# Хозяйка пряничной лавки – 2

Наталья Шнейдер

Брошенная мужем дочь преступника должна была тихо угаснуть. Но на ее месте теперь я. Пусть муж грозит скандальным разводом, суровый постоялец смотрит свысока, а за душой ни гроша. Я построю новую жизнь. Из пряников. И не позволю ни бывшему, ни будущему встать у меня на пути!

# Наталья Шнейдер. Хозяйка пряничной лавки – 2

## Глава 1

1.1

Что ж, глаза боятся, а руки делают. Сейчас по дороге домой продумаю, как мне организовать это пряничное безумие, и начну, благословясь. Главное – ввязаться в бой, и я в него уже ввязалась. Там видно будет.

Носа коснулся запах кофе.

Или…

Или обдумать все спокойно за чашечкой кофе? Я спустилась со ступенек княжеского крыльца. Завертела головой туда-сюда, как сорока. Вон она, кондитерская. Зайти?

Конечно, выглядит все это так, будто только что полученные деньги жгут мне руки. Только разжилась финансами, и сразу по кондитерским. Но…

Но должна же я знать, чем остался недоволен постоялец!

Я тряхнула головой и двинулась к тяжелой дубовой двери, из-за которой так призывно пахло кофе. Как следует потопала на ступеньках – даром что снег не успел толком налипнуть на валенки – и, собравшись с духом, шагнула внутрь.

Колокольчик над дверью звякнул. На меня обратились шесть пар глаз: хозяина за прилавком у дальней стены, подавальщицы и посетителей – одного у прилавка, остальных за столиками с мраморной столешницей.

Столешницы-то были мраморными, полированными. Зато стулья выглядели очень неудобными – легкие, с прямыми спинками. Будто намекали: нечего тут засиживаться. Ты пришел не отдыхать, а показать, что тебе по карману дорогое место, и продемонстрировать тонкий вкус. Вот, дескать, не вином наливаюсь в трактире, а чашечку кофе держу двумя пальчиками.

Действительно, даже «дорого-богато» здесь выглядело изящней. Окна с частым переплетом тщательно вымыты, чтобы стекла пропускали внутрь достаточно света. Полы натерты мастикой. На стенах вместо позолоченных пальм – изящные гирлянды цветов.

Мужчина у прилавка развернулся к залу, и я узнала доктора. Он поклонился мне первым, я вернула поклон.

– Как здоровье вашей тетушки? – спросил Матвей Яковлевич.

– Вашими стараниями, – улыбнулась я. – Она на ногах, бодра и даже не вспоминает о приступе.

Он покачал головой.

– Удивительно. Просто удивительно. Впрочем, иные люди старой закалки оказываются куда крепче молодежи. Взять хоть Марью Алексеевну.

– Пронскую? – переспросила я. Тут же обругала себя: мало ли Марий Алексеевн в городе. Но доктор кивнул, и я добавила: – Вы с ней знакомы?

– Кто же с ней не знаком. В уезде мало что делается без ее ведома и без ее мнения.

– Вот как… – задумчиво протянула я. – Спасибо, Матвей Яковлевич, вы не в первый раз очень кстати находите слова.

– Не стоит благодарности. – Он отступил на шаг и поклонился. – Позвольте не отвлекать вас боле.

Я поклонилась в ответ, поняв намек.

Доктор устроился за столиком неподалеку. От дальней стены отделилась хорошенькая подавальщица, забрала за прилавком поднос и с поклоном поставила его перед доктором. Сказала что-то вроде бы по-французски, доктор ответил на том же языке.

Я повернулась к прилавку. Что ж, посмотрим…

Витрина выглядела сухим отчетом об ассортименте, а не приглашением попробовать что-нибудь новенькое. Как будто сюда приходили, уже зная, что возьмут. Нет, конечно, и в наше время хватало людей, которые заглядывают в любимое место за совершенно определенным лакомством, но все же обычно витрина призвана соблазнять: а вот что еще у нас есть, смотри, как вкусно выглядит!

Здесь же… Деревянные полки, побеленные… надеюсь, известью. На них небольшой поленницей светлые ровные палочки, плотные на вид, но вроде не сухари. Савоярди, сказала бы я, если бы была уверена, что здесь существует савоярди. Рядом – горка одинаковых печений. Еще одна горка – пряники. Тонкие листы… похоже, вафли. Леденцы в цветных полуоткрытых бумажках аккуратно лежат рядком. Сразу видно, дорогой товар.

Хозяин смотрел на меня с радушной улыбкой, но мне почудилось, что она с каждой секундой становилась все более искусственной. Похоже, я слишком долго выбирала, здесь так не принято.

Но и тыкать пальцем наугад я тоже не хотела.

– Что у вас подают к кофе? – спросила я.

– Бисквит. Хлебная конфекта. Вафли. Конфекта леденцовая, – с сильным французским акцентом ответил хозяин.

– Хлебную конфекту, пожалуйста.

Должна же я узнать, что это такое!

– Извольте. С вас два отруба.

Я расплатилась, уселась за столик неподалеку. Вскоре подавальщица поставила передо мной чашечку кофе – на три столовые ложки, не больше – и блюдце…

С печенинкой.

Одной-единственной печенинкой.

Кажется, я начинала понимать, почему тетку настолько сильно душила жаба.

– Votre café, madame, – прощебетала подавальщица.

– Мерси, – улыбнулась я в ответ.

Кофе по крайней мере был крепким. Горьковатым, пережженным – совсем чуть-чуть, но я-то чувствовала – однако крепким. Печенье – плотным, очень похожим на затяжное, но почти без сахара. Как будто клали его ровно столько, чтобы тесто перестало быть пресным на вкус – и не более того.

Значит, основное тут – кофе. Заморский дорогой напиток. Остальное – только сопровождение, и подобрано так, чтобы долго хранилось.

М-да, как-то я совсем по-другому представляла себе кондитерскую. Хотя, если подумать – просто другое время. И другие вкусы.

Однако не напугаю ли я постояльца своими вариантами десертов? Он, конечно, сказал «на ваше усмотрение» – но, как выясняется, мое «усмотрение» может быть очень далеко от его представлений о вкусных десертах.

Ладно. Не попробуешь – не узнаешь.

Я доела печенье, запив кофе, и вышла на улицу – пока посетители кондитерской не просверлили во мне дыры взглядами. Одинокая женщина за столиком – к слову, в заведении не было ни одной дамы. Это тоже придется запомнить и учитывать.

Разговор с доктором напомнил мне еще кое о чем. Доктор велел мне принимать камфару, разведенную в вине, для укрепления сил. Конечно, следовать его рецепту я не собиралась, но у нас в доме из лекарств только мед и, возможно, самогон. Надо бы посмотреть, что есть в местных аптеках. По дороге сюда я видела вывеску, на которой красовались весы с чашечками и ступка с пестиком.

Через четверть часа я толкнула дверь, из-за которой густо пахнуло пряностями, чем-то химическим и шоколадом.

Самым настоящим шоколадом!

