Лен Дейтон
Мексиканский сет

Len Deighton

Mexico Set

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2025

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2025

* * *

Глава 1

– Так и лезут под колеса, жить им надоело, – пробурчал Дики Крайер, ударив по тормозам, чтобы не сбить мальчишку-газетчика. Мальчуган весело ухмыльнулся и с нарочитой развязностью завзятого танцора продолжил скользить меж еле плетущихся автомашин. «Шестерке грозит расстрел», «Циклон движется на Веракрус» – кричали черные крупные буквы газетных заголовков. Весь верх первой полосы занимала жуткая фотография, сделанная во время кровавого уличного боя в Сан-Сальвадоре.

День клонился к вечеру. Улицы заливал тот странный яркий, но не дающий теней свет, который предшествует грозе. Весь шестиполосный поток на Инсурхентес застыл. Еще больше мальчишек с газетами высыпало на дорогу, показалась цветочница, потом парень с лотерейными билетами, свернутыми наподобие рулона туалетной бумаги.

Посматривая по сторонам, между машинами двигался красивый мужчина в старых джинсах и клетчатой рубахе, его сопровождал маленький мальчик. В руке мужчина держал бутылку из-под кока-колы. Он сделал большой глоток, запрокинул голову, устремив взгляд в небо, выпрямился, замер, словно бронзовое изваяние, и выпустил изо рта огромный огненный шар.

– Вот черт! – взорвался Дики. – Это ж опасно.

– Он зарабатывает этим на жизнь, – объяснил я.

Для меня это был не первый пожиратель огня. Их увидишь везде, где случаются большие пробки. Я включил радиоприемник, но в динамике из-за наэлектризованной атмосферы стоял сплошной треск. В машине было жарко. Я опустил стекло, но воздух был так загазован, что я тут же закрыл окно. Подставил ладонь под кондиционер – тот гнал тепло.

Фокусник снова выдал большой оранжевый шар.

– Опасно для нас, – пояснил Дики, – для тех, кто в машинах. Такое пламя да бензинные пары – представляешь себе? – Донеслись дальние раскаты грома. – Разве только что дождь пойдет, – добавил он.

Я глянул на небо. Низкие черные тучи по краям были тронуты позолотой. Солнце, багровое от вечно висящего над городом смога, с трудом протискивалось между стеклянными зданиями, пропитанными его светом.

– А чья это машина? – поинтересовался я.

Виляя из стороны в сторону и чудом не задевая автомашины, проскочил мотоциклист. У него за спиной, на заднем сиденье, одна на другой высились коробки с пивом. Он едва не сбил цветочницу.

– Это из какого-то посольства, – ответил мне Дики. Он отпустил педаль тормоза, и голубой «шевроле» продвинулся на несколько футов. Потом снова все замерло. В любом городе за северной границей Мексики на наш автомобиль, хотя он и сошел только что с конвейера, никто лишний раз и не взглянул бы. Но не в Мехико – городе, куда едут умирать старые автомашины. Большинство автомашин вокруг нас были мятые, битые, ржавые либо покрашенные в яркий оттенок одного из основных цветов. – Один друг дал попользоваться.

– Я мог бы и сам догадаться, – заметил я.

– Им сообщили поздно. Они лишь позавчера узнали, что мы едем. Генри Типтри – он встречал нас в аэропорту – выделил нам ее. По блату, потому что я знаю его с Оксфорда.

– Лучше б ты его там не знал. Тогда бы мы взяли машину в «Хертце»[1] – с исправным кондиционером.

– Значит, отдаем эту обратно, – раздраженно проворчал Дики, – и говорим, что она, мол, недостаточно хороша для нас.

Пожиратель огня выпустил очередной огненный шар, а мальчик стал бегать от машины к машине и собирать песо за представление, которое давал отец.

Дики полез в прорезной карман пиджака из грубой ткани, достал оттуда несколько мексиканских монет и протянул их мальчугану. Потрепанный рабочий костюм Дики, ковбойские башмаки плюс непричесанные курчавые волосы – все это привлекло к нему в аэропорту Мехико повышенный интерес со стороны иммиграционного чиновника – весьма строгой на вид женщины. Внешность Дики никак в ее глазах не вязалась с его дорогими чемоданами, облепленными ярлыками исключительно первого класса. Если бы не вмешательство друга Дики, советника, который быстро о чем-то переговорил с женщиной, Дики не миновать бы унизительной процедуры обыска карманов.

Дики представлял собой любопытную смесь учености и никого не щадящей амбициозности. У него не хватало тонкости восприятия, и часто неадекватная оценка людей, места действия и общей ситуации портила все дело. Вместо носителя холодного ума и трезвого расчета – именно таким он казался сам себе – он мог предстать заурядным шутом. Шутовство шутовством, но оно не делало его менее опасным – для друзей и врагов.

Продавщица цветов нагнулась, постучала по стеклу и кивнула Дики.

– Vamos! – крикнул он ей.

За необъятной охапкой цветов почти невозможно было разглядеть лица самой цветочницы. Гигантский букет играл всеми красками, там были цветы всех форм и размеров. Можно было выбрать цветы на свадьбу и цветы хозяйке дома, цветы любовнице и цветы ревнивой жене.

Скопление машин зашевелилось.

– Vamos! – выкрикнул Дики еще громче.

Я полез в карман за деньгами. Женщина заметила мое движение и быстро отделила от букета с дюжину роз на длинных ножках, хотя у нее были цветы и подешевле – типа ноготков или астр.

– Может, пригодятся, жене Вернера подарим.

Но Дики проигнорировал мое предложение.

– Уйди с дороги! – закричал он на эту пожилую женщину и рванул машину вперед. Женщина отпрянула в сторону.

– Осторожно, Дики, ты чуть не сбил ее.

– Я же сказал ей «vamos». Разве не говорил? И нечего ей делать на дороге. С ума посходили. Она все прекрасно слышала.

– «Vamos» означает «о'кей, поехали», – попытался объяснить ему я. – Она могла подумать, что ты согласился купить.

– В Мексике это означает и «катись», «пошел вон», – заспорил Дики, вплотную следуя за белым автобусом «фольксваген», до отказа забитым пассажирами и коробками с помидорами, помятым и заляпанным грязью – последнее означало, что он ходит по проселочным дорогам, а время сейчас стояло дождливое. Выхлопная труба автобуса держалась на проволоке, кожух двигателя, размещенного сзади, был снят – для лучшего охлаждения. Двигатель так завывал, что Дики приходилось здорово напрягать голос. – Vamos, убирайся – они так в ковбойских фильмах переводят.

– Она, может, и не ходит на ковбойские фильмы, – предположил я.

– Ты давай посматривай на карту города.

– Да это не карта, просто схема. Здесь обозначены только главные улицы.

– Свою мы найдем, она рядом с Инсурхентес.

– Ты знаешь, Мехико какой большой? Длина Инсурхентес – около тридцати пяти миль, – просветил я Дики.

– Так, ты смотри со своей стороны, а я буду со своей. Фолькман говорил, это в центре. – Дики презрительно фыркнул. – Они называют город «Мексико». Никто не говорит «Мексико-Сити». Так и зовут – «Мексико»[2].

Я не стал спорить с ним. Отложив в сторону маленький разноцветный план города, я взялся рассматривать людные улицы. Час-другой помотаться по городу – превеликое удовольствие. Если Дики этого добивался, то он своего достиг.

– «Где-то в центре города» означает Пасэо-де-ла-Реформа, – сказал Дики. – Там поблизости есть колонна с золотым ангелом. По крайней мере, так это понимает турист, который впервые приезжает сюда. А Вернер Фолькман и его жена здесь как раз впервые, так?

– Вернер говорит, что это у него второй медовый месяц.

– С Зеной, на мой взгляд, и одного достаточно, – съязвил Дики.

– Больше чем достаточно, – согласился с ним я.

– Убью этого твоего Вернера, если он привез нас сюда из Лондона гоняться за призраками.

– Полезно иногда оторваться от письменного стола, – примирительным тоном произнес я.

Так Вернер стал «моим» и останется таковым, если дело у нас не заладится.

– Тебе-то полезно, – возразил Дики, – тебе что терять. Твой стол от тебя никуда не уйдет. А вот на мое место метят с дюжину человек из нашей конторы. У Брета окажется желанный шанс взять на себя мою работу. Ты это понимаешь или нет?

– Как это Брет может зариться на твою работу? Он же выше тебя по должности.

Мы плелись со скоростью миль пять в час. Через заднее стекло автобуса на Дики уставился чумазый мальчуган. Его дерзкий взгляд, похоже, раздражал Дики. Дики повернул голову ко мне.

– Брет сейчас ищет подходящую работу, и моя ему подходит. Его группу закрывают, и он останется безработным. Сейчас идет борьба, кому достанутся комнаты. И кому – машинисточка, высокая такая, блондинка, еще белые свитера носит.

– Глория, что ли?

– Ой, уж не хочешь ли ты что-нибудь сказать?

– Мы, рабочие лошадки, все держимся вместе, – уклончиво ответил я.

– Занятно. Так вот, если Брет сядет на мое место, ты у него попрыгаешь. О работе со мной будешь вспоминать как о празднике. Хотя бы это ты, надеюсь, понимаешь, старик?

Я, признаться, не знал, будто блестящая карьера Брета настолько застопорилась, чтобы привести в смятение Дики. Но Дики мог бы защитить докторскую по кабинетным играм, так что я готов был ему поверить.

– Вот Розовая зона, почему бы нам не оставить машину на стоянке какого-нибудь отеля и не взять такси? – предложил я.

Дики, похоже, почувствовал облегчение при мысли переложить тяжесть поиска Вернера Фолькмана на плечи таксиста, но Дики был бы не Дики, если б пару минут не повозражал. Когда Дики перешел в правый ряд, чумазый в автобусе улыбнулся и напоследок состроил моему соседу такую мерзкую рожу, что тот глянул на меня и спросил:

– Ты, что ли, строишь ему рожицы? Ради Бога, Бернард, вспомни, сколько тебе лет.

Дики пребывал в дурном настроении, и от разговора о работе оно не повышалось.

Он свернул с Инсурхентес на восток, и мы ехали, пока не увидели автостоянку, расположенную под одним из крупных отелей. Очутившись под крышей, Дики включил фары. Тут был совсем другой мир, в котором комфортно устроились «мерседесы», «кадиллаки», «порше», сияющие здоровьем, благоухающие новой резиной и оберегаемые двумя вооруженными охранниками из службы безопасности отеля. Один из них небрежно сунул квитанцию под «дворник» и поднял шлагбаум, так что можно было въезжать.

– Значит, твой школьный дружок Вернер сел тут на хвост человеку КГБ. И зачем нашей европейской службе надо было настаивать, чтобы я ехал сюда, да еще в такой отвратительный сезон? – недовольным тоном спросил Дики, медленно курсируя по гаражу в поисках свободного места.

– Это не Вернер нашел Эриха Штиннеса, – уточнил я, – а его жена. Ну наши и подняли тревогу… Вон место есть.

– Маловато для нашей машины… Тревогу забили, говоришь? Про это можешь мне не рассказывать, старик. Это моих рук дело. Германия все-таки на моем попечении. Но я никогда не видел Эриха Штиннеса, я же его от марсианина не отличу, мне все одно. Ты единственный, кто может его узнать. Мне-то что тут делать?

– Ты здесь для того, чтобы принимать ответственные решения. Мне и должность не позволяет, и доверие ко мне не то… О, вон там, смотри, за белым «мерседесом».

– Мм-мм, – одобрительно промычал Дики.

Нелегко ему было вместить большую машину в ограниченное белыми линиями пространство. Один из охранников – крупный детина с непроницаемым, как у опытного игрока в покер, лицом, в легкой накрахмаленной форме цвета хаки и тщательно начищенных высоких ботинках – подошел взглянуть на нас. Он стоял, уперев руки в боки, и внимательно наблюдал, как Дики дергается взад-вперед, чтобы встать между белым «мерседесом» с откидным верхом и бетонным столбом, украшенным пятнами лака с других автомобилей.

– У тебя действительно что-то было с этой блондинкой, которая работает у Брета? – неожиданно вспомнил Дики, после того как забросил свое безнадежное занятие и повел машину на другое место, где виднелась табличка «занято».

– С Глорией? А я-то думал, что все знают про нас с Глорией. – На самом деле я был знаком с ней не более чем Дики, но не мог удержаться, чтобы не уязвить его. – А что мне, жена меня бросила, я снова свободный человек.

– Твоя жена сбежала, – едко заметил Дики, – и работает на этих проклятых «русские»[3].

– С этим закончено, все, проехали.

Мне не хотелось говорить о жене, детях и прочих подобных вещах, а если бы я и надумал, то в последнюю очередь стал бы исповедоваться перед Дики.

– Вы с Фионой были очень близки друг другу, – тоном обвинителя проговорил Дики.

– Любить жену – это еще не преступление.

– Что, вторгаюсь в запретную тему, да?

Дики получил удовольствие от того, что задел меня за живое и увидел при этом мою реакцию. Конечно, не стоило реагировать на его шпильки. На мне висела косвенная вина – за связь с преступником. И я вторично стал стажером в своем ведомстве, и оставаться мне им, пока я снова не докажу свою лояльность. Официально мне и слова никто не сказал, но эта легкая вспышка темперамента у Дики была отнюдь не первым свидетельством того, что в действительности обо мне думают на службе.

– Я сюда приехал не для того, чтобы обсуждать Фиону, – отрезал я.

– Ладно, хватит ругаться. Поедем к твоему другу Вернеру, разберемся с тем делом и сматываемся. Я уже не могу дождаться, когда выберусь из этой грязной дыры. Январь, февраль – вот когда знающие люди приезжают в Мексику, а не в разгар дождливого сезона.

Дики открыл дверцу автомобиля и вышел. Я переполз на левую сторону и тоже вышел с его стороны.

– Prohibido aparcar[4], – объявил нам охранник. Скрестив руки на груди, он перегородил нам дорогу.

– В чем дело? – не понял Дики, и охранник повторил свою фразу.

Дики улыбнулся и на своем школьном испанском попытался объяснить верзиле, что мы проживаем в отеле и хотим на полчаса оставить машину. И что у нас сейчас очень важное дело.

– Prohibido aparcar, – еще раз бесстрастно сказал охранник.

– Дай ему денег, Дики, ему больше ничего не надо.

Охранник перевел взгляд на меня и тыльной стороной согнутого большого пальца провел по своим пышным черным усам. Размеров он был внушительных – с Дики ростом, но в два раза шире его.

– Ничего он у меня не получит, – твердо заявил Дики. – Я не собираюсь платить дважды.

– Тогда давай я заплачу, у меня есть тут кое-какая мелочь.

– Не лезь, – осадил меня Дики. – Надо уметь разговаривать с этими людьми. – Он пристально посмотрел на охранника и почти выкрикнул: – Nada! Nada! Nada! Entiende?[5]

Охранник посмотрел на наш «шевроле», потом взял двумя пальцами «дворник», оттянул и отпустил. Получился приличной силы удар.

– Он сломает машину, – вмешался я. – Не время ввязываться в сражение, из которого нельзя выйти победителем.

– Я не боюсь его, – упорствовал Дики.

– Знаю. Зато я боюсь.

Я встал перед Дики, пока тот не успел налететь на охранника. Под внешним мягким обаянием Дики прятались такие черты, как необузданность, ярость, к тому же он исправно посещал клуб дзюдо в министерстве иностранных дел. Дики ничего не боялся, вот почему я не любил работать вместе с ним. Я вложил несколько сложенных бумажек в приготовленную ладонь верзилы и подтолкнул Дики к табличке «Лифт в вестибюль отеля». Охранник проводил нас все тем же бесстрастным взглядом. Дики Крайера не удовлетворил исход противостояния. Он полагал, что я защитил его от охранника, и чувствовал себя униженным моим вмешательством.

Вестибюль отеля представлял собой распространившуюся по всему миру комбинацию из тонированных зеркал, искусственного мрамора и мягких ковров на полу. Везде считают, что на странствующую публику производит впечатление именно это сочетание. Мы сидели посреди плантации искусственных растений и смотрели на фонтан.

– Machismo[6], – проворчал Дики. Мы сидели и ждали, пока швейцар в цилиндре сыщет нам такси, которое отвезет нас к Вернеру. – Machismo, – повторил он задумчиво. – Это в каждом из них, будто других проблем нет. Поэтому тут ничего по-человечески и не делают. Пойду заявлю администратору про этого ублюдка.

– Повремени, пока машину не заберем, – посоветовал я.

– Слава Богу, хоть посольство прислало советника встретить нас. Это означает, что Лондон дал им указание обеспечить нам полное дипломатическое содействие.

– Или что здешнему посольству, включая твоего дружка Типтри, времени некуда девать.

Дики поднял голову, оторвавшись от подсчета дорожных чеков, и медленно проговорил:

– Мне очень хотелось бы, Бернард, чтобы ты помнил, что мы находимся в Мексике.

Глава 2

Это был совсем другой Вернер Фолькман. Не тот вечно погруженный в свои мысли еврейский сирота, с которым я учился в школе, не тот гениальный юнец, с которым я рос в Берлине, не тот богатый, набирающий брюшко банкир, которого принимали как своего по обеим сторонам Стены. Этот другой Вернер обладал крепкой, мускулистой фигурой, носил хлопчатобумажную рубашку с короткими рукавами и хорошо сидящие на нем хлопчатобумажные же брюки в полоску. Большие усы с опущенными кончиками были аккуратно подстрижены, то же и густые черные волосы. Отдых с двадцатидвухлетней женой омолодил его.

Фолькманы остановились в прекрасной квартире на шестом этаже дома, расположенного в небольшом дорогом квартале деловой части города. Сейчас Вернер стоял на балконе, откуда открывался вид на необъятный Мехико и горы вдали. Заходящее солнце окрасило мир в красно-розовые цвета. Грозовые тучи прошли, по небу плыли длинные рваные золотистые лоскутья. Они напоминали собой плакаты с рекламой отдыха под заходящим солнцем, оборванные рукой прошедшего мимо вандала.

Балкон был такой большой, что на нем свободно разместился комплект садовой мебели – белого цвета и дорогой – и кадки с тропическими растениями. От солнца балкон защищала густая листва вьющихся растений. На полочках, наподобие книг, выстроилась коллекция кактусов. Вернер разливал из стеклянного кувшина розовую мешанину – нечто вроде разбавленного водой фруктово-овощного салата. Здесь эту штуку подают на вечеринках, и никто в результате не напивается допьяна. Выглядела она неаппетитно, но в такую жару я с удовольствием выпил стаканчик.

Дики Крайер раскраснелся от жары. На ковбойской рубашке у него проступили пятна пота. Он снял накинутый на плечи голубой пиджак из грубого хлопка, небрежно бросил его на стул и принял от Вернера стакан с напитком.

Зена, жена Вернера, протянула свой стакан, чтобы ей долили. Она растянулась во весь рост в шезлонге, загорелая кожа ее рук и ног проглядывала сквозь полосатое платье всех цветов радуги. Когда она потянулась за стаканом, чтобы сделать очередной глоток, немецкие журналы мод, лежавшие у нее на животе, соскользнули и упали на пол. Зена чертыхнулась. У нее был необычный выговор, характерный для выходцев с бывших германских территорий на Востоке. Это, пожалуй, было единственное, что она унаследовала от своих оставшихся ни с чем родителей, и мне казалось, что ей будет лучше в жизни, если она освободится от этого единственного наследства.

– А что в этом напитке? – поинтересовался я.

Вернер поднял с пола журналы и протянул их жене. В бизнесе он проявлял жесткость, в дружбе – открытость, а Зене потакал во всем. Вернер доставал деньги у западных банкиров для финансирования экспорта в Восточную Германию, а потом получал деньги с восточногерманского правительства, имея крошечный навар с каждой операции. Расчеты происходили через авали. Эта категория бизнеса не относилась к банковской, и заниматься им мог кто хотел, но многие обожглись на этом. Если бы Вернер был размазней, он в этом бизнесе не выжил бы.

– Что за напиток? Фруктово-овощной сок, – объяснил Вернер. – В таком климате еще рано пить что-то алкогольное.

– Только не для меня, – возразил я.

Вернер улыбнулся, но не сдвинулся с места в поисках чего-нибудь покрепче. Это был мой старый и близкий друг, из тех старых друзей, что могут позволить себе в твой адрес такую нелицеприятную критику, на которую не отважится иной новый враг. Зена тоже не шелохнулась и не подняла глаз, делая вид, будто увлечена чтением журнала.

Дики вошел в балконные джунгли, чтобы взглянуть на город. Через образовавшийся прогал я разглядел, что транспорт движется черепашьим шагом. На улице прямо под нами замигали красные огни и завыли сирены: два полицейских автомобиля в обход пробки пошли прямо по тротуару. Говорят, что в этом пятнадцатимиллионном городе преступления совершаются каждые две минуты. Уличный шум здесь не прекращается никогда. Как только заканчивается поток возвращающихся по домам служащих, на дороги высыпают клиенты ресторанов и кинотеатров района Сона-Роса – Розовая зона.

– Сумасшедший дом, – проскрипел Дики.

Злобного вида черный кот, дремавший на подставке для ног, проснулся, мягко спрыгнул на пол, затем подошел к Дики и вонзил ему когти в голень, а сам поднял голову, желая посмотреть, как тому это понравится.

– Дьявол! – вскрикнул Дики. – Пошел вон, скотина!

Он попытался пнуть его ногой, но промахнулся, потому что кот быстро отскочил в сторону, словно подобную акцию против других гринго он проделывал уже не раз. Перекосив лицо от боли и потирая ногу, Дики ушел подальше от кота на другой конец балкона, где стал разглядывать уголок, в котором были собраны изделия из обожженной глины, старые маски, поделки из ткани. Все это напоминало лавку изделий народного промысла. И денег стоило, видать, немалых.

– Симпатично у вас тут, – изрек Дики.

В его устах это означало больше чем легкую насмешку. Такие вещи были совсем не в его вкусе. Все, что сильно отличалось от мебели из магазинов Хэррода, он на дух не принимал.

– Это принадлежит дяде и тетке Зены, – пояснил Вернер. – Мы присматриваем за их хозяйством, пока они в Европе.

Теперь мне стали понятны записи в блокноте у телефона. Аккуратным почерком Зены там было вписано: «бокал», «стакан», «бокал», «фарфоровая вазочка с голубыми цветками». Это был реестр разбитого – пример приверженности Зены к порядку и честности.

– Плохой сезон вы выбрали, – заметил Дики. – Или, точнее, хороший сезон выбрал дядя Зены. – Он осушил стакан и держал его дном кверху, пока кусочки льда, огурцов и лимона не сползли ему в рот.

– Зене нравится, – сказал Вернер.

Можно подумать, что его мнение не имеет значения.

Зена, не отрываясь от журнала, сообщила:

– Люблю солнце.

Она повторила эту фразу еще раз и вернулась к журналу, сразу же на свою строку.

– Только вот дожди, – пожаловался Вернер. – Да еще такие грозы, что дух захватывает.

