# Хрустальные города

Евгения Сергеевна Овчинникова

Максим оказывается у тети в Санкт-Петербурге, пережив бомбежки и разрушение Мариуполя. Однаж-ды в окно больничной палаты он видит в доме напро-тив странную девушку, которая приклеивает к стеклу надпись: «Жалкий неудачник». Почему? Что случилось? Ведь они даже не знакомы! По иронии судьбы, Настя оказывается его одноклассницей… Первая любовь – от первого взгляда, слова, движения навстречу друг другу до отъезда Максима в возрождающийся Мариуполь – вот то, что интере-сует автора этой повести. Для среднего и старшего школьного возраста.

© Овчинникова Е. С., 2026

© Greta Berlin (Чечулина Маргарита), иллюстрации, 2026

© Рыбаков А., оформление серии, 2011

© Макет. АО «Издательство «Детская литература», 2026


## О Конкурсе

Первый Конкурс Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков был объявлен в ноябре 2007 года по инициативе Российского фонда культуры и Совета по детской книге России. Тогда Конкурс задумывался как разовый проект, как подарок, приуроченный к 95-летию Сергея Михалкова и 40-летию возглавляемой им Российской национальной секции в Международном совете по детской книге. В качестве девиза была выбрана фраза классика: «Просто поговорим о жизни. Я расскажу тебе, что это такое». Сам Михалков стал почетным председателем жюри Конкурса, а возглавила работу жюри известная детская писательница Ирина Токмакова.

В августе 2009 года С. В. Михалков ушел из жизни. В память о нем было решено проводить конкурсы регулярно, что происходит до настоящего времени. Каждые два года жюри рассматривает от 300 до 600 ру-кописей. В 2009 году, на втором Конкурсе, был выбран и постоянный девиз. Им стало выражение Сергея Михалкова: «Сегодня – дети, завтра – народ».

В 2024 году подведены итоги уже девятого конкурса.

Отправить свою рукопись на Конкурс может любой совершеннолетний автор, пишущий для подростков на русском языке. Судят присланные произведения два состава жюри: взрослое и детское, состоящее из 12 подростков в возрасте от 12 до 16 лет. Лауреатами становятся 13 авторов лучших работ. Три лауреата Конкурса получают денежную премию.

Эти рукописи можно смело назвать показателем современного литературного процесса в его подростковом «секторе». Их отличает актуальность и острота тем (отношения в семье, поиск своего места в жизни, проблемы школы и улицы, человечность и равнодушие взрослых и детей, первая любовь и многие другие), жизнеутверждающие развязки, поддержание традиционных культурных и семейных ценностей. Центральной проблемой многих произведений является нравственный облик современного подростка.

С 2014 года издательство «Детская литература» начало выпуск серии книг «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова». В ней публикуются произведения, вошедшие в шорт-листы конкурсов. На начало 2024 года в серии уже издано более 80 книг. Готовятся к выпуску повести и романы лауреатов девятого Конкурса. Эти книги помогут читателям-подросткам открыть для себя новых современных талантливых авторов.

Книги серии нашли живой читательский отклик. Ими интересуются как подростки, так и родители, педагоги, библиотекари. В 2015 году издательство «Детская литература» стало победителем ежегодного конкурса Ассоциации книгоиздателей России «Лучшие книги года» (2014) в номинации «Лучшая книга для детей и юношества» именно за эту серию. В 2023 году серия книг вошла в пятерку номинантов новой «Национальной премии в области детской и подростковой литературы» в номинации «Лучший издательский проект».


## Глава 1. Жалкий неудачник


Окно Настиной комнаты выходило на больницу. Дома разделял тихий проспект. Настя выбрала бы вид на парк или реку, но что поделать. На втором этаже напротив – отделение травматологии. Палата на четверых, и в ней раз в неделю-две менялись мальчики-девочки с забинтованными головами, загипсованными руками и ногами. Некоторые ездили в кресле, некоторые скакали на костылях, другие передвигались самостоятельно. В половине девятого, когда Настя собиралась в школу, по палатам ходила медсестра и ставила уколы тем, кто не мог прийти в процедурный кабинет сам.

Этажом выше виднелись только головы – не разобрать, что там. Первый этаж хорошо просматривался, но в нем не было ничего интересного – лор-отделение. Настя попадала туда несколько раз: один с отитом, второй – когда удаляли миндалины и последний раз – с подозрением на перелом носа, после того как в десять лет скатилась на животе с горки, не удержалась и пропахала носом покрытие. Перелом не подтвердился, и ее отпустили домой. В лор-отделении лежали дети всех возрастов, с виду совершенно здоровые. Ни тебе гипса, ни проломленной головы. Подростки кучковались в палатах, младшие носились по коридору, малыши сидели с мамами.

Под окнами больницы паслись родственники. Внутрь их не пускали, поэтому они махали детям с улицы, прижав телефоны к уху. Вот полный мужчина на тротуаре. С ним два мальчика. Вот женщина в окне ставит маленькую девочку с загипсованной ручкой на подоконник. Мама показывает дочке на папу и братьев на тротуаре, и все дружно машут.

Настя любила, когда дети из палаты напротив исчезали. Это значило, что с ними все в порядке. Отщелкивал невидимый решатель проблем: пым, пым, пым – вы здоровы!

В общем, у Насти были свои сложные, многогранные отношения с обитателями палат напротив, хоть те и не знали о ней. Она проводила у окна пару минут утром и немного после школы, чтобы побыть в полном, тотальном одиночестве за шторой. Нужно было сбросить с себя взгляды, болтовню одноклассников, шум перемен, громкие голоса учителей. Настя смотрела на улицу, на прохожих, на детей из травмы и лор-отделения. В тихий час они лежали на кроватях: кто спал, кто уткнулся в телефон, кто – в книгу.


Новенький появился в середине июня в палате напротив. Кровать была ему коротка, приходилось поджимать ноги, и он превращался в ломаную линию из учебника алгебры.

Новенький выглядел совершенно здоровым и ходил сам, не прихрамывая, и руки использовал обе, когда ел или читал. Уже на второй день на его тумбочке возникла стопка книг. Их приносила и уносила медсестра с недовольным лицом. Настя знала всех медсестер и врачей отделения. Среди них выделялась одна – хмурая, высокая и полная, несущая большое тело на тонких ногах. Ее крашенные в черный цвет волосы выглядели ненатурально и всегда были уложены в шишку, увеличивающую и без того высокий рост. Она ставила капельницы и делала уколы, – все быстро, без эмоций.

Суровая медсестра, по-видимому, опекала новенького: она заходила к нему чаще обычного и иногда присаживалась на кровать. Можно было подумать, что она его мать, но та обязательно бы обняла или погладила. Хотя мамы бывают разные, не обязательно все такие, как у Насти, – готовые всегда потискать.

Кроме высокого роста и отсутствия повязок, новенького легко было узнать по сутулой спине и втянутой в плечи голове, словно он постоянно боялся, что его ударят.

Он провел в больнице месяц, прежде чем туда попал Грузин.

Четверо друзей бесились на площадке в Некрасовском саду, Грузин забрался на крышу горки, неудачно спрыгнул, и вот: перелом лодыжки со смещением. До приемного покоя было метров пятьсот, поэтому, чтобы не ждать скорую, его довезли на электросамокате Кости. Костя поставил Грузина перед собой и ехал медленно. Валя и Настя бежали следом. Грузин весело ойкал, когда самокат подпрыгивал на кочке. Он делал вид, что ничего страшного не произошло. Но неестественно вывернутая нога в черной кроссовке выглядела пугающе. С шутками доехали до приемного покоя.

Медсестра сказала, что сопровождать пациента должен кто-то один и что им необходимо позвонить родителям Грузина. Родителям позвонили, но уходить отказались, и сестра завела их в бокс – маленькую комнатку со скамейками вдоль стен и столиком в углу, на котором лежали перчатки, градусники, зеленка и пластыри.

Настя сбегала к стойке администратора и сообщила возраст, имя и дату рождения пациента. Почему пациент не пришел сам? Потому что у него вывернута нога. Администратор понимающе кивнула.

– Каталку в пятый бокс, – услышала Настя, когда шла обратно.

Грузин все еще шутил, не отвечал толком на вопросы врачей и этим бесил их.

Первым пришел педиатр, посветил в глаза и спросил, не ударялся ли пациент головой при падении.

– Только когда родился, – с достоинством ответил Грузин.

– Ясно, – сказал доктор и спрятал фонарик в нагрудный карман. – Ждите травматолога, шутники. Анализы скажу взять здесь.

Через полчаса пришел травматолог. Медсестра взяла кровь из вены. Грузин поник, замолчал, щеки у него покраснели. Он попросил обезболивающее и прилег на скамейку. Коля сел на пол, Валя и Настя – на кушетку, и они ждали, глядя на друга. Потом в бокс ворвалась Лали Рустамовна. Через секунду весь приемный покой зашумел, забегал. Прибежали санитары и медсестры, выгнали из бокса Костю, Валю и Настю, уложили Грузина на каталку и увезли. Он лежал молча, даже головы не поднял.

– Больно ему, – сказала Валя.

– Спасибо, ребята! – поблагодарила Лали Рустамовна и ушла за сыном.

Как только мать и сын исчезли за дверями приемного покоя, туда вернулось сонное спокойствие: неторопливо ходили медсестры и врачи, тихо хныкали дети, держась за больные места. Лали Рустамовна поднимала маленькую бурю везде, где появлялась.

