представляясь невидимому собеседнику:

– Хельга Княжич, жена…

И тут же спохватилась, почему Княжич?

– Хельга Белкина, жена…

Такое сочетание, надо признать, не сильно вдохновило девушку. Некоторое время подумав, она попробовала ещё раз:

– Хельга Княжич-Белкина, жена…

Звучало, хоть и не так мощно и величественно, как «княгиня Белоцерковская-Звенигородская», но тоже эффектно.

Приняв этот непростой выбор, будущая госпожа Княжич-Белкина вновь закружилась по спальне, рисуя себе картины своей будущей, без сомнений, потрясающе счастливой семейной жизни.

Вот Андрей заканчивает своё выступление на всемирном конгрессе, и Хельга первая встаёт с кресла, чтобы аплодировать.

Мама никогда не ездит с папой, а Геля, Геля всегда будет рядом с мужем. Она не сомневалась, что умница Андрей обязательно станет известным учёным с мировым именем. А она всегда будет рядом, всегда будет сидеть во время его выступлений в первом ряду, чтобы подбадривать мужа восторженным любящим взглядом. Она всегда самой первой станет вскакивать с места и бешено хлопать в ладоши, восторгаясь его умом и талантом.

А когда придёт время, и она, чуть смущаясь, поведает мужу о том, что скоро у них родится первенец, то он, конечно же, нежно возьмёт её лицо в свои ладони и будет целовать, целовать, целовать в глаза, в губы, в лоб, шепча слова любви и благодарности за этот бесценный божественный дар.

Последнее видение, надо признать, сильно отдавало недорогими ароматами латиноамериканских мыльных опер, но придумать что-нибудь другое Геля не сумела. Наконец, остановившись, она глянула на часы и поняла, что надо поторопиться, если она хочет сегодня попасть на занятие в английской группе, по крайней мере, умытой и причёсанной.

***

– Уффф! Дома! – Иван Андреевич тяжело поставил на пол до отказа набитую деревенскими гостинцами сумку, пятернёй откинул с взмокшего лба прядь волос и с наслаждением потянулся.

Протиснувшаяся вслед за ним Ирма с огромным букетом садовых цветов скинула у порога кроссовки и тут же исчезла в кухне. Послышался скрип дверей и звяканье стекла. Ирма доставала из шкафа фарфоровые вазы.

Дверь, только что захлопнувшаяся за Княжичами, вновь распахнулась, и на пороге показалась сияющая Хельга:

– Ой, вы дома? Ну, наконец-то! Я уже скучать начала! А как вы добрались? Что-то я не видела у подъезда такси.

– Да Лисовец привёз. Ни с того, ни с сего тоже нарисовался у Денисовых на даче, – с лёгким оттенком неудовольствия заметила мать, – Ты бы тоже могла с нами поехать. Денисовы огорчились, узнав, что ты останешься дома. Они тебя очень любят.

– Ма, ну ты же знаешь, – девушка строго насупила брови, – У меня в выходные разговорный английский. Раз уж я так замечательно поучаствовала в конкурсе, будет глупо, если я на семинарах не пойму ни слова.

А, так этот внедорожник с забавным номером три восьмёрки – машина Сергей Сергеича? Мне казалось, он на какой-то другой обычно в лабораторию приезжает.

– Лис обычно на служебной машине ездит, с шофёром, – пояснил Иван Андреевич, – Я вообще его раньше за рулём никогда не видел.

– А я, кажется, видела, – неуверенно проговорила девушка, копаясь в памяти, – Не его самого, а эту машину, припаркованную у стены лаборатории. Ну, у той стены, где нет камеры. Хотя в этот день Сергей Сергеич приезжал в лабораторию с каким-то противным дядькой, и они к этому времени вроде бы уже уехали обратно в Москву. Помнишь, пап, я тебе говорила, когда ты из Парижа вернулся? Он тогда такой странный был, как будто заколдованный.

Родители переглянулись. В воздухе на мгновение повисла тишина.

– Так что, дело только в английском или…? – проронила Ирма, и не закончив фразу, чуть насмешливо посмотрела на дочь. Та слегка покраснела:

– Ну… не только, конечно, – девушка выпрямилась и решительно продолжила, – Ма, па, я скоро замуж выхожу… Андрюшка предложение вчера сделал.

Родители оба улыбнулись, и ободренная Хельга, стремясь выпалить всё разом, затарахтела:

– Мы решили, что сначала съездим на стажировку, а когда вернёмся, то Андрей официально попросит у вас моей руки, а потом мы подадим заявление. Как вам?