– Так вы видели этого Штиннеса? – как бы между прочим осведомился Дики, словно не ради этого мы тащились сюда за четыре тысячи миль.

– В «Кронпринце», – ответил Вернер.

– А что это такое – «Кронпринц»? – спросил Дики, поставив стакан и вытерев пальцы бумажной салфеткой.

– Клуб.

– Какого рода?

Дики положил руки за спину, засунул большие пальцы за кожаный ремень и в задумчивости посмотрел на носки своих ковбойских башмаков. Кот подобрался к Дики и выбирал момент, чтобы вцепиться ему в икры. Дики снова хотел как следует пнуть кота, но тот проявил отменную реакцию.

– Пошел вон! – громко крикнул на кота Дики.

– Извините за кота, – обратился к Дики Вернер, – но я думаю, что тетя Зены и пустила-то нас сюда, чтобы было кому присмотреть за Херувино. Это все ваши джинсы. Кошки любят драть грубую хлопчатобумажную ткань.

– Больно-то как, – жаловался Дики, потирая ногу. – Надо обрезать ему когти или еще что-то придумать. В этих местах кошки являются переносчиками заболеваний.

– А какое имеет значение, какого рода клуб? – неожиданно задала вопрос Зена.

Она захлопнула журнал и движением головы откинула волосы назад. С распущенными волосами она выглядела совсем по-другому. Это уже была не женщина, своим трудом зарабатывающая себе на жизнь, а праздная дама. Волосы у Зены были длинные и иссиня-черные, заколотые сзади серебряным мексиканским гребнем. Зена достала его, провела несколько раз по волосам и снова заколола.

– Это клуб бизнесменов – выходцев из Германии, – объяснил нам Вернер. – Существует с тысяча девятьсот второго года. Зене нравится там буфет и танцы по пятницам. Здесь в городе большая немецкая колония. Давно уже.

– Вернер говорил, что за отыскание Штиннеса должны заплатить, – подала голос Зена.

– Обычно да, – уклончиво ответил Дики, хотя знал, что за столь обычную информацию почти нет шансов получить вознаграждение. Должно быть, Вернер нарочно придумал это, чтобы побудить Зену помочь нам. Я взглянул на Вернера, а он, не меняя выражения лица, – на меня.

– А откуда вы узнали, что это действительно Штиннес? – спросил Дики.

– Точно Штиннес, – уверенно заявил Вернер. – Его имя есть в списке членов клуба, и в баре кредит на его имя.

– И еще чековая книжка, – добавила Зена. – На чеках – его имя.

– В каком банке? – спросил я.

– «Бэнк оф Америка», – ответила мне Зена, – филиал в Сан-Диего, штат Калифорния.

– Имена – это еще ничего не значит, – возразил Дики. – Откуда вы знаете, что это человек КГБ? Хорошо, пусть даже так, но откуда такая уверенность, что это тот самый, который допрашивал Бернарда в Восточном Берлине? – При этом он сделал небрежный жест в мою сторону. – Это может быть лицо, прикрывающееся тем же самым именем. Мы знаем, что в КГБ так делают. Я правильно говорю, Бернард?

– Да, бывало такое, – подтвердил я, хотя убей меня Бог, если в моей памяти хранился случай, чтобы тугие на раскачку, но аккуратные чиновники из КГБ прибегали к таким заезженным приемам.

– И сколько? – вступила в разговор Зена. Когда Дики взглянул на нее и непонимающе вздернул брови, она повторила свой вопрос более распространенно: – Сколько вы собираетесь нам заплатить за информацию о Штиннесе? Вернер говорил, что он вам нужен до зарезу. Вернер говорил, что это очень важная фигура.

– Не торопитесь, – придержал ее Дики. – Пока что у нас его нет. Мы еще не смогли точно идентифицировать его.

– Эрих Штиннес, – затараторила Зена, словно рассказывала наизусть хорошо выученное стихотворение, – около сорока, редеющие волосы, дешевые очки, дымит как паровоз, берлинское произношение.

– Борода есть?

– Бороды нет, – ответила Зена и поспешно добавила: – Должно быть, он сбрил ее.

О, эта женщина так просто не откажется от своих притязаний.

– И вы, значит, говорили с ним? – спросил я.

– Он там бывает каждую пятницу, – снова включился в разговор Вернер. – Буквально каждую. Он сказал Зене, что работает в советском посольстве. Говорил, что он просто шофер.

– Вечно они шоферы, – прокомментировал я. – Так они говорят, когда их спрашиваешь, откуда у них такие шикарные машины и почему они ездят куда им вздумается. – Я долил себе фруктового пунша Вернера. В графине уже почти ничего не осталось, кроме зеленой кашицы и разбухших кусочков лимона. – А он не говорил о книгах или американских фильмах, Зена?

Она рывком опустила ноги на пол, показав загорелые коленки и выше. Надо было видеть лицо Дики Крайера, когда Зена одергивала платье. В ней была та сексуальность, которая свойственна молодой и здоровой женщине, пышущей энергией. Теперь, когда она не сомневалась, что это тот самый Штиннес, в ее серых перламутровых глазах заиграли искорки.

– Да, верно. Говорил, что любит голливудские мюзиклы и английские детективные романы…

– Тогда это он, – отметил я вслух без особого энтузиазма. Втайне я надеялся, что тревога ложная и я сразу же вернусь в Лондон, домой, к детям. – Да, это «Ленин», тот самый, что сопровождал меня до контрольного пункта «Чарли», когда меня освободили.

– И что теперь будет? – спросила Зена.

Она была невысокой, едва по плечо Дики. Говорят, что невысокие люди обладают повышенной агрессивностью, которая будто бы призвана компенсировать их недостаток в росте. Но, глядя на Зену Фолькман, можно было подумать, что агрессивных людей природа нарочно делает покороче, чтобы они не установили господство над миром. В Зене агрессивность так и бурлила – словно кипящее молоко в невысокой кастрюльке, поднявшееся к самому краю и грозящее вот-вот выплеснуться.

– Так что вы с ним собираетесь делать? – не унималась она.

– Об этом не спрашивают, – посоветовал ей Вернер.

– Мы хотим поговорить с ним, миссис Фолькман. Никаких грубостей и насилия – вы ведь этого опасаетесь?

Я проглотил пунш. Сейчас рот у меня был забит кусочками льда и лимонными косточками. Зена улыбнулась. Она боялась не применения силы, а перспективы не получить денег за свои хлопоты. Она встала и медленно потянулась, поводя плечами, подняв над головой одну, потом другую руку, лениво демонстрируя свою сексуальность.

– Вам нужна моя помощь? – спросила она.

Дики не ответил напрямую. Он перевел взгляд с Зены на Вернера, потом обратно и сказал:

– Штиннес – майор КГБ. Это слишком низкое звание, чтобы на него имелись приличные данные в компьютере. Большую часть сведений о нем мы имеем от Бернарда, Штиннес его допрашивал. – Его взгляд на меня в данном случае должен был подчеркнуть недостоверность сведений, не подтвержденных данными из других разведывательных источников. – Но его арена – Берлин. Что ему нужно в Мексике? Что это за игра, которую он ведет? И чего ему нужно в вашем немецком клубе? Он ведь, должно быть, русский по национальности?

Зена засмеялась.

– А вы порекомендовали бы ему «Перовский»? – И снова засмеялась.

– Зена очень хорошо знает этот город, Дики. У нее здесь и дяди с тетями, и двоюродные сестры с братьями, и племянник. Когда она в первый раз бросила школу, то жила полгода тут.

– Кто это или что это – Перовский? – спросил Дики.

Дики занимал должность контроллера резидентур нашей разведки в Германии и не любил, если над ним подшучивали. Еще я заметил, что он не сразу принял тон обращения к себе со стороны Вернера, когда тот начал называть его по имени.

– Зена шутит, – пояснил Вернер. – «Перовский» – это большой, но вроде хиреющий клуб для русских, он рядом с Национальным дворцом. На первом этаже там ресторан, он открыт для всех. Клуб появился после революции. Члены его – графы, князья и вообще народ, который сбежал от большевиков. Сейчас там здорово все перемешалось, но антикоммунистический дух по-прежнему жив. Сотрудники советского посольства обходят его стороной. Такой человек, как Штиннес – если пойдет туда и сболтнет там что-нибудь не то, – может вообще оттуда не выйти.

– Так уж и не выйти? – не поверил я.

Вернер повернулся ко мне.

– В этом городе жестокие нравы, Берни. Он совсем не такой, как на рекламных плакатах.

– А «Кронпринц» не так привередлив насчет членства? – полюбопытствовал Дики.

– Туда не ходят говорить о политике. Это единственное заведение в городе, где можно выпить настоящего немецкого бочкового пива и отведать доброй немецкой кухни, – продолжал рассказывать Вернер. – Очень популярное место. Туда приходят самые разные люди. Многие – из тех, которые находятся здесь проездом: экипажи самолетов, торговцы, старший персонал судов, бизнесмены, даже священнослужители.

– А сотрудники КГБ?

– Вы, англичане, бывая за границей, избегаете друг друга. А мы, немцы, любим бывать вместе. Восточные немцы, западные, беженцы, скрывающиеся от налогов, сбежавшие от жен, прячущиеся от кредиторов, скрывающиеся от полиции. Нацисты, монархисты, коммунисты и даже евреи вроде меня. Мы любим бывать вместе, потому что мы все из Германии.

– И даже вместе с такими немцами, как Штиннес? – съязвил Дики.

– Он, должно быть, жил в Берлине. У него такой же хороший немецкий, как у Берни, – сказал Вернер, взглянув в мою сторону. – Его язык звучит где-то даже более убедительно, потому что у него тип сильного берлинского акцента, который услышишь нечасто, разве что в некоторых рабочих пивных Берлина. Только когда я начал внимательно прислушиваться к его произношению, то уловил в нем что-то не то, еле заметное. С любым спорю, что в клубе думают, будто он немец.

– Он сюда приехал не загорать, – сказал Дики. – Такого человека могли прислать только для выполнения специального задания. А ты что думаешь, Бернард?

– Штиннес был на Кубе. Он мне сам рассказывал, когда мы с ним разговаривали. По делам кубинской службы безопасности. Я покопался в старых делах и пришел для себя к выводу, что он ездил туда давать им какие-то советы – в семидесятом, когда у них произошла большая чистка в верхах, очень солидная перетряска. Уже тогда Штиннес, должно быть, являлся в некотором роде экспертом по Латинской Америке.

– Бог с ним, с прошлым, – не унимался Дики. – А сейчас что он тут потерял?

– Поддерживает связь с агентурой, я полагаю. Гватемала относится к числу приоритетов КГБ, а она не так далеко отсюда. Тут любой может попасть туда. Граница – только джунгли.

– Не думаю, что в этом дело, – усомнился Вернер.

– Восточные немцы, – напомнил я им, – начали помогать Сандинистскому фронту национального освобождения задолго до того, как у него появились перспективы на победу и создание правительства.

– Восточные немцы поддерживают любого, кто способен быть бельмом на глазу у американцев, – сказал Вернер.

– Так что, ты думаешь, он все-таки тут делает? – не отставал от меня Дики.

Я был в нерешительности, потому что не знал, как много хочет услышать от меня Дики в присутствии Зены и Вернера, но, раз уж Дики ждет от меня ответа, решил сказать, что в голову придет.

– У Штиннеса хороший английский. Если чековая книжка – это не просто способ сбить нас с толку, то он приехал сюда на связь с агентурой, находящейся в Калифорнии, которая таскает им новейшие разработки по электронике и программированию с тамошних фирм.

Естественно, это была чистой воды импровизация: у меня не было ни малейшей догадки о целях пребывания здесь Штиннеса.

– А что это вдруг Лондону приспичило заняться этим делом? – спросил Вернер, который знал меня достаточно хорошо, чтобы сообразить, что я блефую. – Только не говорите мне тут, что ваша контора подняла переполох вокруг Штиннеса из-за того, что тот ворует у американцев компьютерные секреты.

– Ничего другого мне не приходит в голову, – только и мог я ответить.

– Бернард, только не надо со мной, как с ребенком, – попросил меня Вернер. – Не хочешь говорить – так и скажи.

Как бы в ответ на раздражительную реакцию Вернера Зена подошла к камину и нажала кнопку. Откуда-то из лабиринта комнат донесся звук шагов, и появилась женщина, явно индейских кровей. Голову она держала высоко, как и многие мексиканцы, словно они несли кувшин с водой на голове. Глаза ее были полуприкрыты.

– Я была уверена, что вам захочется попробовать мексиканской еды, – сказала Зена.

Этого мне лично хотелось меньше всего, но Зена, не дожидаясь нашей реакции, объявила женщине, что мы готовы сесть за стол немедленно. У Зены был бедный испанский, но говорила она на нем так бегло и самоуверенно, что от этого он казался лучше. Зена во всем была такая.

– Она прекрасно понимает немецкий и кое-как – английский, – сообщила нам Зена, после того как женщина ушла. Этим самым она предупредила нас, что нужно следить за собой и не болтать при этой женщине лишнего. – Мария работает у тети больше десяти лет.

– Но вы говорили с ней вовсе не по-немецки, – заметил Дики.

Зена улыбнулась ему.

– Вначале вы говорите «тортильяс», «такое», «гуакамоле», «кесадильяс»[7] и так далее, а потом добавляете рог favor[8] – и вас прекрасно поймут.

Стол выглядел весьма изящно. На скатерти ручной вышивки сияли серебром приборы, переливался на свету хрусталь. Еда была вкусная и, слава Богу, не слишком мексиканская. Я не большой любитель примитивных вариаций тортильяс, кашицы из бобов с перцем, от которой немеет все во рту и жжет все внутренности «от Далласа до мыса Горн». Начали мы с омаров, приготовленных на углях, и холодного белого вина. Жареных бобов пока что не появлялось. Все было сделано Зеной явно в качестве подготовки к получению вознаграждения за Штиннеса.

Занавеси на окнах были раздвинуты, и в комнату через открытые окна попадал свежий воздух. Но не прохладный, потому что циклон со стороны Залива не подошел к берегам и ожидаемой грозы и бури не состоялось, да и температура снизилась незначительно. Солнце скрылось за горами, со всех сторон окружавшими город, и небо сделалось розово-лиловым. Городские огни были, казалось, приколоты к темному фону наподобие звезд в планетарии, и простирались до подножия отдаленных гор, где превращались в Млечный Путь. В столовой единственным источником света служили высокие свечи, сиявшие в почти неподвижном воздухе, но света их не хватало, и в комнате царил полумрак.

– Иногда Центр опережает наших американских друзей, – продолжил Дики обсуждавшуюся уже тему, накалывая вилкой новую шейку омара. Неужели он так долго обдумывал, что бы такое сказать Вернеру? – Когда мы получаем ценные сведения о том, что КГБ хозяйничает на заднем дворе Дяди Сэма, это здорово усиливает наши позиции в отношениях и на переговорах с Вашингтоном.

Вернер протянул руку через стол и налил еще вина жене.

– Это чилийское вино, – сообщил он нам и налил вина первому Дики, потом мне и себе. Так Вернер показал, что не верит ни единому слову Дики, но тот вряд ли это понял.

– Неплохое, – глубокомысленно ответил Дики, сделав глоток, закрыв глаза и несколько запрокинув голову, чтобы полнее отдаться восприятию букета. Так он всегда изображал из себя знатока вин. Перед этим он устроил целое представление, когда принюхивался к пробке. – Полагаю, что теперь, когда песо полетело вниз, тут будут проблемы с импортными винами. А у мексиканских такой вкус, к которому нужна привычка.

– Штиннес приехал сюда две-три недели назад, – перешел Вернер на главную тему. – Если ваш Центр интересуется Штиннесом, то не потому, чем он занимается сейчас в Силиконовой долине[9] или в гватемальских джунглях. Его интерес связан с тем, чем занимался Штиннес в Берлине последние два года.

– Вы так думаете? – сказал Дики, глядя на Вернера с дружелюбным и уважительным интересом человека, который хочет что-то выведать. Но Вернер видел его насквозь.

– Я не идиот, – произнес Вернер бесстрастным тоном и в то же время подчеркнуто. Так невнимательному официанту напоминают, что клиент просил его принести бескофеинового кофе, а не того, что он принес. – Я бегал от людей КГБ, когда мне еще было десять лет. Мы с Берни работали на ваш департамент, когда в шестьдесят первом построили Стену и вы еще ходили в школу.

– Очко засчитано, старина, – промолвил Дики с улыбочкой.

Он мог позволить себе эти улыбочки. Дики был двумя годами моложе нас с Вернером, меньше меня служил в разведке, но у него была завидная должность контроллера резидентур разведки в Германии – должность, которую он получил в условиях острой конкуренции. И, несмотря на все слухи о грядущей перетряске в нашем ведомстве, он по-прежнему крепко сидел на своем стуле.

– Мне ведь в Лондоне вся эта публика не выкладывает, – пожаловался Дики, – что там у них в голове. Я простой чернорабочий. Ко мне отнюдь не приходят советоваться, не надо ли построить новую атомную станцию. – Дики с такой тщательностью мазал маслом последний кусочек омара, что стало ясно: он свое сказал.

– Расскажи мне о Штиннесе, – попросил я Вернера. – Может, он приходит в «Кронпринц» поводить на веревочке агентуру КГБ, своих зомби? Или просто так? Сидит он в уголке со своим стаканчиком «берлинского белого» или вынюхивает что-нибудь? Как он себя ведет, Вернер?

– Он отшельник, – ответил мне Вернер. – Он, возможно, никогда и не заговорил бы с нами, если бы не принял Зену за одну из бидермановских сестер.

– А кто они такие? – полюбопытствовал Дики. Остатки блюда с омарами были убраны, и индианка нанесла нам мексиканские кушанья: жареные бобы, целиковые красные перцы и тортилью в разных вариациях: энчиладас, такое, тостадас и кесадильяс. Дики сделал выдержку и только после того, как ему назвали и рассказали о каждом блюде, положил себе на тарелку всего понемногу.

– Здесь, в Мексике, красный перец имеет сексуальное значение, – сообщила Зена, обращаясь к Дики. – Считается, что злой перец – еда мужественных и сильных мужчин.

– О, я люблю красный перец, – сказал Дики, поддерживая шутливый тон, предложенный Зеной. – С детства питаю слабость, – произнес он, протягивая руку к блюду, на котором было разложено множество разнообразных стручков. Вернер внимательно наблюдал за действиями Дики. Тот тоже посмотрел на Вернера. – Вот этот, маленький, темный, – с ног сбивает, – взялся объяснять столу Дики. Взял же большой и бледно-зеленый стручок, улыбнулся, глянув на наши недоверчивые лица, и откусил немного.

Как только Дики закрыл рот, наступило молчание. Все в комнате, за исключением самого Дики, знали, что он по ошибке принял этот стручок кайенского перца за очень слабый «ахи» из восточных областей Мексики. Но скоро и сам Дики понял это. Лицо у него покраснело, рот сам открылся, из глаз побежали слезы. Вначале он не знал, что ему делать с этим невыносимым жжением, но потом начал набивать рот простым отварным рисом и глотать его, набивать и глотать.

– Бидерманы – это богатая берлинская семья, – вспомнив про вопрос Дики, стала отвечать Зена, словно не замечая его страданий, – хорошо известная в Германии. У них вложены большие деньги в германские туристические компании. Газеты говорят, что их компания взяла кредит на миллионы долларов, чтобы построить деревню для туристов на полуострове Юкатан. Но ее так и не построили. Эриху Штиннесу я показалась похожей на младшую из сестер – Поппи, которая вечно появляется в газетных сплетнях.

Потом все помолчали, дожидаясь, пока Дики придет в себя. Наконец он откинулся на спинку стула и оказался в состоянии изобразить на лице унылую улыбку. На лбу у Дики выступили капли пота, он дышал широко раскрытым ртом.

– А ты знаешь этих Бидерманов, Бернард? – спросил Дики севшим голосом.

– Возьмите авокадо, очень помогает, – посоветовал Вернер.

Дики взял из вазы грушевидный плод и стал его уплетать.

– Когда мой отец служил при военной администрации в Берлине, – стал рассказывать я, – он выдал Бидерману-отцу лицензию на право заниматься обслуживанием населения автобусными перевозками, тогда это только начиналось. С этого и пошло богатеть их семейство, по-моему. Так что я их знаю. Поппи Бидерман присутствовала на обеде у Фрэнка Харрингтона – во время моей последней поездки в Берлин.

Дики быстро орудовал ложечкой, расправляясь с авокадо, – ему хотелось погасить пожар во рту.

– Ну и злой, – признался он все-таки наконец.

– Никогда нельзя быть уверенным, какой стручок злой, какой слабый, – пояснила Зена таким ласковым голосом, что я пришел в удивление. – Перекрестное опыление, они все скрещены-перекрещены. На одном и том же растении могут быть и презлые, и сладкие перцы. – И Зена улыбнулась.

– А не могут эти Бидерманы представлять интерес для Штиннеса? – спросил Дики. – Например, у них может быть предприятие, которое производит компьютерные программы в Калифорнии или что-нибудь еще в этом роде. Ты не в курсе, Бернард?

– Даже если так, то нет смысла устанавливать контакт с боссом, – сказал я. Дики уперся в эту идею насчет Силиконовой долины, и столкнуть его с этой дороги будет непросто. – Если уж и выходить на кого-то, то лучше на сотрудника лаборатории микросхем. Или разработчика программ.

– Надо уяснить ситуацию насчет Калифорнии, – со вздохом произнес Дики.

Тем самым он готовил меня к тому, что мне предстоит беготливая неделя в Мехико, а он поедет послоняться по Калифорнии.

– Тебе куда проще взять да и поговорить с Бидерманами, – высказал я свое мнение.

– Кстати, Штиннес спрашивал о Бидерманах – интересовался, не знаю ли я их. Я знавал Пауля неплохо, но Штиннесу сказал, что знаю об этом семействе из газет.

– Вернер, а ты не говорил мне, что знаком с этими миллионерами, – заволновалась Зена. – Про них вечно сплетничают в газетах. Поппи Бидерман очень красивая. Она только что развелась с миллионером.

Дики взглянул на меня и сказал:

– Лучше ты поговори с Бидерманом. Мне нет никакого смысла светиться. Сделай это так, неофициально. Узнай, где он, пойди и побеседуй с ним. Сделаешь, Бернард? – Это был приказ в американском стиле, вроде ни к чему не обязывающей просьбы.

– Можно попытаться.

Дики продолжал:

– Не хочется связываться из-за этого с Лондоном или просить Фрэнка Харрингтона, чтобы он представил нас или чтобы весь мир знал о нашем интересе к Бидерману. – Он налил себе воды со льдом и отпил немного. Он уже совсем было начал приходить в себя, но вдруг внезапно заорал: – Ах ты, мерзавец! – Взгляд его остановился на бедном перепуганном Вернере, а голова нагнулась к столу. Вернер ошарашенно смотрел на Дики, который, чуть ли не положив голову в тарелку, снова крикнул: – Вот проклятый кот!