– Пойдем уже… – сказала Настя.

И друзья пошли домой.

Лето было длинным, неприятным и никак не заканчивалось. В начале года Настю хотели отправить в языковой лагерь на Мальте, потом предстояла традиционная семейная поездка в Италию. Но из-за войны языковые программы заморозили, а из-за сложностей с визами и перелетами отказались и от Италии. Мама обещала позаниматься с Настей английским сама, но Настя знала, что времени у той не будет. Так и произошло. Днем мама работала-работала-работала, писала сценарии, а вечерами ездила по магазинам в поисках дешевого мыла, зубной пасты, влажных салфеток и прочего, потом отвозила покупки на волонтерский склад. Машины с гуманитаркой отъезжали от склада в Казанском соборе по субботам. Жителям прифронтовых районов нужна была одежда, обувь и еда.

В феврале говорили, что война закончится через неделю, потом – через месяц, в середине апреля говорили об июне. Но она не заканчивалась, только разрасталась, как не потушенный вовремя пожар. Ее называли спецоперацией, или СВО, но в первый же день мама, оторвавшись от новостей, взглянула на Настю потемневшими глазами и сказала:

– Как ни назови – все равно война.

С ее началом мама пролежала на диване в гостиной две недели, листая новостные ленты. Лицо у нее осунулось, под глазами появились черные круги. Замечательные темно-русые волосы жирнились и путались. Это пугало больше, чем далекая война. Потом мама увидела, что ее знакомые нашли других знакомых, которые везли гуманитарку мирным жителям, оказавшимся на линии фронта, и мама включилась в работу. Объявили сбор. В гостиной отодвинули к стенам диван и стол, загнали в угол подвесные качели. В прихожей выросли башни сложенных картонных коробок.

Знакомые и незнакомые люди приносили вещи, лекарства и еду. Домофон звонил с восьми утра и до двенадцати ночи. Папа не выдержал и размагнитил дверь в парадную: звонок был слышен даже в его звукоизолированном кабинете. Дверь в квартиру тоже держали открытой. Мама написала в стихийно созданном чате, что можно просто заходить, и тогда деликатные горожане звонить перестали, но начали стучать. Несли зимнюю одежду, гречку и макароны, тушенку и рыбные консервы, детское питание, подгузники и шампунь. Горы вещей росли. Поток несущих не иссякал. Настя помогала встречать приходящих: бабушку с пакетом гречки, мужчину с антибиотиками в икеевской сумке, хорошеньких девушек с кошачьим кормом. Оказалось, кошачий корм тоже нужен на линии фронта: хозяева разъехались, а животные остались. Приходили люди вроде бы в приподнятом настроении, но видно было, что всем нехорошо.

После сбора последовала упаковка. Разложили по коробкам средства гигиены, питание, лекарства. Построили примерный маршрут – и оказалось, что нужно собрать понемногу всего в каждую коробку – чтобы отдавать по две-три штуки на дом или одну деревенскую улицу. Пришлось перепаковывать.

Когда первая партия гуманитарки была отправлена, маме стало заметно лучше. Настя и папа почувствовали облегчение. Атмосфера в доме, отражавшая настроение мамы в зависимости от событий в мире или на работе, потеплела, зима сменилась весной.

Внешне все было обычно. Настя ходила в школу, делала домашку, вечерами зависала с друзьями. По улицам ездили машины, сновали сосредоточенные местные и восторженные туристы. Под окнами больницы стояли родственники пациентов. Хмурилось небо.

Когда уехали первые грузовики, определился круг надежных людей. С самого начала было понятно, что квартира не подходит на роль волонтерского штаба, поэтому был найден подвал, и не где-нибудь, а в Казанском соборе. Теперь гречку и тушенку приносили прямо под колонны, в коридор из красного кирпича – бывшую хозяйственную подсобку. Метлы, швабры, ведра потеснили, на их место поставили столы. Настя приходила на сортировку тепло одетая, потому что подвал не отапливался.

Двадцать шестого марта был Колин день рождения. Праздновать никто не хотел, договорились посидеть вечером в Некрасовском. Настя выпила полбутылки пива, и Коле с Валей пришлось вести ее домой. Мама молча уложила ее спать, но потом через закрытую дверь Настя слышала, как родители ругались, выясняя, кто именно распустил ребенка. Так протянулся март.

В апреле начали усиленно готовиться к ОГЭ. Классная Зинаида Геннадьевна нервничала. После каждого пробного теста она пол-урока разорялась, что ей достались бездельники, неспособные выучить элементарных вещей.

«Пойду в дворники»,

«я кирпичи класть умею»,

«курьеры всегда нужны»,

«уборка домов и квартир быстро и качественно», – строчили одноклассники в чате.


Настя с Давидом сидели за партой у окна. Любимый Некрасовский сад менялся, пока ругалась классная. Вот после первого теста сад скован льдом, потому что утром подморозило. В конце апреля, после теста по литре, сад мрачный, серый и мокрый, снег сошел, на детской площадке мама качает на качелях ребенка, уткнувшись в телефон. Вот май, Некрасовский залит солнцем. Любимое Настино время: с четвертого этажа кажется, что деревья окутаны нежно-зеленой дымкой. Тем временем Зинаида Геннадьевна кричит и, отбирает у Грузина телефон, он не отдает и препирается – и получает незаслуженный двояк по литературе.

Несмотря на нервы классной (или благодаря им?), экзамены сдали хорошо, единственная тройка по английскому – у Коли. И то потому, что он перевелся в гимназию два года назад из французской школы и отстает по английскому.

До лета родительский чат сотрясали споры, нужен ли выпускной. Мама зачитывала особо смешные сообщения и хохотала. Когда объявили результаты ОГЭ, родители расслабились и согласились отпраздновать. Времени было в обрез, развлекательные центры и банкетные залы разобраны. В итоге арендовали старый ржавый теплоход, на нем выходили в залив. Веселились больше родители – пили шампанское и танцевали под музыку девяностых.


Лето было теплое, а не как обычно – хоть какая-то радость. Коля на весь июнь уезжал в археологический лагерь и вернулся оттуда с целым трилобитом. Он подарил его Вале, и та поставила его на полку к друзьям-трилобитам, которые Коля привозил ей из других своих экспедиций.

– Везет вам! – сказала Вале Настя. Они сидели на подоконнике в Настиной комнате и собирали надпись из неоновых букв, которой предполагалось развлекать Давида. – Все у вас хорошо и понятно.

Подруга улыбнулась в ответ:

– А у вас с Давидом?

Настя, соединяя буквы «е» и «н» проводами, задумалась.

– Мы просто дружим.

– Со стороны не скажешь, – возразила Валя. – Что потом с ними будешь делать? – спросила она, кивая на буквы.

– Соединю фразу – и скотчем к стеклу, – ответила Настя.

– Фигня какая! – рассмеялась подруга. – Про изоляцию не забудь.

Грузин вежливо помогал Насте донести рюкзак, придерживал двери, снимал и подавал одежду в гардеробе, но он делал то же самое для многих других девчонок и даже парней, в этом не было ничего такого, потому что он джентльмен. Его все обожали. В больнице в первый же день он собрал свиту.

Они с Настей созванивались, глядя друг на друга в окно.

– Вот тут у меня тумбочка, видишь, – показывал Давид. – Здесь – общий умывальник. Тут – туалет, общий на три палаты. Радиус химического поражения – пять метров.

Он подъезжал на коляске ко входу в туалет, в ужасе зажимал нос, делал вид, что хочет уехать, но коляска безнадежно «застревала», и Давид «умирал» в конвульсиях от химического ожога верхних дыхательных путей, роняя телефон.

Новенький не присоединился к свите Давида, и вообще со временем Настя поняла, что он здоров внешне, но не психически. Она чувствовала, что ему нехорошо. Как если бы, например, его семья попала в автокатастрофу, в которой выжил он один.

Давида не выпускали из больницы до августа, врачи говорили, кость неправильно срастается. Его свита потихоньку выписывалась, но приходили новые, пополняя тающие ряды. Новенький тоже задерживался.

– Мам, в соседней с Грузином палате лежит парень, и у него нет никаких травм. Как так может быть? – как-то спросила Настя у мамы за сортировкой в Казанском.

– Во-первых, не с Грузином, а Давидом, – поправила мама. – Во-вторых, откуда ты знаешь, может, он сломал копчик и ему делали операцию. Или ребро. Снаружи ты ничего не увидишь.

– Когда вырезают копчик, никакого гипса не накладывают? – поинтересовалась Настя.

Мама рассмеялась:

– Нет, конечно, куда его накладывать?

– На задницу, – предположила Настя.

– Просто вырезают, и всё.

После этого разговора Настя присмотрелась к новенькому и поняла, что он странно ходит – не только втянув голову в плечи, но и ссутулившись, мелкими шагами. Наверное, потому что болел удаленный копчик. Или ребра.

Лето было непривычно теплым, поэтому часто ездили на залив, на речку, за город. С друзьями ходили на презентацию новой маминой книги, на концерт авторской песни (Валя аж два раза прослезилась), в веревочный парк и так далее. Отовсюду обязательно звонили Грузину – рассказать, как много он пропускает.


– Прикинь, завтра сказали выметаться! – кричал Грузин в трубку шестнадцатого августа. – Я думал, что никогда отсюда не выйду!

