Ким Ю
Золото времени

От автора

Эта книга родилась из-за любви к земле, на которой я вырос. К городу, где каждый переулок дышит историей. К людям, которые эту историю хранят – иногда ценой собственной жизни.

Я писал её очень долго. Перебирал архивы, разговаривал со старожилами, вглядывался в пожелтевшие фотографии, пытаясь расслышать голоса тех, кто ушёл. И чем глубже я погружался в прошлое, тем яснее понимал: Сибирь и Дальний Восток – это не окраина, не «блёклое пятно» на карте страны. Это отдельная вселенная. Со своими героями, своими трагедиями, своей славой.

Мы любим оперу о русской Америке. Мы плачем над историей любви, уходящей в океан. Но мало кто знает, сколько таких же историй – любви, подвига, предательства, надежды – хранит сибирская земля. Они не стали мюзиклами. Они остались в архивных папках, в семейных легендах, в памяти стариков, которые уходят, унося с собой правду.

Я хочу, чтобы эта правда зазвучала!

В нашей стране много искателей. Людей, которые не умеют говорить ласковых речей. Но которые копаются в пыли, спорят с чиновниками, пробивают стены лбом – только чтобы сохранить хоть кусочек подлинного. Их не всегда любят. Их часто не слышат. Но именно они держат ту самую «тихую крепость», о которой идёт речь в этой книге.

Истина одна. Она не терпит компромиссов. И ради неё люди жертвуют самым дорогим. Я знаю такие судьбы. И важно помнить другое.

Эта книга – художественное произведение. Плод воображения, замешанного на исторических фактах. Все персонажи, события, организации – вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или ушедшими, с реальными событиями или структурами – случайны и непреднамеренны.

Я не писал документального расследования. Я писал роман. Историю, в которой правда переплетается с вымыслом так же тесно, как корни сибирских кедров переплетаются с землёй.

Если после прочтения вам захочется узнать больше о настоящей истории Иркутска, о судьбах декабристов, о золоте Колчака, о людях, которые строили этот край – значит, моя цель достигнута. Значит, Сибирь перестала быть для вас просто точкой на карте.

Пора возрождать историю Сибири Дальнего Востока во всей её прекрасной, трагической, великой полноте. Не как музейный экспонат – как живую ткань, из которой соткано наше настоящее.

Спасибо тем, кто шёл со мной рядом все эти годы. И тем, кто ушёл, но оставил свет.

Ким Ю

Иркутск, 2026

Введение

Я пишу эту книгу для вас.

Двадцать лет я молчал. Двадцать лет хранил тайны, которые достались мне слишком дорогой ценой. Я терял друзей, сжигал мосты, учился быть тенью. Я думал, что правда умрёт вместе со мной – так было бы безопаснее. Для всех.

Но правда не умирает. Она ждёт своего часа.

Сегодня я снова стою на берегу Ангары. Той самой, в которую смотрел мальчишкой, мечтая о другой жизни. Вода всё так же холодна и быстра, купола церквей всё так же золотятся на закате. Только я изменился – того прежнего, наивного, верящего в то, что тайны прошлого можно откапывать как старые монеты и разглядывать при свете дня уже нет.

Я знаю теперь, что некоторые тайны убивают.

Тот, кто научил меня всему, – мой наставник, мой второй отец – ушел давно, уже много лет. Он пострадал за то, что он решил рассказать правду. За то, что поверил в неё сильнее, чем в страх. Я не смог его защитить. Но я могу сделать так, чтобы его смерть не стала напрасной.

Эта книга – не мемуары. Не исповедь. Не попытка обелить или обвинить.

Эта книга – оружие.

В ней всё, что я нашёл. Всё, что мне удалось сложить из обрывков, намёков, случайных фраз и пыльных архивных папок. О том, как в середине девяностых, в разгар всеобщего хаоса, в наш город пришли люди, для которых золото было не просто металлом. О том, как они плели свои сети, покупали души, ломали судьбы. О том, как один человек решил им противостоять. И о том, как его ученик продолжил дело, даже не понимая до конца, во что ввязывается.

Я не знаю, прочтут ли эту книгу те, кому она адресована. Но я хочу, чтобы они знали: я есть. И я все помню и знаю. Я вас не боюсь.

Это мой вызов Ордену!

Пусть знают: правда осталась. И она не может больше молчать.

А началась эта история в один из сентябрьских дней 1994-го года, когда шестнадцатилетний мальчишка из училища впервые переступил порог старого дома на Вдовьем переулке…

Глава 1. Торжественный прием

В городе Иркутск. В один из сентябрьских дней 1994-го года. Яркое солнце, ещё летнее, но уже без жары, лилось в высокие окна древней усадьбы. Деревья, окружавшие территорию музея, были укрыты жёлтыми листьями, готовясь сбросить последнее яркое платье. Группа студентов кулинарного училища сгрудилась у парадного входа с коробками, из которых слышался лёгкий перезвон хрусталя и мельхиора. В воздухе витало возбуждение от важности поручения: фуршет в честь приезда французского посла в Иркутск, который организовал музей декабристов. Организатором значился директор музея – Виктор Иванович Снигирев.

Преподаватель по этикету, Александра Евгеньевна, женщина с безупречной аристократической осанкой. Она первой переступила порог, входя в холл усадьбы. Заметив за стойкой кассы женскую голову, она обратилась к ней:

– Здравствуйте. Мы ресторанный коллектив, приглашены для проведения фуршета, – её голос прозвучал слишком громко в прихожей, легко поглощавшей звуки среди крупных венцов старинного дома.

Из-за стойки, почти сливаясь с тёмным деревом, поднялась женщина. В руках её были спицы, и они не переставали вязать. Она ответила голосом, больше похожим на запись в автоответчике:

– Вам директора надо найти. Он вам всё покажет сам.

Она, не глядя, снова погрузилась за стойку. Казалось, она вяжет саму тишину этого дома – так быстро мелькали спицы в её руках.

– Юра, – повернулась к группе Александра Евгеньевна. – Разыщи директора, узнай, где нам базироваться. А мы пока внесём коробки.

Она обращалась к Юре Иванову, юноше, лет шестнадцати, студенту первого курса кулинарного училища… Он пошёл по анфиладе залов через старинные деревянные двери. В воздухе стоял аромат воска и древнего лака от прогреваемой солнцем вековой мебели. Лица людей на портретах смотрели на посетителя спокойным и уверенным взором. Юра чувствовал себя незваным гостем, нарушителем тишины и гармонии.

Открыв очередную дубовую дверь, он застыл на пороге.

В центре зала, на полу, покрытом ухоженным древним паркетом цвета тёмного мёда, стоял на коленях мужчина в простом чёрном трико и белой майке. Он выжимал тряпку в ведро, сосредоточенно и легко, будто это было не мытьё пола, а часть ритуала. Луч света, падая из окна, выхватывал его фигуру – подтянутую, с широкой спиной.

Юра растерянно кашлянул.

Мужчина поднял голову и посмотрел на него. И в этом взгляде не было ни тени смущения, что его застали за такой работой. Только спокойное, чуть вопросительное внимание.

– Здравствуйте, молодой человек, – произнёс он, и голос его заполнил зал – низкий, бархатистый, невероятно певучий. – Вы кого-то ищете?

– Директора, – выдохнул Юра. – Нам сказали… мы из кулинарного училища, на фуршет…

Мужчина неторопливо вытер руки о ветошь, поднялся с удивительной, почти актёрской грацией. Теперь Юра разглядел его лицо: резкие черты, седина в тёмных волосах, и этот пронзительный, анализирующий взгляд. Лицо выражало открытость и чуть ироничную оживлённость.

– Разрешите представиться: Виктор Иванович Снигирев, – он чуть склонил голову. – Я здесь директор. А вы, стало быть, наш главный помощник сегодня.

Юра почувствовал, как краснеет. Стоять перед директором музея, пока тот выжимает тряпку, а ты просто пришёл накрывать столы…

– Я не знал… – начал он. – Вы сами моете?