1.2

Но когда я закрыла за собой дверь, в нос шибануло камфарой, уксусом и почему-то табаком. Неужели шоколад мне почудился? Обидно. Однако я пришла сюда за лекарствами, значит, все равно заглянула не зря.

Аптекарь – пожилой, тощий, носатый – при моем появлении отставил в сторону ступку, и мне снова почудился запах шоколада.

– Гуттен таг, фрау. – Он оценивающе оглядел меня поверх очков. – Чем могу служить?

– Добрый день.

Я подошла ближе к прилавку. В ступке у аптекаря было что-то плотное, густо-коричневое. Я принюхалась. Неужели?

– Простите, это у вас шоколад? – спросила я.

– Я. Да, – поправился он. – Питает тело, отшень хорошо для выздоравливающих.

А для здоровых – еще лучше. Жаль, состав не посмотришь. Впрочем…

– В этом средстве только какао-бобы или еще что-то?

В глазах аптекаря промелькнуло удивление, однако он ответил.

– Fructuum cacao libra una. Sacchari albi finissime pulverisati unciae octo.

Я моргнула. Покопалась в памяти, надеясь отрыть в ней хоть какие-то знания латыни. Но если они там и были когда-то, то оказались похоронены слишком глубоко. Куда глубже сопромата.

Ладно. Попробуем размышлять логически. «Фруктум какао» – понятно. «Уно моменто»… в смысле, не знаю, что такое либра, но этой самой либры – одна штука. То ли веса, то ли объема. «Сахари» тоже вроде понятно, «альби»… альбинос? Белый? В пульверизаторе… Нет, бред. Хотя… Распылять. Порошок. Порошок белого сахара и унциа окто. Октопус… в смысле, восемь унций.

Я почувствовала себя гением, в одиночку расшифровавшим египетские иероглифы.

– Какао-бобы и сахар, я правильно поняла? В пропорциях?..

– Один к двум, – подсказал аптекарь.

Лучше бы, конечно, чистый какао-порошок, но мечтать не вредно.

– Сколько вы за него просите?

– Пять отрубов за фунт.

Жаба придушенно квакнула. Я приказала ей заткнуться.

– Четверть фунта, пожалуйста. А масла какао у вас случайно нет?

Гулять так гулять.

Аптекарь моргнул.

– Это основа для мазей и суппозиториев. Зачем оно вам?

– Душу смазать, – хмыкнула я.

Наверное, я могла бы обойтись без таких дорогих ингредиентов. Тем более что постоялец мне определил четкую сумму на расходы, и шоколад в нее однозначно не вписывался. Но бог с ним, с постояльцем. Не только же его баловать, себя тоже можно. Немножко.

Душа горела не хуже, чем у алкаша. А мозги уже перебирали варианты.

Шоколадные пряники. Будут стоить как крыло от самолета. Я прикинула в уме цифры. Да. В розницу шоколадные пряники будут стоить как вяземские. Причем основная стоимость придется как раз на какао. И, разумеется, таким пряникам нечего делать на благотворительной ярмарке. Узор из шоколадной глазури – уже дешевле, но все равно…

По-хорошему, покупку следовало бы отложить до момента, когда у меня действительно будут деньги. Однако душа настойчиво намекала, что чаем… то есть выпитой чашечкой кофе ее не обманешь. Душа требовала шоколада.

– Так что, фрау берет олеум какао? – вернул меня в реальность аптекарь.

– Беру. – Сгорел сарай – гори и хата! – Полфунта.

Глаза аптекаря распахнулись так, что стали, кажется, больше очков.

Впрочем, он почти сразу же изобразил невозмутимость, подчеркнуто тщательно взвесил требуемое, завернул в пергамент и перевязал шпагатом.

Руки так и чесались схватить, нанюхаться до одури… вот только растает в руках-то. Да и не расплатилась я.

– Желаете что-то еще?

А зачем я сюда зашла вообще? Ах да. Аптечка. Жаропонижающее, капли от насморка, что-нибудь от горла, пластырь, местный аналог пантенола – при дровяной печке это просто насущная необходимость.

– Что у вас есть от температуры?

Аптекарь снова сдвинул очки на кончик носа, посмотрел на меня поверх них.

– От температуры? Простите, фрау, я вас не понимать. Температура есть свойство воздуха или физических тел. От нее не бывает лекарств. Или вы хотите… изменить климат?

Голос его стал мягче и ласковей. Ну да. С сумасшедшими не спорят. Особенно если те готовы разом купить столько какао-масла, что хватит половину города облагодетельствовать суппозиториями.

– Прошу прощения, я неправильно выразилась. От жара.

– А-а! – просиял он. – Горячка! Так бы и сказали. Cortex Chinae. Кора хины. Отличное средство.

Хина? А не ввести ли мне здесь моду на джин-тоник? Хинин, вода, сахар, лимон и алкоголь. Нет, пожалуй, не получится. Нет здесь солдат, в которых нужно хоть как-то впихнуть средство от малярии. Горькое до невозможности.

– Но лучше, конечно, кровопускание, – добавил аптекарь.

– Спасибо, пожалуй, обойдусь – и без хины, и без кровопускания.

Я прогнала из мыслей образ тетки со стаканом газировки в руках и видение себя, кровожадно подбирающуюся к ней с ланцетом.

– Как будет угодно фрау, – ровным тоном произнес аптекарь.

– Может быть, вы предложите что-нибудь другое?

– Если жар от простуды, шафран может послужить потогонным.

– Беру! – воскликнула я прежде, чем сообразила, что шафран и в моем прежнем мире безумно дорог, а здесь…

– Половины золотника будет достаточно?

Пока я вспоминала, сколько же это, аптекарь добавил:

– Имейте в виду, вам нужно будет взять четыре ниточки на стакан теплого молока И не бейте его кипятком, шафран любит, чтобы жидкость минуту-другую отошла от ключа.

– Да, половины золотника будет достаточно, – кивнула я, размышляя о золотистом тесте. Не просто так шафран настолько дорог – он придает такой благородный, солнечный оттенок, который ничем другим из природных красителей, пожалуй, не достичь.

И с ним лакомства тоже будут не для всех.

«Транжира ты, Дашка», – зазвучал в голове голос тетки.

«Транжира», – покаянно согласилась с ним я.

– Чего еще изволите?

– А от головы… в смысле, от головной боли что-нибудь предложите?

– Какая именно головная боль беспокоит? – вопросом на вопрос ответил аптекарь.

«Какая». А что она, разная бывает? Голова или болит, или нет.

Похоже, вид у меня стал вовсе непонимающий, потому что аптекарь начал перечислять:

– Если от полнокровия – тогда лучше пиявок на виски средства нет. Хотя фрау слишком юна и стройна. В вашем возрасте голова чаще всего болит от нервных расстройств. В таком случае советую лауданум. Опийные капли.

– Э-э-э, – только и смогла протянуть я.

Отличная домашняя аптечка собирается. Порошок хины, банка с пиявками и…

– А что-нибудь полегче есть? Не настолько… радикальное?

1.3

– От головных болей, вызванных волнениями, свойственными юности, может помочь настой мяты. – сказал аптекарь.

– Давайте. – обрадовалась я.