Настя сидела на подоконнике и заканчивала свой проект с неоновой надписью. Последний штрих: приклеить скотчем букву «к» и включить. Давид стоял у окна и махал рукой.

– Поздравляю! Мы завтра на раскопки с Колей. Ты с нами?

Он едва заметно приуныл.

– Нет. Мне ходить не разрешают. Только если по квартире.

– Ну ты неудачник. До конца лета в четырех стенах?

Давид развел руками.

– Ни прогулок, ни развлечений, ни купания.

Грузин повесил понуро голову, показывая, как это все ужасно.

– Костыли выдадут?

– Мама в аренду взяла. Самые дорогие. Подлокотные, складные. Облегченный алюминий. С наклейками против скольжения.

– Да, тебе повезло.

Настя взяла выключатель, щелкнула, надеясь, что все буквы загорятся и ее работа не пропадет даром. Ее ожидания оправдались: надпись мигнула и засветилась мерцающим красным светом.

– «Жалкий неудачник», – прочитал Грузин. – Последняя буква наоборот.

– Ой, и правда! – спохватилась Настя. – Торопилась. Думала включать ее тебе по утрам и в обед.

– Ничего страшного, и так пойдет. Подарок от лучшего друга – бесценно. Спасибо тебе. Пусть и у тебя все будет хорошо. Здоровья, счастья, любви.

Настя давилась от смеха, слушая друга, и поднимала обе руки, как бы принимая благословение Давида.

Новенький во время их разговора сидел на кровати с книгой в руках. Перелистнул последнюю страницу, закрыл и несколько секунд разглядывал обложку. Положив книгу на тумбочку, он посмотрел на улицу и в окне напротив увидел «Жалкого неудачника» с последней «к» наоборот и Настю с поднятыми руками. Она смутилась и мгновенно опустила их, а новенький оглянулся, ища, кому предназначена надпись и странные жесты. Палата была пуста, и он с недоумением повернулся к Насте.

– …И вообще, – продолжал Грузин, – можно жить полной жизнью и на костылях. Буду ходить на физиотерапию, и в бассейн, и на перевязки, и по врачам.

Настя, чтобы сгладить неловкость, улыбнулась и помахала новенькому, но вышло глупо, дергано, как будто она издевалась.

– Блин! – вырвалось у нее.

– Что, не хочешь разделить со мной досуг?

Новенький встал, показал пальцем на висок, видимо имея в виду, что считает ее дурой, и, раздраженно перебирая руками, опустил рулонную штору своего окна.

– Извини, чувак, – сказала Настя в трубку.

– Тогда уезжайте на залив, а я умру в одиночестве.

Давид картинно бросил телефон на кровать и сам упал лицом в подушку.

– Черт, как тупо, тупо, тупо получилось! – повторяла Настя, отключая телефон.

– Что именно? – в комнату заглянула мама.

Настя на секунду задумалась.

– Из-за ноги Грузина. Конец лета просидит дома.

– Не повезло, – согласилась мама и кивнула на надпись: – «Неудачник» классно вышел. Поможешь заклеить коробки?

## Глава 2. Эвакуация

За два дня до эвакуации обстрелы стали особенно сильными, хотя Максиму казалось, что должно быть наоборот, что они смогут уехать, когда бахать перестанет.

Из подвала не выходили. Сидели молча, глядя на лампочку, работавшую от аккумулятора. Света она не давала, скорее помогала не сойти с ума. Максим и Катя тряслись от холода. Мама отдала им свое одеяло, но согреться брат и сестра не могли.

– Не кутайте их. Это нервное, – остановила маму соседка Олеся Александровна. – Укройтесь сами, а то заболеете.

Мама не послушала, оставила одеяло детям и только крепче прижималась к ним. От прилетов дрожала земля. Взрывы отдавались в ушах Максима звоном. Он закрывал глаза и представлял хрустальные дома, вздрагивающие от ударов хрустальных ракет. Дома оседали, разлетаясь осколками.

– Опять во двор танк загнали, – тоскливо сказал сосед с первого этажа. – По нему лупят.

Разговоры о том, что куда загнали и чем именно лупят, о том, где сидят снайперы и кто бьет по ним, продолжались с первого дня войны. Максим не видел смысла в этих догадках, но разговоры соседям были необходимы.

Они просидели в подвале первые семь дней, но жить в темноте и сырости было невозможно. Окна в их квартире были выбиты, поэтому Олеся Александровна велела переселиться в свободную комнату у нее в квартире.

В подвал договорились спускаться только во время обстрелов. Но мама загоняла туда Максима и Катю при каждом громком звуке, дергала их каждый час, изводя себя. Они не спорили. Ее беспокойство усилилось, когда Максим попал под обстрел по дороге за водой. Он не успел понять, что произошло, и не испугался. Окровавленную ногу перебинтовали разорванной белой рубашкой. Мать запретила отходить дальше подъезда.

В день эвакуации Максим начал сходить с ума и готов был выйти на улицу, а там будь что будет. Еда у них закончилась накануне, воды осталась полторашка на пятнадцать человек. От закутка, где устроили туалет, невыносимо несло аммиаком. Катя тихо скулила в тон приближающимся снарядам. Месяц она держалась молодцом, но сейчас начала ломаться. Слышать ее было страшно. Хрусталь снаружи разбивался и крошился в пыль, звону не было конца.


И вот в аду, грохоте и вое снарядов в дверь подвала задубасили, и мужской голос заорал:

– Есть кто? Выходим, эвакуация!

Соседи подскочили и переглядывались. В это время прилетел снаряд и бахнуло так, что они едва удержались на ногах. Никто не решался пойти и открыть дверь.

– Я посмотрю, – сказала мама.

– Мам! – пискнула Катя.

Но та исчезла в темноте. Раздались ее шаги и скрежет открываемой подвальной двери. Темнота посерела от дневного света.

– Ты одна здесь? – спросил мужской голос.

– Нет, мы с соседями, – ответила мама.

– Выходим, выходим, давайте! – крикнул мужчина в подвал.

Соседи бросились бегом к выходу, отталкивая друг друга. Звуки снарядов стихли. Максим с Катей поднялись последними.

– Пятнадцать! Их пятнадцать! – крикнул тот же мужской голос. Максим щурился от яркого солнца и с трудом разглядел мужчину в военной форме. – Давайте направо за дом!

Соседи побежали, нелепо размахивая руками и теряя на ходу драгоценные одеяла и шарфы, которыми были обмотаны. Максим обернулся – военный следовал за ними.

Когда повернули за угол, вокруг застрекотало, и земля под ногами стала фонтанчиками взлетать от маленьких взрывов.

– Твою мать! – рявкнул военный и начал стрелять в дом напротив. Звука Максим не слышал, только видел, как автомат вибрирует в руках мужчины, и чувствовал волнение земли от пуль, вонзавшихся рядом с ними. В доме напротив все стихло.

– Макс! – зверино заорала мама. Схватила сына за руку и потащила вперед, впиваясь ногтями в его ладонь.

Максим снова оглянулся и увидел, что военный, пригибаясь, бежит за ними.

Повернули еще раз. На дороге «буханка» защитного цвета с красным крестом, в нее уже забирались соседи, опекаемые военным с белой повязкой на рукаве. Максима последним запихнули в автомобиль, дверь захлопнулась, и «буханка» немедленно тронулась. Оба военных остались у дома. Выглянув в окно, Максим увидел, как они крались, держа перед собой автоматы.

Машина неслась по дороге, объезжая воронки. Скоро звуки выстрелов и прилетов стали тише. Соседи молча переглядывались.

– Куда мы едем? – спросила мама у водителя, одетого в военную форму.

– На российскую сторону, – ответил тот.

Затрещала рация, и он доложил, что везет пятнадцать «мирняков».

Максим увидел, как мама едва заметно выдохнула.

## Глава 3. В Петербург


Тетя оказалась хмурой и суровой. С мамой они почти не общались – сказывалась большая разница в возрасте и непохожие характеры. Но мама позвонила сестре сразу, как только у них появился телефон в пункте временного размещения.

Пункт устроили в доме отдыха. Народу было море. В коридорах сушилась одежда, стояли коробки с вещами. В комнатах спали на двухэтажных кроватях. Туалеты были не во всех номерах, это добавляло хаоса. Еды было вдоволь, но готовить на всех не успевали, отчего столовая была вечно переполнена. Беженцы, просидевшие в подвалах месяц, без конца жевали, пили, бесцельно бродили по дому отдыха. Орали дети. Кто-то камнем лежал на кровати.

Максим отупело ходил по коридорам; звуки доносились то как из-за закрытой двери, то оглушающе громко, сверлили голову.

Мама первые сутки сидела на кровати, одной рукой прижимая к себе Катю, другой – бутылку с водой. На кровати рядом точно так же сидела молодая женщина и не отрываясь смотрела на своего сына. Мальчик лет пяти раскачивался вперед-назад и на одной ноте тянул:

– У-у-у-у-а-а-а-а-м-м-м.

И так все время, когда не спал.

Это, наверное, должно было пугать, но Максим ничего не чувствовал, засыпал и просыпался под монотонный вой мальчика.

– Он у вас раньше говорил? – спросила мама.

Женщина кивнула.

– Ничего, восстановится, не беспокойтесь. Я дефектолог, работаю с такими детьми.