Снигирев улыбнулся – тепло, без тени снисходительности:

– А кто же ещё? Полы, молодой человек, не читают лекций и не пишут диссертаций. Но если их не мыть, грязь останется. А грязь в таком доме – неуважение к тем, кто здесь жил. Пойдёмте, я покажу, где вы будете базироваться.

Он распахнул дверь с жестом, полным старомодного гостеприимства, и пригласил студента пройти. Юра вышел первым, чувствуя на себе взгляд, который, казалось, видел и его растерянность, и весь его юношеский возраст разом.

Вернувшись к своей группе, Юра только и смог выдохнуть:

– Вот… Нашёл его.

Через минуту к ним подошёл уже другой человек. Теперь на Снигиреве был тёмный пиджак, наброшенный на плечи поверх майки. Он был невозмутим и точен.

– Здравствуйте, Александра Евгеньевна. Прошу вас, проследуйте за мной. Кухня и все подсобные помещения в вашем распоряжении. Готовность – четыре часа пополудни. Фуршет начнётся в семнадцать ноль-ноль.

Глава 2. Фуршет

К пяти часам вечера дом на бывшем Вдовьем переулке, а ныне – переулке Волконского, преобразился. Строгий серый фасад с резными пятигранными эркерами светился в косых лучах вечернего солнца. Внутри, в кольцевой анфиладе комнат, оклеенных цветными в полоску обоями, уже не пахло воском для паркета – витало тонкое благоухание цветов и дорогого парфюма. Александра Евгеньевна проверила готовность сервированных столов и дала последние указания студентам.

Зашумели автомобильные шины по твёрдой брусчатке, помнящей стук железных подков и колёса карет.

Первыми прибыли губернатор области и мэр города – лица серьёзные, государственные. За ними потянулись иркутские «властители дум»: известный драматург, острый на язык журналист из «Восточки», ректор университета, руководители театров. Последним приехал посол Франции.

Их приветствовал уже не тот человек в майке и трико. В дверях парадного входа стоял Виктор Иванович Снигирев в безупречном чёрном смокинге. Прямая осанка, резкие черты лица, смягчённые теперь не ироничной, а радушной улыбкой, делали его визуально выше, значительнее. Он был не смотрителем, а хозяином этого исторического дома, этой встречи, этого вечера.

Юра, разносивший закуски в соседнем зале, то и дело ловил себя на том, что ищет глазами этого человека. Слишком уж разительным был контраст: утром – ведро с тряпкой, вечером – смокинг и красивая речь.

Центром притяжения стал, конечно, посол Франции. Снигирев вёл с ним беседу на чистом французском, и их диалог, оживлённый и естественный, звучал в доме, где французский был вторым языком. Он водил гостя по залам, показывал тот самый пирамидальный рояль конца XVIII века, который, по легенде, Мария Волконская купила уже в Иркутске. Рассказывал, что этот дом, построенный в 1838 году в селе Урик, разобрали по брёвнам и перевезли в город, к 1847 году собрав вновь. А после отъезда князя в Санкт-Петербург дом купил купец Хаминов и подарил городу под ремесленную школу для мальчиков. История усадьбы жила не сухими фактами, а семейным преданием.

В гостиной, где под потолком висела старинная хрустальная люстра, началась художественная программа. Под аккомпанемент того самого исторического рояля артистки театра исполнили изящный вальс. А затем ведущие оперные голоса Иркутска заполнили пространство ариями из «Евгения Онегина» и «Травиаты». Аплодисменты были искренними и громкими. В перерывах Снигирев давал короткие интервью, говоря о важности культурного моста между Иркутском и Францией, о декабристах, чьи идеи родились отчасти и под влиянием французских просветителей.

Юрия поразило другое: Снигирев, извинившись перед собеседником-французом, с той же лёгкостью переключился на безупречный английский, обсуждая тонкости перевода терминов «баргузин» и «сора» с журналисткой из английской прессы, той самой, что переводила книгу о Байкале.

Кульминацией вечера стало то, чего никто не ожидал. После очередного тоста ведущая объявила:

– А теперь! Специальный подарок от нашего гостеприимного хозяина!

Виктор Иванович снова подошёл к роялю, кивнув примадонне иркутской оперы. И зазвучала ария. Не похожая на то, что пели до этого. Это была сложная, страстная партия из итальянской оперы. И его баритон – низкий, бархатный и невероятно мощный – уже не рассказывал историю, а проживал её. Он стал не директором музея в смокинге, а персонажем этой оперы, с её страстью и тоской.

В зале замерли. Губернатор перестал разговаривать с мэром. Журналисты забыли о блокнотах. Французский посол смотрел внимательно и несколько заворожённо.

А Юрий стоял у входа в зал, за столиком с пустыми бокалами, и чувствовал, как у него подкашиваются ноги. Всё его детство, проведённое в драках во дворах, на крышах гаражей, с запахом карбида и пылью от взорванных банок, столкнулось с этой реальностью. Здесь, в этих стенах, где когда-то жил опальный князь, а потом ютились двадцать коммунальных семей, звучала итальянская ария в исполнении человека, который за три часа до этого мыл здесь полы.

Это не было похоже даже на кино. Это был культурный шок – абсолютный и всепоглощающий. Мир раскалывался на «до» и «после». До – была простая, понятная жизнь улиц девяностых годов двадцатого века. После – проявилась бездонная сложность этого дома, этой музыки, этого человека, который мог быть разным, оставаясь при этом цельным.

И Юрий понял, что есть другая жизнь. Жизнь, наполненная творчеством и созиданием.

Глава 3. Поздний вечер

Гости разъехались, увозя с собой шум, свет и запах дорогих духов. В залах, ещё недавно дышавших музыкой и аплодисментами, воцарилась звенящая, усталая тишина. Студенты, как призраки, двигались среди остатков пиршества, собирая хрусталь, в котором отражались огарки свечей.

К ним подошёл Виктор Иванович. В его движениях появилась едва заметная усталость, но глаза по-прежнему горели сфокусированным внутренним светом.

– Огромное спасибо! – сказал он, и его бархатный голос в тишине прозвучал особенно весомо. – Вы помогли устроить великолепный вечер. Александра Евгеньевна, исполните ещё одну просьбу. Организуйте нам в кабинет чаю. Пока вы ещё не уехали.

– Хорошо, – кивнула Александра Евгеньевна и позвала ученика: – Юра, пойдём. Приготовим, и ты отнесёшь.

Через десять минут официант стоял у двери кабинета с тяжёлым подносом. За дверью звучала тихая, быстрая французская речь. Он постучал, и голос Виктора Ивановича разрешил войти.

Посланник из Франции, Жан-Клод де Вэланс, полусидел в глубоком кресле. В его позе была не расслабленность, а сосредоточенность хищника после охоты. Директор сидел за письменным столом, перебирая бумаги.

Официант бесшумно поставил поднос на край стола, начал расставлять чашки. Движения его были отработаны до автоматизма – училище, практика, сотни сервированных столов. Но уши, вопреки всем правилам, слушали. Разговор шел на французском.

– Гости ушли? – спросил посланник, не меняя позы.

– Да. Все остались очень довольны. Я познакомил вас с политической, интеллектуальной и культурной элитой региона. Как мы и договаривались, – ответил Снигирев. Его речь была безупречно вежливой. – Каковы дальнейшие ваши планы?

– Мы будем знакомить жителей Иркутской области с культурой Франции. Студенты… – де Вэланс не закончил фразу, и его взгляд – холодный, оценивающий – скользнул по вошедшему, как по предмету мебели.

– …студенты ваши будут ездить в Европу, – продолжил он после паузы, пока официант расставлял фарфоровые чашки с тонким, звенящим стуком. – Получать образование европейского уровня. Железный занавес пал. Теперь мы можем работать открыто. Кстати, я привёз вам документы. И прошу всеми силами содействовать поиску утраченного золота. Эти бумаги прольют свет на последние дни жизни Верховного правителя Колчака.