А я-то голову ломала, где взять мяту посреди зимы. Да это не аптека, а сокровищница!

Аптекарь поставил на прилавок глиняный пузырек, с перевязанным пергаментом горлышком.

Я заставила себя вспомнить, что пришла сюда за лекарствами, а не за продуктами.

– Еще что-нибудь от насморка, пожалуйста.

– Лучше всего нюхательный табак. Отлично прочищает нос.

Табак. От насморка. Пожалуй, хватит с меня традиционной медицины. Я как-нибудь по старинке: мед, горячее молоко, сушеная малина… О!

– Камфарная мазь есть у вас?

– Конешно.

Он поставил передо мной глиняную баночку. Запах чувствовался даже сквозь бумагу, которой был завязан верх. Универсальное средство. Учитывая альтернативы, пригодится и помазать виски от головной боли, и грудь при кашле, да и от насморка… хоть и не прочистит так радикально, как нюхательный табак, но дыхание облегчит.

– Беру.

– Еще осмелюсь предложить фиалковый сироп от кашля и грудных болезней. Хорош так же как слабительное для детей и чувствительных натур.

Фиалковый настой? Здесь? Хотя чему я удивляюсь после шоколада?

– В нем только фиалки и сахар? – уточнила я на всякий случай. – Больше ничего… успокаивающего или стимулирующего?

– Только чистые и ароматные цветы без следов высыхания и гнили из аптекарского огорода государыни императрицы. Чистейшая ключевая вода. И сахар. У меня остался флакон в четыре унции.

– Беру.

Совершенно натуральный фиолетово-сиреневый краситель. Еще и меняет цвет в зависимости от кислотности. Добавить в него кислоты – покраснеет, немного соды – позеленеет. А какие узоры можно будет нарисовать на пряниках! Украшения на пирожных!

Аптекарь оглядел выстроившиеся на прилавке свертки и баночки. Покачал головой и выудил из шкафа корзинку.

– Я был бы отшень признательный если бы фрау нашла возможность вернуть ее мне.

– Конечно. Я пришлю служанку.

– Желаете что-то еще?

Жаба уже не квакала. Тихо сипела, предчувствуя надвигающуюся катастрофу.

– Пожалуй, хватит. Иначе я оставлю вас без товара. – улыбнулась я.

И придется продавать почку, чтобы расплатиться.

– У меня самые лучшие поставщики, потому без товаров вы меня не оставите. – в тон мне ответил он.

Защелкал костяшками счетов.

– Итого двадцать пять отрубов серебром.

Четверть тех денег что князь выдал мне на год! Безумие!

Жаба подняла голову, напоминая, что если моя затея не взлетит, через полгода я очень сильно пожалею о потраченных сегодня деньгах. А она могла и не взлететь. Собственное дело – всегда риск, сколько ни пиши бизнес-планов, в любой момент может случиться что-нибудь непредвиденное… и плакали вложенные денежки.

– Записать на ваш счет? – спросил аптекарь.

– Нет-нет, – я мысленно содрогнулась, представив очередное явление кредиторов, на этот раз моих собственных.

Да, я рискую. Но я не влезаю в долги. Я не авантюристка, ставящая на удачу. Я технолог. И я знаю, что делаю.

– Я расплачусь немедленно. Серебром.

– Серебром? – переспросил аптекарь и в который раз за последние четверть часа его глаза стали больше стекол очков. Похоже, благородные дамы не носят с собой крупные суммы наличными.

Он откашлялся.

– Но это похвально. Отшень похвально.

Я начала отсчитывать монеты. Аптекарь выудил откуда-то бумагу, скомкав ее, начал раскладывать между товарами, чтобы не звенели и не болтались. По нашим меркам – ничего особенного. По местным – тридцать змеек за десть – двадцать четыре листа. Надо будет разгладить, пригодится.

– Скоро солнцеворот. Не гут переносить долги на новый год. Это приносит несчастье. – Он кивнул, убеждая то ли меня, то ли себя самого. – Вы поступаете мудро, фрау.

Он пододвинул корзину ближе ко мне, покачал головой.

– Вам будет тяжело. Я пошлю мальчишку, чтобы отнес к вам в дом.

– Нет-нет, я сама. – пальцы будто сами вцепились в ручку – стоило мне только представить реакцию тетки на мои сегодняшние покупки. Одна я, может, и пронесу их в дом тихонько, минуя тетку. Может вообще в лавке оставлю, чтобы не привлекать ее внимания. Но мальчишка точно не останется незамеченным.

Даже думать не хотелось о том, сколько всего я услышу, когда тетка узнает, какую сумму я оставила в аптеке. И вот казалось бы: я – взрослая женщина. Сама себе хозяйка. Деньги, которые я сегодня потратила – мои собственные. И скандалов я давно не боюсь, работа с людьми закаляет.

Но тетка не дурная начальница, которой можно бросить на стол заявление в ответ на хамство. И не капризный клиент, которому можно, в конце концов просто отказать в обслуживании: свои нервы в любом случае дороже любых денег. Нам жить вместе. В одном доме. А самое главное – она действительно беспокоится. За дом, за меня, даже за Нюрку – вон, платок отжалела. И за себя, разумеется, как без этого.

Поэтому меньше будет знать – крепче будем спать. Все мы.

После такого транжирства зайти в бакалейную лавку и расплатиться за четверть штофа настоящего бренди из Шаранта и два стручка ванили оказалось сущей ерундой. Пусть будут. Корзинку оставила в лавке: пока она не отапливается, масло не растает и не испортится. Прихватила с собой только камфарную мазь и поднялась наверх.

Не зря я решила спрятать контрабанду. Тетка высунулась из своей комнаты, едва я шагнула с лестницы в коридор.

– Дашка, где тебя носит!

– У княгини, тетушка. Как я тебе и говорила.

Она смерила меня с ног до головы подозрительным взглядом.

– А корзинка где? С пряниками?

– У княгини осталась. Не требовать же мне ее было обратно.

Тетка поджала губы. Жадность боролась в ней с желанием угодить важной даме.

– И она тебя не выгнала?

– Нет, чаем напоила. Она очень милая.

Я двинулась к себе в комнату, раздеться. Тетка не отставала.

– Милые-то они все милые, а за пазухой камень держат. Княгиня-то Северская, говорят, Стрельцовой лучшая подруга.

– Хватит об этом, тетушка.

Скинув шубу с плеч, я едва не застонала от облегчения. Красивая она, конечно, но до чего же тяжелая.

– Не до ругани нам с тобой сейчас. Я подрядилась напечь пуд пряников к благотворительной ярмарке.

– Сколько? – тетка ахнула и плюхнулась на сундук.

– Пуд, тетушка. За три дня. Так что хочешь помочь – помоги, а не хочешь помогать – хотя бы не мешай.

## Глава 2

2.1

– Дашка, ты чем думала? – начала было тетка, но я ее перебила:

– Чем я думала, уже неважно. Слово дано, а купеческое слово крепкое, обратно не забрать.

Я взяла с крышки сундука домашнее платье – переодеться.

– Так ты ж дворянка!