– Нам хорошо, – заверил Иван Андреевич, – Главное, чтобы ты была счастлива.

– Всё будет замечательно, пап, я уверена! Андрюшка такой внимательный, заботливый.

С этими словами девушка приняла из рук матери две банки варенья, яблочное и черносмородиновое, и понесла на кухню.

Сидя в прихожей на маленьком пуфе, Ирма продолжала разбирать сумку, поочерёдно доставая то баночку маринованных опят, то трёхлитровый баллон компота из ревеня.

– Здорово вот так жить в деревне, – заметила она, – Всё под руками. И под ногами тоже.

– Ирис, если хочешь, можно купить небольшую дачку. Будешь тоже выращивать цветы и варить компот из ревеня, – отозвался муж.

– Дачку? – Ирма чуть задумалась и, вздохнув, отрицательно покачала головой, – Нет, Вань. У нас ведь с тобой в Плёсе дом есть. Я воспринимаю его как живое существо. Мне кажется, он всегда ждёт нас и тоскует в одиночестве. Глупо, да?

– Отнюдь. Мне кажется, стены старых домов впитывают энергетику тех, кто однажды нашёл себе в них приют. Этот дом служил нескольким поколениям твоих предков, и все они оставили о себе добрую память. Так что немудрено, что тебя туда так тянет. Вот, глядишь, – хитро прищурил бровь Иван, – Гелька нам внуков нарожает, будем с тобой их в Волге плавать учить.

– Обязательно! Я сама плавать там училась… Иииииэхх! – с удовольствием потянулась Ирма, – Отличные были выходные! Если бы ещё не Лис…

– Я тоже удивился, чего его принесло…

– Да если бы просто принесло, а то весь день ходил за мной, задавая какие-то бестолковые вопросы. Я и так Лиса недолюбливаю, а тут ещё столько общаться с ним пришлось…

Пока родители устраивали в кладовке привезённые гостинцы, Хельга нарезала хлеб для бутербродов, заварила чай, расставила чашки и розетки под варенье.

Минут через сорок, когда яркий китайский чайник, наконец, опустел, и от подсушенного в тостере хлеба остались одни крошки, родители встали из-за стола. Хельга, поколебавшись, последний раз подцепила из банки пропитанную сиропом янтарную яблочную дольку и проглотила, с сожалением облизав ложку.

– Вот почему всё неполезное всегда такое вкусное? До отъезда на стажировку точно теперь похудеть не успею, – она вздохнула, – Ладно. Как говорится, кто доедает, тот и убирает. Иду мыть посуду.

– Иди уж, отдыхай, – отозвался Иван Андреевич, – Сегодня я подежурю, а то засиделся в машине.

Хельга отодвинула стул, как маленькая, потёрлась носом о папин подбородок и вышла из кухни вслед за матерью.

Напевая недавно услышанный мотив, Иван неторопливо собирал со стола посуду. Увидев брошенную дочерью на столе ложку, слегка нахмурился. Не нравилась ему эта детская привычка Гельки оставлять грязные столовые приборы не на тарелке, а прямо на столе. Но бороться с этим было невозможно.

Княжич вздохнул и уже собрался сунуть ложку в общую кучу на подносе, как вдруг остановился, как будто ему внезапно пришла в голову какая-то мысль. Вроде бы невзначай обернувшись к двери, он прислушался, по звуку голосов убедившись, что его девчонки находились сейчас в глубине квартиры, достал из ящика чистый полиэтиленовый пакет и осторожно положил в него ложку.

После чего бесшумно вышел из кухни, чтобы засунуть пакет на самое дно бокового кармана своего рабочего кейса.

Через секунду, бормоча себе под нос всё ту же мелодию, он уже бережно опускал тонкую чайную чашечку в густую мыльную пену.

ГЛАВА 4. CИНЕЗЁРЬЕ. НОЯБРЬ 2009 ГОДА

Кап-кап-кап, стучат молоточки в висках. Кап-кап-кап… Нет, это не молоточки, это капает вода на кухне из плохо прикрытого крана. Кап-кап-кап… Господи, какой же отвратительный звук! Надо встать, обязательно надо встать, дойти до кухни и завернуть покрепче этот чёртов кран!

Ирма с трудом открывает набрякшие веки и тут же закрывает их опять. Нет сил встать, да и жить желания больше нет.