В первую ночь, когда беженцы заснули, наконец наевшись, в распахнутые из-за духоты окна ворвался стрекот низко летевшего вертолета. Мальчик-сосед проснулся и заверещал. Его крик понесся через распахнутые двери – по коридорам, разбудив других детей, они проснулись и тоже заплакали. Родители запаниковали, защелкали выключатели ламп. В комнатах загорелся свет и отогнал страх. Люди успокаивали друг друга, обнимали детей. Максим не смог заставить себя встать и подойти к маме и Кате, которая тоже разревелась в голос, только закрыл руками уши и мгновенно уснул.

Днем приходили врачи, утомленные, с красными глазами. Приходили полицейские, говорили официально, проверяли документы и татуировки. Особенно это раздражало одного раненого.

– Отвяжитесь от меня! Третий раз проверяете! – орал он. – Думаете, я набил, пока в подвале сидел? Или пока здесь на вашей шконке валяюсь?!

Мужчина был вечно раздраженным, все время орал и до войны, видимо, был толстяком: сейчас его кожа была похожа на сдувшийся воздушный шар.

Остальные не спорили, подходили с документами, снимали одежду. Максима тоже проверяли, потому что из-за высокого роста он выглядел старше своих лет.

Не раз приезжали волонтеры. Слово «волонтер» произносилось с придыханием и преувеличенным уважением, и Максим до первой встречи представлял людей с благородными лицами, непременно красивых и хорошо пахнущих.

Но они оказались самыми обыкновенными людьми, уставшими и озабоченными. Передавали одежду, обувь, зубные щетки; детям – конфеты. Составляли списки по запросам и уезжали. Многие беженцы только на второй-третий день понимали, что у них нет ничего, кроме одежды, в которой они приехали. Другие волонтеры раздавали памятки: что делать, чтобы получить гражданство России и единоразовые выплаты. Третьи предлагали помощь с переездом в Европу.

Люди, отошедшие от первого шока, волновались, суетились, шептались по углам: что делать, что, что, что, куда, надо ехать в Европу, зачем, кому вы там нужны и так далее и так далее.

– Смотри внимательно, Макс, запоминай. Обязательно напиши об этом когда-нибудь, – сказала мама.

Максиму сложно было поверить, что он снова откроет ноутбук, чтобы писать. Да и ноутбука уже не было – он остался дома. Рассказы об одноклассниках, друзьях, учителях, глупые зарисовки о литературной студии, которую вела студентка филологического, и в хорошее время казались нелепыми. Кому сейчас нужны рассказы о том, как Максим любовался одноклассницей на математике?

Волонтеры привезли кнопочные телефоны – по одному на несколько комнат, сказали, они полностью предоплачены и можно звонить сколько хочешь. Они рекомендовали позвонить родственникам в России и уезжать к ним.

– Но нам обещали помощь здесь. Говорят, город будут восстанавливать, – возразила мама замолчавшего мальчика.

Волонтеры – мужчина и женщина, похожие как брат и сестра, морщинистые, устало переглянулись.

– Город за неделю не отстроят, – сказал мужчина. Он произносил «г» как «х». – А тебе ребятенка лечить. Не здесь же. – Он окинул взглядом заставленный вещами коридор.

Мама мальчика задумалась. Из комнаты раздавался монотонный вой ее сына.

– У меня вообще никого нет, только двоюродная бабушка, но мы никогда не общались. В Краснодаре, кажется.

– У тебя есть ее номер?

Та отрицательно помотала головой.

– Давайте поищем ее в соцсетях, напишем?

Соседка пожала плечами и неуверенно кивнула. Мужчина-волонтер ушел, кинув через плечо:

– Я в машину за ноутбуком.

Мама взяла телефон и ушла в столовую. Максим понял: не хотела, чтобы кто-то слышал разговор. Он с Катей спустился во двор. Оттуда в открытое окно было видно, как она говорит по телефону.

– Мы теперь здесь будем жить, да? – спросила Катя.

– Не знаю, мелкая.

– Мама говорит, что все будет хорошо.

– Она нас успокаивает. Она же мама, – безжалостно ответил Максим.

Они пошли на детскую площадку, и Катя качалась там на скрипучих качелях. Скоро появилась мама с улыбкой на пол-лица.

– Галя приедет! Сказала, что я дура и надо было приезжать сразу, в феврале! Она мне звонила, но я же меняла номер.

Катя спрыгнула с качелей и прижалась к Максиму.

– И что будет? – спросил он.

– Ну… Об этом мы не говорили. Она прямо сейчас выедет чем получится – самолетом или поездом. Сначала доберется до Сочи, потом пересядет на автобус до нас.

Катя вдруг заплакала – она могла заплакать на ровном месте, поэтому мама не отреагировала, а Максим крепче прижал сестру к себе.

– Мы поедем к ней? – спросил Максим.

– Пока не уверена. Она живет в коммуналке, условий у нее нет. Но думаю, да, если захотим.

Они развернулись и втроем пошли к озеру. Мама пинала по дороге мелкие камешки, Катя все еще всхлипывала.

– Жить нам негде, а вам надо учиться. И Кате в первый класс…

Когда они приблизились к пляжу, Катя вырвалась и побежала к воде.

– Ого, теплая! Мама, можно купаться? – крикнула она, обернувшись. Лицо – счастливое, слезы высохли. Уже забыла, что плакала.

– Только зайти по колено, – ответила мама.

Катя скинула кроссовки и зашла в озеро. Она наклонилась, опустила руки под воду почти по локоть. Намочила футболку и лицо – ловила руками рыбок. Увидев это, мама цокнула, а Максим рассмеялся. Потом они долго молчали.

– Будешь искать папу? – спросил Максим.

– Да. – Мама кивнула после небольшой паузы.

– Думаешь, живой?

Она помотала головой:

– Нет, конечно.

Максиму нестерпимо хотелось спросить – что будет, если папа все-таки найдется, где они будут жить, и где учиться, и куда он будет поступать, и думает ли мама поехать в Европу. Все вокруг говорили о Евросоюзе с придыханием, шептались, что там дают пособия и условия для беженцев лучше, чем в России.

– В Европе мы никому не нужны, – неожиданно проговорила мама, словно услышав мысли сына. Максим молчал. – Но, по крайней мере, – продолжила она, – не придется больше учить украинский.

– Угу, – согласился Максим.

– Разберемся со всем. – Мама толкнула Макса плечом. – Не унывай. У нас и не было ничего.

Максим хотел возразить: а как же друзья, спокойная жизнь, кипы тетрадей с рассказами и заметками, опять же, ноутбук, хоть и старый, тормозной, но туда он перепечатывал рассказы. Папка «Мои рассказы» хранилась в разделе документов, и Максим любовался ею, щелкал мышкой и читал названия: «На математике», «Ангелина», «Случай на пляже». А как же хрустальный звон разрушенного Мариуполя, крики детей от пролетающего вертолета, как же, в конце концов, его головные боли, которые не прошли, хотя мама обещала, что они пройдут, как только они будут в безопасном месте?

Катя вернулась от озера промокшая, и они неторопливо пошли обратно.

– Надо взять еще вещей. У нас только одна смена, – напомнил Максим.

– Не смена, а перемена, – поправила мама. – В поселке есть постоянный пункт, можно выбрать, что подойдет.

За три дня, пока тетя Галя (Максим сразу же стал так звать тетю) добиралась до них, они с мамой съездили в волонтерский пункт и выбрали там одежду. Катя пришла в восторг от огромного склада с коробками, на которых были маркером написаны пол, возраст и размер. Волонтеры, раздававшие вещи, были такие же уставшие, как и те, что приезжали к ним в дом отдыха, но более приветливые. Они улыбались, видя восторг Кати, и провели ей экскурсию по складу.

Руки Максима до сих пор тряслись. И как только он вечером закрывал глаза, возвращался в подвал. Темнота обступала и давила, вдалеке колебался едва заметный свет лампочки, в нос пробирался сырой воздух, в котором стоял запах мочи, пота, страха. Страх имел отчетливый запах. Когда они слышали приближающийся гул снаряда, Максиму ударяли в нос кислота, отчаяние и почему-то – запах болотных испарений. Люди в подвале сжимались, обнимались, и снаряды рвались под общий тихий скулеж.

Соседи по дому выжили, их эвакуировали, но после семья Максима поехала в дом отдыха в Крыму, остальных распределили по ДНР. Так разорвалась их связь. Когда Максим был уже в Петербурге, он понял, что не знал имен никого из дома отдыха. Ему не пришло в голову знакомиться с тенями, и они, все эти люди – и беженцы, и врачи, и волонтеры, – остались в его памяти безымянными.

Беженцы стали разъезжаться. За кем-то приехала родня, другим прислали деньги. Несколько семей отбыли глубокой ночью, не успев попрощаться. Волонтеры, занимавшиеся переселением, нашли им билеты до Питера, оттуда – в Эстонию, а там, говорили соседи, они будут устраиваться в Европе.

Обычные разговоры были такими:

– Вы куда?

– Надо же, родня в Германии!

– А мы в Норильск, к бабушке.

Вопреки ожиданиям Максима, все было просто: хочешь – уезжай, хочешь – оставайся.

Дом отдыха забурлил. Гоняли на склад за одеждой, обувью и сумками. Из поселка приехала парикмахер – преподавательница с двумя студентками из местного колледжа. В холле поставили табуретки и столы. Мыть голову бегали в душ. Оказалось, что девочки-практикантки умели «работать» только с одной мужской и одной женской стрижками, а их преподавательница любила делать каре. С собой у них была краска для волос – много упаковок, но одного цвета. В итоге всех покрасили и подстригли одинаково.