– И дворянское слово тоже крепкое. Или хочешь, чтобы весь город говорил – дескать, Дашка Кошкина вся в батюшку! Тот вор и проходимец, и она только и обманывать горазда.

– Как ты смеешь про батюшку своего…

– Так то не я, то люди скажут. Как будто сама не знаешь, что у них язык без костей: лишь бы напраслину на кого-нибудь возвести.

Этот аргумент был тетке понятен.

– Оно, может, и правда, болтать люди любят, и слово держать надо, – засомневалась на миг она, но тут же опомнилась. – Да только что нам с той ярмарки? Она ж благотворительная! Все деньги приютам да больницам, а нам шиш – расходы одни.

– А нам с той ярмарки – имя. Ты сама подумай, тетушка. Кто на благотворительные ярмарки ходит? Те, у кого деньги есть. Дворяне, купцы первой гильдии, чиновники с женами. Те самые люди, которые потом к нам в лавку придут – если им понравится.

– В какую лавку?

– В нашу, тетушка. Али я не своего батюшки дочка? Он чаем торговал, а я пряниками буду.

– Их на каждом углу продают.

– Тем более покупателей надо заранее приманивать.

Тетка всплеснула руками.

– В уме ли ты? Свидетельство купеческое батюшкино недействительное, надо будет новое оформлять. Взнос гильдейский платить. Торговое свидетельство делать. Беготня, расходы. А муж твой узнает – вовсе удержу ему не станет. Скажет: мало того что блудница, так еще и лавочница.

– На мужа оглядываться – с голоду подохнуть, а брань на вороту не виснет. – Я расстелила уличное платье на сундуке, пусть проветрится. Снова повернулась к тетке. – Голодать я не хочу, и жить милостью постояльца тоже: он сегодня здесь, а завтра ревизию закончит да и уедет к себе в столицу. А нам что – зубы на полку класть? Так что лавка у меня будет. С пряниками. Неужто такие невкусные, что никто не купит?

Луша, которая все это время лежала клубочком в своем гнезде, выскочила из него и застрекотала.

– Пряники-то вкусные, – согласилась тетка, – да только одной муки туда сколько уйдет! А дрова?

Точно, мука! Вовремя тетка о ней напомнила. Я гаркнула на весь дом:

– Нюрка!

Через пару секунд девчонка просунула голову в дверь.

– Чего желаете, барыня?

Я достала из кошелька несколько монет.

– Сбегай до ленивого торжка, купи мешок муки ржаной и мешок пшеничной. Заплати рассыльному…

– Еще чего, рассыльному платить! – возмутилась тетка. – Давай сюда деньги. Сама схожу, санки возьму, на санках и дотащу все. Еще, глядишь, и сторгую чего: вы-то, молодые, когда еще торговаться научитесь.

– Как скажешь, тетушка, – не стала спорить я. – Тогда мы с Нюркой пока с кухни все лишнее в лавку вытаскаем, чтобы было где с пряниками развернуться.

– Да на что ж тебе нашу кухню занимать? А постояльцу где готовить станешь? Он-то не съехал пока, живет! Постоялец нам нужен: когда еще твои пряники деньги приносить начнут, а он сейчас платит.

– Правда твоя, тетушка. Да только где мне пряники печь? Не костер же во дворе разводить?

– А черная кухня на что?

– Черная кухня? – переспросила я.

Тетка хлопнула себя по лбу.

– Опять я забыла, что ты беспамятная. Ее, почитай, как с батюшкиной смертью закрыли, так и не открывали. Бери ключи, пойдем покажу. – Она махнула рукой Нюрке. – И ты с нами ступай.

– Почему закрыли? – полюбопытствовала Нюрка.

– Потому что приказчикам, мальчишкам, горничным и прочим судомойкам платить надобно и кормит их хозяин. А чем платить и на что кормить, если кормилец на том свете?

Нюрка горестно вздохнула.

– Вот то-то и оно, – кивнула тетка. – Лучины берите, чтобы в темноте не спотыкаться.

В самом деле, за окном уже серело. По часам – еще середина дня, а по солнцу спать пора. Никаких лучин не напасешься.

Я фыркнула про себя: оставила сегодня в аптеке кучу денег, а на лучинах экономить собралась.

Луша спрыгнула со стола, собираясь нас сопровождать.

– Да погодите, я оденусь, чтобы туда-сюда по лестнице не бегать, – сказала тетка. – К тому же нетоплено там.

Подождав, пока она выйдет из своей комнаты, мы спустились по черной лестнице в сени, откуда вела дверь в лавку. В полутьме я споткнулась о порог. Выронила лучину. Ударившись об пол, она тут же погасла – и хорошо, пожара еще не хватало. Кое-как восстановив равновесие, я присела на корточки, ощупывая пол. Где же она?

– Что там, барыня? – спросила Нюрка у меня из-за спины.

– Лучину выронила.

– Дайте-ка я посмотрю.

Она протиснулась мимо меня. Присела.

– Нашла!

Нюрка зажгла выроненную лучину от своей, вернула ее мне. Огляделась.

– А где барыня Анисья Ильинична?

Я моргнула. Вот дверь, из которой мы пришли – открытая, но тетка через наши головы точно не перепрыгивала.

Вот дверь в лавку. Закрытая. Больше деваться некуда.

– Дашка, ты где там застряла? Ключи давай!

Голос прозвучал совсем рядом. Я повернулась в ту сторону. Стена.

– Тетушка, ты где?

– Да тут я, кулема! Глаза разуй!

– В стене, что ли?

В то, что тетка стала призраком и научилась ходить сквозь стены, я не верила ни секунды. Но…

– Да что ты там копаешься!

Она выступила из темноты, я подпрыгнула… и наконец увидела в свете лучины узкий закуток. Сени были г-образными, и в прошлый раз, в свете со двора, я просто не разглядела их до конца.

Там, в глубине, и обнаружилась нужная дверь.

Тетка выхватила у меня из рук ключи, проскрежетал замок.

Пахнуло той же пылью и затхлостью, что и в лавке. И холодом изнутри действительно тянуло. Я поежилась, шагнула внутрь вслед за теткой. Приподняла лучину повыше, оглядываясь.

2.2

Печь. Огромная печь во всю стену – вот, оказывается, как отапливалось и соседнее помещение лавки. Напротив, у уличной стены – очаг с подвешенным над ним котлом, видимо, варить похлебки и греть горячую воду. Здоровенный разделочный стол и полки с кучей утвари, которая сейчас терялась в полумраке.

– Тетушка, да ты просто спасительница! Здесь не то что пуд пряников испечь – здесь полк накормить можно!

– А ты что думала? – Тетка задрала нос. – Людей-то в доме было сколько! В одной лавке только приказчиков трое да мальчишек дюжина – по всему городу покупки разносить! Про домашних слуг я вовсе не говорю. Только успевай за всеми приглядывать – зато самим воду таскать, как бабам деревенским, не приходилось.

Она сникла.

– Так я могу таскать, барыня Анисья Ильинична, – пискнула Нюрка.

Все, видать, боялась, что ее выставят на улицу.