Юра замер с чайником в руке.

Слово «Колчак» прозвучало в тишине кабинета как выстрел.

– Золото Колчака, – произнёс он на автомате, ещё не осознавая, что сказал это вслух.

В кабинете повисла ледяная тишина. Посланник медленно повернул к нему голову. Его прежняя отстранённость испарилась, сменившись хищной концентрацией.

– Вы поняли наш разговор? – спросил он по-французски, и голос его стал тихим, как шипение змеи.

Его взгляд впился в официанта. Это не был просто взгляд. Это было вторжение. Студенту показалось, что он видит только глаза де Вэланса, а вокруг них – расплывчатый темный силуэт. Юра физически почувствовал холодок у основания черепа.

– Ты говоришь по-французски? – резко, но спокойно переключил внимание Виктор Иванович на себя. В его глазах мелькнула не тревога, а мгновенная, молниеносная оценка ситуации.

– О нет, что вы! —выпалил Юра, словно очнувшись. – Я не знаю французского. В школе немецкий учил. А о золоте Колчака ходят легенды. Вон в газетах пишут…

Официант постарался как можно быстрее и бесшумнее удалиться, едва не зацепив дверной косяк. Выходя из музея, всё ещё ощущал пристальный взгляд, направленный ему в спину.

Выбежав на крыльцо, он увидел, что автобус училища стоит заведённый, коллеги ждали только его. Быстро запрыгнув в салон, они поехали по ночному городу домой. Юра смотрел через холодное стекло на удаляющееся здание музея. На втором этаже, в кабинете директора, горел свет. Жёлтый, одинокий квадрат в тёмной громаде старинного дома.

После ухода официанта в кабинете повисла тишина. Де Вэланс проводил взглядом закрывшуюся дверь, потом медленно перевёл глаза на Снигирева.

– Ваш ученик? – спросил он на безупречном русском.

Виктор Иванович позволил себе лёгкое удивление:

– Нет, что вы. Просто студент кулинарного училища. Помогает с обслуживанием.

Де Вэланс взял чашку, которую принес официант, покрутил в пальцах, разглядывая фарфор на свет.

– Юноша, который, не зная языка, сервировал нам чай и разливал его в паузах нашего разговора. Не пролив ни капли. Не позволив ни одному блюдцу звякнуть громче другого, – он поставил чашку на блюдце с идеально точным, беззвучным движением. – Я видел не официанта. Я видел ученика, ухаживающего за наставником и внимающего каждому слову. Такое чувство ритма и внимания – редкость.

Снигирев молчал, сохраняя на лице ту же лёгкую, ничего не выражающую полуулыбку.

– Впрочем, это неважно. – де Вэланс откинулся в кресле. – Перейдём к тому, ради чего я здесь.

Он расстегнул дипломат, достал толстую папку, положил на стол перед Снигиревым.

– Здесь документы, карты, отчёты наших людей, работавших в Сибири в начале прошлого века. Места возможного захоронения ценностей, маршруты отступления, показания свидетелей. Всё, что удалось собрать за десятилетия.

Снигирев не притронулся к бумагам. Только посмотрел на них, потом на гостя.

– И что я должен с этим делать?

– Искать. Вы здесь живёте, вы знаете эти места, у вас есть доступ к архивам, которых у нас нет. Орден готов оплачивать ваши исследования, командировки, любые разумные расходы. Взамен мы просим лишь одного: если что-то найдётся – сообщить нам. Первыми.

– А если найду – что дальше?

Де Вэланс улыбнулся – тонко, почти дружелюбно:

– А дальше, Виктор Иванович, вы станете очень богатым человеком. Сможете уехать куда пожелаете. Париж, Рим, ваш собственный остров – всё, что захотите. Орден умеет быть благодарным. И очень не любит, когда его интересы пересекаются с чужими.

Снигирев кивнул, будто обдумывая предложение. Потом аккуратно сдвинул папку на край стола.

– Я подумаю.

– Конечно, – де Вэланс поднялся, поправил манжеты. – Время у вас есть. Но не слишком много. В стране хаос, и долго он не продлится. Либо мы успеем, либо… другие успеют.

У двери он обернулся:

– И всё же присмотритесь к тому юноше. Способные ученики – большая редкость. Жаль будет, если такой талант пропадёт в провинциальной суете.

Дверь закрылась. Снигирев остался один. Он сидел неподвижно, глядя на документы, потом перевёл взгляд на портрет князя Волконского на стене. Тот смотрел куда-то вдаль, мимо зрителя, мимо времени.

– Что ж, князь, – тихо сказал Снигирев. – Похоже, мы с вами снова в ссылке. Только теперь ссылка – это весь этот дом. И весь этот город.

Он взял папку, взвесил на ладони. Тонна бумаги, тонна истории, тонна чужого интереса. «Колчак».

Снигирев усмехнулся и убрал ее в сейф.

Глава 4. Хозяин области

На следующее утро посланник французской миссии де Вэланс направился на приём к губернатору области. Кабинет Аркадия Витальевича Седова находился на четвёртом этаже здания областной администрации. Это был солидный и просторный зал, строгий, как сам хозяин: карта области во всю стену, огромный стол для совещаний. Солнечный свет сквозь жалюзи рисовал на столе яркий узор.

Всенародно избранный первый после распада СССР губернатор Иркутской области сидел за столом и что-то записывал в небольшой блокнот. На нём была рубашка в тонкую синюю полоску и тёмно-синий галстук, пиджак висел на спинке кресла.

Аркадий Витальевич поднялся навстречу гостю. Рукопожатие было крепким, тёплым, но в светлых, внимательных глазах не было ни тени подобострастия.

– Здравствуйте, господин де Вэланс. Прошу вас, присаживайтесь.

– Благодарю, господин губернатор.

Посланник занял кресло, идеально выдерживая дистанцию между простой вежливостью и уважением. Его безупречный костюм казался инородным телом в этом аскетичном пространстве.

– Вы ознакомились с проектом создания в Иркутске культурного центра «Дом Франции»? Речь идёт о специальных стипендиях, обучении ваших лучших студентов в Париже, культурном обмене.

– Ознакомился, – кивнул Седов, откинувшись на спинку кресла. Его взгляд стал пристальным, оценивающим. – И обсудил с ректорами. Они поддерживают. Университет готов открыть французский факультет. Ваше дальнейшее сотрудничество – напрямую с ними.

В кабинете повисла короткая пауза. Де Вэланс позволил себе лёгкую, одобрительную улыбку.

– Это прекрасные новости. Хотелось бы также обсудить проведение музейных выставок во Франции. Вопросы безопасности и транспортировки экспонатов мы гарантируем на высшем уровне. И, конечно же, приглашаем вас с официальным визитом.

Лицо губернатора изменилось. Всё тёплое, дружеское вдруг ушло, сменившись каменной, непроницаемой твёрдостью. Он медленно выпрямился, положив ладони на стол.

– А вот это, видите ли, нужно отдельно обсуждать, – его голос стал тише, но в нём появилась сталь. – После распада Союза нам досталась не страна, а бардак. Областям дали автономию, и на меня легла полная ответственность за неё. Моя задача – не дать разворовать то, что принадлежит жителям региона. Поэтому я принципиально против вывоза значимых материальных ценностей за пределы области. Наши богатства – земля, заводы, история – принадлежат тем, кто здесь живёт и работает. Наш регион размером с три ваших Франции, – он ткнул пальцем в карту, – и каждая тонна угля, каждое бревно, каждый музейный экспонат – это их кровь и пот. В рамках студенческого обмена – добро пожаловать. В остальном – пока нет.

Де Вэланс слушал, не меняясь в лице. Только в глубине глаз мелькнуло что-то – то ли уважение, то ли досада.

– Я понимаю вашу позицию, господин губернатор. Но позвольте заметить: международное сотрудничество – это не всегда вывоз. Иногда это признание. Признание ценности того, что у вас есть. Без такого признания любые богатства остаются просто… ресурсами. Не более.