Мама стричься не стала, но попросила покрасить ее. За последний месяц ее красивые темные волосы посерели. После посещения импровизированной парикмахерской волосы стали отливать оранжевым, золотым, медовым. Мама брала прядь и смотрела, как та блестит на солнце.

Максим тоже не стал остригать волосы. Они отросли почти до плеч и кудрявились на концах. Ему нравился новый профиль и прическа. Он проводил рукой по волосам – как писатель… И тут же обрывал себя – какие глупости!


Тетя появилась днем сразу после прощания с соседями, мамой с замолчавшим мальчиком. На трех дорогих машинах за ними приехали родственники из Краснодара – двоюродная бабушка с мужем, их сын с невесткой и внуком лет шести, а еще их близкие друзья. Женщины обнимались и плакали; мальчики тоже заревели и не успокаивались, пока их не усадили в машину. Вещи собрали за полчаса. Максим, мама и Катя спустились проводить соседей.

– Пусть у вас все сложится, – сказала мама на прощание.

Кортеж уехал, и тут же на подъездной дороге появились синие «жигули», которые подкатили чуть не к самым ногам Максима, ему пришлось отступить. Большая женщина на пассажирском сиденье распахнула дверь и вышла. Она хмурилась и размахивала дамской сумкой под стать размеру хозяйки. Максиму на секунду показалось, что незнакомка собирается огреть маму сумкой, и он шагнул вперед, чтобы защитить. Но незнакомка опередила его – закинула баул на плечо и крепко обняла маму. Максим и Катя оторопело смотрели на них.

– Еле нашли вас! В третий дом отдыха приезжаем! – рявкнула великанша. – На повороте в какое-то болото заехали!

Мама поджала губы – сдерживала смех.

– Я говорил: надо было сразу направо поворачивать! – высунулся из окна водитель. – Но вы разве слушаете!

– Везде, оказывается, беженцы! – продолжала великанша, осматривая Катю и Максима.

Обычно стеснительная, Катя не испугалась тетки.

– Вы – тетя Галя? – спросила она. – У вас есть кошка?

Тетя улыбнулась, и морщина на лбу исчезла.

– Дорогая моя, кошки у меня нет, но у соседей по коммуналке есть целых две. Серая полосатая и рыжая пушистая. Матроскин и Рыжуха.

Рассказывая это, тетя Галя разглядывала Максима. Он позже оценил тетину способность забалтывать детей, это помогало ей в работе. И сейчас сам почувствовал, как успокаивается, несмотря на напор и грозный вид тетки, словно перекладывает тяжелые сумки на ее широкие плечи.

– Ты, значит, Максим? В каком классе учишься?

– В девятом. Не окончил.

– Ничего. Разберемся, – рубанула тетя. – Так, показывайте, где живете.

– А деньги? – возмутился водитель.

– Тебе еще и платить надо? – в тон ему возмутилась тетя.

– Полдня с тобой езжу!

– Какие полдня – полтора часа! – Она достала из баула кошелек.

– Полторы!

– Тыща!

– Полторы – и везу вас обратно.

Тетя пересчитывала деньги в кошельке. У нее на лбу снова появилась морщина.

– Ладно, черт с тобой, – проворчала она и протянула таксисту деньги.

Он в ответ протянул ей визитку.

Синие «жигули» крутанулись на пятачке перед домом отдыха и уехали.

Максим и Катя повели тетю внутрь. Мама, улыбаясь, шла следом. Максим чувствовал, что она тоже отдала сестре свои сумки с горем, а та приняла.

Тетя Галя шагала по коридору с прямой спиной, словно важная персона. Беженцы расступались и смотрели ей вслед.

В комнате гостья положила вещи на нижний ярус двухэтажной кровати, а Катя повисла на перекладине и лукаво смотрела на тетку, пока та оглядывала комнату.

– Вы здесь втроем живете?

– Жили впятером. Соседка с сыном только что уехали, – пояснила мама.

– В Краснодар! – крикнула Катя, и тетя ущипнула ее беззащитный живот.

Катя отцепилась от перекладины, упала на кровать и задрыгала ногами.

– М-да, – протянула тетя. – Но у меня в коммуналке ненамного удобнее, учтите. Туалет общий на шесть комнат. И ванная на кухне.

Максим оторопел от этого факта, но Катя пришла в восторг. Ей все было интересно.

– Вот это да! А как мыться?

– Шторкой закрываешься и моешься, – ответила тетя.

– Когда мы к вам поедем? – спросила Катя.

– Вот матушку вашу уговорим всем вместе ехать, и вперед, – ответила тетя, бросив тяжелый взгляд на маму.

Максим мгновенно понял, что она имела в виду.

– Мама! – отчаянно воскликнул он.

– Максим! – так же отчаянно ответила она.

– Мама! – повторил Максим тише.

– Я нашла одного человека, – сказала мама. – Он ждет в Донецке.

От упоминания Донецка сердце Максима на секунду остановилось.

– Он знает людей, которые могут помочь.

Максим вытащил из-под кровати сумку. Несмотря на страх, он понимал, что план матери – самый логичный, что нужно делать так и никак иначе.

– Приеду в Петербург, как только что-то выясню, – говорила мама. – Может, через неделю. Или через две.

Максим продолжал заторможенно собирать свои и Катины вещи, они быстро закончились, и он вытряхнул сумку и стал запихивать одежду заново. Тетя Галя и Катя молча наблюдали за его манипуляциями.

– У нас сейчас обед! – объявила Катя.

Она соскочила с кровати и повела тетку за руку из комнаты. У Кати была врожденная способность смягчать неловкие моменты, Максим не знал, делала ли она это осознанно. Когда они вышли, Максим сел на кровать. Мама подвинулась к нему и погладила по спине, а он лег головой к ней на колени.

– Так надо.

– Донецк бомбят.

– Проскочу между бомбами.

– Мам, перестань! – воскликнул Максим, резко встал и отстранился.

– Ладно, извини.

Они замолчали.

На следующий день тетю Галю, Максима и Катю увезли на вокзал прежние «жигули», а мама осталась.


Максиму поначалу было хорошо. Они с тетей и Катей ехали в плацкартном вагоне, и попутчики по-доброму к ним относились, расспрашивали, охали и ахали. Они с Катей рассказывали, где брали воду, как готовили еду и другие подробности.

На вторые сутки Максиму стало плохо. Он залез на верхнюю полку и закутался в одеяло. Сначала его знобило, соседи предлагали аспирин. Потом заболело все тело разом, казалось, оно воет и просит помощи – кости, кожа, болел каждый палец, болели даже язык и губы. Но к приезду в Санкт-Петербург боль прошла.


В Петербург прибыли утром. Было пасмурно, дул пронизывающий ветер, моросило, как на море. Северная столица по рассказам мамы представлялась Максиму сказочно красивым местом, где все предупредительны и преувеличенно вежливы друг с другом, но реальность оказалась безликой. Серые люди шагали по серым улицам, серые машины ехали по проспекту.

Тетя жила недалеко от вокзала, поэтому до дома добирались пешком. Катя притихла, крутила головой и не балаболила. Тетя тоже молчала: ее разговорчивость осталась в доме отдыха. По дороге зашли в магазин, взяли молока, хлеба и яиц, по паре морковок и луковиц. Тетя долго выбирала окорочка, чтобы весили поменьше. Уже в поезде Максим понял: с деньгами у нее туго. На кассе Катя уставилась на свои любимые шоколадные яйца. Максим едва заметно отрицательно помотал головой. Сестра поджала губы, но продолжила смотреть, пока они не вышли, даже кинула взгляд через закрытую стеклянную дверь. Максим потянул ее за руку.

– Живем на Шестой Советской, – пояснила тетя, поворачивая на нужную улицу. – Всё под боком: и поликлиника, и школа.

В единственный подъезд недавно отреставрированного розового дома вела дверь со стеклянными вставками. Лестница – широкая, но сам подъезд оказался обшарпанным. Пахло канализацией.

– Управляйку долблю, – говорила тетя, поднимаясь по лестнице, – чтобы парадную отремонтировали, обещают уж с января. Но ничего, возьму измором.

Тетя остановилась у покрытой коричневой половой краской двери на третьем этаже, у которой было шесть звонков с табличками. Пока тетя искала в сумке ключи, Максим читал фамилии жильцов.

– Какой звонок наш? – спросил он.

– Вот этот. – Тетя ткнула в заляпанный краской звонок рядом с фамилией «Синицын».

– Но вы же не Синицына, – удивился Максим.

– Как въехала, так и не поменяю, – пожала плечами тетя.

Она тьфукнула и позвонила «И. В. Козлову». Внутри раздались шаги, и дверь распахнулась. На пороге стоял дедушка в трико и майке. Увидев троицу, он улыбнулся и отступил, жестом приглашая войти.

– Маш, приехали! – крикнул он в глубину квартиры.

И тут же набежали соседи, расспрашивали, охали и ахали, потащили Максима и Катю на кухню, где усадили за стол. Из шкафа появилось шоколадное яйцо, которое Катя немедленно развернула.

Оставив Катю на кухне под присмотром соседей, Максим ушел положить вещи. Маленькая комната тети оказалась заставлена мебелью: диван, два шкафа, книжная полка, тумба с телевизором. Окно закрывала бежевая штора с колосками. В поезде тетя Галя сказала, что ей принесут двухэтажную кровать, и они разместятся – в тесноте, да не в обиде.