Тетка только махнула рукой и отвернулась, утирая глаза уголком платка.

– Все будет, тетушка, дай только время. – Я обняла ее за плечи.

Тетка шмыгнула носом и выпрямилась.

– Ладно, пойду я, – подчеркнуто сухо проворчала она. – Пока есть еще у кого муку покупать, а то закроются все.

Я подошла к печи. Махина. На десять хлебов, как говорили в старину. А может, и больше. Несколько тонн кирпича. Такую разом не протопишь, придется начинать буквально с одного-двух поленьев, чтобы стены не треснули. Поначалу они будут «плакать» конденсатом. Возни до утра, а сколько уйдет дров…

Я отодвинула заслонку, сунулась внутрь вместе с лучиной. Луша соскочила с моего плеча, упрыгала внутрь, однако я не успела испугаться и даже ее окликнуть. Белка вернулась и, снова вскарабкавшись на меня, застрекотала.

Одобрила.

Или мне так показалось, поэтому и самой хорошо бы проверить.

Я поднесла лучину ближе к поду, поводила ею туда-сюда, разглядывая. Целый, без трещин, уже хорошо. А тяга? Есть она или за то время, пока печь стояла без дела, в трубе мыши гнезда свили?

Огонек лучины не колебался, но это еще ни о чем не говорило. В холодной трубе может стоять воздушная пробка из ледяного воздуха – если сразу разжечь печь, теплый воздух может «упереться» в нее и вместо того, чтобы выходить на улицу, как положено, задымит все помещение.

– Нюрка, принеси-ка с нашей кухни пару полешков и бересты, – велела я. – Да соломы прихвати, которой бутылки переложены.

Девчонка умчалась. Я подошла к печной трубе, подняла лучину, приглядываясь. Вьюшка закрыта – оно и понятно, чтобы остатки тепла из помещения не выдувало. Хотя какие уж там остатки. Я поежилась: надо было на тетку посмотреть да тоже одеться. Тут наверняка даже тараканы повымерзали.

Я взобралась на шесток, открыла вьюшку. Сунула в прочистную дверцу лучину. Огонек стал ярче. Вроде есть тяга.

Луше, кажется, наскучил осмотр печи. Она спрыгнула на пол, проскакала по столу – гляди, мол, какой шикарный.

Шикарный, спору нет. На полкухни, из здоровенных деревянных плах – даже представить себе трудно, что существовали такие деревья. Только скоблить его и скоблить, проливать кипятком и снова скоблить добела, промыть щелоком и опять кипятком. Когда высохнет после всего этого – тогда и можно будет месить тесто.

В углу загрохотало. Я подпрыгнула. Луша вылетела из темноты будто кот, своротивший цветочный горшок и сам испугавшийся шума. Вскарабкалась на меня, цокнула.

– Ты специально, что ли, тарарам устроила? – догадалась я.

Подошла к углу, откуда выскочила белка. Покачала головой. Конечно, загремит, если…

– Барыня! – заполошно окликнула Нюрка. – Вы целы? Как бабахнуло, я чуть с лестницы не свалилась!

– Цела. Луша листы железные уронила.

И ими тоже придется заниматься. Пока стояли без дела, успели заржаветь. Значит, отодрать песком до чистого металла, а потом смазать маслом и прокалить. Повторить. Чтобы масло образовало темную антипригарную пленку – тефлон наших прабабушек.

Я взяла у Нюрки пук соломы, скрутив тугим жгутом, подожгла и сунула в прочистную трубу. Дым повалил мне в лицо. Но не успела я расстроиться, как огонь, будто поколебавшись, разгораться ему или нет, вспыхнул, и я в последний миг выпустила солому из пальцев, чтобы не обжечься. Воздух тут же утянул ее в трубу.

Есть тяга. Все хорошо.

И было бы еще лучше, если бы Луша опять не своротила что-то – в этот раз деревянное, судя по звуку. Пришлось смотреть. Как одна маленькая белка умудрилась уронить здоровенную квашню для теста? Чистая, но рассохлась. Это не страшно: замочить, и послужит еще…

Я продолжала осматриваться, и вскоре стало ясно: на черной кухне при всей ее кажущейся неприглядности есть все для работы. Мутовка – замешивать тесто. Горшки. Чугунки и ухваты. Котлы разного размера. Большая – и тяжеленная – чугунная ступа. Жаль, для бабы-яги маловата… Луша тут же сиганула в ступу, демонстрируя, что для бабы-яги, может, и маловата, а для белки – в самый раз.

Оставалось понять самое главное. Стоит ли возиться? Чтобы привести в порядок мои новые владения, понадобится не один час, а за печью и вовсе придется следить до утра, тогда как на господской кухне вверху я могу замесить первую партию теста прямо сейчас и первую партию пряников получить уже сегодня.

Стоит хотя бы ради того, чтобы перестать расхаживать по дому в валенках. Ответ соблазнительный. Однако, если подумать, во что обойдутся хотя бы только дрова, прогреть этого кирпичного монстра, – вовсе не очевидный. К тому же, чтобы ноги не мерзли, можно и коврик связать из ветоши. Крючком. Дополнительный бонус – посмотреть на ошарашенную физиономию постояльца при виде сего рукоделия.

И все же… Наверху одна печь и одна духовка. Маленькая, не развернешься. Ее придется все время подтапливать, контролировать температуру и прочая, и прочая. По большому счету для пряников лучше всего русская печь – под нее когда-то рецепты и оттачивались. Но в печь одновременно пряники и какую-нибудь кашу для Громова тоже не засунешь, температурные режимы разные.

И самое главное – я ведь не на один пуд пряников замахнулась. Я собираюсь лавку открывать, а значит – организовывать производство. Мне все равно придется возиться с этой кухней. Но сейчас по крайней мере понятны сроки, и я знаю, что у меня нет других сложных дел. Разве что постояльца кормить и прописи писать. А что будет потом – неизвестно.

– Пойдем-ка воду таскать, – сказала я Нюрке.

– Как прикажете, барыня.

2.3

Когда мы приволокли первые ведра воды и расставили чугунные светцы с лучинами, стало ясно, во что мы ввязались.

Господская кухня, там, наверху, была чистой. Да, к тому времени, как я за нее взялась, уборке в ней уделяли меньше внимания, чем следовало бы – но это была, что называется, чистая грязь. Здесь же…

Похоже, никого особо не беспокоило, в каких условиях готовится еда для прислуги.

– Санэпиднадзора на вас нет, – проворчала я.

– Это что за нечисть такая, барыня? – полюбопытствовала Нюрка.

– Это нечисть, которая очень грязнуль не любит. Заглянет на какую кухню, увидит, что у хозяйки столы давно не скоблены, а на полках жирная копоть застыла, – никому мало не покажется!

Нюрка осенила себя священным жестом.

– Страсти какие вы говорите, барыня. Ну да ничего, отчистим все так, что никакому надзору нечего делать будет!

А чистить придется много. И кабы днем, при солнечном свете, дочищать не пришлось. Копоть на потолке над очагом, паутина по углам, стол… кажется, на нем резали жирное мясо и поливали жирным же супом.