– Какой же ты противный, Херувино, – укоризненно произнесла Зена и нагнулась было, чтобы отцепить кота от ноги Дики, но на этот раз Дики изловчился и пнул кота так, что Херувино, взвизгнув от боли, отлетел в сторону.

Зена вскочила, красная и рассерженная.

– Ему же больно, – недовольно вымолвила она.

– Дико сожалею, – извинился Дики. – Это просто рефлекс, мне очень жаль.

Зена ничего не сказала, только кивнула и пошла искать убежавшего кота.

– Пауль Бидерман проще в обхождении, – подал голос Вернер, желая нарушить неприятное молчание. – В прошлом году он сделал мне банковскую гарантию. Это мне обошлось недешево, но зато он помог мне в тот момент, когда это понадобилось. У него есть контора в городе и дом на побережье, в Ткумасане. – Вернер взглянул в сторону двери, но Зена не показывалась.

– Ну и прекрасно, Бернард. Вот и берись за него, – подвел итоги Дики.

Я тоже был знаком с Паулем Бидерманом. Недавно в Берлине мы при встрече обменялись с ним приветствиями, хотя я в первый момент не узнал его. Спустя какое-то время он попал в автокатастрофу. На своем новеньком «феррари» он возвращался в Мехико после крепкой выпивки в городе Гватемале. На скорости сто двадцать миль он влетел в придорожные джунгли. Вначале его долго искали, потом долго извлекали из машины. Девушка, которая ехала с ним, погибла, но следствие представило все несколько иначе. Какова бы ни была правда, одна нога у него стала короче другой, а через лицо прошел шрам, состоящий из сотни мелких аккуратных швов. Однако постигшее его несчастье ничуть не помогло мне преодолеть отвращение к Паулю Бидерману.

– Пока что договоримся: все в устной форме, никаких отчетов о встрече, ничего письменного. Ни обо мне, ни о себе, ни о Бидермане.

Дики отрезал все выходы. Ничего письменного, пока Дики не выслушает итоги встречи, не выявит все недостатки и достоинства сложившейся ситуации с божеской беспристрастностью.

Вернер метнул взгляд в мою сторону.

– Понятно, Дики, – пробурчал я.

Дики Крайер порой выглядел таким шутом. Но сейчас это был умница Дики, который знал, чего хочет и как этого достичь. Даже если ради этого порой надо было дать выход маленьким и некрасивым рефлексам.

Глава 3

Какой же отвратительный запах в джунглях! Под яркой зеленью и невообразимых окрасок тропическими цветами по обеим сторонам дороги – это зрелище тянется словно бесконечно длинная витрина шикарного цветочного магазина – лежит болотистое гниющее месиво, источающее зловоние канализационного коллектора. Иногда дорога погружалась в полумрак из-за переплетенных над головой растений, а свисавшие лианы чиркали по крыше автомобиля. Мне приходилось даже поднимать стекло, хотя кондиционер и не работал.

Дики со мной не было. Дики улетел в Лос-Анджелес, оставив мне контактный телефон офиса американской федеральной службы. Она располагалась недалеко от Беверли-Хиллз, где наверняка в данный момент и проводил время Дики. Сидит небось у бассейна с голубой водой, потягивая что-нибудь прохладительное и изучая длинное меню с тем самозабвением, которое отличало все его действия, касавшиеся его благополучия и удобств.

Большой голубой «шеви», который он оставил мне, был не самой подходящей машиной для этих скверных дорог, извивающихся среди джунглей. Ввезенный сюда беспошлинно тем другом Дики из посольства – советником Типтри, автомобиль не располагал жесткой подвеской и усиленным шасси – непременным достоинством машин, приобретаемых на внутреннем рынке. Я прыгал, как чертик на резиночке, когда автомобиль попадал в выбоину, и замирал, услышав треск или скрежет при задевании за ухаб. А дорога в Ткумасан как раз и состояла из рытвин и ухабов.

Я выехал утром пораньше с намерением поскорее разделаться с горной грядой Сьерра-Мадре и ко времени позднего ленча оказаться в каком-нибудь ресторанчике, где и пересидеть самую жаркую часть дня. На самом же деле мне пришлось провести эту самую жаркую часть, сидя на корточках на пыльной дороге в компании трех ребятишек и курицы и меняя спущенное колесо, ругая при этом последними словами Дики, Генри Типтри с его машиной, родную лондонскую контору и Пауля Бидермана. Особенно Бидермана – за то, что он избрал для своей обители такой Богом забытый угол, как Ткумасан, штат Мичоакан, на тихоокеанском побережье Мексики. В такое место можно ездить только тем, у кого есть свой самолет или отличная яхта. Ездить сюда из Мехико на «шеви» этого Типтри я не пожелал бы и врагу.

Уже близился вечер, когда я подъехал к деревне, которую одни называли «Малый Сан-Педро», другие – «Сантьяго» – смотря по тому, кто мне в очередной раз подсказывал дорогу. На карте ее не было ни под тем, ни под другим названием, а дорога обозначалась в виде прерывистой красной линии. Деревня состояла из мусорной кучи, пары дюжин домишек, сляпанных из грязи с добавлением ржавого рифленого железа, сборного блочного дома с огромным крестом наверху и забегаловки под зеленой жестяной крышей. Это заведение не падало лишь благодаря рекламе пива и прохладительных напитков: щиты с рекламой были прибиты гвоздями там, где стены потрескались, поэтому часто с перекосом и разве что не вверх ногами. Заведение явно испытывало острую необходимость в дополнительных рекламных щитах.

Деревня Сантьяго – это вам не курорт для туристов. В уличной пыли здесь не увидишь ни выброшенной упаковки от кино- и фотопленки, нет ни бумажных салфеток, ни коробочек из-под витаминов. Здесь не было даже вида на океан, его загораживал целый пролет широких каменных ступеней, которые вели в никуда. Даже людей – и то не было видно. Одни только животные – кошки, собаки, несколько коз да вечно неугомонных кур. Возле заведения стоял облупленный красный «форд». Только подъехав поближе, я увидел, что он стоит на кирпичах, весь выпотрошен и внутри сидят куры. Я хлопнул дверцей «шевроле», и тут появились первые люди. Появились они из упомянутой мусорной кучи, которая вроде и была таковой, но с другой стороны и нет. Она представляла собой ячеистые соты, слепленные из коробок, металлических бочек и жестяных банок. Оттуда не вышло ни одной женщины и ни одного ребенка – только низкорослые тамошние мужчины с теми спокойными и загадочными лицами, что встретишь на скульптурах ацтеков – искусстве, от которого веет жестокостью и смертью.

Запах джунглей долетал и сюда, но здесь к нему еще примешивался запах нечистот человеческого обиталища. Вокруг этого сооружения бродили собаки с признаками чесотки на шкурах и обнюхивали друг друга. С одной стороны деревенская забегаловка была украшена аляповатой росписью во всю стену. Цвета росписи выцвели, но в общих чертах угадывались красный трактор, прокладывающий себе дорогу в высокой траве, и улыбающиеся и приветственно размахивающие руками крестьяне. По всей видимости, это была составная часть правительственной пропаганды по поводу давно заброшенной очередной аграрной программы.

Жара все еще стояла невыносимая, и у меня рубашка прилипла к влажному телу. Солнце садилось, по пыльной деревенской улице поползли длинные тени, электрические лампочки над входом в забегаловку казались в голубоватом воздухе слабо различимыми желтыми пятнами. Я перешагнул через огромную дворнягу, спавшую у входа, и распахнул открывающиеся в обе стороны двери в заведение. За стойкой на высоком стуле сидел толстый усатый человек. Уронив голову на грудь, он спал. Высоко задрав ноги, ботинками он упирался в выдвижной ящик под кассовым аппаратом. Когда я вошел, он поднял на меня глаза, вытер лицо грязным носовым платком и кивнул мне, но без тени улыбки.

Внутреннее убранство заведения было под стать его наружному виду. Прежде всего в глаза бросался случайный набор всевозможных «украшений», удовлетворяющих самому примитивному вкусу. На стенах висели выцветшие семейные фотографии, их рамки либо потрескались, либо были изъедены жучками. Тут же красовались два старых рекламных плаката «Пан-Америкэн эйруэйз», изображавшие Швейцарские Альпы и предместья Чикаго, фотографии мексиканских кинозвезд в красивых купальниках и вульгарные девицы из американских порнографических журналов. В одном углу я увидел чудесный старый музыкальный автомат, но он оказался чисто бутафорским: механизм из него выпотрошили. В другом углу стояла бочка из-под нефтепродуктов, которая использовалась в качестве туалета. Раздавались звуки мексиканской музыки – из динамика, ненадежно укрепленного на полочке над бутылками текилы, которую, несмотря на обилие этикеток, наверняка наливали из одной бочки.

Я заказал две бутылки пива – себе и хозяину. Он достал их из холодильника и разлил разом, держа обе бутылки в одной руке и два стакана – в другой. Пиво было темное, крепкое и очень холодное.

– Salud у pesetas, – произнес хозяин.

Я выпил за «здоровье и деньги» и спросил хозяина, не знает ли он кого, кто мог бы починить проткнутую шину. Вначале он осмотрел меня сверху вниз и снизу вверх, потом вытянул шею, чтобы взглянуть на мой «шеви», хотя, вне всякого сомнения, видел, как я подъезжал. По тщательном размышлении он наконец сказал, что есть человек, который сделает такую работу. Сделать можно, но материал дорогой и достать трудно. Есть такие, что говорят, будто могут, но они так заляпают камеру, что в жару да на таких дорогах она сразу станет спускать, и сядешь на полпути. Тормоза, рулевое управление и колеса – это самое важное в машине. У него самого, правда, машины нет, но есть у двоюродного брата, так что он в этих делах понимает. В здешних местах, если встанешь на дороге, можно запросто нарваться на нехорошую публику, даже на bandidos. И если проколото колесо, надо найти человека, который починит как надо. Я пил пиво и понимающе кивал. В Мексике иначе нельзя, здесь ничего не добьешься, если в такой ситуации будешь перебивать собеседника. Он так вразумительно рассказывает, потому что хочет получить свой процент. Хозяин что-то громко крикнул людям, торчавшим в дверях, и те исчезли. Ясно, они побежали сообщить человеку, который умеет заделывать камеру, что настал его счастливый день.

Мы выпили еще по пиву. Я узнал, что cantinero зовут Доминго. Тут проснулся пес, разбуженный шумом кассового аппарата, и заворчал.

– Спокойно, Педро, – приказал псу хозяин.

Он поставил передо мной красные перцы, но я поблагодарил его и отказался. Положив деньги на стойку, я спросил его, далеко ли отсюда до дома Бидермана. Некоторое время Доминго иронично разглядывал меня и только потом приступил к ответу. Дорога тут неблизкая, очень неблизкая, и плохая. Местами ее здорово размыло дождями. В этот сезон тут всегда так. На мотоцикле или, скажем, на джипе доедешь. А на этой, как он выразился, «двуспальной кровати» – cama matrimonial – нет никаких шансов добраться туда. Лучше пешком, как все деревенские. Тут ходу – пять минут, ну десять. Самое большее – пятнадцать. Дорога как раз выведет к дому Бидермана.

Я объяснил Доминго, что сеньор Бидерман должен мне кое-какую сумму денег. Как он думает, без проблем я смогу получить их с него?

Доминго посмотрел на меня, будто я свалился с Марса. Я что, не знаю, что сеньор Бидерман muy rico, muy, muy rico?[10]

– А насколько «очень»? – попытался уточнить я.

– Никогда не кажется, что отдаешь мало, а имеешь много, – ответил хозяин словами испанской поговорки. – И много он вам должен? – полюбопытствовал он.

Этот вопрос я пропустил мимо ушей.

– А он дома сейчас? – спросил я, играя лежавшими на стойке деньгами.

– Это такой человек, с которым трудно иметь дело, – сообщил мне Доминго. – Дома-то он дома. Он там все время один. Работать у него никто больше не хочет, жена теперь приезжает редко. Никто во всей округе не хочет у него работать. Он даже сам себе стирает.

– А почему так?

Четыре пальца Доминго сжал в кулак, а большой приставил ко рту – показать мне, что Бидерман здорово закладывает.

– Он, когда разойдется, может раздавить две-три бутылки. Текила, мескал, агардьенте, импортное виски – как заведется, ему все равно что. И начинает цепляться, если кто не хочет выпить с ним. Как-то ударил одного парня – он чинил ему крышу, – так тот попал в больницу. Работа так и осталась незаконченной, и никто теперь не хочет браться за нее.

– А как он относится к тем, кто хочет получить с него деньги?

Доминго воспринял мой вопрос без улыбки.

– Когда не пьет, он хороший человек. Э, мало ли, может, у него какие неприятности, кто знает?

Мы вернулись к разговору об автомобиле. Договорились, что Доминго позаботится о ремонте и присмотрит за машиной. Если приедет грузовик с пивом, то можно перебросить машину к самому дому Бидермана, предложил Доминго. Я сказал, что не надо, пусть стоит где стоит.

– Дорога к дому Бидермана хорошая? – спросил я и дал ему денег.

– Какой ни пойдешь – все плохие, – очень серьезным тоном ответил Доминго. Я подумал, что это тоже поговорка.

Я достал из машины дорожную сумку с ремнем через плечо. В ней лежали чистая рубашка, белье, плавки, полотенце, бритвенные принадлежности, большой целлофановый пакет, веревка, фонарь, антибиотики, ломатил и полбутылки рома – промывать открытые раны и ссадины. Пистолет я не взял. В Мексике гринго лучше оружия не носить.

Я пошел по дороге, которую мне показал Доминго. Это была узкая тропинка, проложенная крестьянами на поля и плантации. После лестничного пролета она стала забираться довольно круто вверх. Доминго разъяснил мне, что лестница – это все, что осталось от ацтекского храма. Наверху было солнечно, а долины уже погружались в тень. Я оглянулся и увидел, что «шеви» обступили жители деревни, а перед всеми с видом владельца вышагивает Доминго. Педро задрал лапу и метил переднее колесо. Доминго поднял на меня глаза, будто почувствовав мой взгляд, но рукой не помахал. Я так понял, что человек он был не приветливый, а просто разговорчивый.

Я опустил рукава рубашки для защиты от москитов. Дорога шла верхом поросшего кустарником холма, извиваясь среди больших камней и отдельных скоплений юкки[11], листья которой, словно сабли, вырисовывались на фоне неба. По каменистой тропинке идти было нелегко, и я часто останавливался, чтобы перевести дыхание. Сквозь сосновую хвою и листву низкорослого дубняка виднелись розоватые горы, через которые я сегодня проезжал. К северу расположилось много высоких гор, похожих на вулканы. Расстояние до них, а следовательно и их высоту, я не взялся бы определить, в прозрачном вечернем воздухе их очертания вырисовывались предельно четко, и они казались ближе, чем на самом деле. На всем пути то и дело попадалась на глаза автомобильная дорога, которая в обход холмистых отрогов часто уходила в сторону побережья. Дорога действительно была отвратительной. Полагаю, никто помимо Бидермана ею не пользовался.

Путешествие к дому Бидермана заняло около часа. Когда с вершины гряды, по которой я шел, открылся вид на его дом, я был уже почти рядом. Это был небольшой дом современной постройки и стиля. Его фундамент вырастал из скал, о которые разбивались огромные волны Тихого океана. Сам дом был построен из стальных конструкций матового черного цвета и декоративной древесины. От дома к берегу океана тянулась полоса джунглей, которые отгораживали от внешнего мира уютный клочок песчаного пляжа. От пляжа отходил короткий деревянный причал. Никаких лодок или яхт и автомашин я не заметил. В самом доме было темно.

Территория вокруг жилища Бидермана была огорожена плетеным металлическим забором, поврежденным оползнем. Проволока оказалась прорванной и загнутой кверху, так что в ограде открывалось отверстие достаточно большое, чтобы через него проникнуть на территорию. Тропинка вела к дыре в ограде и заканчивалась поросшим травой пригорком. Во дворе росло немало цветов – белая и розовая камелия, флорибунда и вездесущая бугенвиллея. При доме имелся гараж на две автомашины и навес – тоже для автомашин. Свеженасыпанную гравийную дорогу, что шла от гаража, хозяин искусно замаскировал зеленью. Но машин в гараже не было и не должно было быть. Ворота оказались припертыми снаружи деревянными щитами.

Стало быть, Пауль Бидерман сбежал – несмотря на то, что мы договорились с ним о встрече. Этому я не удивился: он всегда был трусоват.

В дом я проник без труда. Главную дверь он запер, но на траве лежала приставная деревянная лестница, которая доставала до балкона. Окно оказалось запертым на пластмассовую защелку, сломать которую не представляло труда.

Через окно в дом проникало вполне достаточно света, чтобы увидеть, что спальня хозяина тщательно прибрана, выметена и в ней наведен тот строгий порядок, который является верным признаком подготовки к отъезду. Огромная двуспальная кровать была застелена льняным покрывалом, а сверху накрыта целлофановой пленкой. Два небольших ковра лежали свернутые в рулон и упакованные в мешки – от термитов. В корзине для бумаг я нашел с полдюжины старых разорванных багажных квитанций аэропорта Мехико, относящихся к прежним поездкам, и три новые, не побывавшие в употреблении сувенирные сумки авиакомпаний – из тех, какие бесплатно прилагаются к билету и которые Бидерман не позволил бы носить и своей прислуге. Я постоял, прислушиваясь, но в доме царила абсолютная тишина. Единственный звук, доносившийся сюда, был шум Великого Тихого, волны которого ударялись о скалы под домом и рычали от неудовольствия.

Я открыл один из гардеробов – оттуда пахнуло средством против моли. Там висела одежда – льняные кремовые мужские костюмы, яркие брюки и свитера, лежала в коробках с вензелем «ПБ» обувь ручной работы, а в выдвижных ящиках было полно рубашек и белья.

В другом гардеробе находились женские платья, дорогое белье в бумажных упаковках и множество обуви самых разных фасонов и расцветки. На туалетном столике я увидел фото, изображающее мистера и миссис Бидерман в купальных костюмах на трамплине для прыжков в воду, самодовольных и улыбающихся. Фотография была сделана до автомобильной катастрофы.

Во всех трех гостевых спальнях на верхнем этаже – каждая с балконом в сторону океана и отдельной ванной комнатой – не осталось ни клочка материи: все поснимали и убрали. Внутри все комнаты соединялись галереей. С одной стороны галерея была открытой и ограниченной перилами, и с нее можно было наблюдать за происходящим в большом зале внизу, куда с галереи вела лестница. Мебель в зале была зачехлена от пыли. В одном конце зала стояло ведро с грязной водой, емкость с клейкой массой, валялись мастерок и грязные тряпки. Очевидно, в этом месте перестилался участок пола.

Только оказавшись в кабинете Бидермана, расположенном так, что из него видно было все побережье, я обнаружил следы недавнего пребывания человека. Я бы сказал, что это был не офис, а комната, уставленная специальной дорогой мебелью, которая может считаться мебелью для офисов – облагаемой пониженными импортными пошлинами. Здесь имелось большое мягкое кресло, шкаф-бар, инкрустированный деревом превосходный письменный стол. В углу стояла кушетка, какую в Голливуде называют «выход на роль». На кушетке лежали небрежно сложенное одеяло и несвежая подушка. В корзину для бумаг были выброшены компьютерные распечатки и несколько номеров «Уолл-стрит джорнэл». Распечатки более конфиденциального содержания превратились в кучу бумажной лапши – в пластиковом мешочке под измельчителем бумаги. На стопках бумаги для записей не было ни слова, а дорогой настольный календарь, напечатанный в Рио-де-Жанейро – каждой неделе года в нем соответствовал определенный южно-американский цветок, изображенный в полной красе, – вообще ни разу не использовался для записей. Кроме справочной литературы делового содержания, телефонных и телексных справочников я не увидел ни одной книги. Пауль Бидерман никогда не любил читать, но считал он всегда хорошо.

Я щелкнул выключателем, но электричество не зажглось. Дом, построенный на краю света, может освещаться только от автономного генератора и только тогда, когда в нем живут. Пока я рыскал по дому, день быстро угасал. Океан приобрел самый темный оттенок красного цвета, а горизонт на западе почти исчез.

Я вернулся на верхний этаж и выбрал дальнюю гостевую спальню, чтобы там провести ночь. В гардеробе я нашел одеяло, лег на покрытую целлофаном кровать и укрылся одеялом от холодного тумана, пришедшего с океана. Очень скоро читать стало невозможно, мой интерес к «Уолл-стрит джорнэл» иссяк, и я заснул, убаюканный шумом прибоя.

На моих часах было 2.35, когда меня разбудил автомобиль. Вначале я увидел свет на потолке комнаты и только спустя некоторое время услышал шум двигателя. Сперва я подумал, что свет мне привиделся во сне, но потом на потолке снова появились яркие пятна света, а там раздался и рокот дизельного двигателя. Мне даже и не подумалось, что это может быть Пауль Бидерман или кто-то из членов его семьи. Чисто инстинктивно я понял, что здесь кроется опасность.

Я открыл дверь на балкон и вышел. Собиралась буря. Тонкие рваные облака пробегали на фоне луны, ветер усиливался, и его завывания смешивались с ударами волн. Я не сводил глаз с автомашины. Фары располагались высоко и близко друг к другу. Судя по этому – что-то похожее на джип. Да еще и шел хорошо для такой дороги. До самого подъезда к дому машина держала приличную скорость. Значит, водитель здесь не в первый раз.

Голосов было два. У одного из ездоков имелся ключ от парадного входа. Через комнату я прошел на галерею и присел там на корточки, так что слышал, как они говорят внизу в зале.

Разговаривали по-немецки. Берлинское произношение Эриха Штиннеса я распознал безошибочно, другой говорил с сильным русским акцентом.

– Его машины нет, – сказал первый голос. – А что, если англичане побывали здесь до нас и увезли его с собой?

– Тогда мы встретили бы их на дороге, – возразил Штиннес. Он держался в высшей степени спокойно. Мне слышно было, как под его тяжестью заскрипела большая софа. – Тем лучше. – Послышался вздох. – Если хочешь, выпей чего-нибудь, у него бар в кабинете.

– Ох, эти вонючие джунгли. Сейчас под душ бы.

– Разве это джунгли? – спокойно возразил Штиннес. – Подожди, вот пойдешь на Восточное побережье, тогда узнаешь. Попробуешь пробраться в лагерь, где готовят бойцов, помашешь мачете, когда будешь продираться сквозь настоящие тропические джунгли, потом полночи повытаскиваешь кровососов из зада, тогда узнаешь, что такое джунгли.

– С меня хватит и тех, которые мы проехали, – проворчал первый.

Я осторожно приподнял голову над барьером галереи, чтобы взглянуть на них. Оба стояли у высокого окна, освещенные луной. На них были темные костюмы и белые рубашки: они старались сойти за мексиканских бизнесменов. Штиннесу было около сорока – мой возраст. Свою маленькую ленинскую бородку, с которой я видел его последний раз, он сбрил, но его акцент и твердый взгляд из-под круглых очков в позолоченной оправе – тут уж я ошибиться не мог.