Максим опустился на диван, ощущая в ногах знакомый холод. Боль вернулась, она поднималась от ног и тянулась к голове.

Мама съездила в Донецк, оттуда – в Горловку. Она в самом деле «проскочила между бомбами», потому что в те дни бомбили особенно сильно. Ледяным пальцем Максим листал новостные ленты.

После поездки мама коротко сообщила, что ничего нового о папе не узнала. Потом она уехала в Ростов, чтобы там получить гражданство по упрощенной процедуре.

– Тут процессы уже налажены, говорят, дня три-четыре.

Но процессы оказались налажены не до конца, и мама ждала, ждала и ждала, потом нашла подработку в детском реабилитационном центре…


Через неделю после приезда тетя повела Максима в отделение травматологии, где сама работала. Больница, розовое здание вдоль проспекта, тоже была в двух шагах. Врач мягко касалась Максима руками в голубых перчатках, спрашивала о самочувствии и аппетите. Он отвечал вяло, засыпая от ее тихого голоса.

– Галина Анатольевна, положили бы вы его в психиатрию. У мальчика явное ПТСР. На Обводном прекрасные специалисты.

– В психиатричку не отдам! – возмутилась тетя. – Максим, покажи шрам. Он же от снаряда?

Племянник закатал штанину и подтвердил тетины слова.

– Вот! – торжествующе заключила та. – А если там осколок остался? Говорит, что боль начинается в ногах.

– Галина Анатольевна, вы же понимаете…

– Его лечили на концентрации. Там, поди, и зашили кое-как, – продолжала настаивать тетя.

– Это вряд ли. У нас отличные военные хирурги.


На следующий день Максим с вещами по списку и направлением на госпитализацию сидел в приемном отделении больницы. Начались осмотры, анализы. Приходили врачи, задавали вопросы. Он отвечал сонно. Почему-то в больнице ему стало хуже. Тело кололо, болело, снова леденели ноги и руки, шрам дергало, нога ныла. По ночам он просыпался и не мог уснуть от гула самолетов и хрустального звона, засыпал, просыпался снова и понимал, что гул ему снился. В ноге все-таки нашли крошечный осколок и достали его под местным наркозом. Потом разрез загноился, и тетя настояла, чтобы его оставили долечиваться в отделении.

Закончился май, потянулся июнь. Катя приходила почти каждый день, забиралась на кровать и болтала. Посетителем она была очень удобным: можно было не отвечать. Чаще всех к нему заходил психиатр – дядька в очках и с набором ручек в нагрудном кармане. Максиму он нравился: говорил коротко, по делу, часто шутил и чем-то неуловимым – брошенным взглядом, поворотом головы, вскинутыми бровями – напоминал почти забытого отца.

В июне Максим стал замечать людей. Палата была четырехместной, и внезапно открылось, что у него есть соседи, что в больнице существуют другие палаты, другие медсестры, кроме тети. Оказалось, в тихий час в палатах и свежесобранных пациентских чатах кипит жизнь. В чатах сидели даже самые мелкие, кроме тех, что лежали с мамами. У Максима не было сил разговаривать и общаться, но он мог наблюдать. Тем более при его появлении дети и медики шептались – наверняка говорили, что он мариупольский и прочее и прочее, это раздражало.


Красавчик (как про себя назвал его Максим) появился в середине июня. Несмотря на то что был на коляске, он за день собрал вокруг себя фанатскую базу девчонок и парней, среди которых были и десятилетние соседи Максима. Они тусовались в дальнем углу коридора. Красавчик был грузином. Соседи шептались, и в их шепоте звучало: «Давид, Давид, Давид…»

Максиму он тоже нравился. Давид был похож на одноклассника, новенького Захара, с которым Максим не успел подружиться. Захар появился в классе в декабре, под Новый год. Они здоровались, перекидывались парой фраз, сдержанно улыбались. Одноклассник пригласил Максима к себе на день рождения, в феврале, но накануне вечером Максим слег с температурой. А потом началась война. Он всегда придерживал дверь и был вежлив и подчеркнуто галантен и с парнями, и с девушками. Девчонки начинали поправлять волосы, когда Захар проходил мимо. Но Максим видел, что повышенное внимание Захару не льстило, он воспринимал обожание спокойно и даже прохладно. Как Давид.

Однажды Максим стоял в очереди за лекарствами, а Давид выехал из туалета в конце коридора и, закинув клетчатое одеяло на плечо, как плащ, направился к очереди с гордо поднятой головой. Это выглядело смешно, и Максим, с трудом сдерживая улыбку, отвел глаза. Давид прокатил мимо и остановился за Максимом в конце очереди. Медсестра быстро раздала таблетки в пластиковых стаканчиках. Максим взял свой, развернулся и сделал несколько шагов к своей палате, но его окликнула медсестра:

– Максим, а второй стаканчик?

Максим повернул голову. Давид ехал к нему, протягивая таблетки.

– Ты забыл, держи, – сказал он.

Их взгляды на секунду пересеклись.

– Спасибо, – сдержанно ответил Максим, забирая стаканчик.

В тот момент пелена спáла окончательно. Ему стало интересно: где Захар? Где Миха, Саша, Рома и Милана со двора? Что случилось с кинотеатром на набережной и дворцом культуры, где собирался литературный кружок? Телефон Максим потерял еще в Мариуполе и ничьих номеров, разумеется, не помнил. Наверное, с друзьями можно списаться в соцсетях. Но тетя вручила ему старую кнопочную трубку с двумя номерами – ее и маминым. Впервые Максим захотел выйти из больницы, прогуляться по улице, стряхнуть с себя все диагнозы, которые ему написали в новой медицинской карте: осколочное ранение, абсцесс, ПТСР, депрессию и тревожное расстройство. Потянулось уже осознаваемое, но все еще странное время. Четкое больничное расписание позволяло сохранять рассудок. Порядок отгонял пережитый ужас.

Внезапно оказалось, что наступил август и лето подкатило к концу. Он позвонил тете и спросил, когда его выпишут. Тетя обрадовалась его вопросу и ответила, что устроит все в ближайшее время. Настроение скакнуло из пяток, где обычно дремало, вверх. Он стал перебирать книжки на тумбочке – вот эти прочитаны, а эти еще нет; перечитал последние страницы детектива, отложив его в стопку для возврата в библиотеку.

И тут в окне дома напротив появилась девчонка. Максим видел ее не впервые – она часто сидела на подоконнике и говорила по телефону, рассматривая больницу: странное хобби. Она спокойно двигалась, часто и коротко улыбалась, улыбка вспыхивала и улетала, словно ее и не было. Болтая, девушка накручивала на палец локон своих длинных волос, которые были то собраны в хвост, то заплетены в косу. Она мастерила что-то на стекле, но что именно – было не разобрать. Будто показывала пантомиму: приклеивала невидимые объекты невидимым скотчем.

Максим время от времени поглядывал на нее.

Внезапно она махнула рукой, и на стекле загорелась красная неоновая надпись: «Жалкий неудачник», в которой буква «к» стояла наоборот, лицом к хозяйке. Незнакомка широко улыбнулась и подняла вверх обе руки – как будто показывала, насколько жалким неудачником был Максим. Максима это взбесило, нервы бабахнули, и он с силой постучал пальцем по виску, а потом закрыл рулонную штору.

– Дура! – буркнул он.

В то же мгновение до него дошло, что все эти месяцы девчонка, должно быть, разговаривала с кем-то из больницы! Иначе не объяснить. И ее поделка наверняка была дружеской и предназначалась пациенту из палаты, выходящей окнами на эту сторону. Максиму стало стыдно и жарко от глупости, которую он сделал, он схватил детектив и лег на кровать.

На следующий день, еще до обеда, его выписали, и он был дома, в комнатке тети. Но он не стал проверять двухъярусную кровать, теснившуюся у окна. Максим собрал Катю, и они пошли смотреть на Дворцовую площадь.

## Глава 4. У фонтана


Грузина встречали с цветами и шарами. План Лали Рустамовны был такой: она выкатывает обожаемого сына из больницы, а ожидающие у крыльца друзья, папа и младший брат аплодируют и выпускают шары.

– Только не все, – предупредила она. – Два желтых и вот этот фиолетовый. Остальные отнесем домой.

– Будет сделано, теть Лали! – заверила Валя.

Но в момент появления на пороге драгоценного Давидика во двор с мигалками и сиреной въехала скорая помощь, заслонив виновника торжества. Шары выпустили, и, подхваченные поднявшимся ветром, они полетели в сквер напротив и застряли в деревьях. Несмотря на все это было весело. Мальчики и папа помогли спустить коляску, а сам Давид допрыгал вниз на одной ноге.

Дома у Давида устроили обед, потом вчетвером покатили на улицу, в Некрасовский сад, и по очереди фоткались в инвалидном кресле. Нагулявшись, поехали в «Бургер» тратить баллы с карты Настиной мамы. В общем, началась обычная жизнь, только с креслом и костылями.

Весь день в голове Насти крутился эпизод: пока друзья ждали Давида, из дверей больницы вышел новенький в сопровождении строгой медсестры. Она улыбалась, а новенький шел опустив голову. Настя смутилась и спряталась за Валей – не хотела, чтобы ее увидели. Но ни парень, ни медсестра не обратили на их компанию внимания. Поглощенные своим разговором – медсестра говорила, а новенький слушал, – они ушли по тротуару вдоль больницы.