Нанять бы крепкую бабу, а лучше двух, да велеть вылизать тут все как котовьи… гм.

Это – кухня. Место, где я буду готовить, причем не только для себя, но и для других. С Нюркой мне повезло: девчонка молодая, здоровая, ни вшей, ни чесотки. Требования мои к чистоте, может, и не поняла, но исполняла беспрекословно – с другой стороны, не в ее положении препираться. А баба с улицы? Санитарных книжек здесь нет. Туберкулез, паразиты…

Впрочем, если подумать второй раз… Время. Самое дорогое для меня сейчас – время.

Нанять поденщицу для самой грубой уборки выглядело разумным вариантом. Пусть отдерет первую грязь, копоть, отскоблит стол, а потом мы с Нюркой пройдемся кипятком и щелоком, чтобы никакой заразы не осталось. И потом ту же работницу можно подрядить отмывать лавку. Чесоточный клещ на полу жить не станет, да и паразиты на нем не задержатся.

– Нюрка, а помнишь, ты говорила про девушку, которую твоя хозяйка из прачек выгнала? Знаешь, где она сейчас?

– Парашка-то? При трактире у кривого Яшки прибилась, за еду и ночлег.

– Как ты у меня, получается?

– Да вы что, барыня, вы даже сравнивать не думайте! Я у вас как кума королевская живу! На сундуке сплю в вашей горнице, чисто, тепло, кормите со своего же стола, да и работа… – Она осеклась, видимо, решив, что говорить хозяйке в лицо, будто работой ее не перегружают, немного неосмотрительно. – Да вы мне пряник дали, а Анисья Ильинична сайкой поделилась и платком вон одарила. А в трактире ни днем, ни ночью не присесть, хорошо, если где в углу прикорнуть получится, а кормят объедками со столов. Даже в прачках лучше. Я за вас с Анисьей Ильиничной каждый день молюсь и до скончания жизни молиться буду. Даже если прогоните потом, вы мне замерзнуть на улице не дали.

Щеки обожгло стыдом. В моем прежнем мире сундук в хозяйской спальне и еда за общим столом назывались бы… эксплуатацией бы это называлось. А здесь – «кума королевская».

– Прогонять тебя я не собираюсь, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Воровства и лени не потерплю, что правда, то правда – но на тебя это и не похоже.

Нюрка старательно закивала.

– И молиться за меня не надо, ты свой хлеб честно отрабатываешь. Лучше вот что скажи – Парашка эта, она девка толковая? Работящая?

– Еще какая, барыня! Здоровая, сильная. Ее ж прогнали не за то, что с работой не справлялась…

А за то, что в щелоке да кипятке руки не выдержали. И сейчас ей опять нужно будет возиться в щелоке да кипятке. На миг мне стало стыдно – будто, собираясь нанять эту девочку, я добиваю ее. С другой стороны – вряд ли чернорабочая в трактире имеет возможность беречь руки.

– Сбегаешь за ней? Скажи, надо помочь хозяевам кухню и лавку отмыть. По две змейки в день плачу, еда моя. Поспать сегодня как следует вряд ли получится – придется за печью приглядывать да потихоньку ее подтапливать, чтобы к утру прогрелась как полагается. Но когда она прогреется, утром, перед тем как лавку отмыть, может туда перебраться и выспаться, подстелить я что-нибудь дам.

– Сбегаю, барыня. Жалко мне ее, а змейке-другой она ужас как рада будет!

– Давай, одна нога здесь, другая там.

Нюрка умчалась.

Я сложила в печи миниатюрный костерок, пристроила над очагом котел. Так же, как печную, прогрела трубу вытяжного колпака над очагом и развела огонь. По полу засквозило еще сильнее, но дым послушно устремился вверх. Хорошо, а то не хватало мне, чтобы черная кухня превратилась в кухню по-черному.

Следующие полчаса я скребла, чистила, терла, мыла и снова скребла. Потом дверь распахнулась и в кухню ввалилась Нюрка, раскрасневшаяся с мороза.

За ней, вжав голову в плечи, протиснулась высокая костлявая девица. В руках она сжимала узелок – небольшой, с кулак. Судя по всему, все имущество.

– Барыня, вот Парашка, – выпалила Нюрка. – Только Яшка-то… – Она осеклась и покосилась на подругу.

Парашка шмыгнула носом.

– Выгнал он меня, барыня. Я у него попросилась, чтобы на вечер и ночь отпустил, пока трактир закрыт – а он давай орать. Дескать, пригрел змею, приютил неблагодарную, а она на сторону глядит.

– Она ему в ноги кинулась, а он все равно выставил, – добавила Нюрка. – Чтоб, значит, другим неповадно было.

Парашка стояла, не поднимая глаз. Ждала, видимо, что и тут прогонят.

Поздравляю тебя, Даша, ты балбес. Хотела нанять поденщицу – получила бездомного человека. Причем бездомного по твоей милости.

## Глава 3

3.1

Ладно. Помощница мне по-прежнему нужна, да и не объест она меня.

Я подошла к Парашке. Под моим взглядом она сжалась еще сильнее, вцепившись в свой узелок.

– Смотри, какое дело. Оставить тебя насовсем и платить две змейки в день я не потяну.

Парашка кивнула. По лицу скользнуло что-то вроде «ну вот, так и знала» – и тут же погасло. Привыкла, видимо, ничего хорошего не ждать.

– Но и выставлять на улицу не хочу. Предлагаю так: живешь у меня, ешь с общего стола. Работаешь. Работы хватит.

– Правда не погоните, барыня? Совсем?

Она смотрела на меня с такой надеждой, что горло перехватило. И что ей ответить, спрашивается? «Совсем» – это слишком… надолго. А я не знаю, что со мной самой станется через месяц.

– Пока работа есть, пока будешь при деле – не погоню. Воровства не потерплю, сразу предупреждаю.

Парашка бухнулась на колени. Узелок покатился по полу.

– Барыня, да я в жизни чужого не брала! Господом богом клянусь. – Она прижала ладонь к груди, к губам, ко лбу. – Чтоб мне провалиться на этом месте!

– Верю. Встань.

Она снова подхватила узелок, но вместо того, чтобы встать, попыталась облобызать мне руку.

– Встань, говорю! Раболепия я тоже не люблю. В ноги мне не кидаться, руки не целовать, «спасибо» будет достаточно.

– Спасибо, барыня, – повторила она, подскакивая. – Что вы велите, все сделаю.

– Значит, сегодня помогаешь нам с Нюркой все здесь отмывать. Поспишь эту ночь вон на лавке у печи, и приглядываешь за огнем. Потихоньку дрова подбрасываешь, осторожно, чтобы кладку не порвало, она долго холодная стояла.

– Как прикажете, барыня. Как печь караулить, я знаю.

– Вот и отлично. Да, если я что-то прикажу, а ты не знаешь, как делать, не притворяйся, что умеешь. Спроси инструкции…

Она непонимающе моргнула. Тьфу ты!