Седов усмехнулся – жёстко, без тени улыбки:

– Признание, говорите? А не подскажете, сколько наших ресурсов уже «признали» по всему миру? И где теперь эти признания? В музеях Парижа, Лондона, Нью-Йорка? А у нас что осталось? Картинки в учебниках?

Он встал, давая понять, что аудиенция окончена.

– До свидания, господин де Вэланс. Удачи с культурным центром. А по выставкам – извините. Не сейчас.

Посланник поднялся, поклонился с безупречной вежливостью и вышел. В коридоре он остановился на секунду, поправил манжету, глядя куда-то в пустоту. Потом достал телефон, набрал короткий номер.

– План «Б», – сказал он тихо. – Начинаем работать. Нужен другой губернатор. Этот не сломается.

Глава 5. Приём в мэрии

После неудачного разговора с губернатором де Вэланс отправился в здание городской администрации. Кабинет мэра Александра Витальевича Ветрова выглядел иначе – не аскетично, а представительно, с дорогой мебелью и картинами на стенах. Здесь чувствовался дух новой эпохи, когда власть училась быть не только силой, но и витриной.

Ветров, человек с открытым энергичным лицом и цепким взглядом бывшего партработника, встретил гостя с деловым радушием. Рядом, чуть в тени, сидел его заместитель Николай Сергеевич Поляков, курировавший вопросы культуры и международных связей.

Разговор начался с общих мест – о красотах Сибири, об исторических связях Иркутска с Европой. Затем де Вэланс, словно между делом, вернулся к теме культурного обмена:

– Ваш город – сокровищница невероятных исторических ценностей, господин мэр. Жаль, что мир видит так мало. Мы готовы полностью взять на себя расходы по организации грандиозной выставки в Париже. Страхование, транспортировка, реклама, размещение – всё за счёт французской стороны. Это будет прорыв для имиджа Иркутска.

Ветров охотно шёл на международные контакты, видя в них возможность для развития города и роста собственного политического веса. При словах «все расходы на себя» в его глазах мелькнул живой, деловой интерес.

– Это, конечно, заманчивое предложение, – сказал он, размышляя вслух. – Но понимаете, есть процедуры, согласования… Региональный комитет по культуре, губернатор… Порой чисто административные препоны сводят на нет самые прекрасные инициативы.

Это был открытый намёк. Ветров видел в губернаторе Седове не столько союзника, сколько конкурента – человека старой, «советской» закалки, подозрительно относившегося к слишком активному открытию дверей на Запад.

– Административные препоны, – мягко повторил де Вэланс, – имеют свойство исчезать, когда на горизонте появляются новые политические высоты. Губернаторское кресло, к примеру, даёт куда больше полномочий для реализации таких масштабных проектов. Одним росчерком пера.

В кабинете повисла многозначительная пауза. Мэр отвёл взгляд, делая вид, что поправляет папку на столе, но мысль уже запала.

В разговор вступил Поляков:

– Чтобы облегчить такие начинания и убрать бюрократические барьеры, можно рассмотреть создание в городе нового, специального музейного учреждения. Например, «Центра международных культурных проектов». Со своим уставом, финансированием и правом напрямую, минуя лишние инстанции, работать с зарубежными партнёрами.

Он был другим типом управленца – не публичным политиком, а системным работником, хозяйственником. Его интересовали не абстрактные идеи, а рабочие механизмы.

Де Вэланс внимательно посмотрел на него и кивнул:

– Блестящая мысль. А для поддержки общественного интереса можно основать и «Общество друзей Франции». Для студентов, интеллигенции, бизнесменов. Это создаст благоприятную среду.

Поляков уже мысленно прикидывал структуру: новая должность для себя, прямой канал финансирования, автономия от губернаторского контроля. Всё выглядело красиво и эффективно.

Встреча закончилась общими фразами о сотрудничестве. Проводив гостя, Ветров остался один, размышляя о губернаторском кресле. Поляков же вернулся в свой кабинет, чтобы начать проработку технической части предложения.

Александр Витальевич подошёл к окну, глядя на серые крыши Иркутска. Де Вэланс говорил о выставках, культурных центрах, сулил поддержку. Но за этим потоком Ветров уловил стальной стержень. Французам что-то нужно. Не дружба народов, не красоты Байкала. Им нужно нечто конкретное, и они готовы платить – не только деньгами, но и политическим капиталом.

«Они покупают доступ, – медленно проговорил он вслух, обращаясь к пустому кабинету. – И ключ им нужен послушный. Губернатор не такой… Значит, надо становиться не дверью, а сторожем. Тем, кто контролирует и дверь, и всех, кто к ней подходит».

Идея обретала очертания. Губернаторское кресло давало не только власть над областью, но и иммунитет от мелких интриг, прямой диалог с центром. Французы со своими тайными интересами могли стать не хозяевами, а полезными дураками. Их настойчивость – идеальный предлог, чтобы позиционировать себя как единственную силу, способную наладить диалог с Европой.

Он вызвал Полякова:

– Николай Сергеевич, наш французский друг говорил о культуре. Нужно активизировать работу по всем соглашениям. Обществу друзей Франции – зелёный свет. Проработайте варианты выставок, стажировок. Деньги найдутся.

– Александр Витальевич, но губернатор… – осторожно начал Поляков.

– Губернатор, – перебил Ветров, и в его голосе прозвучала новая, стальная нота, – скоро будет заниматься другими вопросами. Нам нужно показать, что Иркутск – не глухая провинция, а окно в Азию, за которым следят в Европе. Наши музеи, культурные обмены… это теперь вопрос не только истории. Это вопрос политического имиджа. Моего и всего города.

Глава 6. Новый мир

После кулинарного училища Юрий устроился официантом в новый ресторан «Тихвин». Сейчас таких ресторанов много, но в середине девяностых каждый новый ресторан был не просто заведением – это была суверенная территория, где за накрытыми столами вершились новые законы жизни.

Здесь обедали «воротилы»: новые русские в малиновых пиджаках, братские авторитеты в спортивных костюмах, местные «тени», владевшие углём, лесом и нефтью. А в ресторан «Тихвин» допуск был по рангу. Здесь решались судьбы заводов, делились миллионами, подписывались перемирия.

Официант в таком месте, как и музыкант, был в «законе», нейтральная, неприкосновенная фигура, обязанная всё видеть, всё слышать и ни о чём не помнить. В то время официанты умели «делать красиво» так, чтобы клиент плыл от сервиса и заключал любые сделки. Требовалось отличать блатную речь от фуфла по первым трём словам и сохранять лицо целым, когда приходилось выводить пьяного «шефа» из зала, передавая его в руки его же громил.

Юрий уже вырос из того мальчишки, который год назад ронял поднос в музее.

– Иванов, ты золото, – сказал как-то шеф-повар дядя Миша, грузный мужик с прокуренными усами. – С тобой зал спокойный. Клиенты пьяные не бузят, чаевые оставляют, даже когда я пересолил. Может, бросишь эту свою историю? В управляющие пойдёшь!

Юрий засмеялся:

– Если ресторан, то свой! Вон Садовников обещает! Дядь Миш, а кто вам тогда про декабристов рассказывать будет? Забудут историю!

Тот махнул полотенцем:

– Эх, молодой… Ладно, иди, философ. Вон, столик шесть, там женщина одна, всё на тебя смотрит.

Юрий стал частью механизма этого нового, жестокого и сверкающего мира.

Вот в один из тех ослепительно ярких, морозных сибирских дней, когда солнце слепит глаза, а снег скрипит под ногами. Дверь открылась, ворвалась струя ледяного воздуха – и в ресторан зашёл Виктор Иванович Снигирев.

Он стоял на пороге, слегка щурясь, привыкая к полумраку, и казался неуклюжим. Он не вписывался сюда абсолютно – ни возрастом, ни осанкой, ни тем выражением глубокой, вежливой отстранённости, которое было его второй натурой.