Другой был намного старше, лет пятидесяти, не меньше. Но на внешний вид он был отнюдь не хрупок. Широкоплечий, как борец, коротко стриженный, полный энергии, как настоящий атлет. Он взглянул на часы, потом в окно и подошел к тому месту, где ремонтировался пол, и так пнул ногой мастерок, что он отлетел в другой конец зала и ударился о стену.

– Я же говорил тебе: пойди выпей, – спокойно отреагировал Штиннес. Чувствовалось, что он не в восторге от своего коллеги.

– Я тебе сказал тогда, чтобы ты припугнул Бидермана. Ты и припугнул. Да так, что он вообще сбежал отсюда. От тебя не этого ждали.

– Я его вообще не пугал, – все так же спокойно отвечал Штиннес. – Я не принял твоего совета. Бидерман и так слишком запуган. Ему, напротив, надо придать уверенности в себе. Ничего, рано или поздно он все равно всплывет.

– Рано или поздно, – повторил слова Штиннеса его коллега постарше. – Ты имеешь в виду, что он всплывет, когда ты будешь уже в Европе и Бидермана перекинут кому-то другому. Если бы это зависело от меня, я сделал бы Бидермана задачей номер один. Я поставил бы на ноги все резидентуры в Латинской Америке, чтобы его разыскать. Я приучил бы его к порядку.

– Да, конечно, – сказал Штиннес. – Вам, кабинетным работникам, все кажется просто. Но Бидерман – это маленькая часть сложного плана. И никто из нас в точности не знает, в чем он состоит.

Штиннес произнес это слишком снисходительным тоном, что разозлило его коллегу.

– Говорю тебе, мой друг, что он представляет собой слабое звено во всей цепи.

– А может, так оно и нужно, – самодовольно проговорил Штиннес. – Однажды, может быть, эта англичанка посвятит тебя в свои сумасшедшие замыслы и даже сделает тебя ответственным за их реализацию. Вот тогда и попробуй по-своему толковать приказы, тогда и покажи, какой ты умный на деле. А пока что делай, как тебе говорят, независимо от того, насколько глупыми кажутся тебе приказы. – Штиннес встал с софы. – Пойду-ка я выпью, если даже ты и не хочешь. У Бидермана хороший коньяк.

Штиннес прошел подо мной вне зоны моей видимости, и я услышал, как он входит в кабинет и наливает коньяк. Вернулся он с двумя стаканами.

– Это успокоит тебя, Павел. Потерпи, все выйдет как надо. Тут спешкой не поможешь. К этому нужно привыкнуть. Это тебе не по Москве за диссидентами бегать. – Он протянул товарищу стакан. Оба выпили. – Французский. Шнапс и пиво надо пить из холодильника. – Штиннес еще выпил. – А это – что надо… Сейчас в Берлин бы ненадолго.

– Я был в Берлине в пятьдесят третьем, – сказал тот, которого Штиннес назвал Павлом, – ты знаешь об этом?

– Я тоже был, – ответил Штиннес.

– В пятьдесят третьем? А что ты делал?

Штиннес засмеялся.

– Мне было десять лет. Отец у меня был военным, мать тоже служила в армии. Во время волнений нас всех держали в казармах.

– Тогда ты ничего не знаешь. А я был в самой гуще. Все началось с каменщиков, строителей, которые работали на той самой Сталин-аллее. Началось с протеста против повышения норм на десять процентов. Они пришли к Дому совета министров на Ляйпцигерштрассе и потребовали встречи с лидером партии Ульбрихтом. – Он засмеялся. Смех у него был низкий, настоящий мужской. – А им подослали бедного старика министра по делам шахт. Мне тогда было двадцать лет, я служил в Советской контрольной комиссии. Ну и шеф велел мне нарядиться немецким строителем и пойти в толпу. Вот уж когда я натерпелся страху!

– Конечно, напугаешься. С твоим-то произношением, – согласился Штиннес.

Его коллега продолжал:

– Я и рта ни разу не раскрыл. В тот вечер эти забастовщики направились к радиостанции РИАС в Западном Берлине и обратились к ним с просьбой передать их требования по этому западному радио. Немецкие свиньи, предатели.

– А каковы были их требования? – решил спросить его Штиннес.

– Обычные: свободные и тайные выборы, снижение норм выработки, никакого преследования участников выступлений. – Говоривший выпил еще. Выпив, он действительно стал поспокойнее. – Я советовал своим бросить наших ребят и очистить улицы, как в сорок пятом. Я тогда советовал немедленно объявить комендантский час и дать армии приказ расстреливать нарушителей на месте.

– Только они этого не сделали.

– Мне же было только двадцать. А там сидели люди, прошедшие войну, станут они мальчишек слушать. Контрольную комиссию никто всерьез не принимал. Они сидели всю ночь и надеялись, что к утру все уляжется.

– А на следующий день продолжилось.

– Семнадцатого июня в одиннадцать часов они сорвали красный флаг с Бранденбургских ворот, стали громить партийные здания.

– Но армия все же вмешалась.

– А куда было деваться? Забастовки пошли по всей стране: в Дрездене, Лейпциге, Йене, Гере, Ростоке и даже на острове Рюген в Балтийском море. Долго их пришлось успокаивать. Надо было сразу браться за дело. С тех пор терпеть не могу, когда мне начинают говорить: потерпи, мол, само образуется.

– Так вот чего ты хочешь! – с издевкой сказал Штиннес. – Чтобы сюда пришли наши ребята и очистили улицы, как в сорок пятом? Немедленно объявить здесь комендантский час и расстреливать на месте всех нарушителей?

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Ты в этих делах ничего не смыслишь. Всю свою карьеру ты командовал машинистками, а я все время работал с людьми.

– И что ты хочешь этим сказать?

– Слишком уж ты тороплив. Неужели ты думаешь, что с агентурой нужно разговаривать языком команд, как в прусской пехоте: лечь, встать? Ты не понимаешь, что такому человеку, как Бидерман, нужно преподнести все это в романтических тонах?

– Нам не нужны агенты, которые не преданы нам политически, – возразил Павел.

Штиннес подошел к окну, и мне стало хорошо видно его лицо, когда он смотрел на океан. На улице ветер завывал среди деревьев, стучал в окна. Штиннес поднял стакан с коньяком на уровень глаз, начал поворачивать и смотреть на свет.

– У тебя все те же пристрастия, которые были и у меня, – произнес он после паузы. – Как это тебе удается сохранить все эти иллюзии, Павел?

– Ты циник, – ответил тот. – Я тоже могу спросить тебя: как это ты продолжаешь делать дело безо всякой веры?

– Веры? – повторил последнее слово Штиннес, отпил коньяку и повернулся лицом к собеседнику. – Веры во что? В работу или в социалистическую революцию?

– Ты так говоришь, будто эти вещи несовместимые.

– А разве совместимые? Разве «государству рабочих и крестьян» нужно иметь так много сотрудников секретных служб вроде нас с тобой?

– Существует угроза извне, – ответил Павел стандартным партийным клише.

– А ты знаешь, что сказал Брехт после восстания семнадцатого июня? Брехт – это тебе не какой-нибудь западный реакционер. Так вот, Брехт написал поэму, которая называется «Решение». Тебе не приходилось читать?

– У меня нет времени на стихи.

– Брехт задал такой вопрос: не легче ли правительству распустить кабинет и выбрать новый?

– А ты знаешь, что про тебя в Москве говорят? Там спрашивают, русский ты или немец.

– И что ты отвечаешь, Павел, когда этот вопрос задают тебе?

– Я никогда раньше не видел тебя, – ответил Павел. – Я знал о тебе только по отзывам.

– Ну а теперь? Теперь, когда ты встретил меня?

– Ты так любишь говорить по-немецки, что иногда мне кажется, будто ты разучился говорить по-русски.

– Нет, родной язык я не забыл, Павел. Но для тебя полезно попрактиковаться в немецком. Еще лучше – в испанском, но у тебя такой жуткий испанский, что у меня уши вянут.

– Ты все время пользуешься своей немецкой фамилией. Тебе что, стыдно носить фамилию, которую ты унаследовал от отца?

– Не стыдно, Павел, но в целях конспирации мне пришлось взять эту фамилию, и она стала моей настоящей. Довольно многие так делали.

– И жену ты взял немку. Интересно, а русские девушки тебе не подходят, что ли?

– Когда я женился, я был на задании, Павел. Тогда это не вызывало никаких нареканий, насколько я помню.

– Теперь ты говоришь о восстании в июне пятьдесят третьего с симпатией к немецким террористам. А как же наши русские парни, которые пролили кровь, восстанавливая закон и порядок?

– Моя лояльность не подлежит сомнению, Павел. И мой послужной список – получше твоего, сам знаешь.

– Но у тебя нет веры.

– Я, возможно, всегда верил во все иначе, чем ты, – отрезал Штиннес. – Вот тебе, пожалуй, и весь ответ.

– В таких делах нельзя останавливаться на полпути. Либо ты приемлешь решения съезда партии и его интерпретацию марксизма-ленинизма, либо ты… еретик… ренегат.

– Еретик? – переспросил Штиннес, делая вид, что такой оборот беседы его явно заинтересовал. – Extra ecclesias nulla salus – вне церкви нет спасения. Я правильно говорю, Павел? Допустим, я еретик. Тогда мне жаль, что партия – и наша контора – предпочитают держать меня при себе. Такие еретики – самые верующие люди.

– Ты не веришь в наши цели, в тебе много безразличия к делу. Ты даже не удосужился обыскать дом.

– Машины в гараже нет, катера у причала нет. Неужели ты думаешь, что такой человек, как Бидерман, пойдет пешком через джунгли, которые так тебя пугают?

– Ты знал, что его здесь не окажется.

– Он теперь в тысяче километров отсюда, – сказал Штиннес. – Это же богатый человек. Такие могут сняться с места в любой момент. Ты, наверно, подолгу не бывал на Западе и не знаешь, как это затрудняет нашу работу.

– Тогда за каким чертом мы тащились сюда через эти проклятые джунгли?

– Ты сам знаешь, почему мы приехали сюда: потому, что Бидерман сообщил нам о звонке англичанина, который собирался навестить его. И еще мы приехали потому, что эта глупая женщина, которая сидит в Берлине, прислала нам ночью срочную телеграмму с указанием съездить сюда.

– А ты хотел доказать, что Берлин ошибается и что ты больше ее разбираешься в деле?

– Бидерман лжец. Мы уже неоднократно с этим сталкивались.

– Тогда поехали в обратный путь, – предложил Павел. – Ты доказал свою правоту, теперь поехали в Мехико, к электрическому свету и горячей воде.

– А дом надо обшарить, ты прав, Павел. Обойди его, а я побуду здесь.

– У меня же нет оружия.

– Если тебя убьют, Павел, я их достану.

Павел в нерешительности помялся, словно собираясь возразить Штиннесу, но потом все-таки отправился осматривать дом, подсвечивая себе фонарем и очень нервничая, а Штиннес посматривал на него с плохо скрытым презрением. Павел поднялся и на галерею. Но обыск он делал на любительском уровне. Я просто вышел на улицу, на балкон, чтобы не столкнуться с ним. Можно было и этого не делать, потому что он ограничился тем, что посветил на кровать – посмотреть, нет ли кого на ней. Не прошло и десяти минут, как осмотр дома был завершен. Павел вернулся в зал и доложил, что дом пуст.

– Теперь мы можем возвращаться? – спросил он.

– Слабоватый осмотр у тебя получился, Павел. И тебя прислали мне в помощники?

– Ты знаешь, для чего Москва прислала меня сюда, – пробормотал Павел.

Штиннес коротко усмехнулся. Мне слышно было, как он поставил стакан на стол.

– Да, я читал твое личное дело. На «политическое перевоспитание». Чего же это ты натворил в Москве, что там сочли тебя политически неблагонадежным?

– Ничего, сам знаешь. Этот мерзавец отделался от меня, потому что я дознался, что он брал взятки. В один прекрасный день он ответит за все. Это же преступник, вечно так не может продолжаться.

– Кстати, Павел, ты мне очень подходишь. Ты политически неблагонадежен и – я могу быть уверенным – не станешь докладывать о моих нестандартных взглядах.

– Ты теперь мой начальник, майор Штиннес, – натянуто произнес этот человек, старше Штиннеса на десяток лет.

– Это верно. Так, теперь поехали обратно. Первые пару часов поведешь ты, а когда въедем в горы, я сяду за руль. Если увидишь что-то на дороге – не сворачивай, езжай прямо. Многие лишились тут жизни, если сворачивали или ехали в объезд, когда фары выхватывали впереди что-то или кого-то.

Глава 4

После их отъезда я больше не спал. Только я погружался в сон, как мне чудилось, что машина возвращается, что я слышу рев и завывания двигателя, вполне естественные при такой пытке, какую эта дорога устраивает маломощному двигателю. Но каждый раз оказывалось, что это просто ветер. С наступлением зари буря за окном успокоилась, но тогда уже спать не давали крики животных и птиц. Животные спускались к воде, пробираясь сквозь низкую растительность возле дома – с той стороны, где протекал ручеек, почти под самыми окнами кабинета Бидермана. Полагаю, ему нравилось наблюдать за здешней фауной. Раньше, правда, я за Бидерманом таких наклонностей не наблюдал.

Под неприветливым серым светом зари океан стал казаться гранитным.

Я спустился на кухню и нашел там консервированные бобы и томаты. Греть было не на чем, так что я выложил все это на тарелку и съел в холодном виде, тем более что есть хотелось очень.

Окна кухни выходили в сторону деревни. Там небо розовело. Я насчитал семь грифов, круживших на большой высоте в поисках завтрака. Близ дома на деревьях устроились птицы, производившие немалый шум. По нижним сучьям лазили обезьяны, время от времени делавшие вылазки в сторону сада.

Я многое отдал бы за чашку кофе, но растворимый кофе, размешанный с холодным консервированным молоком, не прельщал. Тогда я добавил немного бидермановского коньяка, про который говорил Штиннес. Коньяк оказался действительно хорошим. Настолько, что я добавил еще.

Подкрепившись крепким напитком и утеплившись модным полосатым свитером из гардероба Бидермана, я вышел на улицу. Небо затянули облака, солнце не проглядывало. Тучи ушли, но с океана продолжал дуть холодный ветер. Следы легко различались на дороге. По новой дороге, засыпанной гравием, я дошел до ворот. Они были открыты, а цепь на них совсем, похоже, недавно перекушена. Несмотря на позаимствованный свитер, я чувствовал холод. Еще холоднее мне стало, когда я полностью обошел дом, пересек внутренний дворик, защищенный от ветров, и поднялся в гору, а там забрался на самый высокий камень. Дорогу в деревню я не увидел, но увидел дымок, поднимавшийся в той стороне, где, как я полагал, находилась деревня. Никаких признаков наличия Бидермана или его автомобиля я не увидел, но зато мне на глаза впервые попался бассейн. Он находился метрах в двухстах от дома и огорожен посадками можжевельника. Полоса можжевельника была высажена явно специалистом-садовником и явно для того, чтобы замаскировать бассейн.

Бассейн был большой и с очень голубой водой. На дне бассейна, с глубокой стороны, в полный рост лежал человек. Вначале я подумал, что это утопленник. Завернутая в дешевые серые одеяла, фигура человека казалась бесформенным свертком, плохо заметным в темно-голубой тени. Только пройдя деревянное сооружение, в котором разместились четыре кабины для переодевания, фильтровальное и водонагревательное оборудование, я разобрался, что вода в бассейне спущена.

– Эй, ты что там делаешь? – крикнул я по-испански неподвижной фигуре.

Одеяла начали медленно разворачиваться. Из них показался мужчина в измятых белых брюках и майке с короткими рукавами и какой-то рекламой. На одной руке по загорелой коже шел аккуратный белый шрам, такой же шрам проходил с одной стороны лица. Человек заморгал и прищурился, стараясь разглядеть меня на фоне яркого неба.

– Пауль Бидерман! – воскликнул я. – Какого черта ты делаешь в бассейне?

– А, приехал, – пробормотал он. Голос с утра звучал хрипло, и он прокашлялся. – А эти уехали? А ты как добрался сюда?

– Это Бернд, – сказал я на всякий случай. – Мы с тобой говорили по телефону. Бернд Сэмсон. Да, те двое уехали несколько часов назад.

Он, должно быть, следил за автомобильной дорогой, а раз я подошел по тропинке, то вполне мог меня и не заметить.

В одеяле я увидел завернутое охотничье ружье. Он отпихнул его от себя, потом нагнул голову почти до колен и вытянул вперед руки, стараясь восстановить кровообращение. Всю ночь провести на твердом, холодном бетонном дне бассейна – комфорта мало. Он взглянул вверх и улыбнулся, окончательно признав меня. Из-за шрама на лице улыбка у Бидермана выходила весьма суровой.

– Бернд, ты один? – спросил он таким тоном, каким спрашивают, сколько чашек кофе принести. Его лицо и руки имели голубоватый оттенок – это отсвечивали крашеные стенки бассейна.

– Пошли, – попросил я, – включишь электричество и сделаешь мне чашку кофе.

Он повесил ружье на плечо и по вертикальной лестнице поднялся на бортик бассейна. Одеяла остались там. Уж не собирается ли он провести там еще одну ночь?

Бидерман передвигался по саду и по дому как автомат. В доме он показал мне то, что я и сам должен был бы найти. Там имелся и сжиженный газ для кухни, и генератор для освещения, и коротковолновый передатчик «сони» на батарейках. Он вскипятил воду и сделал кофе, не проронив ни слова. Казалось, будто он хотел максимально оттянуть начало разговора. Даже когда мы сидели в его кабинете, держа в руках чашки с крепким черным кофе, он по-прежнему не торопился объяснить мне свое странное поведение. Я тоже молчал, ждал, когда он заговорит. Так лучше. Мне хотелось услышать, с чего он начнет и чего постарается избежать.

– У меня есть все, – наконец заговорил Пауль Бидерман. – Много денег, я здоров, у меня есть жена, которая осталась со мной после той автокатастрофы. Даже несмотря на девушку, погибшую в моей машине.

Трудно было поверить, что передо мной тот нервный мальчишка-школьник, которого я знал по Берлину. Дело не в сильном американском акценте, приобретенном им в дорогой школе на Восточном побережье США, а в его манере держаться внешне и, я бы сказал, внутренне. Пауль Бидерман стал действительно американцем, и таким, каким может стать только немец.

– Да, эта история очень неприятна, – посочувствовал ему я.

– Я три дня валялся без сознания. Шесть месяцев провел в больнице, включая восстановительный курс. Шесть месяцев! Теперь я ненавижу больницы. – Он сделал пару глотков кофе. Это был крепчайший мексиканский кофе, из которого Бидерман сделал вообще дьявольский напиток, у меня от него даже во рту онемело. – А потом я связался с этими мерзавцами и с той поры не спал нормально ни одной ночи. Ты меня понимаешь, Бернд? Правда, не спал буквально ни ночи с тех пор, как это началось.

– Надо же, – сказал я, чтобы не молчать.

Вообще-то я не собирался тут распускать язык и намеревался прикинуться усталым человеком, которому все надоело и который хочет посидеть и помолчать. Но узнать мне кое-что хотелось, особенно после того, как я послушал Штиннеса и его друга, говоривших о Бидермане так, как если бы он был агентом КГБ.

– Эти русские, шпионы… – Бидерман замялся. – Ну, ты понимаешь, что я хочу сказать, да?

Когда он говорил это, то смотрел поверх моего плеча, словно желая понаблюдать за птичками на деревьях.

– Я понимаю, о чем ты говоришь, Пауль, – ответил я.

– Потому что ты сам с этим связан?

– В некотором роде.

– Я как-то говорил со своей сестрой Поппи, она встретила тебя на обеде в доме одного из берлинских шпионов. И ты, стало быть, тоже один из них, Бернд. И всегда, возможно, был им. Из-за этого отец и послал тебя учиться в берлинскую школу, а не отправил в Англию – как делали другие британские семьи, когда детям наступало время идти в школу?

– Что это за люди были, Пауль? Те, что приезжали ночью?

– Я и не видел, как ты тут появился. Я уходил с ружьем пострелять ящериц. Не знаю, как ты, а я терпеть не могу ящериц. Вот эти двое «русские», – произнес он по-русски, – тоже как ящерицы противные. Особенно который в очках. Я знал, что они приедут, так и вышло…

– А насколько хорошо ты их знаешь?

– Они меня ловко захомутали. У меня было столько русских, с которыми я имел дело, что я и со счета сбился. А этих двух прислали из Берлина. Тот, у которого сильный берлинский акцент, представляется Штиннесом. Но на самом деле он не немец, а русский. Другой – Павел Москвин, так он называет себя. Звучит как ненастоящее. Ты как думаешь, это не кличка у него? Я пока не установил, с Москвой они связаны или работают на восточногерманскую разведку. Ты как полагаешь, Бернд?

– Ну, Москвин означает «человек из Москвы». Это может быть и настоящей фамилией. У них дипломатическое прикрытие?

– Говорят, что да.

– Тогда это русские. КГБ почти всем своим дает дипломатическое прикрытие. Восточные немцы – те другое дело. Они в основном работают в Западной Германии и засылают свою агентуру под видом беженцев.

– Почему?

– Это составная часть скоординированного плана. Восточногерманского агента очень трудно выявить в Западной Германии. Им там нет необходимости в каком-то прикрытии. И в других частях мира получается такая же картина: русских с дипломатической крышей выявляют и выгоняют, а восточногерманская разведывательная сеть остается.

– На мои вопросы они никогда не отвечают. Теперь, когда я большую часть года нахожусь в Мексике, я подумал было, что они оставят меня в покое.

Не большую часть времени, а большую часть года, большую часть финансового года. У Бидермана – финансовая шкала времяисчисления.

– А как ты связался с русскими, Пауль? – спросил я, стараясь, где можно, использовать его фразеологию.

– А что мне было делать? У меня до сих пор половина родственников живет там, в Ростоке. Что ж мне делать? Пошлю я эту братию к черту, а они отыграются на моих родственниках.

– Да, надо было бы послать.

– Ну а я этого не сделал, – продолжал Бидерман. – Решил подыграть им. Но я сказал им, что ничего серьезного делать не буду. Помогал им по мелочам.

– На что им удалось уговорить тебя?

– Отмывал деньги. Они ни разу не просили у меня денег. Этим добром они могли швыряться как угодно. Чего-чего, а этого у них полно. Немецкие марки им надо было поменять на доллары, шведские кроны – на мексиканские песо и наоборот, латиноамериканские деньги – на голландские гульдены.

– Они могли делать это на обменных пунктах в Западном Берлине.

Бидерман улыбнулся, потом взгляд его на мгновение застыл, нацеленный на что-то за моей спиной.

– За, – сделав глоток кофе, произнес он, на мгновение забыв, что беседа ведется на английском языке. Бидерман потрогал лицо, будто впервые обнаружив на нем ужасный шрам. – Это не одно и то же. Мне приходили переводы на большую сумму, а я должен был передать их дальше – в виде вкладов и взносов на небольшую сумму.

– Передать каким образом?

– По почте.

– И малыми суммами?