Вскоре оказалось, что у Давида все не очень хорошо: наступать на ногу он не мог – возвращалась боль. На костылях тоже было неудобно, потому что уставала здоровая нога и натирало подмышки. Плюс на коляске далеко не везде можно было проехать. Грузин приуныл. Настя, Валя и Коля по очереди приходили сидеть с ним. Но потом Коля снова уехал на раскопки, Валя – с родителями на дачу. Настя приходила чаще всех, и Лали Рустамовна и Георгий Анзорович уже многозначительно улыбались ей. Это подбешивало.


Ближе к концу лета Настя стала раздражительной. Хотелось движухи – поехать на море или в горы, как раньше. Но жизнь родителей была распланирована до сентября. Она пыталась вытащить погулять одноклассников, ребят с юннатки, ребят с шахмат. Но те были кто на даче, кто в лагере. Настя чувствовала себя глупо: обычно занята была именно она, ее время было расписано на месяц вперед, а тут – такое. Сериалы и книги надоели, в компьютерные игры она не играла. Вечерами родители водили ее гулять, но все, что они предлагали, казалось детским, покрытым пылью.

– …Ты заметил, как она повзрослела? Уже не подросток, взрослый человек, – начала разговор мама.

– Она всегда была рассудочной. Такая родилась, – ответил папа.

Родители говорили поздно вечером в спальне, и Настя услышала, когда вышла попить воды. После этой фразы она не спала полночи. Мама точно выразила мысль, которую сама Настя еще не осознала. Настя и правда чувствовала себя совсем взрослой.


Ближе к школе возвратились Валя и Коля, и решено было тридцать первого августа сгонять на фонтан, в Парк трехсотлетия.

В парке было людно, словно весь город решил оторваться в последний день каникул. Настя везла Давида, Валя с Колей убежали вперед. Издалека они увидели, как Валя и Коля разделись, оставив только футболки и трусы, и забрались в фонтан.


– Блин, дураки, холодно же! – поежился Давид.

Настя припарковала коляску у скамейки. Она сняла толстовку и спустилась в фонтан, намочить по щиколотку ноги. В зеленой и мутной воде плавали пустые упаковки от сока и сигарет. Настя поднялась на площадку, где под образующими арку ледяными струями бегали и орали Валя и Коля. Уворачиваясь от воды, проскользнула между потоками, чтобы не намокнуть. К ней спиной вперед двигалась маленькая девочка, и Настя, как ни пыталась разминуться, столкнулась с ней. Девочка ойкнула и обернулась.

– Извините!.. – Она широко улыбнулась.

– Катя, осторожнее! – К ним подошел парень.

Настя подняла глаза и обомлела: перед ней стоял тот самый новенький из больницы.

– Добрый вечер… – машинально поздоровалась Настя.

– Э-э-э, здравствуйте, – ответил он.

– Как тебя зовут? – спросила девочка.

– Меня зовут Настя.

– А мы – Катя и Максим.

– Кать, пойдем, – потянул ее парень.

– Пока! – оглянулась Катя, и они отошли к башне.

Валя и Коля налетели на подругу, хотели повалить, но она ловко отбилась, соскочила на тротуар и стала одеваться, краем глаза замечая, что новенький, Максим, наблюдает за ней. Настя медленно натягивала толстовку и завязывала шнурки – почему-то хотелось показаться ему красивой. Наверное, чтобы смягчить впечатление от нелепого совпадения.

Грузин встал и осторожно ходил туда-обратно, пробовал, заболит ли нога.

– Идем к нам! – крикнул ему Коля.

Давид отрицательно помотал головой. Ребята вернулись под струи воды. Насте тоже хотелось, но она смущалась, стесняясь Максима с Катей, – тот все еще посматривал на нее.

– Этот парень, с которым ты говорила, лежал со мной в больнице, – прервал ее мысли Давид. Настя насторожилась. – Говорили, что он из Мариуполя. Что они с семьей сидели в подвале в разгар боев.

Настя молчала – что тут скажешь? Выдуманная ею история перевернулась с ног на голову. Тогда что он делал в больнице? Наверное, получил травму, раз лежал в травматологии. Представлять, что именно случилось, было слишком страшно.

– Глупо, глупо вышло! – бормотала Настя под нос, чувствуя, что краснеет.

Пока она говорила с Давидом, Максим и Катя исчезли. Зато вернулись, держась за руки, Валя и Коля – мокрые, пахнущие цветущей водой – и тут же спрятались в кустах, чтобы выжать воду из футболок.

– Почему они никогда не берут полотенце или сменную одежду? – проворчал Давид.

– Потому что каждый раз серьезно не собираются лезть в фонтан, – пожала плечами Настя.

Давид сел в кресло, и она повезла его к пляжу. Скоро друзья догнали их. Ветер носил по набережной пыль и песок. Пришлось идти вглубь парка, чтобы укрыться за деревьями. Но Валя и Коля скоро замерзли, а Давида раздражал их замерзший вид, поэтому повернули домой. Настя поймала себя на том, что оглядывалась и в парке, и в метро, когда они спустили коляску с Давидом, всматривалась в пассажиров на платформе, невольно ища новых знакомых – Максима и Катю.

## Глава 5. Первое сентября


– Можно быть либо согласным с тетей Галей, либо мертвым, – такой фразой окончил разговор с мамой Максим вечером первого сентября.

Катю приняли в первый класс без проблем; его поступление осложняли несданные экзамены за девятый класс плюс потерянный при переездах украинский паспорт. Поначалу тетя согласилась с администрацией школы (те попросили ее «устранить проблему с документами и возвращаться»). Но первого сентября, после линейки, когда Катя с классом направились в школу, тетя Галя передумала. Они пошли в другой корпус прямиком к директору. Максим ждал в коридоре, до него доносился громкий голос тети и обрывки фраз о ранении, больнице и директорской совести. Скоро тетя с широчайшей улыбкой вышла в сопровождении женщины с добродушным лицом.

– Ты – Максим? – спросила.

– Угу. – Максим торопливо встал.

– Я – завуч по учебной работе, Мария Станиславовна.

– Здравствуйте, – суетливо ответил Максим.

– Настойчивая у тебя тетя, – продолжала завуч. Она повернулась к тете Гале: – Давайте я заберу мальчика на урок.

Тетя встревожилась:

– Но у нас же… ничего нет.

– Нестрашно, не беспокойтесь. Сегодня у них только разговоры о важном и литература. Сегодня-завтра выдадим учебники. Остальное докупите, как получится.

– А форма? – не успокаивалась тетя. – У нас и формы нет.

– Не волнуйтесь вы так, потом разберетесь. – Раздался звонок. – Идем, провожу тебя, познакомишься с классным руководителем и ребятами.

Максим застыл, неуверенно глядя на тетю, мысли метались. Зубы? Почистил. Голову помыл. Одежда тоже ничего – поверх футболки купленный в секонд-хенде пиджак.

– Иди, иди, – подбодрила его тетя.

– А Катя?

– Я заберу.

Завуч мельком взглянула на часы:

– Надо успеть в перемену.

Она повела нового ученика наверх по лестнице. Огромные окна в пролетах выходили в парк.

– Это раньше была больница? – спросил Максим.

Мария Станиславовна рассмеялась:

– Нет, это здание строилось как профессиональное училище. По сути, всегда было школой. Уже сто десять лет. Будешь учиться в десятом «Б» классе, классный руководитель – Зинаида Геннадьевна. Ее профильные предметы – русский язык и литература. Замечательный преподаватель. И ребята в классе отличные.

Шли по коридору, в котором кучками стояли ученики старшей школы. Они с любопытством оглядывали Максима. Тот делал вид, что не волнуется, но руки в карманах вспотели.

– Подожди здесь немного, – остановила его Мария Станиславовна и вошла в класс с табличкой «10 „Б“». Она не полностью закрыла за собой дверь, и Максим видел, как завуч подходит к классной руководительнице и как они тихо переговариваются, оглядываясь на дверь. Классная выглядела встревоженной и недовольной.

В класс устремилась стайка будущих одноклассниц. Проходя мимо, они внимательно оглядывали Максима, а последняя задела его плечом. Он переместился к окну, досадуя на себя. Надо было прийти завтра, да и всё.

Завуч и классная вышли в коридор.

– А вот и Максим, – сказала Мария Станиславовна.

Прозвенел звонок.

– Идем, Максим, – пригласила классная, – найдем тебе место. Спасибо, Мария Станиславовна.

Завуч кивнула им на прощание.

В класс в это время входили парни. Один из них придержал двери, пропуская Зинаиду Геннадьевну и Максима. Классная подошла к своему столу и подвела к нему нового ученика. Одноклассники рассаживались по местам, не отрывая глаз от Максима, у него пересохло в горле, хотя он никогда не был ни тихим, ни чересчур скромным. Он разглядывал ребят, и тут с третьей парты в проход наклонилась девчонка. Вернее, сначала в проход соскользнула коса с ее плеча. Это была Настя. Мгновение она удивленно смотрела на Максима, а потом улыбнулась. Коса раскачивалась. За партой с Настей сидел красавчик из больницы, а за ними, на четвертой парте, – их шумные друзья. Максим сглотнул – ничего себе начало.

– Пожалуйста, познакомьтесь, у нас новый ученик, Максим… Как твоя фамилия? – обратилась к нему классная.

– Максим Субботин, – ответил он.

– Хорошо. Куда же мы посадим новенького?