Сердце у Юрия ёкнуло. Это был кусочек той, непонятной и высокой жизни, от которой его отрезало время. Он бросился к директору, забыв на миг о выдержке:

– Виктор Иванович! Здравствуйте! Очень рад вас видеть у нас в заведении!

Голос Юры прозвучал искренне, но окрепший от общения с «бизнесменами».

Директор вздрогнул, узнал, в его глазах мелькнула вспышка радости и изумлённого беспокойства:

– Юра! Здравствуйте! – он кивнул, и в его бархатном голосе Юра уловил ту самую скованность, непривычную ноту. – Можно… заказать у вас столик на сегодняшний вечер? На ужин. На троих.

– Да, конечно! В котором часу вас ожидать? – спросил Юрий, удивляясь смущению директора. Снигирев всегда казался человеком, который владеет ситуацией.

– К семи.

– Что вам подготовить? У нас сегодня свежий таймень, омуль.

Виктор Иванович на секунду задумался, его взгляд скользнул по тёмным углам зала.

– Думаю, мы выберем по приезду… – начал он, но потом, будто приняв внутреннее решение, выпрямился и посмотрел на официанта. Голос вернул привычную, мягкую уверенность: – А впрочем, нет. Юра, накройте, пожалуйста, небольшой стол с хорошими закусками на ваше усмотрение. Я доверяю вашему вкусу.

Это «доверяю вашему вкусу» прозвучало как пароль, как возвращение в то пространство уважения, которое возникло между ними когда-то в музее.

– Всенепременно, Виктор Иванович! – отчеканил Юрий по-военному чётко и проводил его до выхода.

Вернувшись на кухню, он отдал распоряжения об особом столике и закусках.

Глава 7. Вечер в ресторане

В тот вечер ресторан, как всегда, был полон. Среди прочих за своим столиком пировали учредители телекомпании «Ястреб-ТВ» со спутницами – яркой блондинкой и жгучей брюнеткой, чей смех весело звенел на весь зал.

Во главе стола сидел Виталий Садовников, генеральный директор. Человек-фейерверк, человек-идея. Он и входил-то не как все, а врывался, принося с собой заряд невероятной энергии, от которой оживали даже сонные пальмы в углу. Говорили, в прошлой жизни, ещё при Союзе, он был барменом в «Интуристе» в Листвянке, и там его «заметили». Именно ему силовые структуры доверили в начале девяностых возглавить новый медиа-проект. Сделать голос Иркутска видимым.

Официанты его недолюбливали. Он рассчитывался по взаимозачёту, бартером за рекламу на своём канале и никогда не оставлял чаевых. «Мелочится», – ворчали они. Но Юре было не до чаевых. Ему нравилось само общение.

– Юрий! Мы ждём тебя! – голос Садовникова перекрывал игру музыкантов. – Принеси нам оливки, лимон, томатный сок, водки, сырое яйцо. А девушкам – салатики.

Юра улыбался, сервируя стол. Садовников мог рассказывать про что угодно – про оливки, про политику, про новый сюжет, который «взорвёт этот городишко». Он жил на скорости, втрое превышающей обычную. И среди этого вихря иногда случались паузы. Он откидывался на спинку стула, его взгляд, секунду назад стрелявший искрами, становился задумчивым, почти усталым, и он смотрел в окно на тёмную зимнюю улицу, будто видел там не снег и фонари, а какие-то далёкие, важные только ему горизонты.

И в одну из таких минут, глядя куда-то мимо подошедшего официанта, он сказал фразу, которая въелась в память навсегда:

– Юра, если мы надумаем открыть свой ресторан… настоящее место, не для пафоса, а для души – я тебя первым заберу к себе. Шефом! Будем людей кормить не только деликатесами, но и вкусами! И чтоб музыка живая! – тут он запел свою любимую песню про шофера.

Но его уже тянули обратно в беседу, требующую тоста. Он, закусив стопку водки лимоном с оливкой, выдал новый анекдот и подмигнул:

– Держи ухо востро, Юрок. Мы с тобой ещё ресторан откроем!

Когда Садовников увлёкся тостом, новенькая официантка Лена, принимавшая заказ у соседнего столика, вдруг дёрнулась – подвыпивший коммерсант схватил её за локоть:

– Девушка, а вы почему мне не наливаете?

Юрий шагнул мгновенно, оказался рядом раньше, чем охранник успел встать:

– Извините, – мягко, но с той стальной ноткой, которую он научился включать, – Лена только учится. Позвольте, я лично прослежу, чтобы ваш бокал всегда был полон. Вы же понимаете?

Коммерсант выпустил локоть, заморгал, потом махнул рукой:

– Ладно, наливай давай.

Лена, красная, выдохнула за его спиной:

– Спасибо, Юр.

Он подмигнул:

– Все норм.

И тут, точно по времени, в зал вошёл Виктор Иванович Снигирев в сопровождении молодого человека в строгом костюме и девушки, которая, не отрываясь, что-то записывала в блокнот.

Юра проводил их к зарезервированному столику, отдал распоряжения на кухне, вернулся с бутылкой вина. Разлил по бокалам. Снигирев поднял бокал, обращаясь к молодому человеку:

– Поздравляю вас с поступлением на работу в наш музей в качестве историка-экскурсовода!

Он отпил немного, поставил бокал и мягко обратился к Юрию:

– Можно подавать горячее.

Пока тот скользил на кухню, за столом Снигирева произошла новая метаморфоза. Рядом с ним уже сидел Виталий Садовников. Его энергичный монолог контрастировал с тихой, внимательной манерой Снигирева. Юра расставлял блюда, стараясь быть невидимкой, и заметил, как взгляд директора музея будто между делом скользит по его спутникам. Девушка с блокнотом внимательно ела жареный омуль. Молодой человек наблюдал за взрывной речью Садовникова. Юра ловил себя на том, что наблюдает за наблюдателями.

Часа через два, когда Юрий сервировал стол к подаче десертов, к ним за столик подсел Николай Сергеевич Поляков. Их беседа была тихой и интенсивной. Юрий не слышал слов, но чувствовал: происходит что-то важное. Слишком разные люди собрались за одним столом, слишком внимательны были их взгляды.

Глава 8. Деловой обед

На следующий день в ресторане «Тихвин» в послеобеденный час зал был почти пуст. За столиком у окна, за которым кружился мокрый снег, сидели двое: Николай Поляков и Лев Абрамов, главный редактор «Правды Приангарья». Между ними стоял недопитый кофе и лежали папки.

Абрамов, дотошный и проницательный, наблюдал за своим собеседником. Поляков казался спокойным, но в его движениях чувствовалась энергия человека, которому стало тесно в прежних рамках.

– Итак, Николай, административное дело надоело? – спросил Абрамов, отодвигая чашку.

– Надоело, Лев, – отозвался Поляков. Его голос был низким, немного усталым. – Сейчас интерес – это идея, которая может стать учреждением. Учреждением, которое не просто числится в реестре, а работает. Устал я пробивать стены лбом ради каждой копейки на ремонт крыши или сохранение исторического здания.

– И что за идея? – Абрамов прищурился. Он обожал выявлять суть.

– «Музей Летописи города», – чётко сказал Поляков. – Не отдел краеведческого, а самостоятельное юридическое лицо. Со своим уставом, своим советом, своим балансом. Думаю, к концу года всё оформим. Мы не только будем сметать пыль с витрин, а создавать и вести проекты, которые будут нужны городу.

Абрамов медленно кивнул, мысленно оценивая.

– Очень интересно. Город даёт здание, статус, базовое финансирование на коммуналку и пару ставок. А дальше?

– А дальше, – Поляков наклонился вперёд, – гранты. Платные выставки, лектории, экскурсии для корпоративных клиентов. Издание книг, сувениров. Культурный туризм – это же будущее. И.… международное партнёрство.

– Например? – в голосе Абрамова зазвучал профессиональный интерес.