Она всё же усилием воли поднимается с дивана. Кутаясь в махровый халат, тяжело подходит к окну. Последние дни ноября… За окном в медленном вальсе кружат первые снежинки. Осень в этом году была долгой, красивой, но и ей пришёл конец, как и всему, что составляло смысл жизни Ирмы Княжич.

Женщина оглянулась, бросила безнадёжный взгляд на входную дверь. Господи, ведь прошло меньше месяца, как в эту дверь входил вернувшийся из парижской командировки Иван. Чуть похудевший и озабоченный какими-то своими мыслями, но живой и здоровый Ванечка.

Казалось, так будет всегда. И в тот день, когда Ивана зачем-то вызвал к себе в министерство Лисовец, ничто не подсказало Ирме, что поезд под названием «Счастье» преодолевает уже последние метры до своей конечной остановки.

Потом рассказывали, что Иван, выйдя из кабинета Лисовца, успел дойти до выхода из здания, схватился за сердце и упал. Обширный инфаркт. Скорая не успела.

Ирма Княжич плохо помнила все последующие дни. Она жила в состоянии бесконечного кошмарного сна. Делала всё, что необходимо, двигаясь как сомнамбула. Кому-то что-то отвечала, кого-то за что-то благодарила.

Спасибо, что рядом была золовка Прасковья и неведомо какими путями узнавший о несчастье Лев Михайлович Вольский, иначе бы Ирма совсем пала духом.

Девять дней решили отмечать дома. Как в замедленной съёмке, в памяти возникали фрагменты прошедших поминок. Вольский, мягко обнимающий плачущую Хельгу, Андрей Белкин, почти непрерывно вполголоса что-то рассказывающий сидевшему с ним рядом Лису. Кудрявый лаборант Петечка с тоскливо-испуганным выражением лица, казалось, весь вечер что-то хочет сказать Ирме, да так и не решается.

Были ещё какие—то люди, наверное, из лаборатории, которых она не знала.

На одного, неприятно худого, с острым, как выстрел, взглядом, женщина случайно наткнулась в кабинете мужа. На её немой вопрос мужчина, ничуть не смутившись, объяснил, что его внимание привлекла лежащая на столе книга. Впрочем, ей было всё равно.

Ей вообще теперь всё всё равно. Вчера уехали Вольский и Прасковья. Гелька с утра ушла в лабораторию. Вот скоро она на полгода уедет в Европу, потом вернётся, выйдет замуж, и Ирма останется совсем одна.

Стукнула входная дверь. Это пришла Хельга. Мать удивлённо выглянула в коридор:

– Что так рано?

– Мам, чувствую себя не очень. Что-то съела, наверное. Да ещё утром по дороге на работу сильно ногу натёрла. Захарин велел домой идти.

– Андрей тебя сегодня утром не подвозил?

– Неа, он на две недели отпуск взял. У него там то ли мама приболела, то ли с отчимом проблема, я не поняла.

– Понятно. Сейчас залью кипятком чайник и пойду поищу пластырь и сорбент.

Ирма посмотрела на дочь. Та и впрямь выглядела неважно. Осунулась, лицо посерело, под донельзя выплаканными глазами пролегли чёрные круги. Тоже, бедняжка, напереживалась… Хорошо, что едет на стажировку, успокоится, отвлечётся.

Громкий дверной звонок прервал её мысли. Она подняла голову, прислушалась, перебирая в памяти, не обещал ли кто-то сегодня зайти с визитом вежливости. Вроде нет.

Звонок повторился, и в этот раз он был сильнее и настойчивее. Женщина вздохнула и пошла открывать дверь.

На пороге стояли двое мужчин. Один, представительный улыбчивый брюнет, был ей не знаком. В его спутнике она узнала того самого лысого неприятного типа с пронзительным взглядом, которому несколькими днями раньше вдруг что—то понадобилось в кабинете Ивана Андреевича.

– Что вам угодно? – устало спросила Ирма. На мгновение она смутилась, вспомнив, что толком не причесалась, да и вообще стоит перед двумя джентльменами в банном халате, накинутом на ночную рубашку. Потом решила, да и бог с ним! Раз нагрянули без предупреждения, пусть созерцают то, что заслужили.

– Добрый день! Мы представляем департамент интеллектуальной собственности, – отрекомендовался Улыбчивый. Лысый угрюмо промолчал.

– Очень приятно, и чем я могу вам помочь?

– Мы должны просмотреть все рабочие документы Ивана Андреевича и изъять то, что может составлять интеллектуальную собственность лаборатории, – деловито пояснил брюнет, намереваясь шагнуть через порог.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.