– Сто долларов, двести. Больше пятисот ни разу не посылал. В долларах или по эквиваленту в других валютах.

– Наличными?

– О да, наличными. Никаких чеков. – Бидерман заерзал в кресле, и у меня создалось впечатление, что он сожалеет о сделанном признании. – Крупными купюрами, в обычных конвертах. Заказными – ни в коем случае. Это значит, что много имен, адресов, почтовых формуляров. Это очень рискованно, говорили они, если посылать таким образом.

– И куда направлялись все эти деньги?

Он поставил кофейную чашку на стол и стал шарить в карманах брюк в поисках сигарет, потом встал и посмотрел по сторонам. На столе лежал серебряный портсигар. Бидерман подошел, достал сигарету, потом протянул его мне. Это был с его стороны этакий не бросающийся в глаза способ потянуть время. Некоторые психологи называют это «страстью к перекладыванию предметов». Чтобы помешать ему повторить ту же процедуру при поиске спичек, я бросил ему свои. Он зажег сигарету, а потом помахал рукой, нервно отгоняя дым от лица.

– Куда они шли, ты знаешь, Бернд. Профсоюзам, движениям за мир, за запрещение ядерного оружия. При этом не остается никаких следов Москвы. Это вроде как деньги от «простых людей». Ты ж не вчера родился, Бернд. Все мы прекрасно знаем, как это делается.

– Да, все мы прекрасно знаем, как это делается, Пауль.

Я резко развернулся и посмотрел на него. На маленьком сервировочном столе стояла бутылка с коньяком, на которую уже покусились мы со Штиннесом. Не к ней ли был до этого прикован его взгляд? Теперь он смотрел не на нее, а на меня.

– Ну что ты на меня так смотришь? – заговорил Бидерман. – Я волновался за своих родственников. Если бы я не сделал их паршивые деньги «кошерными», им кто-нибудь другой сделал бы. Что от этого, мировая история, что ли, повернется?

Говоря это, он продолжал ходить по комнате, рассматривая мебель, словно видел ее впервые.

– Не знаю, Пауль, что случится с историей. Ты человек, который получил очень дорогое образование: учился в Швейцарии, в Америке, по окончании – два года в Йельском университете. Это ты мне должен сказать, повернется ли от этого мировая история.

– В старые времена ты не возвышался надо мной, – заметил мне Бидерман, – и не глядел на меня сверху вниз, когда продавал мне старый «феррари», который не вылезал у меня из ремонта.

– Хорошая была машина, у меня с ней не было никаких хлопот, – возразил я. – А продал я ее только потому, что уезжал в Лондон. А тебе надо было лучше ухаживать за машиной.

Какой же он злопамятный! Я и думать забыл, что когда-то продал ему машину. Может быть, вот так богатые становятся еще богаче? Помня мельчайшие обидные детали каждой заключенной сделки?

Продолжая расхаживать и держа во рту сигарету, он подошел к компьютеру и пробежал по клавиатуре, словно собираясь поработать на нем.

– Сейчас становится все труднее и труднее, – продолжал Бидерман. Он повернулся ко мне. Дым сигареты, поднимаясь, прикрыл его лицо будто вуалью. Дым попал в глаза, и он зажмурился. – Сейчас мексиканцы национализировали банки, песо падает со страшной скоростью, и появляются все новые правила, регулирующие операции с иностранной валютой. Не так-то просто иметь дело с этими переводами, не привлекая к себе внимания.

– Так пожалуйся русским, – посоветовал я.

– Мне не нужно, чтобы они решали мои проблемы. Я вообще хочу выбраться из этого бизнеса.

– Тогда об этом скажи им.

– Рискнуть, а потом думать, что там с моими родственниками?

– Ты так рассуждаешь, как будто ты великий, незаменимый шпион. Если ты скажешь им, что, мол, все, хватит, то на этом все и кончится.

– Они убьют меня, – задумчиво произнес Бидерман.

– Чепуха, – возразил я ему. – Не такая уж ты важная персона, чтобы тратить на тебя время и силы.

– Они убьют меня в назидание другим. Перережут горло и сделают так, чтобы все знали за что.

– Не будут они тебя трогать в назидание другим, – убеждал я его. – Зачем им это? Чего они точно не хотели бы – так это привлекать внимание к своей сети подпольного финансирования. Нет, если они будут думать, что ты держишь язык за зубами, они не будут тебя трогать, Пауль. Они будут уговаривать, стучать по столу, орать на тебя, угрожать – в надежде, что ты сдрейфишь и снова возьмешься за работу. Но как только они поймут, что твое решение окончательное, – сразу успокоятся и отстанут.

– Если б я мог поверить в это. – Он выпустил облако голубого дыма. – Один из моих молодых служащих в Мехико – немец, кстати, – уже задавал мне вопросики насчет денег, которые я рассылаю. Теперь вопрос времени…

– Но, я надеюсь, ты не привлекаешь своих сотрудников для выполнения надписей на конвертах?

– Нет, конечно нет. Но я заполняю конверты на специальной машинке, у меня там вложены адреса. Что же мне, сидеть ночами и тюкать?..

– Ну ты и глуповат, Пауль!

– Сам знаю. – Он досадливо поморщился. – Этот паренек, немец, обновлял список адресов и обратил внимание на всякие благотворительные организации и профсоюзы, которые были закодированы одним кодом, и он отличался от кодов других адресов, по которым я рассылаю рождественские подарки. Няне уверен, что он поверил моим объяснениям.

– Тебе лучше перевести его в какой-нибудь другой свой офис, – порекомендовал я.

– Я и так собираюсь послать его в Каракас, но это не решает проблемы. Какой-нибудь другой сотрудник обратит внимание. Не могу же я подписывать конверты от руки и оставлять собственноручные доказательства своей вины по всей стране.

– А зачем ты мне все это рассказываешь, Пауль?

– Надо же мне с кем-то поговорить об этом.

– Эх, Пауль, Пауль.

Он погасил сигарету и сказал:

– Я говорил русским, что британская секретная служба что-то заподозрила, наплел им всяких историй про незнакомых людей, наводящих справки в моих офисах.

– Они поверили?

– Я говорил, что телефонные звонки, мол, что проверяют по телефону, так что у меня не было необходимости давать описания внешности.

Он подошел к сервировочному столику и взял бутылку с коньяком, поставил ее в бар и закрыл дверцу. Со стороны это выглядело как действия человека, который любит порядок и не хочет, чтобы в кабинете повсюду стояли на виду бутылки со спиртным.

– Хорошо ты им мозги запудрил, – сказал я, хотя знал, что опытного сотрудника спецслужбы таким приемом вряд ли проведешь.

– Я был уверен, что они дадут мне передышку, когда узнают, что я под наблюдением.

– А разговор со мной – это часть замысла? Ты ведь говорил им о моем звонке? Может, после моего звонка у тебя начали роиться идеи? И не из-за этого ли они приезжали?

Бидерман не ответил мне, и я понял, что прав. Он придумал всю эту чепуху насчет подозрительных англичан только после моего звонка. Помолчав некоторое время, Бидерман сказал:

– Ты играешь какую-то роль в шпионских делах, сам признал. Понимаю, что ты не в очень высоких чинах, но людей там ты должен знать. Других таких знакомых у меня нет.

Я неопределенно промычал. Непонятно, то ли Пауль Бидерман выразил свое искреннее мнение, то ли он провоцировал меня и ждал, что я начну набивать себе цену и говорить о своей значимости и влиятельности.

– Ты в состоянии помочь мне? – спросил он напрямик.

Я допил кофе и встал.

– Сделай мне копию списка адресов – Лондону они пригодятся, – а я позабочусь, чтобы в Бонне знали, что тобой занимаемся мы. В спецслужбах НАТО есть понятие «неприкасаемый», вот ты им и станешь. Разведка или контрразведка другой натовской страны не сможет заниматься тобой, не поставив нас в известность. Но в Бонне скоро будут в курсе.

– Подожди-ка, Бернд. Я не хотел бы, чтобы Бонн ограничил меня в передвижениях или вскрывал мою почту.

– Не будет ни того, ни другого. «Неприкасаемый» – это у нас самая низкая категория. Очень мала вероятность того, что Бонн заинтересуется тобой и станет что-то предпринимать. Он оставит тебя за нами.

Бидермана явно не устраивала мысль о том, что его репутация окажется подмоченной. Однако он понимал: лучшего в такой ситуации ему не предложат.

– Только не надо меня перевербовывать, – тихо произнес он.

– С чего это ты взял?

– Кто больше даст, тот меня и купит? Нет, я вообще хочу выпутаться из этого дела. Не хочу менять московского хозяина на лондонского…

– Ты смешишь меня, Пауль, – остановил я его. – Ты вправду, что ли, возомнил себя супершпионом? Ты действительно хочешь выпутаться или увязнуть еще глубже?

– Я нуждаюсь в помощи, Бернд.

После краткой паузы я поинтересовался:

– А куда ты спрятал машину?

– Во время отлива здесь можно проехать по самому берегу.

Ну конечно, мне самому следовало бы догадаться! Наступает прилив, и следы колес смывает. Штиннес и его друг тоже попались на этом. Иногда любители тоже могут научить профессионалов кое-каким уловкам.

– Сейчас отлив. Где там у тебя машина? Подбрось меня до деревни, пока там мой «шеви» не начали использовать не по назначению.

– Свитер оставь себе, – сказал Бидерман, – он на тебе хорошо смотрится.

Глава 5

– Muy complicado[12], – сказал Дики.

В этот момент мы продирались сквозь толпу, собиравшуюся два раза в неделю на этой огромной, мощенной булыжником площади Мехико, которая в такие дни превращалась в самый большой рынок города под открытым небом. Я отчитывался перед Дики о своей поездке к Паулю Бидерману. И отчет, и поход на рынок – у Дики это называлось «сочетать приятное с полезным».

– Жуть, как muy complicado, – задумчиво повторил Дики. Он всегда впадал в такую задумчивость, когда не понимал чего-нибудь.

– Очень? Нет, – не согласился я. Я считал историю, рассказанную Бидерманом, обескураживающе простой, слишком простой, но никак не запутанной.

– Бидерман всю ночь прячется в этом чертовом бассейне в обнимку с ружьем? – с подчеркнутой иронией спросил Дики. – Конечно, чего ж тут запутанного? – Он только что перестал обкусывать ноготь на мизинце и теперь изучал его. – Ты мне не сказал, веришь ты в эту галиматью или нет.

Солнце палило нещадно, на востоке громоздились кучевые облака, влажность становилась невыносимой. Мы шли вдоль ряда торговцев старьем – от старых автомобильных свеч до фальшивых нацистских медалей. Дики остановился взглянуть на разбитую глиняную статуэтку, возле которой от руки было написано, что это древней ольмекской работы. Дики взял ее в руки и стал рассматривать. Для настоящей она выглядела слишком новой, но и множество черепков в Национальном музее выглядит также.

Дики передал статуэтку мне и двинулся дальше. Я поставил ее на место среди прочего хлама. У меня и без того в жизни хватает битых черепков. После этого я застал Дики за разглядыванием посеребренных браслетов, их была целая корзинка.

– Надо набрать в Лондон маленьких подарков, – объяснил он мне.

– А что тебе в рассказе Бидермана кажется непохожим на правду? – поинтересовался я у Дики.

– Нечего устраивать мне экзамены, – отрезал он.

Дики очень сожалел, что находится в данное время в Мексике. Ему сейчас хотелось бы быть в Лондоне, чтобы позаботиться о своем кресле в конторе. Исходя из своих превратных представлений, он винил меня за эту ситуацию, хотя, видит Бог, никто не помахал бы ему на прощанье с большим удовольствием, чем я.

Он начал торговаться с индейцем за эти изделия народного промысла. После серии предложений и контрпредложений Дики согласился купить шесть браслетов. Он присел и начал с сознанием ответственности момента перебирать один за другим все браслеты в корзинке. Наконец он отобрал шесть лучших.

– Я спрашиваю тебя, во что ты веришь и во что не веришь, – не унимался я. – Черт побери, Дики, ты ведь начальник. Я хочу знать, что ты скажешь.

Сидя по-прежнему на корточках, он посмотрел на меня исподлобья тем взглядом, от которого трепетали сердца наших машинисток. Он понимал, что я провоцирую его на ответ, на выражение собственного мнения.

– Ты думаешь небось, что я прохлаждался в Лос-Анджелесе, убивал время и тратил казенные деньги, да?

Из Лос-Анджелеса Дики вернулся одетый как голливудский актер. Вместо выцветших джинсов он теперь носил щеголеватые брюки в полоску, и еще на нем появилась зеленая рубашка с короткими рукавами типа «сафари» с кармашками для пуль на носорога.

– С чего это я должен так думать?

Удовлетворенный сделанным выбором, Дики выудил из бумажника мексиканские деньги и заплатил продавцу, потом с довольной улыбкой положил браслеты в карман рубашки.

– Я виделся с Фрэнком Харрингтоном. Ты ведь не знал, что я ездил в Лос-Анджелес на встречу с Фрэнком Харрингтоном, верно?

Фрэнк Харрингтон возглавлял нашу берлинскую резидентуру. Это был опытный ветеран Уайтхолла[13], который пользовался настоящим влиянием и в самых высоких эшелонах власти. Мне не понравилось, что Дики слинял от меня для встречи, от которой я намеренно был отстранен.

– Нет, не знал.

– Фрэнк ездил туда на сходку ЦРУ, и я изловил его там и поговорил с ним о Штиннесе. – Мы прошли до конца один ряд, и Дики повернул в обратную сторону, чтобы обойти еще один ряд, в котором по одну сторону играли всеми мыслимыми цветами фрукты и овощи, а по другую была выставлена сломанная мебель. – Другого такого уличного рынка здесь нет, – объяснял мне Дики. Это по его настоянию мы пришли сюда. – Это tiangui – индейский рынок. Сюда заглядывает мало туристов.

– Неплохо было бы прийти сюда пораньше. Ко времени ленча уже жара накатывает.

Дики пренебрежительно усмехнулся.

– Если я с утра не пробегусь и прилично не позавтракаю, то я не ходок потом.

– Надо было бы найти отель где-нибудь здесь, в городе. А то выбрали эту Куэрнаваку и мотаемся туда-сюда, только время теряем.

– Пробежаться утром пару миль – полезная штука, Бернард. Ты, я смотрю, набираешь вес. Это все от тяжелой и сытной еды.

– А я и люблю сытно поесть, – подтвердил я.

– Не превращайся в посмешище… Посмотри, какие чудесные фрукты. Посмотри на эти горы перца. Жаль, что я не прихватил фотоаппарата.

– А Фрэнку известно что-нибудь о Штиннесе?

– О Господи! Да Фрэнку в Берлине все известно, сам знаешь, Бернард. Фрэнк говорит, что Штиннес – одна из самых светлых голов у них. У Фрэнка на него толстое досье, где отражена вся его деятельность в разных странах.

Я кивнул. Фрэнк всегда говорит, что у него «толстое досье» на всех и вся – когда он вдали от своего офиса. А когда люди приходят к нему в Берлине, то «толстое досье» превращается в маленькую розовую карточку-формуляр с надписью «Обращаться в центр данных».

– Эх, старина Фрэнк, – вырвалось у меня.

Эта сторона рынка была занята едой. Здесь, казалось, жевал весь рынок. Люди ели и покупали, ели и продавали, ели и болтали между собой и даже ели, когда курили и пили. Наиболее преданные этому занятию ели сидя, для них имелись специально отведенные места. Тут были столы и стулья самых разных форм, размеров и возрастов, общее у них было только то, что в любой момент они готовы были развалиться.

Почти возле каждого торговца стоял дымящийся котел с тушенной в разнообразных сочетаниях смесью из курятины, свинины, риса и непременно всякого рода бобов. Были здесь и жаровни на древесном угле, наполнявшие воздух дымом и аппетитным запахом жареного мяса. И конечно, на каждом шагу раскатывали и готовили тортильяс, которые тут же и поедались. Пожилая женщина подошла к Дики и протянула ему тортилью. Тот смутился и начал отнекиваться.

– Она хочет, чтобы ты оценил, какое тесто, какая выпечка, – объяснил я ему.

Дики одарил женщину одной из своих самых ярких улыбок, взял тортилью и потрогал ее так, будто подбирал себе материал на костюм, а потом вернул обратно, многократно повторяя «gracias» и «adios».

– Кстати, Штиннес прекрасно говорит по-испански, – сообщил я Дики. – Тебе Фрэнк не говорил этого?

– А ты прав был насчет Штиннеса, он действительно ездил на Кубу помогать их службе безопасности. Он так хорошо там поработал, что в начале семидесятых стал заметнейшим специалистом в КГБ по карибским проблемам. Он побывал почти во всех точках, куда кубинцы посылали войска. Так что он немало поездил.

– А Фрэнк не знает, зачем Штиннес сюда приехал?

– Я думаю, ты сам на это уже ответил. Он пасет тут твоего дружка, Бидермана. – Дики взглянул мне в глаза, а когда я не ответил, спросил: – Ты согласен со мной, Бернард?

– Чтобы организовать перевод пустяковых сумм для профсоюзов или антиядерного движения? Это не работа для одного из самых способных людей в КГБ.

– Я не совсем с тобой согласен, – возразил Дики. – Центральная Америка относится к сфере самых приоритетных направлений деятельности КГБ. Ты ведь не станешь отрицать этого, Бернард?

– Я это себе вижу несколько иначе, – сказал я. – Тайное финансирование такого рода – это работа административная, это не для Штиннеса, с его знанием языков и годами работы в горячих точках.

– О, о, опять намекаешь, да? – тут же подметил Дики. – Ты хочешь сказать, что вы, ребята, у которых и языки, и опыт зарубежной работы, только время теряете за этой ерундой, с которой может справиться любой кабинетный работник вроде меня, да?

Именно так я и думал, но, поскольку я не хотел этого говорить, отрицательно замотал головой.

– Почему у него немецкая фамилия? И почему такой человек работает не в Берлине? Ему сейчас что-то за сорок – критический возраст для человека с амбициями. Почему он не в Москве, где принимаются действительно важные решения?

– Si, maestro, – медленно произнес Дики, театрально наклонив голову. Потом он несколько насмешливо взглянул на меня и прикоснулся кончиками пальцев к губам, словно пытаясь сдержать улыбку. Я, вместо того чтобы скрывать свои чувства, подсознательно встал на сторону Штиннеса – потому что и мне было сорок лет, и я тоже хотел быть там, где делается большая политика. Дики, возможно, был не силен в языках и в работе на передовой линии, но в кабинетной игре это был игрок, посеянный под первым номером[14]. – На это Фрэнк Харрингтон дал ответы. Настоящее имя Штиннеса – Николай Садов. Он женился на немецкой девушке, некоторое время они жили в Москве. Она плохо знала русский, чувствовала себя в Москве неприкаянно, и Штиннес в конце концов попросил о переводе. И они стали жить в Восточном Берлине. Фрэнк Харрингтон считает, что в Мехико Штиннес пробудет совсем недолго.

– Да, он говорил так, как будто скоро уедет. «Когда я снова вернусь в Европу» – он так сказал.

– И он говорил, что англичанка поручила ему реализацию своих дурацких замыслов, я правильно говорю?

– Более-менее.

– А мы с тобой знаем, о какой англичанке идет речь, не так ли? Значит, твоя жена руководит этой операцией. Значит, это она направила телеграмму из Берлина с указанием, которое они так неохотно выполнили. Правильно?

Я не ответил. Дики уставился на меня, сжав губы и прищурив глаза.

– Так правильно или нет? – Он улыбнулся. – Или ты думаешь, что есть другая женщина, которая заправляет делами КГБ в Берлине?

– Видимо, это Фиона, – уступил ему я.

– Что ж, я рад, что тут наши мнения сошлись, – с насмешкой произнес Дики.

Я уловил в его голосе презрение и теперь уяснил для себя, что ему так же противно работать со мной по этому заданию, как и мне с ним. В Лондоне наши рабочие отношения были терпимыми, но в такого рода делах любая незначительная трещинка постепенно оказывает свое разрушительное воздействие. Дики отвернулся от меня и проявил повышенный интерес к котлам с едой. Один из поваров открыл крышку, чтобы мы могли ощутить запах.

– Понюхай, – сказал я, – здесь столько перца, от такой еды можно одуреть.

– Умереть, ты хочешь сказать, – откликнулся Дики и быстро двинулся дальше. – И попадешь в «Таймс», в печальную хронику. – Обед у Фолькманов значительно снизил его интерес к перцу. – Да, наш друг Пауль Бидерман, я смотрю, вовсю пудрит им мозги. Придумывает всякую чушь о британских шпионах, обрывающих телефоны. Бог его знает, какой еще вздор он им рассказывает. Вот они и занервничали и послали сюда Штиннеса, чтобы он надавал тут пинков и поставил Бидермана на место.

– Это тоже Фрэнк Харрингтон сказал?

– Нет, это я говорю. Это ж очевидно. Чего тут особенно мудрить? Это, возможно, не очень важное дело. Ведь этим ребятам из КГБ приятно прокатиться в Мексику проветриться, поесть салатик с омарами, искупаться в Тихом океане, чтобы было что вспомнить. И Штиннес – не исключение.

– Я думаю иначе. Бидерман – богат и в делах удачлив. В то же время он проявляет нерешительность, слабоволие. Я не вижу мотивации его участия в их деятельности, ему же не нужны деньги.

– Ну и что? Бидерман боится за своих родственников… Может, вот здесь поедим? Мне тут нравится, и еда на вид хорошая. Вот, посмотри. – Дики прочел надпись. – Что это такое – cainitas?

– Тушеная свинина. Он подает ее с chicharrones – свиными шкварками. Бидерман не стал бы кормить такой едой своих родственников, особенно из далекого Ростока.

– Сейчас пройдем до конца ряда и посмотрим, что там есть, а потом вернемся сюда и попробуем, – предложил Дики. Он вечно удивлял меня. Только я решил, что Дики – настоящий турист гринго, как вдруг он клюет на еду в затрапезной харчевне. – Так в чем состоит твоя теория?

– Нет у меня никакой теории, – отвечал я. – В агенты попадают по-разному. Одни мечтают о социалистическом рае, другие ненавидят своих родителей, третьи – потому что их нагрели со ссудой. А некоторые просто потому, что им нужно больше денег, чем у них есть. Но обычно все начинается с возможности. Человек попадает на такое место, где становится обладателем секретов и ценной информации, и начинает думать, как бы воспользоваться этой возможностью, чтобы сделать деньги. И только потом из него получается преданный коммунистический агент. Как Бидерман укладывается в эту схему? Какие у него секреты? Какова мотивация его действий?

– Здоровье, – предположил Дики. – Забота о собственном здоровье, после автокатастрофы…

– Если б ты хоть раз видел Пауля Бидермана, то понял бы, что это звучит как хорошая шутка.

– Тогда шантаж.

– Чем?

– Что-нибудь с сексом.

– Пауль Бидерман еще и приплатил бы, чтобы о нем говорили как о сексуальном маньяке. Он ведь хочет показать себя этаким богатым плейбоем.