– Например, «Общество друзей Франции», которое скоро официально зарегистрируют. Люди с деньгами и связями, увлечённые культурой. Они готовы спонсировать реставрацию, обмен выставками, стажировки для сотрудников. Это не благотворительность, Лев Викторович. Это инвестиция в престиж и мягкую силу. А для нас это стабильный внебюджетный источник. Мы не просим, мы предлагаем взаимовыгодное сотрудничество.

Абрамов взял свою чашку, делая вид, что разглядывает узор.

– И вы будете всем этим управлять? Без оглядки на министерство культуры?

– Без. С советом, в который, уверен, войдут уважаемые люди города. И я, как директор, буду отвечать за результат. Не перед чиновником, который сроду в музее не был, а перед партнёрами и перед тем самым советом. Мы создаём не просто музей. Мы создаём культурный институт. Автономный, живой, современный.

В зале повисла пауза. Абрамов достраивал в уме картину: независимый центр, который может влиять на общественное мнение, формировать повестку, быть площадкой для самых разных сил. И Поляков, этот непотопляемый хозяйственник, в центре всей этой сети.

– Риски? – коротко бросил редактор.

– Главный риск – зависть и тихий саботаж, – сказал Поляков. – Помнишь Сан Саныча? Каратист и организатор от бога. Первым вышел из подвалов. В криминал не лез, хотя его ученики кое-где и засветились. Его знал и уважал весь город. Так на него донос написал… Олэн… рен хон…, забыл фамилию. Пришлось Санычу закрыть все секции в городе. Собрал он вещи, да и переехал в Москву. И всё у него там хорошо. Работает, детишек тренирует. В кино снимается. А этот тип, как потом оказалось, в доверие ко всем втирался, а ночами доносы писал на всех и вся. А как вылезло всё наружу, не успел даже тапки надеть. Вот такие люди самые опасные. Днём они вам улыбаются, а внутри у них червь сидит.

– Да, помню Саныча. Не знал, из-за чего он переехал. Чем помочь? – спросил Абрамов.

– Нам нужна информационная поддержка. Не агитация, а взвешенные, умные материалы. О важности сохранения истории для города. О новых подходах в музейном деле. Чтобы нас воспринимали не как выскочек, а как профессионалов, которые, наконец, получили возможность работать по-человечески.

– А что с фондами? С чего начнёте?

– Начнём с того, что есть. С архива, который годами пылился в подвале горсовета. С коллекции фотографий, которые собрал ещё старый краевед Козлов. Первая выставка будет про Иркутск купеческий. Про тех, кто этот город строил. Это всем понятно и близко. И французам, кстати, тоже – они обожают истории успеха.

Абрамов откинулся на спинку стула. Он видел перед собой не мечтателя, а тактика. Проект был жизнеспособен. Более того, он был нужен. В эпоху, когда всё рушилось, создание нового, прочного института – жест уверенности в завтрашнем дне.

– Что ж, Николай Сергеевич, – заключил он, – ваша идея имеет право на жизнь. И на освещение в прессе. «Правда Приангарья» может взять шефство над вашим институтом. Публикации, интервью, возможно, совместные проекты. Но, – он сделал многозначительную паузу, – я буду ожидать от музея не только отчётных выставок. Будет интересно, если вы сможете освещать и некоторые забытые уголки нашей истории.

Поляков понял намёк. Речь шла о целом пласте полузабытых, вымаранных из истории событий. О том, что и составляет настоящую, живую легенду, а не парадный миф.

– Договорились, Лев Викторович, – твёрдо сказал Поляков. – Музей должен хранить историю, а мы – рассказывать правду. И это уже вопрос профессионального мастерства. Нашего с вами.

Они расплатились и вышли на холодный осенний воздух. Снежинки таяли на асфальте. У Полякова в кармане лежали наброски устава будущего музея. У Абрамова в голове – план первой публикации.

Ни тот, ни другой не знали о существовании Ордена или о том, что идёт поиск золота. Они говорили о деле. О большом, сложном, нужном деле, которое могло представлять Иркутск не просто как уездный город, а как исторический центр огромной Сибири. И в этом была его главная сила.

«Музей Летописи города» переставал быть просто идеей. Он становился фактом. И новой, мощной фигурой на шахматной доске иркутской жизни.

Глава 9. Ученик

Через неделю, в тихий обеденный час, директор музея снова появился на пороге ресторана.

Юрий заметил его сразу, хотя был занят – расставлял приборы на дальнем столике. Снигирев вошёл не так, как в прошлый раз, неуверенно и скованно. Теперь он держался с обычным своим спокойным достоинством, но в глазах читалось что-то новое – какая-то внутренняя решимость, будто он принял важное решение и теперь искал подходящий момент.

Он сел за тот же столик у окна, заказал чай и, когда Юрий принёс заварник с фарфоровой чашкой, жестом пригласил его присесть.

Юрий оглянулся на пустой зал, на скучающего бармена, кивнул и опустился на стул напротив.

– Здравствуйте, Виктор Иванович.

– Здравствуй, Юра.

Снигирев отпил чай, помолчал, глядя в окно на мокрый снег, потом перевёл взгляд на собеседника. В этом взгляде не было обычной проницательной оценки – только тёплое, почти отеческое внимание.

– Скажи, пожалуйста, что ты думаешь о том вечере? О том, кого ты там видел?

Юрий не удивился вопросу. Он ждал чего-то подобного все эти дни.

– Это был вечер знакомств, – ответил он спокойно. – Только я не понял до конца, кто с кем знакомился. Вы, господин Поляков, господин Абрамов, господин Садовников. И ваши спутники – молодой человек и девушка с блокнотом.

На лице Снигирева мелькнуло что-то вроде улыбки и облегчения одновременно.

– Да. Так и есть, – он снова помолчал, потом спросил: – У меня к тебе ещё один вопрос. С кого бы ты хотел брать пример? Чьи качества, как личности, тебе ближе?

Вопрос застал врасплох, но ответ пришёл сам собой, из тех самых наблюдений, которые Юрий вёл все эти месяцы – сначала неосознанно, потом всё более внимательно.

– Виталия Садовникова – за силу, которая зажигает других. Директора Полякова – за умение делать дело, невзирая на препоны. И… – Юрий запнулся, боясь показаться наглым.

– И? – мягко подтолкнул Снигирев.

– И на вас, Виктор Иванович. За то, что вы умеете видеть то, что другие не замечают. И за то, что у вас есть… тихая крепость внутри.

Снигирев долго смотрел на него. В глазах его зажглась та самая искра, которая сверкала, когда он говорил об истории, о декабристах, о старых книгах.

– Ладно, – сказал он наконец. – Тогда я хочу предложить тебе поменять твою работу. Я говорю о другом уровне. Культурном, личностном. До уровня понимания этих людей. Ты согласен?

Юрий не колебался ни секунды:

– Да. Согласен.

– Тогда через неделю жду тебя у себя в музее, – сказал Снигирев, вставая из-за стола. Уже на пороге он обернулся и добавил, будто проверяя решимость: – И выучи наизусть поэму Пушкина «Руслан и Людмила». Всю. До встречи, Юрий Александрович.

Он вышел, оставив Юрия сидеть за столиком с остывающей чашкой.

В голове у Юрия бушевал вихрь.

«У лукоморья дуб зелёный…»

Зачем? Что связывает старинную поэму, директора музея, золото Колчака, о котором он случайно услышал два года назад, и этих непохожих друг на друга сильных людей?

Глава 10. Наставник

Через неделю Юрий пришёл в музей, в кабинет Виктора Ивановича, и прочитал «Руслана и Людмилу». От начала до конца.

Снигирев слушал, откинувшись в кресле, с полузакрытыми глазами. Когда Юрий закончил, в тишине слышно было лишь тиканье маятниковых часов.