– Чтобы я тебе как следует рассказала. И если что-то сразу не дошло – еще раз спроси, пока не поймешь. За такие вопросы я не рассержусь. Рассержусь, если побоишься спросить и напортачишь. – Я повернулась к второй девчонке. – Нюрка, это и тебя касается. Все понятно?

– Да, барыня, – хором ответили они.

– Отлично. – Я снова обратилась к Парашке. – А где тебе завтра спать, завтра и разберемся.

– Да я и в углу где-нибудь могу и под лавкой, чтобы никого не стеснять.

Я не удержалась:

– Давай тебе будку во дворе сколотим! Соломы и ветоши накидаем для тепла, миску дадим…

Она закивала. У меня слова застряли в горле. То, что должно было быть шуткой, эта девчонка приняла за чистую монету, и… Попадись мне этот кривой Яшка – на оба глаза окривеет!

– Я пошутила. Неудачно. Прости. Нормальное место тебе найдем.

Она вытаращилась так, будто у меня выросла вторая голова.

– Да вы что, барыня? Нешто можно вам извиняться?

– Можно. – Я тряхнула волосами. – Ладно, давайте к делу.

Покормить бы ее для начала. Тощая – в чем душа держится. Нюрка казалась более сытой, когда я ее подобрала. Видать, хозяйка прачечной своих работников кормила получше, чем трактирщик.

А может, сложение такое: длинная, тонкая да звонкая. Поживем – разберемся.

Я еще раз оглядела новенькую с ног до головы. Под расстегнутым армяком – сарафан… ну то есть когда-то это было сарафаном. Сейчас больше напоминало тряпку, которой месяц подряд мыли пол. Обязательно узнаю, что это за трактир, чтобы ненароком никогда ни самой там не поесть, ни еды не купить. Если там при кухне обретаются работники в таком виде…

И на мою кухню в таком виде ее тоже пускать нельзя.

– Так. Первым делом – мыться.

Где? Пожалуй, на площадке, где черная лестница выходит к двери господской кухни на втором этаже. Места там немного, но пристроить лохань и пристроиться самой хватит. И тепло.

– Парашка, бери вон эту лохань, – указала я. – Нюрка, принеси ей горячей воды из котла и холодной из колодца. На лестницу у верхней кухни.

– Барыня, будьте добреньки, дайте мне золы заодно и голову промыть. А то чешется – страсть.

– Чешется? – подпрыгнула я. – А ну-ка покажи! Нюрка, лучину держи поближе.

К счастью, паразитов девчонка нахватать не успела.

– Этот Яшка вас вообще, что ли, в баню не пускал? – проворчала я.

– Пускать-то он пускал, да за вход змейку платить надо. Откуда деньги у меня? Хозяйка-то отобрала, за барское белье, дескать, возмещение убытку.

Нюрка кивнула.

– У меня тоже, помните, барыня, я вам говорила.

Я помнила.

– Летом-то можно к реке сбегать, там и платье простирнуть, пока на бережку в нем посидишь – обсохнет, – продолжала Парашка. – Зимой разве что оботрешься чем наскоро, а постирать…

– Ясно. Ладно, мойся как следует, ни воды, ни золы не жалей.

А про себя я подумала то, что вслух при девчонках говорить не стоило. Хотя кривой Яшка, да и прежняя их хозяйка заслуживали каждого слова – и в три этажа, и с загибом.

– Ладно. Поищу в своих сундуках, может, и найду чего тебе одеться.

Только в любое из старых Дашиных платьев Парашку три раза обернуть можно.

– Да вы что, барыня! – Она качнулась, будто собиралась рухнуть на колени, но вовремя вспомнила, что «барыня» этого не любит. – Да пристало ли мне с барского плеча…

– Не голой же тебе ходить, – пожала плечами я. – А то, что на тебе, сперва выморозим как следует, а потом в щелок и кипяток. Пойдем.

Мы зашагали по лестнице. Я впереди, Нюрка подтолкнула перед собой приятельницу – видимо, чтобы не сбежала. Сама пристроилась в арьергарде.

– Барыня, я вот что подумала, если позволите, – начала она. – Там в кухне у печки в углу дверь есть.

Действительно, дверь была. Но я за нее не заглянула.

– Барыня Анисья Ильинична говорила, в доме много дворни жило. Так, поди-ка, и людская, и девичья есть. Может, они там? За той дверью? Если что, мы бы с Парашкой там устроились. И ей хорошо, и я вас стеснять перестану в вашей-то комнате.

Я задумалась.

– Даже если и есть, холодно там. Сколько нетоплено стояло.

– А мы жаровню возьмем, нам хватит. Потом печка разойдется. Дозвольте посмотреть, барыня. Мы бы вдвоем там живо прибрались. Конечно, после того, как на кухне закончим.

«Прибрались» – отозвалось в голове.

Я не удержала ругательство.

– Ну, коли вы против… – сникла Нюрка.

– Да я не о том! Уборка! У постояльца надо было сегодня сделать уборку!

А я, увлеченная высочайшим визитом и транжирством, совершенно об этом забыла!

3.2

Нюрка просияла:

– Так мы убрались, барыня! Покуда вы к княгине ездили, мы с барыней Анисьей Ильиничной пыль смахнули, все протерли, полы мастикой натерли, блестят, как во дворце!

У меня перехватило дыхание. Вот ведь, пока я по кондитерским рассиживала, они просто взяли и сделали. Тетка, скорее всего, командовала, и все же…

– Ух, строгая она! – Нюрка, кажется, искренне этим восхищалась. – Глазастая – ни пылинки не пропустит, ни паутинки!

И все же как приятно, что рядом есть люди, на которых можно положиться. До слез.

– Спасибо, Нюрка.

И тетке надо будет спасибо сказать. До того, как расшуметься успеет. Впрочем, после тоже худа не будет.

– Да чего там, барыня, – смутилась Нюрка. – Дело-то нехитрое, а вам не разорваться.

Парашка, застыв на лестнице между нами, крутила головой туда и обратно. Как будто пыталась понять: барыня благодарит прислугу. Так бывает? И барыня не рассыпалась? И прислуга не возгордилась?

– А насчет девичьей, если осилите после остальной работы, то пожалуйста. Вам вдвоем и правда лучше будет, – сказала я.

– Осилим, барыня, непременно! – развеселилась Нюрка.

Пока она готовила подружке воду для мытья, я заглянула в сундук, где лежали старые Дашины платья. Совсем старые, которые она носила подростком. В этом доме, похоже, ничего из добротной одежды не выбрасывали, так что платье для Парашки нашлось, и рубашка под него тоже. Сама я бы в них сейчас не влезла, а она поместится.

Вручив девчонке одежду – забывшись, она опять попыталась облобызать мне руки и чуть не свалилась с лестницы, когда я на нее гаркнула за это – я вернулась на кухню. Время бежало, а ужин постояльцу надо подать в срок.

Я достала из печи тяжелую глиняную латку с гратеном. Протомившись весь день, он покрылся плотной золотистой корочкой, кое-где переходящей в благородную бронзу. Кухню наполнил аромат топленого молока, хорошо протомившейся картошки, сливочного масла и чеснока.