– Тебе сильно не нравится Пауль Бидерман, и ты позволяешь своим чувствам влиять на твои суждения, Бернард. Факт есть факт: Бидерман – агент. Ты слышал разговор двух сотрудников КГБ и знаешь, что он агент. Так что ты зря пытаешься убедить себя в обратном.

– Не в том дело. Агент-то он агент, – возразил я, – но не той категории, и человек вроде Штиннеса связываться с ним не станет. Вот это меня и озадачивает.

– Из-за своего опыта ты переоцениваешь, ставишь слишком высокие требования к личным качествам агента. Теперь взгляни на дело с их колокольни. Бидерман – богатый американский бизнесмен, местные спецслужбы поостерегутся доставить ему какую-нибудь неприятность, у него дом на отшибе на огромном пустынном берегу в Западной Мексике, от него на машине рукой подать до столицы. А морем – не слишком далеко до Владивостока.

– Переброска оружия – ты это имеешь в виду?

– Человек с репутацией большого любителя выпить, который, поддав, становится таким грубым с обслугой, что у него никто не хочет работать и он живет в доме один. Жена и дети часто отсутствуют. Удобный берег, достаточно большой причал – вполне подойдет приличных размеров катер.

– Брось ты, Дики. По масштабам Бидермана – это маленький загородный домик, куда он ездит почитать «Уолл-стрит джорнэл», поваляться и среди отдыха подумать, как сделать еще миллион-другой.

– Значит, полгода дом пустует. Штиннес и его друзья могут располагать им по своему усмотрению. Мы знаем, что с Кубы в Мексику поступает оружие, на легких самолетах его перебрасывают на Восточное побережье и дальше. Так почему бы его не перебросить через океан непосредственно из страны, где его делают?

Мы дошли до конца ряда, и Дики заинтересовался лотком с картинками. Это были семейные групповые фото и цветные литографические портреты генералов и президентов – все это в старых красивых рамках.

– Неубедительно как-то звучит, – усомнился я.

Но Дики уже составил для себя убедительный, по его мнению, сценарий. Раз есть дом, который представляет для них интерес, то не имеет значения, обладает ли Бидерман необходимыми для агента качествами и возможностями. Лондону отчет в таком духе понравится. Тут есть интрига, это в Центре любят. Есть тут и геополитика, а это – карты, цветные диаграммы. И наконец, это может оказаться правдой.

– Если неубедительно, – произнес Дики с очень большой долей иронии, – то я буду телеграфировать в Лондон, чтобы они выбросили это дело из головы.

Расправив плечи и подняв голову, он рассматривал фотографии, и я понял, что он изучает собственное отражение в застекленной фотографии. Дики был слишком тощим для своей широкой ярко-зеленой рубашки «сафари». Сейчас Дики вызывал у меня ассоциацию с леденцом на палочке.

– Дождь будет, что ли? – сказал Дики, взглянув на часы. Он купил себе и новые часы – хронометр с несколькими шкалами, с которым можно спокойно погружаться на глубину в триста футов.

– Утром редко идет дождь, даже в сезон дождей, – сообщил ему я.

– Значит, в полдень пойдет как из ведра, – заключил Дики, глядя на облака, начавшие приобретать желтоватый оттенок.

– Я пока что не могу понять, что именно нужно Лондону от этого дела со Штиннесом, – сказал я.

– Лондон хочет перетащить Штиннеса к нам, – произнес Дики так, будто только что вспомнил об этом. – Пойдем туда, где делают эту свинину? Как ты ее назвал – карнитас?

– К нам, говоришь? – Тут открывался широкий диапазон действий, начиная с попытки убедить человека бежать к нам и кончая ударом по голове и заворачиванием в ковер. – Трудная задача.

– Чем больше человек, тем больнее падает, – сказал Дики. – Ты ведь говорил, что ему сорок лет и что его обошли с повышением? Он на веки вечные застрял в Восточном Берлине. Для западных разведок Берлин – доходное место, но для их сотрудников – это дыра. Умный майор из КГБ, загнивающий много лет в Восточном Берлине, не может не нервничать и не метаться.

– Полагаю, его жене там нравится, – заметил я.

– Ну и что прикажешь с этим делать? – съязвил Дики. – Что же мне, ехать заниматься разведкой в Канаду, потому что жена любит хоккей?

– Нет, Дики, не надо.

– А этому Штиннесу надо показать, что так для него будет лучше. Фрэнк Харрингтон полагает, что у нас недурные шансы.

– Вы и об этом говорили с Фрэнком?

– А как же? Фрэнк должен быть в курсе, потому что Штиннес базируется в «Большом Б»[15]. Так что Штиннес – с подведомственной ему территории, Бернард. – Он нервно провел пальцами по курчавой шевелюре. – Самая большая трудность состоит в том, что, согласно данным проверки Центра, у Штиннеса есть восемнадцатилетний сын. Все может упереться в это.

– Господи, Дики, и ты все это знал, когда мы уезжали из Лондона? – не сразу произнес я, а лишь с некоторым трудом придя в себя после очередного удара.

– Насчет вербовки Штиннеса? Ты про это, что ли?

– Да, про это – про вербовку Штиннеса.

– Все вроде и шло к этому. – Так, значит, Дики ушел в оборону. Все он прекрасно знал, это несомненно. Мне было интересно, что он еще такое знает, но не говорит мне и не скажет, пока что-то не случится. – В Лондоне забегали и проверили его по всем учетам, какие только существуют. – Мы как раз подошли к человеку, который готовил карнитас. Дики выбрал стул покрепче и сел. – Мне – завернуть в тортилью. Жаль, свиная кожа очень толстит.

– В Лондоне такую тревогу поднимают только в случае, если пропадает сотрудник и с ним – кругленькая сумма.

– Да, но когда их обнаруживают, то не посылают старших сотрудников, вроде нас с тобой, проверять, тот ли это, – подчеркнул Дики.

– Завербовать? – произнес я, а в голове уже начали роиться мысли вокруг этого. – Такую фигуру, как Штиннес? Нам с тобой? Это ж безумие.

– Конечно, безумие, если сам работник начинает так думать, – съехидничал Дики. – По моему мнению… – Последовала пауза. – По всем оценкам… – Дики скромно улыбнулся. – У нас прекрасная возможность сделать это.

– И давно ты последний раз вербовал майора КГБ?

Дики прикусил губу. Ответ был известен нам обоим. Дики – труженик чернильницы. Штиннес – первый офицер КГБ, к которому Дики подошел на такое близкое расстояние. К тому же он его еще не видел.

– Это ведь дело Лондона – послать сюда подмогу? Нам нужно, чтобы подъехал кто-нибудь опытный.

– Ерунда, сами справимся. Еще не хватало, чтобы мне в затылок дышал Брет Ранселер. Если мы это провернем – вот будет номер! – Он улыбнулся. – Я думаю, ты не будешь просить у Лондона помощи, Бернард. Я всегда считал, что ты человек, который все любит делать сам.

– Но я не сам, я с тобой.

Наш повар возился с котлом, помешивая в нем и вылавливая подходящие куски, которые выкладывал затем на большое металлическое блюдо.

– Ты, похоже, предпочитаешь работать со своим другом Вернером, да?

В его голосе я различил опасные для себя нотки.

– Мы вместе учились в школе, – ответил я Дики, – я его так давно знаю.

– Но Вернер Фолькман не состоит у нас на службе. Мы уже несколько лет не пользуемся его услугами.

– Официально это так, – возразил я, – нона самом деле он время от времени работал на нас…

– Потому что ты даешь ему работу, – в пику мне заметил Дики, – и не делай вида, что его нанимает наш департамент.

– Вернер – отличный знаток Берлина.

– Ты тоже знаешь Берлин. И Фрэнк Харрингтон знает Берлин. И наш друг Штиннес знает Берлин. Так что нет недостатка в людях, которые хорошо знают Берлин, и это не повод давать работу Вернеру.

– Вернер еврей. Он родился, когда в Берлине правили нацисты. Вернер инстинктивно видит в людях то, о чем нам еще только предстоит узнать. Его знания о Берлине и берлинцах не сравнить ни с чьими.

– Успокойся. Все знают, что Вернер – твое второе «я» и посему критиковать его нельзя.

– Ты какого мяса хочешь? Можно «постного мяса», можно «чистого мяса», можно «мяса без жира», а можно «всего понемногу».

– А какая разница между…

– Не будем вдаваться в семантику. Попробуй surtido – всего понемногу, – посоветовал я, и Дики кивнул в знак согласия.

Дики, отличавшийся привередливостью в выборе пищи, обнаружил, что карнитас обычно продают в удобном соседстве с теми, кто торгует приправами и гарниром к этому блюду. Нам предложили соусы и маринованный кактус. Теперь Дики еще узнал, что тортильяс продаются на вес.

– Один килограмм, – объявил он мне, когда продавщица тортильяс, взяв с него деньги и оставив большую стопку лепешек, удалилась. – Как ты думаешь, они сохранятся, если я возьму немного с собой и угощу Дафни? – Он взял тортилью и завернул в нее мясо. – Вкусно, – оценил он, покончив с первой порцией, и, взяв еще одну тортилью, начал готовить следующую порцию. – А это что за кусочки?

– Вот эти – уши, а эти – кишки, – объяснил и показал я.

– Знаешь, когда Дафни услышит, что я ел, – ее стошнит. Наши соседи в прошлом году ездили в Мексику. Они останавливались в «Шератоне». Они даже зубы не чистили, пока им не принесут воду в запечатанных бутылках. Жаль, что я не взял фотоаппарата, а то ты меня сфотографировал бы, как я ем прямо на рынке. Постой, как это – карнитас? Надо запомнить, потом расскажу там.

– Карнитас, суртидо, – повторил я.

Дики вытер губы носовым платком, встал и окинул взглядом рыночную площадь. С нашего места я видел, как продавали пластмассовые игрушки, старые столы, зеркала в позолоченных рамках, дешевые рубашки, медные кровати, потрепанные американские журналы о кино, целую коллекцию граненых пробок от графинов, которые намного пережили сами графины.

– Да-а, – задумчиво произнес Дики, – вот это город. Пятнадцать миллионов жителей, высота семь тысяч футов, вокруг горы и над головой все время плотный смог. Где еще в мире есть столица без реки или моря и с такими паршивыми дорогами? И тем не менее это один из старейших городов мира. Нет, человеческая раса точно помешалась, ее не вылечить.

– Надеюсь, ты не думаешь, что я вот так подойду к Штиннесу и предложу ему перейти на нашу сторону?

– Я думал об этом, – ответил Дики. – Фолькманн уже знакомы с ним. Не начать ли нам с того, чтобы они сделали первый подход к нему?

– Но ведь наша контора не пользуется услугами Вернера, сам же говорил.

– Поправочка, – остановил меня Дики. – Я говорил, что знание Берлина – еще не основание прибегать к его услугам в Берлине. Вспомним, что у него в личном деле была пометка «В острых мероприятиях не использовать».

– Ну каким же ты можешь быть негодяем, Дики! – не выдержал я. – Ты имеешь в виду эти сигналы об утечке информации в семьдесят восьмом году? Но ты ведь прекрасно знаешь, что с Вернера сняты все подозрения!

– Да, это все твоя жена, – согласился Дики, и вдруг на его лице вспыхнуло негодование: он разозлился из-за того, что никогда не подозревал Фиону в передаче секретов и теперь, как я понял, увидел во мне не главную жертву Фионы, а человека, помогавшего ей водить его за нос.

Небо потемнело, тут и там на нем появились облака, поднимался ветер – предвестник грозы. Жара и влажность оказывают неимоверно быстрое воздействие на органический мир. Когда мы только пришли на рынок, воздух благоухал сладким ароматом свежих овощей и фруктов, а теперь этот аромат уступил место гнилостному запаху испортившихся, побитых и раздавленных плодов.

– Да, это было делом рук моей жены, и Вернер тут совершенно ни при чем.

– Если бы ты внимательно слушал меня, то услышал бы, как я сказал: у Вернера была пометка в личном деле. А что она сейчас есть, я не говорил.

– И теперь ты будешь просить Вернера, чтобы он завербовал тебе Штиннеса?

– Я думаю, что лучше поговорить с ним на эту тему тебе, Бернард.

– Он сейчас здесь на отдыхе, – напомнил я ему. – У него нечто вроде второго медового месяца.

– Да, ты говорил мне, – согласился Дики. – Но, по моему мнению, они немного устали друг от друга. Если бы ты проводил свой медовый месяц – первый ли, второй или третий, – разве бы ты стал ходить вечерами в какой-то занюханный немецкий клуб, находящийся где-то на отшибе?

– Мы с тобой этого клуба не видели, – подчеркнул я. – А вдруг это потрясающее место?

– Мне нравится, как ты это сказал. Хоть на пленку записывай, как это у тебя вышло – «потрясающий». Да, возможно, это ответ Мексики на «Дворец Цезаря» в Вегасе или на парижский «Лидо», но я не советовал бы ставить на него. Все-таки если бы я проводил свой второй медовый месяц с этой восхитительной Зеной, то выбрал бы Акапулько или, может быть, разыскал какой-нибудь пустынный пляжик, где мне никто не мешал бы. И уж точно не стал бы брать ее в «Кронпринц» – смотреть, как проходит турнир по бриджу.

– Но обернулось так, что тебе никуда не надо ехать с восхитительной Зеной, – попридержал я Дики. – Помнится, ты говорил, что она тебе не нравится. И еще помню, ты говорил, будто тебе хватило бы с ней и одного медового месяца.

С желтого, цвета серы, неба донеслись медленные раскаты грома – увертюра к большой грозе.

Дики засмеялся.

– Должен признаться, я сказал это необдуманно, – заявил он. – Но тогда я был только что из дому. Теперь же, когда я уже давно вдали от него, Зена с каждым днем кажется мне все привлекательнее и привлекательнее.

– Ты полагаешь, что их беседа со Штиннесом о прелестях западной демократии и свободного мира вдохнет в Фолькманов новый интерес к жизни? – сыронизировал я.

– Да – несмотря на твой сарказм. Ну а почему бы тебе не сделать им такое предложение и не посмотреть, как они на это откликнутся? О, ты взгляни вон на тех детишек, осла и старика в сомбреро! Такая фотография принесла бы где-нибудь первую премию. Нет, дурак я, не захватил фотоаппарат… Американцы что хотят делают с этим песо… Так вот, я думаю, что ты должен предложить им это, Бернард. Поди к Вернеру, как следует поговори с ним, а потом он может сегодня же сходить в «Кронпринц» и посмотреть, нет ли там Штиннеса.

Он остановился посмотреть, как делают chiles rellenos – набивают мясным фаршем крупные стручки перца, потом в каждый добавляют большую столовую ложку мелко нарезанного перца же, потом как следует прожаривают и заливают томатным соусом с чесноком. Меня стало подташнивать от одного вида.

– Вернер должен знать, что Лондон может предложить Штиннесу. Я полагаю, что это может быть, скажем, большая первоначальная сумма денег, определенный оклад, обговоренные контрактом размеры дома, который будет предоставлен, тип автомобиля и тому подобное.

– Это так делается? – удивился Дики. – Чем-то напоминает брачный контракт.

– Обычно они так предпочитают, потому что в Восточной Европе нельзя купить дом, они не знают цен на автомобили и так далее. Поэтому они хотят иметь четкое представление о том, что они будут иметь.

– Лондон заплатит, – сказал Дики. – Им нужен Штиннес, он очень им нужен. Это, конечно, между нами, Вернеру Фолькману этого не надо говорить. – С видом заговорщика он прикрыл ладонью рот. – Будут выполнены любые разумные требования Штиннеса.

– Так что же Вернер должен сказать Штиннесу?

На булыжной мостовой, покрытой серой пылью, стали появляться темные блестящие пятна, одно за другим: начинался дождь.

– Постараемся предлагать себя ненавязчиво, как ты думаешь? – высказал Дики свое мнение.

Его жена Дафни работала в маленьком рекламном агентстве, и Дики рассказывал мне, что оно использует весьма наступательные методы, самые современные приемы продвижения товара на рынок. Иногда мне казалось, что Дики не прочь и нашу службу поставить на такие же рельсы. Предпочтительнее – под его началом.

– Ты имеешь в виду, что мы не будем инструктировать Вернера?

– По ходу дела посмотрим, рассыпчатое ли получается печенье, – ответил Дики.

Это было старое рекламное выражение. В нашем случае это означало зарыть голову в песок, зад выставить наружу и ждать взрыва.

Мое предсказание, что дождь может пойти только во второй половине дня, оказалось под угрозой: он пошел уже в самом начале второго. Дики довез меня на машине до университета, где он собирался встретиться с одним из своих друзей по Оксфорду, и там, прямо на площади, высадил меня под проливным дождем. Я обругал его про себя, но в эгоистических действиях Дики не было дурного умысла: так он поступил бы почти с любым.

Поймать такси было непросто, но, к счастью, рядом со мной остановился-таки старый белый «фольксваген» – «жучок». Внутри машина была потертой, помятой и замызганной, но свое место водитель оборудовал как кабину «боинга». Приборный щиток был инкрустирован ореховым деревом, к нему было прикреплено множество миниатюрных гаечных ключей и отверток, а также большой крашеный медальон с изображением усыпальницы Девы Гваделупской. В противоположность внешнему виду автомобиля шофер своей внешностью напоминал скорее биржевого брокера, чем водителя такси: на нем была свеженакрахмаленная белая рубашка и темно-серый галстук. Такая она, Мексика.

Из-за сильного дождя автомобили двигались с меньшей скоростью, но не с меньшим шумом. Шум больше всего исходил от двухтактных мотоциклов, автомашин с оторванными и поврежденными глушителями и гигантских грузовиков. Многие из грузовых машин были покрашены с такой тщательностью, что каждая головка болта, заклепка, гайка на колесе имели свой цвет. Здесь, на окраине, широкие бульвары уживались с развалившимися городскими стенами, на открытых пространствах паслись козы, тут можно было увидеть глинобитные хибары, кучи мусора, аляповато раскрашенные магазины, заборы из рифленой жести, обезображенные еще больше политическими лозунгами и просто ругательствами. Несмотря на дождь, пьяные валялись прямо на тротуарах, а жаровни пылали огнем, шипели и дымились.

К тому времени, как мы приехали в район, где жили Фолькманы, городской слив уже не справлялся с потоками воды, и образовались огромные лужи, которые машинам приходилось форсировать, отчего многие глохли. В воздухе стоял несмолкаемый шум от сигналов и завываний двигателей, что – и то, и другое – было следствием повышенной нервозности водителей. Наше такси двигалось медленно. Я увидел промокших насквозь и измазюканных ребятишек, предлагавших сухие и чистые лотерейные билеты, прикрытые от дождя целлофановыми пакетами. Народ побогаче разъезжал по магазинам со своими шоферами, которые одной рукой открывали своим хозяевам дверцу лимузина, а другой держали над их головами зонтик. Зену Фолькман я не представлял себе вне Сона-Роса – района, ограниченного улицами Инсурхентес, Севилья и Чапультепек, где расположились большие международные отели, шикарные рестораны, магазины с филиалами в Париже и Нью-Йорке. В переполненных кафе, которые выливаются на тротуары, можно услышать последнюю сплетню, свежий анекдот или узнать про новый скандал, которые этот неистовый город плодит в изобилии.

Зена Фолькман могла жить где угодно, конечно. Но она предпочитала жить в комфорте. Она привыкла почитать богатство и богатых так, как может научить почитать только проведенное в нужде детство. Она, словно человек, захваченный стихийным бедствием, упорно карабкалась наверх по перекладинам спасительной лестницы. За спиной у нее не было никакого особого образования, она умела читать, писать и рисовать на своем лице, а также обладала природной способностью к счету. Возможно, я в душе был несправедлив в отношении Зены, но иногда мне казалось, что за хорошую цену она пойдет на все, ибо в нее въелась эта неуверенность в завтрашнем дне, которую на всю жизнь оставляет после себя однажды пережитая бедность, а собственных денежных средств у нее не было.

Своих настроений Зена не скрывала. Даже в полном социальных контрастов Мехико она не испытывала особого сострадания к голодающим, и, как и многие бедняки, она испытывала лишь соблазн поддаться социалистической идее в одной из ее многочисленных вариаций, ибо только богатство и греховность могут себе позволить маленькую радость – исповедовать какую-нибудь элитарную философию.

Зене Фолькман было лишь двадцать два года, но значительную часть своего детства она провела у деда и бабки и от них унаследовала ностальгию по Германии прошлого – протестантской Германии аристократов и Handkuesse[16], серебряных «цеппелинов» и студенческих дуэлей. Это была kultiviertes[17] Германия передовой музыки, промышленности, науки и литературы, имперская Германия, управляемая из великого города-космополита Берлина умелыми и неподкупными пруссаками. Это была Германия, которой она никогда не видела, Германия, которой никогда не существовало.

Зена подготовилась к Kaffee-Trinken[18] очень тщательно, это было демонстрацией ее ностальгии. Тончайший фарфор, в который она наливала кофе, вилки из чистого серебра, которыми мы ели фруктовый пирог, и миниатюрные узорчатые салфетки, которые мы прикладывали к губам, – все это было составной частью типично немецкой церемонии. Такую сцену можно наблюдать в процветающих пригородах сотни западногерманских городов.

В шелковом коричневом платье ниже колен с кружевным воротником она выглядела доброй немецкой Hausfrau[19]. Ее длинные темные волосы были разделены на две косы и свернуты так, что образовывали старомодную прическу «наушники», по существу неизвестную за пределами Германии. Да и Вернер, сидевший в кресле с видом этакой дружелюбной гориллы, вырядился в светло-коричневый костюм и галстук в полоску. Я слишком хорошо понимал, что моя старая, промокшая, с открытым воротом рубашка была не совсем de rigeur[20]. То же можно было сказать и об испачканных нейлоновых брюках, на которые я невольно обращал внимание, держа на коленях чашечку с кофе.

Пока Зена находилась на кухне, я рассказал Вернеру о своей экскурсии в загородный дом Бидермана, о русских, которых мне довелось там увидеть, и об исповеди Бидермана передо мной. Вернер отреагировал не сразу. Он повернул голову к окну и смотрел туда некоторое время. На закусочном столике стояла большая пепельница, куда были аккуратно сложены осколки разбитой чашки и блюдца. Вернер переставил пепельницу на тележку, на которой стоял телевизор. С шестого этажа квартиры открывался вид на весь Мехико. Темное небо низко нависло над городом. Дождь обрушивался на улицы и дома полосами, которые можно наблюдать только во время тропических ливней. До возвращения Зены с кухни Вернер не проронил ни слова.

– Бидерман всегда был одиночкой, – наконец заговорил он. – У него есть два брата, но все деловые решения принимает сам Пауль. Ты знал об этом?

Пока что разговор шел ни о чем, но теперь здесь присутствовала Зена, и я не мог решиться начать серьезный разговор, не будучи уверен, как много можно сказать при ней.

– И оба брата участвуют в бизнесе? – спросил я.

– Старик Бидерман разделил акции на всех пятерых – двух дочерей и трех сыновей. Но все они доверили Паулю решать все вопросы, – пояснил Вернер.