– Отлично, – сказал он наконец, открывая глаза. – Сухо, ровно, словно на параде. Смысл ушёл, остался только скелет из размеренных строк. Но… – он пристально посмотрел на Юрия. – ты способный. Способный к дисциплине, а не только к механическому запоминанию. Это уже половина дела. Но времени у нас, Юра, очень и очень мало. Годы, которые у других уходят на вдумчивое обучение, у нас будут сжаты в месяцы.

Он встал и подошёл к окну, глядя на заснеженный дворик музея.

– Я стану тебя учить. Хоть это и против всех писаных правил. Но правила пишутся для спокойных времён. Твоя задача – выполнять задания. Без вопросов «зачем», пока я сам не решу тебе объяснить. Считай это школьными уроками с домашними заданиями. И с нового учебного года ты поступаешь на исторический факультет университета. Формальности я беру на себя. Заведи дневник. Каждый день записывай всё, что видишь, чувствуешь. Дневник – это твоё зеркало. Отражает твоё восприятие мира.

Обучение не было похоже ни на что. Это был не университетский курс, а интенсив по тренировке тела и духа. Юрий зубрил стихи – не только Пушкина, но и Тютчева, Мандельштэма, Гумилева, чьё имя когда-то произносилось шёпотом. Он учился слышать не только рифму, но и чувства, зашифрованные между строк. Брал уроки сольфеджио у старой дамы, бывшей профессорши консерватории. Изучал иностранные языки. Читал Шекспира в подлиннике, и Снигирев, слушая его чтение с жутким немецким акцентом, смеялся так, что слеза выступала у него на глазах:

– Юра! Ты, друг мой, превращаешь «to be or not to be» в «two beers, nuts, two beers»! Дыши! Дай словам воздух!

Каждый вечер Юрий вёл дневник. О событиях дня, о наблюдениях. О том, как меняется свет в музейных залах, какой оттенок грусти в глазах у портрета княгини Трубецкой, какой запах идёт от старых переплётов.

«Сегодня Виктор Иванович казался рассеянным. Взгляд был остекленевшим, будто он видел не стеллажи с книгами, а что-то далёкое и тревожное…»

Учился он и другому – тому, что нельзя было описать в дневнике. Снигирев учил его молчать. Слушать тишину. Замечать движение воздуха в комнате. Понимать, кто и с какой целью заходит в музей, ещё до того, как этот человек откроет рот.

– Люди, Юра, – говорил он, – редко говорят то, что думают. Но тело не врёт. Руки, плечи, угол наклона головы – читай это, и ты будешь знать о человеке больше, чем он сам готов рассказать.

Проходили месяцы. Юрий почти не видел прежних друзей, редко бывал дома. Мать ворчала, но привыкла – сын всегда был занят, то в библиотеке, то в музее, то на каких-то странных встречах, о которых не рассказывал.

Иногда, поздно вечером, они сидели в кабинете Снигирева, пили крепкий чай и разговаривали. Обо всём – о музыке, о политике, о людях. Однажды Юрий спросил:

– Виктор Иванович, а вы сами… откуда вы всё это знаете? Кто вас учил?

Снигирев долго молчал, глядя на огонёк свечи. Потом ответил тихо:

– Был у меня учитель. Давно. В другой жизни. Но это долгая история. Когда-нибудь расскажу. Не сейчас.

Юрий не настаивал. Он уже понял: у Снигирева есть свои тайны, и они всплывут тогда, когда придёт время.

А время шло. За окнами сменялись сезоны, в стране гремели выборы, дефолты, смены правительств. В музее ничего не менялось. Всё те же залы, всё та же тишина, всё тот же запах старого дерева и воска.

И только Юрий чувствовал, как внутри него самого что-то меняется необратимо. Мир, который раньше был простым и понятным, теперь раскладывался на слои, смыслы, подтексты. Он научился видеть то, чего не замечали другие. И это знание делало его одновременно и сильнее, и уязвимее.

Однажды, возвращаясь из музея поздним вечером, он поймал себя на мысли, что уже не боится темноты. Не потому, что стал смелее. Просто привык, что в темноте тоже есть свой порядок.

Он достал дневник и записал:

«Виктор Иванович говорит, что обучение только начинается. Что самое главное впереди. Иногда мне кажется, что он готовит меня к чему-то, о чём я даже не догадываюсь. Но я не спрашиваю. Потому что знаю: когда придёт время, он скажет сам. А пока – я просто делаю то, что он велит. И это правильно».

Он захлопнул дневник и пошёл домой, в свою коммуналку, где пахло щами и соседским табаком. Там его ждала мать с вечными вопросами о женитьбе и нормальной работе. А он думал о другом – о том, как завтра снова придёт в музей, сядет в кресло напротив Снигирева и продолжит учиться.

Потому что другого пути у него теперь не было.

Глава 11. Студенты

Прокуренная комната в старой хрущёвке на Лисихе. На стене, прикрывая вырванный клок обоев, висел вырезанный из журнала портрет Высоцкого. Журнальный стол держал на себе несколько стаканов и тарелку с бутербродами. Рядом кипа бумаг, исписанная шутками и сценами для студенческого клуба.

На диване, на полу, на подоконниках – человек десять. Кипел чайник, в пакете бутылки с портвейном. Две пустые уже отправились в мусорное ведро.

Юрий раздавал карты «в дурака». Пока раскидывал колоду двумя руками, дым от сигареты попал в глаз. Девушки рассмеялись, глядя, какую он «сморщил рожу».

– Хватит ржать! Наливай и ходите уже! – Юрий смеялся вместе со всеми. – Андрюха! Если ты сегодня на разливе, не задерживай.

Сценарий выступления в студенческой лиге был написан, и можно было «расслабиться».

Ксюша сидела в кресле, поджав ноги. Ей было восемнадцать, длинные рыжие волосы, большие серые глаза. Она смотрела на Юрия не отрываясь. В руке у неё был блокнот, куда она что-то записывала.

– Слушай, Иванов, а правда, что там в подвале музея остались кандалы декабристов? – спросил парень по кличке Профессор, капитан команды.

– Правда, – кивнул Юрий, делая серьёзное лицо. – И, если долго смотреть на них, можно услышать звон цепей. А если хорошенько накануне выпить, можно их прикладывать к голове. Снимают даже порчу.

Ксюша что-то записывала, улыбаясь.

– Ксюх, это ты чего? – обернулся к ней Юрий.

– Шутки записываю. Потом в стихи переложу. Будет поэма «Клуб студентов и декабристы: параллели и метафоры».

– А там есть параллели? – подколол кто-то.

– Конечно. За те же слова ссылали. Только время идёт. Кого-то в Москву, кого в Колыму. Везёт паровоз – голоса раздаются со всех сторон.

Комната снова взорвалась смехом. Ксюша довольно щурилась и записывала летящие фразы.

– Ладно, орлы, – капитан хлопнул в ладоши. – До Иркутской лиги осталось две недели. Шутки про музей – наша фишка. Иванов, тащи из своего музея всё, что разрешат— для сцены. Ксюха, рифмуй. Остальные – учим текст.

Уже за полночь, когда компания поредела, Ксюша подсела к Юрию на подоконник.

– Ты какой-то другой стал, – сказала она тихо, чтобы никто не слышал. – Раньше проще был. А сейчас… будто уехал куда-то далеко, а вернулся не до конца.

Юрий пожал плечами:

– Работа, учёба. Ты же знаешь.

– Знаю, – Ксюша внимательно посмотрела на него. – Только работа и учёба так не меняют. Ты будто тайну носишь. Или груз какой-то.

– Всё нормально, Ксюх.

– Ну смотри, – она легко коснулась его руки. – Если что – я рядом. Даже если ты в своих декабристах утонул.

Она улыбнулась и пошла собираться. А Юрий смотрел в окно на ночной город и думал о том, как странно устроена жизнь. Несколько часов назад он сидел в кабинете Снигирева, разбирал старые письма, учился слышать голоса прошлого. А теперь сидит на подоконнике в общаге, и девушка с рыжими волосами говорит ему, что он изменился.

Он действительно изменился. Только сам ещё не понимал – насколько.