– Давайте ко мне! – с последней парты поднял руку парень с цветными волосами.

– Уфимцев, один посидишь. Ни себе, ни человеку учиться не дашь. Так… – Она обвела глазами класс. – Сладкая парочка, родители просили вас рассадить.

– Ну Зинаида Геннадьевна!.. – завыл Настин друг, сидящий за ее спиной.

– Не рассаживайте нас, мы в этом году не будем! – поддержала его соседка.

Но классная приняла решение.

– Киврин – на последнюю парту. Максим, садись к Вале.

– У-у-у! – завыла девушка, и ее «у-у-у» подхватил класс.

«Вот это банда!» – восхитился про себя Максим.

Киврин собирал вещи, а Максим досадовал: теперь этот будет его ненавидеть. Одноклассники хихикали.

– Максим, вы изучали русский язык и литературу? – спросила Зинаида Геннадьевна, пока тот усаживался на место.

– Мало, но со мной занималась мама, – ответил Максим.

– Отлично! – обрадовалась классная. – Давайте начнем первый урок.

Она стала рассказывать, что будут изучать в этом году, какие будут сочинения и какой объем предстоит прочитать. Максиму хотелось послушать, но к нему повернулись Настя и красавчик.

– Я – Давид, – прошептал он и протянул Максиму руку. – Ты же в больнице лежал, да?

– Да, – кивнул Максим, отвечая на рукопожатие.

– Я Валя, – прошептала его соседка.

Настя ничего не сказала, только улыбнулась и, поворачиваясь обратно к доске, перекинула косу вперед.

– Ничего, что из-за меня так? – спросил Максим, кивая в сторону изгнанного Киврина.

– Ничего, нас все равно рассадили бы, – прошептала Валя. – Родители попросили. – Она закатила глаза.

Ему помахал парень с соседнего ряда, привлекая внимание. У него была короткая стрижка с дурацкой челкой. Парень показал Максу написанное на обрывке бумаги: «Тебе крышка, Макс». За партой с ним сидела одетая по форме, но во все черное девушка с сильно подведенными черным же цветом глазами.

У Макса на секунду остановилось сердце. Валя, увидев записку, цокнула. Соседка парня двинула его локтем в ребра и отобрала листок, на что он скривил страдальческую гримасу и сделал вид, что умер, бахнувшись головой о парту.

– Не обращай внимания, это Дауня. Типа классный шут, – прошептала Валя.

– Ясно. Дауня? – переспросил Максим.

– Ну Даня, Даниил. Мы его так с первого класса называем.

– Тише! – повысила голос классная. Максим и Валя перестали шептаться. – В этом году мы начнем с Лескова. Кто читал список литературы на лето?

Класс молчал.

– Я читал! – приподнялся Даня. – Тридцать семь авторов, пятьдесят шесть произведений!

Раздались смешки. Суровая соседка Дани снова дернула его, возвращая на стул. По-видимому, у них были свои высокие отношения.

– Все мы читали, Зинаида Геннадьевна, – подал голос Давид. – ЕГЭ сам себя не сдаст.

Снова раздались смешки.

– Вот. Правильно мыслишь. Максим, напомни мне дать тебе список. У вас, наверное, программа другая была?

– Другая, но мне мама составляла дополнительные списки. Она преподаватель… логопед, – пояснил Максим, и тут же его охватила досада: кто его спрашивал, кем работает мама.

– Хорошо.

Максим хотел сказать, что он и сам пишет, но сдержался.

– Давайте-ка начнем с «Очарованного странника». Кто читал?

Подняла руку одна Настя. Максиму почему-то не хотелось, чтобы ее рука оставалась в одиночестве, поэтому он тоже поднял.

– Давид, кажется, за всех ответил преждевременно, – поджав губы, сказала Зинаида Геннадьевна. – Максим, Настя, расскажите нам вкратце содержание повести.

– Главный герой много путешествовал по России, потом попал в плен. Ему в ступни зашили щетинки, чтобы он не мог убежать… – начала Настя.

– Это книга про хорошего человека, практически святого, который принимает мир и видит в нем много хорошего несмотря на то, что с ним происходит. И еще он любуется миром, как ребенок, – подхватил Максим.

Одноклассники молчали и удивленно смотрели на него.

– В конце он смог сам себе вырезать щетинки из ступней и сбежать из плена, – заключил Максим. – Но вообще я плохо помню: давно читал, года два назад.

– Настя тоже давно читала? – спросила Зинаида Геннадьевна со вздохом.

– Кино смотрела, – призналась та.

Классная поджала губы. И снова раздались смешки. Классная встала и напечатала на интерактивной доске: «Образ героя. Иван Северьяныч. Н. С. Лесков, „Очарованный странник“».

– Максим очень точно обрисовал образ главного героя.

Дальше она стала говорить как учительница литературы – профессионально, заученно, без любви. Максим почти не слушал ее, он вспоминал очарованного странника и находил его очень симпатичным.

– Давай свой номер, добавлю тебя в чат, – прошептала Валя.

Максим наклонился и, диктуя, осознал, что у него теперь нет смартфона – только тетин кнопочный телефон. Мысли заметались – что сказать, что? Телефон в ремонте? Или он принципиально против чатов?

– Только сейчас телефон в ремонте, верну – добавлюсь, – соврал он.

– Угу, – промычала в ответ Валя, и Максим перевел дух.

Класс оказался дружный, в таких Максим еще не учился. После второго урока собрались в рекреации и решали, куда пойти. Максим слушал с тоской. Ему очень хотелось присоединиться, но не было денег. К счастью, его забрала классная. Вдвоем они спустились в библиотеку, где ему вручили гору учебников, какие-то распечатки, дневник…

На выходе он все же столкнулся с одноклассниками. Они решили посидеть у Давида, потому что на костылях он не смог бы уйти далеко. Скидывались на пиццу.

– О, Макс, ты идешь? – окликнула его Валя.

– Я домой. – Он покачал головой, указывая подбородком на гору учебников в руках.

– Давай мы поможем! Потом – к Грузинидзе, – предложил Даниил.

Не получив ответа, он забрал у Макса половину учебников.

– Я надеялась, кто-то поможет мне, – сказала Настя, продолжая прерванный разговор.

– Ну нет, я пас. – Киврин отстранился и замахал руками. – В прошлый раз чуть в обморок не упал.

– У меня веская причина, – сказал Давид, кивая на костыли.

– Давай я пойду, – предложила Валя.

– Нужна мужская сила, – возразила Настя. Она некоторое время задумчиво теребила кончик косы, а потом забросила ее за спину. – Ну блин, всегда так!

– Надо было выбирать другое хобби, – поддел ее Давид.

– Пф-ф-ф-ф-ф, – фыркнула она в ответ.

– Я могу занести учебники и вернуться. Что нужно сделать? – предложил Максим.

Одноклассники засмеялись:

– Попался!

Настя улыбнулась:

– Отлично! Подожду тебя тут.

Даниил все-таки навязался помогать с учебниками. Максим, как мог, спроваживал его, но в итоге они поднялись в коммуналку на 6-й Советской. Более того: Даниил разулся и прошел прямиком в комнату.

Комната, к счастью, оказалось пустой, Максим, сгорая от стыда, попросил его положить учебники на пол. За все время навязчивый помощник ни разу не выказал удивления или ужаса от облезлой комнаты и заваленного барахлом коридора. Спускаясь по лестнице, Максим украдкой поглядывал на него, пытаясь понять, где подвох, но подвоха, по-видимому, не было. Вместе они дошли до угла, где через дорогу Максима ждала Настя.

Прощаясь, Даня серьезно протянул Максиму руку:

– Ты в каком раньше районе жил? Перевелся?

– Ну… Да… – Мысли Максима заметались. – В другой… стране.

Даниил отпустил его руку и внимательно смотрел, наклонив голову.

– Я с Украины. Из Мариуполя.

Даня моргнул.

– Ничего себе!

Максим развернулся и двинулся в сторону Насти.

– Потом расскажешь! – вдогонку крикнул Даня.

Настя нетерпеливо переминалась с ноги на ногу:

– Готов?

– Что надо делать? – отгоняя картинки подвала с лампочкой, спросил Максим. Еще на переходе он обругал себя за то, что сказал Дане лишнее.

– Я хожу в юннатский кружок, сегодня у нас кое-какая перепланировка. Надо переставить клетки и аквариумы.

– Ясно.

– Любишь животных? – спросила она.

– Ничего против не имею.

– Это пока клетки не двигал.

Рассмеявшись, Настя показала, куда идти.

– Почему ты лежал в больнице? – спросила она первым делом. – Давид сказал, ты из Мариуполя?

Максим задумался, стоит ли говорить. Решил говорить как было, раз уже начал. И рассказал с самого начала: о двадцать четвертом февраля, о подвале и воронках в палисадниках, о могилах в соседнем дворе, потом про эвакуацию, концентрацию, санаторий и тетю. Настя слушала молча и внимательно, не перебивала и не задавала вопросов.

– Здесь меня отправляли лечиться в психиатрию, но тетя настояла, чтобы искали осколок. Его нашли, поэтому лежал в травме, – закончил Максим.

– Ты не злишься, – сказала Настя. Максим молчал. – Как очарованный странник.

## Глава 6. Сахарные белки


Настя поднялась на крыльцо одного из зданий в сплошной линии домов на улице Рылеева и открыла дверь с табличкой «Дом детского творчества».