– А почему бы и нет? – вступила в разговор Зена, отрезая мне кусок фруктового пирога. – Он умеет делать деньги, а остальные – только тратить.

– Ты его никогда не любил, да, Берни? – спросил Вернер. – Да, ты действительно никогда не любил Пауля.

– Я его почти не знал, – ответил я. – Он перешел потом в какую-то модную школу. Я помню его отца. Он давал мне порулить грузовиком. Мы ездили по их двору, он нажимал на газ и тормоза, а я крутил баранку. Я тогда был еще совсем маленький. Вот старика Бидермана я действительно любил.

– Такой грязный, захламленный двор был, – вспомнил Вернер – скорее для Зены, чем для меня. А может, он вспоминал это для самого себя и самому себе рассказывал. – А для нас, детей, играть там было сущим удовольствием. Будто в стране чудес. – Он принял от Зены свой кусок пирога. Ему она отрезала поменьше: хотела, чтобы он похудел. – Пауль хорошо учился. Старик гордился им, но между ними стало мало общего, когда Пауль вернулся домой со всеми своими знаниями и степенями. У старика Бидермана не было достаточного образования, он бросил школу в четырнадцать лет.

– Это был настоящий берлинец, – продолжил дальше я. – Бизнесом своим правил деспотично. Но знал по именам всех шоферов своих грузовиков и рабочих. Когда он был чем-то недоволен, то ругался на них почем зря, а когда праздновали что-нибудь – пил вместе с ними, и крепко. Они приглашали его на свадьбы и крестины, он ни одних похорон не пропускал. Когда их профсоюз раз в год организовывал пикник на природе, его всегда приглашали. Без него другие не пришли бы.

– Ты говоришь о части его бизнеса – об автоперевозках, – вставил Вернер. – Так это была лишь малая часть всего дела.

– Но с этого старик начал, и это была единственная часть его империи, к которой он был привязан душой.

На кухне запищал таймер, но Зена не шелохнулась. Таймер замолк, и мне подумалось, что женщина-индианка где-то здесь, но ей запретили входить к нам.

– На транспортных перевозках он только терял деньги, – подчеркнул Вернер.

– Ну и вот. Когда Пауль вернулся в Берлин после прохождения курса менеджмента в Соединенных Штатах, первое, что он сделал, – продал транспортную компанию и отправил отца на покой.

– Ты так об этом говоришь, Берни… Вот поэтому ты так сильно и не любишь его, да?

Я сделал пару глотков кофе. У меня стало складываться впечатление, что Зена не оставит нас одних и не даст поговорить о деле. И я продолжил разговор на отвлеченную тему.

– Это убило старого Бидермана. Когда это дело прикрыли и руководство компанией стало осуществляться из Нью-Йорка, ему незачем стало жить. Помнишь, как он, бывало, целыми днями просиживал в кафе Лойшнера и рассказывал о старых временах любому, кто готов был его слушать? И даже нам, ребятишкам.

– Сейчас такие времена пошли, – поддержал беседу Вернер. – Компаниями управляют компьютеры. Процент прибыли крайне мал. И ни один менеджер не смеет оторвать глаз от бумаг, чтобы узнать, как зовут его сотрудников. Такова цена, которую приходится платить за прогресс.

Зена взяла пепельницу с осколками. Я даже подумал, что Вернер специально разбил посуду, чтобы на короткое время освободиться от опеки Зены. Она прихватила и кофейник и вышла на кухню. Я тут же выпалил:

– Дики видел Фрэнка Харрингтона в Лос-Анджелесе. Очевидно, Дики решил попытаться вербануть Эриха Штиннеса.

Я намеревался подойти к этому вопросу не торопясь, но вышло все в спешке.

– Завербовать? – Я с интересом заметил, что Вернер тоже, как и я, несколько опешил от этого сообщения. – А какая-нибудь предыстория у этого вопроса есть?

– Ты имеешь в виду, был ли какой-нибудь разговор со Штиннесом? Сам хотел бы это знать. А из того, что мне удалось выяснить в разговоре с Дики, я понял, что решили пойти напролом.

Вернер откинулся на спинку кресла и с шумом выдохнул воздух через сжатые губы.

– И кто будет пытаться сделать это?

– Дики хочет, чтобы ты.

Я сделал глоток этого крепкого кофе. Держаться и говорить я старался без натянутости. Видно было, что в Вернере идет борьба двух чувств – возмущения и радости. Вернер безуспешно пытался снова стать штатным сотрудником нашего ведомства. Но он понимал, что выбор пал на него не потому, что там признали его способности, а вследствие того, что у него самый удобный выход на Штиннеса.

– Да, это большой шанс, – зло произнес Вернер, – большой шанс на удачу. И Фрэнк Харрингтон и все прочие, которые мазали меня грязью все эти годы, получат новый предлог марать мое имя и дальше.

– Они должны отдавать себе отчет в том, что тут мало шансов, – успокоил я его. – Но если дело выгорит и Штиннес пойдет на это – о тебе вся деревня заговорит, Вернер.

Вернер вяло улыбнулся:

– И восточная часть деревни, и западная?

– О чем это вы тут говорите? – осведомилась Зена, вернувшись с кофе. – Небось что-то об Эрихе Штиннесе?

Вернер метнул на меня взгляд. Он понимал, что я не хотел бы продолжать разговор при Зене.

– Если я пойду на это, то Зене надо знать, Берни, – извиняющимся тоном произнес он.

Я кивнул. В действительности все, что я сказал ему, он все равно расскажет Зене, поэтому пусть уж она услышит об этом от меня и при мне. Зена налила нам еще кофе и положила перед нами коробку Spritzgeback, мелкого немецкого печенья, которое очень нравилось Вернеру.

– Так вы о Штиннесе, да? – снова спросила она, взяв в руки свой кофе – крепкий и без сахара – и устроившись в кресле. Даже в этом строгом платье она выглядела очень красивой: большие глаза, белые зубы, высокие скулы слегка загорелого лица делали ее похожей на произведение ацтекских золотых дел мастеров.

– Лондон хочет включить его в свою разведывательную сеть, – сообщил ей Вернер.

– Ты имеешь в виду – завербовать, чтобы он работал на Лондон? – захотела уточнить для себя Зена.

– Одно дело, когда вербуют обыкновенных людей и делают их шпионами, а другое – когда речь идет об офицере вражеской службы безопасности, с помощью которого можно обезвредить целую шпионскую сеть.

– Примерно одно и то же, – живо возразила Зена.

– Нет, тут большая разница, – продолжал объяснять Вернер. – Когда вербуют в шпионы обычного человека, то ему рисуют всякие романтические картинки, дают все это в романтическом ореоле, он начинает чувствовать себя отважным, сильным и значительным. Но сотрудник спецслужбы, к которому подходят с вербовочным предложением, сам наперед знает все ответы на вопросы. Вербовка такого человека – очень сложная штука. Ведь приходится врать высокопрофессиональному вралю. Он циничен, непомерен в требованиях. Начать-то разговор несложно, но потом он становится скучным и обоих начинает тошнить друг от друга.

– По тому, как ты рассказываешь, – это что-то вроде развода, – заметила Зена.

– Действительно что-то есть, – согласился Вернер. – Но эта штука может быть куда более бурной.

– Более бурной, чем развод? – Зена захлопала ресницами. – Ты же только предложишь Эриху Штиннесу бежать на Запад. Что он, не может сделать этого в любой момент, когда захочет? Он и так в Мексике. Что ему возвращаться в Россию, если он этого не хочет?

Зена была очаровательно женственна и очень по-женски смотрела на мир.

– Все не так просто, как кажется, – продолжал Вернер. – Не многие страны дают возможность европейцам бежать. Моряки, которые прыгают с судов, пассажиры или члены экипажей «Аэрофлота», которые сбегают с самолета в пунктах дозаправки, члены советских делегаций, которые приходят в полицейские участки за рубежом и просят убежища, обнаруживают, что это не так просто. Даже весьма правые правительства отсылают их обратно в Россию, где им все потом объясняют. – Он попробовал печенья. – Отличное, дорогая.

– Я не смогла найти с орехами и решила взять этот сорт, с медом. Неплохое, правда? Да, а почему они не дают им возможности остаться? Надо же, отсылают в Россию! Это безобразие, – с возмущением сказала Зена.

– Русским крайне не нравится, когда привечают их беглецов, – объяснил Вернер. – Если Штиннес скажет, что он хочет остаться в Мексике, советский посол сразу же побежит к министру иностранных дел и начнет давить на мексиканские власти, чтобы его выдали.

– А Штиннес не может послать их ко всем чертям в этом случае? – спросила Зена.

– Посол скажет, что Штиннес увел кассу или что он разыскивается в Москве за уголовное преступление. И окажется, что мексиканцы вроде как укрывают уголовника. И не забывай, что кто-то должен дать перебежчику денег или предоставить работу. – И Вернер потянулся за следующим печеньем.

– Но это Мексика, какое им дело до русских? – продолжала допытываться Зена.

Но Вернер настолько увлекся печеньем, что продолжать беседу пришлось мне.

– У русских есть многообразные возможности в этой части мира, миссис Фолькман, – сказал я. – Они могут доставить мексиканцам неприятности через соседние страны, которые окажут давление на Мексику. Куба просто обязана будет это сделать, потому что ее экономика полностью зависит от советской помощи. Могут быть экономические санкции. Потом, они могут оказать воздействие в комитетах и комиссиях Организации Объединенных Наций, во всяких там ЮНЕСКО и прочих. К тому же все эти страны должны считаться с местными коммунистическими партиями, которые готовы сделать все, чего ни пожелает Москва. Правительства предпочитают не ссориться с Советским Союзом без достаточных на то оснований. И крайне редко таким основанием бывает предоставление политического убежища перебежчику.

– Здесь, однако, полно перебежчиков, – находила все новые аргументы Зена.

– Да, – согласился я. – Многим из них помогают Соединенные Штаты. Таким, например, как известные музыканты и артисты, потому что бегство таких людей создает дурную славу коммунистической системе. Потом, эти люди довольно легко зарабатывают себе на жизнь. Другие же должны иметь при себе нечто ценное – в качестве платы за въезд.

– Секреты?

– Смотря что называть секретами. Обычно тому, кто располагает информацией о деятельности советских спецслужб на территории данной страны, правительство предоставляет политическое убежище. Ради такого рода информации оно обычно готово потерпеть давление со стороны русских.

– За такую цену, – добавил Вернер, – большинство приличных русских не желают покидать родину, а эти ублюдки из КГБ – да. Если собрать вместе всех перебежчиков, то получится балетная труппа с оркестром, компания звезд спорта и огромная армия сотрудников секретной службы.

Зена взглянула на меня своими большими серыми глазами и игриво сказала:

– Значит, если ваши сведения об Эрихе Штиннесе верны, то он – сотрудник КГБ. Значит, он может предоставить секретные сведения о шпионаже на территории Мексики. Значит, ему будет позволено остаться здесь и без вашей помощи.

– А вы хотели бы остаток своей жизни провести в Мексике, миссис Фолькман? – задал я ей вопрос.

Она помолчала некоторое время, словно обдумывая поступившее предложение.

– Пожалуй, нет, – решила она.

– И он нет. Такой человек, как Штиннес, предпочел бы иметь британский паспорт.

– Или американский, – добавила Зена.

– Американский не дает права поездки за границу. Владелец британского паспорта является британским подданным, а все британские подданные имеют право покидать страну в любое время, когда им заблагорассудится. И если Штиннес надумает бежать в Британию, он должен будет представить нам целый перечень данных о себе, чтобы иметь потом совершенно новые документы, удостоверяющие его личность. То есть документы, зарегистрированные таким образом, что пройдут любую юридическую проверку.

– Что это все значит? – не поняла Зена.

– Это значит, что потребуется взаимодействие многих правительственных учреждений. Например, ему нужны будут водительские права. У нас их не делают из воздуха, когда у сорокалетнего человека нет – по бумагам – никакого опыта вождения и отметок о сдаче экзаменов. Потом, ему нужно будет иметь вполне нормальное досье в местном налоговом управлении. Он может захотеть иметь кредитную карту, значит, надо правильно составить заявление. Еще надо будет сделать документы, которые позволят ему свободно передвигаться, путешествовать. Кстати, он должен будет предоставить нам несколько фотографий – на паспорт, и все такое. Одной фотографии хватит, пойду в наше посольство и сделаю копии. Ну и фото жены тоже.

Вернер кивнул. Он понял, что этот краткий инструктаж адресуется ему. Затем я говорил о предложениях, которые он мог бы сделать Штиннесу.

– Ты исходишь из того, что он будет жить в Англии? – спросил Вернер.

– Первый год – конечно, – ответил я. – С ним предстоят долгие беседы, будут тянуть из него информацию. А что за проблема?

– Он говорил о Германии как единственной стране, в которой он хотел бы жить. Я правильно говорю, Зена?

– Да, он всегда так говорил, – подтвердила она. – Но это было сказано в «Кронпринце», а там все так говорят. Там все пьют немецкое пиво и обмениваются новостями о Германии. О Германии там говорят с любовью, это звучит там вполне естественно. Все мы так. Но если говорить о возможности пожить после отставки в комфорте, то Англия – вполне подходящее место для этого – по-моему. – И Зена улыбнулась.

Я снова вступил в разговор:

– Дики считает, что Штиннес клюнет на любое приличное предложение.

– Клюнет ли? – с сомнением промолвил Вернер.

– В Лондоне считают, что Штиннеса обошли повышением. Там считают также, что он застрял в Восточном Берлине, что он гниет там.

– А зачем он сюда приехал, в Мексику? – спросил Вернер.

– Дики полагает, что ему устроили маленькую увеселительную прогулку.

– Это удобный ответ, когда нет убедительного, – прокомментировал Вернер. – А ты как думаешь, Берни?

– Я убежден, что он здесь в какой-то связи с Паулем Бидерманом, – высказался я предельно осторожно. – Но зачем – не пойму, хоть убей.

Вернер кивнул. Он не принимал сейчас мои слова всерьез. Он знал, что я недолюбливаю Бидермана, и считал, что это отражается на моих суждениях о нем.

– А с чего это ты так думаешь, Берни? – поинтересовался он.

– Штиннес и его друг – там, в доме Бидермана, – не знали, что их подслушивают, и говорили, что Бидерман у них на связи, как же я могу не поверить им?

– Пауль Бидерман уже определенное время отмывает деньги КГБ, – проинформировал Вернер Зену, – и по их просьбе переводит их по разным адресам.

– Вот ублюдок, – возмутилась Зена. Собственность ее семейства осталась в Восточной Пруссии, и она ничего не получила в наследство, поскольку Восточная Пруссия стала частью СССР. Из-за этого ей особенно были противны люди, сотрудничавшие с КГБ. Однако в свою оценку Бидермана она не вкладывала всех своих чувств, поскольку в этот момент ее больше занимал Штиннес. – А что вам так сдался этот Штиннес? – спросила она меня.

– Он нужен Лондону, – отвечал я. – Мне не вполне понятны действия Центра, в чем-то они мне кажутся странными.

– Это все идея Дики Крайера, – произнесла она так, будто на нее нашло внезапное озарение. – Спорить готова, что это вовсе не Лондон. Дики Крайер скатал в Лос-Анджелес и поговорил там с Фрэнком Харрингтоном. И привез оттуда эту сногсшибательную новость о том, что Лондону очень нужен Эрих Штиннес и что его необходимо уговорить бежать на Запад.

– Нет, он так не мог, – не согласился с ней Вернер, которому претило, что при нем принижают авторитет Центра. – Это ведь приказ из Лондона, верно, Берни? Иначе и быть не может.

– Не говори глупостей, Вернер, – вступила в спор с мужем Зена. – На Лондон это записали, наверно, задним числом. Ты же знаешь, что Фрэнка Харрингтона можно подговорить на что угодно.

Вернер недовольно промычал. Про короткий роман Зены с Фрэнком Харрингтоном, который намного старше ее, вслух никогда не упоминалось, но видно было, что эта история не забыта.

Зена обратилась ко мне:

– Ведь я же права, ну скажите!

– Успешная вербовка здорово поднимет шансы Дики в борьбе за удержание места руководителя германского направления, – сказал я, встав и подойдя к окну.

Я чуть не забыл, что мы находимся в Мехико, но горы, еле различимые за пеленой тумана, темное, покрытое тучами небо, вспышки молний и тропическая гроза, бушующая над городом, создавали вместе картину, которую не увидишь ни в одном европейском городе.

– А когда мы получим деньги за то, что обнаружили его? – вспомнила Зена.

Я стоял спиной к ней и притворился, будто думаю, что вопрос обращен к Вернеру. Вернер и ответил:

– Этот вопрос мы проработаем, дорогая. Такие вещи обычно требуют времени.

Тогда Зена подошла ко мне и сказала:

– Мы больше и пальцем не пошевелим, пока нам не заплатят хотя бы сколько-нибудь.

– Я ничего не знаю о деньгах, – ответил я.

– Надо же, как про деньги – так никто ничего не знает! Интересно вы работаете.

Вернер по-прежнему сидел развалясь в кресле и налегал на печенье.

– Дорогая, Берни здесь не виноват. Берни отдал бы нам сокровища короны, если б это зависело от него.

На языке Вернера сокровища короны были верхом богатства. Я вспомнил в этот момент, что, когда мы учились в школе, Вернер, не желая менять дорогую ему вещь, говорил, что не поменяет ее на сокровища короны.

– Я не прошу сокровищ короны, – сдержанно промолвила Зена.

Я обернулся, чтобы увидеть ее выражение. О, сейчас оно было жестким, но даже это не портило ее красоты. Я наконец внезапно увидел характер фатального влечения бедного Вернера к этой женщине. Это было все равно что держать в ванной любимую пиранью или в бельевом шкафу – шелковистого каменного питона. Приручить их никогда не приручишь, но зато интересно понаблюдать, какое это впечатление производит на твоих друзей.

– Я прошу, чтобы нам заплатили за то, что мы нашли Эриха Штиннеса.

С этими словами она взяла блокнот, лежавший возле телефонного аппарата, и занесла в реестр разбитого чашку с блюдцем. Я посмотрел на Вернера, но он сделал такое непроницаемое лицо, что отвечать пришлось мне.

– Не знаю, кто вам сказал, что за обнаружение Эриха Штиннеса положено денежное вознаграждение, но только не я, это точно. На самом деле, миссис Фолькман, наш департамент никогда не отваливает больших денег. По крайней мере, я никогда не слышал о таких вещах. – Она смотрела на меня с таким спокойным и бесстрастным интересом, что я мог бы подумать, будто мой кофе был отравлен. – Но, пожалуй, я мог бы подписать пару поручительств, на основании которых вам могли бы компенсировать расходы на авиабилеты первого класса в Европу.

– Не нужно мне милости, – наседала Зена. – Отдайте мне положенное.

Я сразу обратил внимание, что она не сказала «нам».

– А как вы полагаете, какое вам положено вознаграждение? – полюбопытствовал я.

– Это должно стоить шестнадцать тысяч американских долларов, – тут же выпалила Зена.

Значит, она уже решила, сколько ей нужно. Вначале я удивился, каким путем она пришла к столь точной цифре, но потом понял, что это вовсе не вознаграждение за некое количество вложенного труда, а просто сумма, необходимая ей для какой-то определенной цели. Вот так работала голова Зены: каждый шаг, который она делала, был частью пути к другой, следующей цели.

– Это очень большая сумма, миссис Фолькман, – сразу сказал я и посмотрел на Вернера.

Вернер в этот момент наливал себе кофе и был полностью поглощен решением этой задачи, забыв обо всем другом на свете. Он не возражал против того, чтобы Зена показала мне, где раки зимуют. Полагаю, она выражала то негодование, которое накопилось у Вернера за годы страданий от лицемерия умников из нашей службы. Но не хватало еще мне терпеть капризы этой Зены. Я крепко рассердился на Вернера, и он это чувствовал.

– Я позабочусь, чтобы ваша просьба была передана в Лондон, – добавил я.

– И не забудьте сказать им следующее, – наставляла она меня пока еще спокойным голосом и даже с улыбкой, так что со стороны могло показаться, будто мы очень мило беседуем. – Обязательно скажите, что если я не получу денег, то Эрих Штиннес не поверит ни единому вашему слову. Я уж позабочусь об этом.

– И как вы этого добьетесь, миссис Фолькман? – заинтересовался я.

– Не надо, Зена… – попытался было остановить ее Вернер, но поздно.

– Я расскажу ему все, что вы собираетесь делать, – спокойно заявила она. – И скажу, что вы обманете его, как обманули меня.

Я рассмеялся, и довольно пренебрежительно, чему Зена немало удивилась.

– Вы столько времени принимаете участие в нашей беседе и до сих пор не возьмете в толк, о чем мы с Вернером говорим. Ваш муж зарабатывает на авалях. Он берет деньги взаймы в западных банках, чтобы авансировать оплату товаров, поставляемых в Восточную Германию. Эта деятельность предполагает, что он много времени проводит в Германской Демократической Республике. И это естественно, что британская сторона могла воспользоваться услугами такого человека, как Вернер, чтобы предложить Штиннесу побег на Запад. КГБ это не понравится, но они это проглотят, как и мы сносим тот факт, что сотрудники их торговых миссий устанавливают контакты с нашими внутренними противниками и снабжают их кое-какими идеями.

Я взглянул на Вернера. Сейчас он стоял за спиной Зены, скрестив руки на груди и нахмурившись. Он собрался было перебить меня, но передумал и решил дослушать меня до конца. И я продолжал:

– Всем нравится этот нейтральный человек, который выходит на середину футбольного поля, обмениваясь шутками с боковыми судьями, и подбрасывает монетку перед двумя капитанами команд. Но вербовка разведчика – это нечто другое. Это не только предложить деньги другой стороне, это может означать и ударить человека по голове, упаковать в ящик и вывезти. Я не говорю, что именно это должно произойти, но мы с Вернером знаем о такой вероятности. И если такое случится, то я хотел бы, чтобы на той стороне знали, что Вернер был простым зрителем, который купил билет и смотрел за игрой. Потому что если они заподозрят, что Вернер вылезал за ограждение поля и швырялся пивными банками во вратаря, то могут сильно рассердиться. А если КГБ рассердится, оно бывает очень грубым. Так что я самым искренним образом советую вам не начинать со Штиннесом такого разговора, из которого можно будет сделать вывод, что Вернер тесно связан с нашей конторой, иначе возникнет серьезная угроза того, что вам обоим потом не поздоровится.

Вернер понимал, что я собирался рассказать ей, но ему не хотелось, чтобы я вдавался в подробности последствий ее шагов. Ему не хотелось волновать Зену.

Я взглянул на Зену. Она кивнула.

– Раз Вернер хочет поговорить со Штиннесом, не буду мешать вам, – пообещала она. – Но моей помощи не просите.

– Не попрошу, – пообещал я.

Вернер подошел к Зене и, чтобы успокоить жену, обнял ее за плечи. Но не похоже было, чтобы она волновалась за него. Зена выглядела здорово рассерженной из-за того, что от нее уплывают денежки.