На следующий день, вернувшись в музей после репетиции, он застал Снигирева в необычном состоянии. Тот сидел за столом, перед ним лежала раскрытая папка с пожелтевшими бумагами. Лицо было бледным, сосредоточенным.

– Садись, Юра, – сказал он, не поднимая головы. – Помнишь тот вечер? Приём французского посла, девяносто четвёртый год?

Юрий кивнул. Каждая секунда того дня сохранилась в его памяти.

– Тогда, после того как ты ушёл, у нас состоялся разговор. Я не рассказывал тебе раньше. Думал, время не пришло. Но теперь… – Снигирев поднял глаза. – Теперь пора.

И он начал рассказывать. О том, что произошло в кабинете после того, как за Юрием закрылась дверь. О предложении, которое сделал ему де Вэланс. О документах, которые тот оставил. О тайном Ордене, о золоте, о том, что всё это время, все эти годы, он не просто учил Юрия истории.

Он готовил его к войне.

Глава 12. Тени Парижа

– Это случилось в девяностом, – начал Снигирев, откидываясь в кресле и глядя куда-то мимо Юрия, в прошлое. – За четыре года до того фуршета. Я получил приглашение от профессора Сорбонны, с которым давно переписывался. Перестройка, гласность – границы открылись, и меня позвали читать лекции о декабристах в Париж.

Он помолчал, будто собираясь с мыслями.

– Я тогда впервые оказался за границей. Представляешь? Сорок пять лет, а за пределами Союза – ни разу. И вдруг – Париж. Латинский квартал, старые улочки, кофейни, где сидели Хемингуэй и Фицджеральд. Пахло жареными каштанами и историей. Я ходил как во сне.

Юрий слушал, затаив дыхание. Снигирев редко рассказывал о себе.

– Лекции мои прошли хорошо. Студенты слушали, профессора кивали. Я рассказывал о том, как декабристы жили в Сибири, как строили дома, как их жены ехали за ними через всю страну. Французам это было близко – у них своя революция, своя эмиграция. После одной из лекций ко мне подошёл пожилой господин, представился бароном, пригласил на ужин в загородный замок. Сказал, что там соберутся потомки тех, кто когда-то помогал декабристам, кто переписывался с ними, кто хранит семейные архивы.

Снигирев усмехнулся:

– Я думал, это будет обычный светский вечер. Вино, разговоры о прошлом, старые фотографии. Оказалось – не совсем.

Он встал, подошёл к окну, за которым уже сгущались сумерки.

– Замок назывался Ла Морисьер. Небольшой, из серого камня, среди холмов. Хозяйка – графиня де Ламарк, урождённая Шувалова. Представляешь? Русская фамилия, французский титул. Её предки уехали после революции. В доме всё дышало Россией – иконы, портреты, книги. Она показывала мне альбомы с акварелями, письма, дневники. И среди них – письма декабристов, которые её прабабка пересылала тайно, через дипломатическую почту.

Юрий представил себе эту картину: старый замок, камин, седая графиня с тёплыми глазами, пахнущие воском страницы.

– За ужином собралось человек пятнадцать. Потомки Оболенских, Муравьёвых, французские аристократы, чьи предки когда-то сочувствовали нашим ссыльным. Мы говорили о памяти, о том, как важно сохранять связь поколений. А после ужина ко мне подошёл тот самый барон, что пригласил меня. Он сказал: «Месье Снигирев, вы необычный человек. Вы чувствуете историю не умом, а сердцем. Таких мало. Я хочу предложить вам нечто большее, чем просто научное сотрудничество».

Снигирев замолчал, глядя в темноту за окном. Тикали часы, где-то вдалеке слышался шум трамвая.

– Он предложил мне вступить в Орден. Не политический, не религиозный. Орден, который веками собирал знания, методики развития человека, способы раскрытия его потенциала. Ньютон, Леонардо, Тесла – все они, по словам барона, были связаны с этим братством. Не потому, что им давали эликсиры или тайные формулы. Просто рядом оказывались наставники, которые умели разбудить в человеке его собственный гений.

Юрий молчал, переваривая услышанное.

– Я согласился, – просто сказал Снигирев. – Прошёл обряд посвящения в том самом зале, где за час до этого мы пили вино и говорили о декабристах. Барон дал мне в руки старинный меч и сказал: «Прими оружие для сокрушения невежества и защиты знаний». А я ответил: «Возвращаю оружие, ибо теперь я и есть то орудие Просвещения». Так я стал рыцарем Ордена. Или, как они говорят, «посвящённым».

Он повернулся к Юрию:

– Я думал, что нашёл дело всей жизни. Что буду учиться сам и учить других, продолжать традицию, нести свет. А через четыре года, на том самом приёме, де Вэланс привёз мне документы. И я понял, что Орден – это не только просвещение. У него есть и другая сторона. Тайная. Жадная. Та, для которой золото важнее истины.

– И вы?.. – тихо спросил Юрий.

– А я остался в Ордене. Но выбрал свою дорогу. Ту, которую считал правильной. И теперь, Юра, ты часть этой дороги. Потому что одному мне не справиться.

Он сел в кресло напротив ученика и посмотрел ему прямо в глаза.

– Теперь ты знаешь, с чего всё началось. И знаешь, кто я на самом деле. Вопрос в том, готов ли ты и дальше идти со мной?

Юрий молчал всего секунду. Потом ответил твёрдо:

– Готов.

Снигирев кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.

– Тогда завтра мы начинаем новый этап. Документы, которые оставил де Вэланс, – это только верхушка айсберга. Настоящая работа впереди.

За окном совсем стемнело. Где-то в городе зажигались фонари, трамваи гремели на поворотах, люди спешили по домам. А в маленьком кабинете старого музея двое сидели друг напротив друга и молчали, потому что слова были уже не нужны.

Всё важное было сказано.

Глава 13. Золото

Утро в Усть-Куте начиналось с тумана. Он поднимался от Лены, тяжёлый, молочный, оседал на стёклах гостиничного номера мелкой водяной пылью. Юрий сидел у окна, смотрел, как река медленно несёт свои воды на север, и слушал, как за стеной возится Снигирев.

Вчера они приехали сюда на открытие филиала музея, посвящённого истории политической ссылки. Место выбрали не случайно: здесь, на краю области, заканчивались дороги, и среди вечной тайги начинала свой бег великая Лена – серебряная дорога, по которой когда-то шли экспедиции на Аляску, везли хлеб, пушнину, а в лихие годы – и золото.

Снигирев вышел из-за перегородки уже одетый, с папкой в руках. Лицо у него было сосредоточенное, даже суровое.

– Позавтракаем и поговорим, – коротко бросил он.

Завтракали в гостиничном буфете: жидкий омлет, пересоленная каша, жидкий чай в граненых стаканах. Снигирев ел молча, машинально, думая о чём-то своём. Юрий не мешал.

Потом они вернулись в номер. Снигирев плотно закрыл дверь, достал из сейфа ещё одну папку, потолще той, что носил с собой, и разложил на столе карты, схемы, копии старых документов.

– Садись, Юра. Разговор будет долгий и непростой.

Юрий сел. Он уже привык к тому, что каждое такое начало означало что-то важное.

– Ты знаешь, что такое Орден. Знаешь, что я в него вхожу. Но ты не знаешь главного, – Снигирев помолчал, подбирая слова. – Орден огромен и стар. Как всякий старый организм, в нём есть разные клетки. Есть те, кто и вправду стремится к просвещению, к развитию человека. А есть те, для кого цель оправдывает любые средства. И их цель – золото.

Он развернул карту Сибири, испещрённую пометками.

– Не как символ богатства. Как материю. Чистый металл, высшей пробы. Тысячи тонн. Хранилища, разбросанные по миру, но управляемые из одного центра. Мировая финансовая система – их рук дело. Все эти банковские расписки, акции, облигации – только ширма. Реальная ценность – золото. И они собирают его. Понимаешь? Зачем им именно золото?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.