Глава 6

– Если Зена когда-нибудь бросит меня, я не знаю, что сделаю, – сказал Вернер. – Думаю, что умру, честное слово.

Он отмахнулся своей соломенной шляпой от мухи. Сейчас Вернер был в том мрачном настроении, которое с ним иногда случалось. Я кивнул, но мне очень хотелось напомнить ему, что Зена уже бросала его несколько раз, однако он все еще жив. Он выжил даже после недавнего случая, когда она обосновалась в доме Фрэнка Харрингтона – женатого мужчины, который и для отца-то был ей староват, – и всем своим поведением показывала, что это навсегда. Однако Зена ничего не делала навсегда, за исключением, возможно, того, что навсегда сделала Вернера несчастным.

– Но Зена очень амбициозна, – произнес Вернер. – Думаю, ты понял это, да, Берни?

– Она так молода, Вернер.

– Хочешь сказать, слишком молода для меня?

Я ответил, тщательно выбирая слова:

– Слишком молода, чтобы понимать, что из себя представляет реальный мир, Вернер.

– Да, бедная Зена.

– Бедная Зена, да, – в тон ему ответил я.

Вернер взглянул на меня, почувствовав подвох в моих словах. Я улыбнулся ему.

– Красивый отель, – заметил Вернер.

Мы сидели с ним на балконе и завтракали. Было еще рано, и воздух веял прохладой. Город расположился по другую сторону отеля, а нам открывался ровный ряд зеленых холмов, убегающих за туманную пелену утра. Это могло бы быть и Англией – если бы не жужжание насекомых, тяжелый запах тропических цветов и бесконечное кружение грифов в ясном голубом небе.

– Это Дики отыскал, – сообщил ему я.

Зена на день освободила Вернера от своего попечительства, и он приехал в Куэрнаваку, что находилась на расстоянии нескольких минут езды от Мехико, чтобы рассказать мне о встрече в клубе «Кронпринц» с Эрихом Штиннесом. Это Дики решил «разбить штаб» в этом курортном городке, пристроившемся под боком у Мехико. Здесь коротали свой век и тратили дешевые песо многие пожилые американцы.

– А где сейчас Дики? – осведомился Вернер.

– У него рандеву.

Вернер кивнул.

– Молодцы, что остановились здесь, в Куэрнаваке. С этой стороны гор прохладнее, и потом, – вам не приходится и днем и ночью дышать смогом.

– Но, с другой стороны, за стеной живет Дики, – невесело заметил я.

– Да, что верно, то верно, – согласился со мной Вернер. – Но, я смотрю, он у тебя что-то нервничает.

– Нервничает? А я при чем?

– Как же, ему нелегко, – пояснил Вернер. – Ты знаешь германские дела лучше, чем он когда-нибудь будет знать их.

– Но они у него, – буркнул я.

– Чего же ты ждал – что он откажется от такой работы? – рассудил Вернер. – Ты должен дать ему передохнуть, Берни.

– Это Дики и без нас с тобой умеет, тут ему помощники не нужны. Он в данный момент очень хорошо проводит время, – пояснил я.

Дики договорился о встрече с отставным американским ответственным сотрудником ЦРУ по имени Миллер и одним англичанином, который, по его словам, пользовался большим расположением со стороны мексиканской службы безопасности. На самом деле, конечно, Дики отведывал сейчас за счет налогоплательщиков кухню одного из лучших местных ресторанов, одновременно расширяя круг своих друзей и знакомых. Дики однажды показал мне картотеку своих связей по всему миру. Это досье было, разумеется, неофициальным, и Дики держал его дома, в своем письменном столе. На карточках были нанесены имена жен его знакомых, их детей, какие рестораны предпочитают и в какого рода домах живут. На другой стороне каждой карточки Дики делал письменное заключение – свою оценку богатства, веса и влиятельности каждого. Он любил пошутить насчет своей картотеки. «Какая это будет прекрасная карточка!» – говаривал он об очередном влиятельном лице, с которым ему удалось познакомиться. Иногда я задумывался, а нет ли у него карточки на меня и всех соответствующих записей.

Дики обожал странствия по свету, а его подборка баров, ресторанов и отелей явилась следствием интенсивного изучения всевозможных путеводителей и журналов по иностранному туризму. «Гасиенда Маргарита», старое ранчо в предместьях города, показалось мне одним из доказательств полезности такого рода напряженных изысканий. Это был совершенно очаровательный старый отель. Его двор с пальмами и перечными деревьями окружали по периметру прохладные каменные колонны. Спальни с высокими потолками были отделаны чудесными старинными изразцами, окна в комнатах были большими, а балконы – прохладными, потому что дом строился тогда, когда о кондиционерах воздуха еще и не помышляли. Отель вообще строился во времена конкистадоров – если взять и заставить себя поверить медной доске, висевшей над столом администратора.

Я пока что занимался той разновидностью завтрака, которую Дики называл единственно здоровым способом начать новый день. Перед нами стоял кувшин со свежевыжатым апельсиновым соком, термос с горячим кофе, сгущенное молоко – Дики не доверял мексиканскому молоку, – свежие булочки и чашка местного меда. Поднос украшала орхидея, еще на нем лежал свежий номер «Ньюз», местной газеты на английском языке. Вернер пил сок и кофе, а от булочки и меда наотрез отказался.

– Я обещал Зене сбросить вес, – объяснил он.

– Тогда я съем твою.

– У тебя тоже лишний вес, – заметил он мне.

– Но я Зене ничего не обещал, – ответил я, накладывая себе меду.

– Прошлый вечер он приходил, – сообщил мне Вернер.

– Он принял наше предложение? Штиннес согласился?

– О таком, как Штиннес, разве можно сказать определенно? Я сказал ему, что встретил здесь, в Мексике, человека, которого знал по Берлину. Сказал, что он делал документы для перебежчиков из Восточной Германии на предмет выезда в Англию и проживания там. Штиннес спросил, о каких документах я говорю – о подлинных или фальшивых. Я сказал, что о подлинных – паспортах, удостоверениях личности, разрешении жить в Лондоне или другом большом городе.

– У британцев нет бумаг, удостоверяющих личность, – поправил я его, – и у них нет необходимости в получении разрешения на проживание в том или ином городе.

– Ну, я не знал таких вещей, – с некоторым раздражением произнес Вернер, – я же никогда не жил в Англии, в конце-то концов. Раз англичане не нуждаются ни в каких бумагах, то какого черта мы объясняем это ему?

– Ладно, не важно, Вернер. А что сказал Штиннес?

– Сказал, что беглецы никогда не бывают счастливы. Он знавал многих эмигрантов, и все они всегда жалели, что покинули родину. Еще сказал, что они не знают как следует языка и никогда не становятся своими среди местного населения. Хуже того, сказал он, их дети вырастают в новой стране и начинают считать своих родителей чужими, иностранцами. Он, конечно, тянул время.

– У него есть дети?

– Взрослый сын.

– Он понял, к чему ты клонишь?

– Вначале, возможно, он не был уверен в этом, но я продолжал свое, да и Зена помогла. Я помню, она сказала, что не будет помогать, но все-таки помогала.

– Каким образом?

– Она сказала ему, что деньги снимают все проблемы. Еще она говорила, что ее друзья уехали и живут в Англии и ни на минуту не пожалели об этом. Потом, что в Англии хорошо жить, всем нравится. Что те ее друзья живут в Хэмпшире, у них большой дом с большим садом. Что у них был преподаватель, который помог им с английским. Говорила, что все проблемы решаются, если есть помощь и вдоволь денег.

– Думаю, что к этому времени до него дошло наконец? – предположил я.

– Да, он как-то насторожился, – ответил Вернер. – Полагаю, он боялся, что я собираюсь надуть его.

– Ну и?..

– Мне пришлось рассказывать всякие подробности. Я сказал ему, что этот мой друг всегда сможет пристроить к месту человека с опытом работы в службе безопасности. Что он на пару недель приехал в Мексику отдохнуть, а до этого проехал по Соединенным Штатам и набирал там специалистов для одной крупной британской корпорации, компании, которая работает по заказам британского правительства. Что платят им хорошо, по контракту, который заключается на длительное время и учитывает интересы обеих сторон.

– Неплохо, если б у тебя действительно был такой друг, Вернер, – мечтательно сказал я. – Мне очень хотелось бы с ним встретиться… Ну и как отреагировал Штиннес?

– А как ему было реагировать, Берни? Я в смысле – ну, что бы ты или я сказали на его месте, если бы нам сделали такое предложение?

– Он сказал «может быть»?

– Он сказал «да»… Точнее, что ему хочется сказать «да», но он боится ловушки. Любой бы испугался на его месте. Он сказал, что ему нужно больше подробностей и время подумать. Что ему надо бы встретиться с человеком, который занимается вербовкой. Я ответил, что я всего-навсего, конечно, посредник…

– И он поверил, что ты посредник?

– Думаю, что да, – произнес Вернер. Он взял в руки орхидею и стал рассматривать ее с таким вниманием, будто никогда раньше не видел этих цветов. – Орхидеи можно выращивать и в Мехико, но здесь, в Куэрнаваке, – буйство орхидей. Я не знаю почему. Может, дело в смоге.

– А я так не думаю, Вернер, – сказал я, продолжая прежнюю тему. Вернер вызвал во мне раздражение тем, что отклонился от предмета обсуждения. – В тот вечер я не шутил – когда говорил с Зеной. Ну, насчет того, что они могут повести себя очень жестко.

– Штиннес поверил мне, – сказал Вернер тоном, который должен был успокоить меня.

– Штиннес не новичок. Когда меня там схватили, ко мне приставили его. Он отвез меня в здание на Норманненштрассе и полночи сидел там со мной, беседуя о Шерлоке Холмсе, о мельчайших подробностях его приключений, смеялся, курил и давал мне понять, что если бы от него зависело, то они вытряхнули бы из меня все, что надо.

– Мы оба видели много субъектов из КГБ типа Эриха Штиннеса. За кружкой пива он может быть вполне приятным человеком, но при прочих обстоятельствах это, возможно, такой мерзавец. Так что верить ему нельзя, Берни, и я держался бы от него на расстоянии. Я не герой, сам знаешь.

– Там никого с ним не было?

– Мужчина постарше был, лет пятидесяти, фигура – как у танка, стрижка короткая, на иностранных языках говорит с сильным русским акцентом.

– Похож на того, что приезжал со Штиннесом в дом Бидермана. Штиннес звал его Павел. Я ведь рассказывал тебе, о чем они говорили.

– Думаю, что это он. К счастью, этот Павел не силен в немецком, так что когда мы начинали говорить со Штиннесом, он помалкивал. А когда Штиннес понял, куда я клоню, то постарался быстро от него отделаться. По моему мнению, это можно считать за добрый признак.

– Надо будет использовать все добрые признаки, которые у нас будут, Вернер. – Я сделал паузу, чтобы отхлебнуть кофе. – Про уроки английского языка в Хэмпшире – это ты хорошо сказал, но Штиннес знает, что польза от него будет тогда, когда мы посадим его под охрану в какой-нибудь задрипанный домик и он будет колоть нам агентурную сеть КГБ, каждую ночь выпивая при этом по полбутылки виски, чтобы залить мысли о том, какой ущерб он наносит своим товарищам. И как только он покончит с этим, то на следующее утро его посадят опять за то же занятие. Эй, Вернер, ты что это такой озабоченный?

Он посмотрел на меня, покусывая губу.

– Он знает о том, что ты здесь, Берни, я уверен, что знает. – Обеспокоенность послышалась и в голосе. – Он спрашивал меня, не знаю ли я англичанина, который приходится другом Паулю Бидерману. Я ответил, что у Пауля много знакомых англичан. А Штиннес сказал, что, мол, да, но этот знает все семейство Бидерманов и знаком с Паулем многие годы.

– Под такое описание подойдет множество английских знакомых Бидермана, – возразил я.

– Но ни один из тех, которые находятся сейчас в Мехико, – заметил мне Вернер. – Я думаю, Штиннес в курсе, что ты здесь. И если он знает об этом, то это плохо.

– Чем плохо? – притворно удивился я, хотя догадывался, что мне может сказать Вернер. Ведь мы знали друг друга столько лет, что у нас и мысли работали схоже.

– Потому что мне кажется, что Штиннес получил эту информацию от Пауля Бидермана.

– Возможно, – согласился я.

– Из подслушанного тобой ясно, что Бидерман очень беспокоит Штиннеса. Следовательно, вполне возможно, что Штиннес выжмет из Бидермана все, что тому известно, до последней капли. Мы с тобой знаем, что у нас Бидерману не грозит серьезное наказание, пока он не начнет делиться своими знаниями и некоторыми догадками…

– И что же Бидерман может рассказать им? Что я продаю подержанные «феррари», которые у него все время ломаются?

– Брось шутить. Бидерман может рассказать им достаточно много. Например, что ты работаешь в СИС[21]. Может рассказать о Фрэнке Харрингтоне и его работе в Берлине, о его контактах…

– Не смеши меня, Вернер. КГБ знает Фрэнка Харрингтона как облупленного. Он уже столько лет резидентом в Берлине, и к тому же и до этого был совсем не чужим человеком в этом городе. Что же касается места моей работы, то мы уже обсуждали со Штиннесом наши ставки заработной платы еще в ту ночь на Норманненштрассе.

– Я думаю, он хочет поговорить с тобой, Берни. Он разве только не называл твоего имени.

– В конце концов ему придется увидеться со мной. Вначале он должен меня узнать. Потом он отправит телеграмму в Москву и попросит прислать ему все имеющиеся на меня компьютерные данные. Так это делается, и тут уж ничего не поделаешь.

– Не нравится мне все это, Берни.

– А что прикажешь делать? Бороду наклеивать или камешек в ботинок класть – чтобы хромал?

– Пусть за это возьмется Дики.

– Дики? Ты что, шутишь? Чтобы Дики вербовал Штиннеса? Да мы тогда только Штиннеса и видели!

– Это если ты возьмешься – вот тогда мы только его и видели, – заспорил Вернер. – Против Дики у них ничего нет, он не работал за границей. Мало вероятно, что они сделают ему какую-нибудь пакость.

– Да, в этом смысле это, конечно, другое дело, – согласился я с доводом Вернера.

– Это не шутки, Берни. Я помню, ты вчера рисовал Зене розовые картинки. И я оценил твое стремление не волновать ее. Но мы с тобой знаем, что лучший способ предотвратить вербовку разведчика – это ликвидировать вербовщика. И мы знаем, что Москва разделяет эту нашу позицию.

– Ты договорился о месте и времени встречи?

– Я против этого, Берни.

– Что может случиться? Я расскажу ему, как приятно жить в Хэмпшире, а он ответит, что ему надоело меня слушать, вот и все.

Внизу, под балконом, во внутреннем дворе, заиграла музыка. Персонал отеля сооружал там сцену, расставлял складные стулья, украшал колонны цветными фонариками – шла подготовка к концерту, афиши к которому я видел в вестибюле. В дальней стороне двора под высокой колючей «пальметто» сидело шестеро мужчин и одна очень броская девушка. Один из мужчин бренчал на гитаре, настраивая ее. Девушка с улыбкой подпевала ему без слов, остальные мужчины сидели тихо и не выражая никаких эмоций – привычка, выработавшаяся у жителей жарких стран.

Вернер проследил глазами за моим взглядом и перегнулся через перила, чтобы посмотреть, что там происходит. Человек, до этого настраивавший гитару, стал наигрывать мелодию, которую знает вся Мексика, и тихо запел:

Жизнь ничего не стоит, жизнь ничего не стоит.
Она начинается с крика и криком заканчивается.
Вот почему в этом мире жизнь ничего не стоит…

Вернер первым прервал молчание.

– Штиннес говорит, что боится этого человека, Павла. Он говорит, что отчаялся попасть в Москву и единственный для него путь сделать это – снова войти в фавору. Штиннес опасается, что этот тип сделает ему гадость при первой же возможности.

– Напоминает милую болтовню, Вернер. «Он сказал, что боится». Штиннес не из тех, кого легко напугать, и наверняка не из тех, кто стал бы говорить об этом.

– Это не совсем так, как я тебе передаю, – подкорректировал себя Вернер. – Все это было облачено в эвфемизмы, двусмысленности, но смысл был предельно ясен.

– И каков конечный результат?

– Он хочет поговорить с тобой, но это должно быть предельно безопасное место. Чтобы никаких «клопов», никаких спрятанных свидетелей.

– Например?

– На катере Бидермана. Он готов встретиться на катере Бидермана – так он сказал.

– А что, звучит, – одобрил я. – Неплохо сделано, Вернер.

– Для него, может, и звучит. Но не для тебя.

– Почему это?

– Ты что, рехнулся? С ним наверняка будет Бидерман. Они совершат маленький круиз по Тихому океану, в ходе которого выкинут тебя за борт. Потом они скажут, что ты купался и у тебя случились судороги. Местные полицейские сидят в кармане у Бидермана, то же самое и местный врач, который напишет соответствующее свидетельство о смерти – если они решат пойти по такому пути.

– Ты уже, кажется, и завещание за меня составил, Вернер.

– Если ты такой дурак, что сам ищешь приключений на свою голову, то, считай, они у тебя будут.

– Не вижу причин идти на такие сложности, когда того же самого можно достичь куда проще: я перехожу Реформу, проезжает автомобиль, удар, наезд – и дело в шляпе. Куда проще.

– А-а, понятно. Я же не знаю, какие силы у тебя спрятаны в тылу. По тому, как ты рассуждаешь, у тебя где-то там болтается фрегат королевских ВМС, который не будет спускать с тебя радара. Теперь я понял, ты просто скрываешь это от меня.

Вернер иногда был способен довести меня до белого каления.

– Ты не хуже меня знаешь: я говорю тебе все, что тебе нужно знать. Идя на встречу со Штиннесом, я не собираюсь брать с собой даже свой армейский кинжал. А ты – «фрегат»… Господи, Вернер, что за чепуха иногда лезет тебе в голову!..

Внизу гитарист пел:

…Только победитель уважаем.
Вот почему жизнь ничего не стоит в Гуанахуато…

– Делай что хочешь, – грустно промолвил Вернер. – Я понял, что ты не нуждаешься в моих советах. Ни сейчас, ни в прошлом.

Я жил под впечатлением, что полжизни провел под советы Вернера. В моей памяти сохранился длинный перечень случаев, когда я глубоко сожалел, что прислушался к ним. Но я не стал говорить ему про это, а ограничился фразой:

– Со мной все будет в порядке, Вернер.

– Ты думаешь, что будет в порядке, – не успокаивался Вернер. – Ты так думаешь, потому что твоя жена убежала к русским. Но это не добавляет тебе безопасности, Берни.

Я понял, куда он клонит.

– Добавляет безопасности? Что ты имеешь в виду?

– У меня всегда были плохие отношения с Фионой, я всегда говорил это. Но это объяснялось прежде всего ее отношением ко мне, а не моим к ней. Когда вы поженились, я готов был быть вашим другом, ты знаешь об этом, Берни.

– Что ты хочешь сказать, Вернер?

– Теперь Фиона работает в КГБ. Нет, я не говорю, что она пришлет на охрану отца своих детей спецподразделение КГБ. Но ты не думай, что приобрел полный иммунитет на веки вечные. Это не в духе КГБ, сам знаешь, Берни.

– Не в духе, говоришь?

– Вы теперь по разные стороны с Фионой. Она работает против тебя, Берни. Всегда об этом помни. Она всегда будет работать против тебя.

– Может быть, ты скажешь, что Фиона послала Штиннеса в Мексику в надежде, что ты приедешь сюда отдыхать? Хотя ты уже заказал билеты в Испанию, но потом прочел в «Таймс», что Мехико обходится дешевле. Может, скажешь, она предвидела, что вы наткнетесь на Штиннеса и сообщите об этом в Лондон? А потом вычислила, что меня пошлют сюда вербовать Штиннеса? То есть, я хочу сказать, очень уж тут много всяких «если», тебе не кажется? Ей надо быть волшебницей, чтобы все это знать наперед.

– Ты любишь показать, будто я несу чушь, – обиделся Вернер. – Это доставляет тебе удовольствие.

Утреннее солнце постепенно разогревало воздух, он наполнился сладковатым ароматом цветов. Это был не тот легкий, свежий запах европейских лесов и полей. Цветы были большие и яркие, наподобие тех, которые показывают по телевидению в фильмах о природе и которые поедают насекомых. В воздухе стоял тяжелый приторный запах парфюмерного магазина.

– Я просто говорю тебе очевидные вещи, – продолжал Вернер. – Тебе не следует думать, будто ты и дальше будешь жить как у Христа за пазухой только потому, что Фиона работает у них.

– И дальше? Что ты хочешь сказать?

Вернер наклонился ко мне.

– Фиона позаботилась о том, чтобы, пока она работала в Лондоне, с тобой ничего не случилось – вот что ты себе внушил, и нет смысла отрицать это. Ты сам мне так говорил, Бернард. Сразу после того, как они тебя отпустили.

– Я сказал: может быть. Может быть, что она приложила к этому руку.

– Но она больше не собирается этого делать. Она направляет теперь действия Штиннеса. И все, что они с Бидерманом делают, исходит из кабинета в Восточном Берлине. Москва наблюдает за каждым ее шагом. Она должна доказывать им, что она с ними. Даже если бы она и хотела защитить тебя, ей этого не позволят. И если ты собираешься пойти на катере Бидермана в море, надеясь, что с тобой ничего не случится, потому как КГБ будет, по-твоему, действовать по рекомендациям Фионы, то ты не вернешься.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Фирма по прокату автомобилей.

Вернуться

2

По-английски, как и по-испански, название города и страны звучат одинаково – соответственно «Мексике» и «Мехико». В английском языке к названию города добавляют «Сити». Мексиканцы, понятно, обходятся без «Сити». (Здесь и далее – примеч. переводчика.)

Вернуться

3

Это слово произнесено по-русски, как и в двух-трех других диалогах на последующих страницах романа.

Вернуться

4

Парковать запрещено (иеп.).

Вернуться

5

Ничего! Понимаете? (иеп.)

Вернуться

6

Гипертрофированный культ мужественности, внешних мужских достоинств (от слова «macho» – самец).

Вернуться

7

Названия национальных блюд.

Вернуться

8

Пожалуйста.

Вернуться

9

Район американского штата Калифорния.

Вернуться

10

Очень богат.

Вернуться

11

Юкка – вечнозеленое декоративное и техническое растение.

Вернуться

12

Очень запутанно (иеп.).

Вернуться

13

Район Лондона, где расположены правительственные учреждения, включая разведку.

Вернуться

14

Как и в названиях трилогии, здесь используется теннисный термин.

Вернуться

15

Имеется в виду Большой Берлин – восточный сектор города.

Вернуться

16

Целование рук (нем.).

Вернуться

17

Букв, «культивируемая» Германия, т. е. образ которой поддерживался и насаждался.

Вернуться

18

Существительное от «пить кофе».

Вернуться

19

Хозяйка дома (нем.).

Вернуться

20

Здесь: к месту (фр.).

Вернуться

21

SIS (Secret Intelligence Service) – прежнее название британской разведки.

Вернуться