Я накрыла гратен крышкой – подальше от соблазна – и пристроила его на шесток, чтобы не остыл. Подкинула в печь дров – немного, просто чтобы поднять температуру, прежде чем поставить штрудель. Теперь его очередь.

Тесто выстоялось как следует – стало мягким и эластичным. Я достала самое большое полотенце, которое нашла, чуть припылила мукой и немного раскатала тесто. Потом подсунула под него руки и начала растягивать тыльной стороной ладоней от центра к краям. Медленно, аккуратно: поторопишься – порвется, и потом не склеить. Медитативное занятие. Тесто мне сегодня удалось, оно послушно расползалось вслед за руками. Наконец на полотенце лежал тончайший лист.

Теперь начинка. Ей тоже пошел на пользу отдых. Яблоки потемнели до янтарного, сухари вобрали лишнюю влагу из патоки, и все это пропиталось ароматом корицы и муската. Я выложила начинку поверх теста. Подцепила край полотенца, чтобы перекинуть тесто на начинку. Так же, помогая полотенцем, покатила рулет от себя. Готово. Теперь переложить на смазанный лист, пройтись перышком, смоченным растопленным маслом, по верху – чтобы была золотистая корочка. А как достану из печи – промажу еще раз.

К этому времени как раз прогорели дрова. Я сдвинула угли подальше вглубь печи.

– Барыня! – Нюрка открыла дверь и замерла на пороге. – Ох, чем же это пахнет так вкусно! Аж в коленках слабость.

– Попробуешь чуть позже, – улыбнулась я, отправляя штрудель в печь. – Ты что-то спросить хотела?

– Парашка отмылась. Теперь нам черную кухню начинать отмывать?

– Подождет черная кухня, – решила я. – Помоги рыбу почистить.

Я и одна успевала, но впритык. Пойдет что-нибудь не так – и опоздаю с ужином. А как показывает практика, когда время поджимает, непременно что-нибудь пойдет не так.

– А мне что делать, барыня? – замаячила в дверях Парашка.

Старое Дашино платье висело на ней как на пугале. Лапти и онучи девчонка надевать не стала, видимо, рассудив, что их со всей остальной одеждой надо проморозить, прежде чем стирать, и теперь неловко переступала босыми ногами. Почему-то покрасневшими.

– Одежу свою я во дворе развесила, как вы велели. Воду вылила, Нюрка показала куда.

– Босиком? – оторопела я.

Она отмахнулась.

– Да что там, недолго.

– Марш на лавку вон туда в угол, грейся и отдыхай. Нюрка, налей ей горячего попить.

Парашка заморгала.

– Как это – отдохни? Среди бела дня?

Вообще-то уже даже не сумерки, а самая настоящая темнота.

– Делу, конечно, время, но и потехе тоже час нужен. Потехи не обещаю, но отдышаться дам. Поэтому садись и не жужжи.

Подпускать ее, хоть и отмытую, к приготовлению еды пока не стоит. Как бы удостовериться, что она здорова – насколько в принципе может быть здоров подросток, всю жизнь тяжело работавший и недоедавший?

И что я буду делать, если у нее обнаружится какая-нибудь чахотка?

Я прогнала эту мысль: нечего раньше времени саму себя пугать. Лучше руки занять работой, а голову – планированием.

Парашка, выпив чая, неловко пристроилась на лавке у стены, сложила руки на коленях, будто провинившаяся школьница. Видно было, что сидеть без дела для нее мучительнее, чем скоблить полы.

Луша решила дело по-своему. Соскочила с подоконника, пробежала по полу и прыгнула Парашке на колени. Та ахнула, замерла – боялась спугнуть.

– Ой, барыня, это что ж за зверушка? Ручная, что ли?

– Это Луша. Она сама выбирает, кто ей нравится.

Парашка осторожно погладила белку по спинке. Луша цокнула, устроилась поудобнее, подсунув хвост под бок.

– Забавница какая, – прошептала Парашка. – Мягонькая.

Мы с Нюркой взялись за рыбу. Очистить, выпотрошить, промыть. Работа спорилась.

Когда я распрямилась, чтобы велеть Нюрке выбросить чешую и внутренности, Парашка спала. Голова откинулась к стене, рот чуть приоткрыт, одна рука свесилась с лавки. Луша лежала у нее на коленях клубочком и, кажется, тоже задремала.

Я перехватила взгляд Нюрки и приложила палец к губам. Разбудим, когда придет время за стол садиться.

Стукнула дверь.

– Дашка, Нюрка, помогите мне муку затащить! – донеслось снизу.

3.3

Будить Парашку мы не стали. Спустились с Нюркой вдвоем. Тетка подпрыгивала с ноги на ногу у крыльца, похлопывала себя рукавицами по бокам.

– Ух, морозец-то разгулялся! Где вы болтаетесь, кулемы! Мало я одна через полгорода два мешка проволокла, еще и внутрь затаскивай?

– Не серчай, тетушка, сейчас затащим, – примирительно сказала я. – И сама не стой на улице, не мерзни.

– А мука? Оставь без пригляда, тотчас приберут!

– Кто? В нашем дворе? – хмыкнула я.

– Мало ли! Кому надо, и через забор залезет!

Она достала из сеней веник и стала отряхивать валенки.

Мы с Нюркой подхватили мешок за углы и потащили. Пока на черной кухне тарарам, полежит в лавке, ничего ему не сделается. Не ворочать же трехпудовые мешки по лестнице туда да обратно.

– Тетушка, спасибо тебе, выручила, – сказала я, когда мы вернулись за вторым мешком. – И за уборку у постояльца спасибо. Нюрка сказала, глаз у тебя острый, ни пылинки не пропустила.

Тетка дернула плечом.

– Ну а кто ж еще. Девчонка старается, да откуда ей знать, как у порядочных людей прибирают. Показала ей. Где пыль скапливается, как мастику наводить. Это ж не просто тряпкой махнуть.

– Вот и я о том. Без тебя мне хоть разорвись.

Она помолчала. Разгладила складку на юбке. Буркнула:

– Чего уж. Не чужие.

Дождалась, пока мы сбросим на пол и второй мешок, двинулась по лестнице первой.

Что старый, что малый. Нюрка от «спасибо» краснеет до ушей. Парашка на колени падает. А тетка, полжизни прожившая из милости, и вовсе не знает, куда деваться. Бурчит, отмахивается – только бы не показать, что приятно. Только бы не поверить, что это всерьез.

Тетка поднималась по лестнице медленнее обычного – похоже, санки с мукой все же дались ей тяжелее, чем она хотела показать. Мы с Нюркой не подгоняли: пусть отдышится.

Тем более что лестница черная: узкая, крутая, об удобстве прислуги никто не заботился. А потолки на первом этаже – метра четыре, не меньше. Поднимаешься будто на колокольню.

– Расскажи, тетушка, как торговалась? – спросила я.

Она оживилась.

– Ни стыда у людей не осталось, ни совести! Прихожу к Егорке-мучнику. Спрашиваю: крупитчатая почем? Полтора отруба, говорит. Ржаная – отруб. И стоит, глазами хлопает, будто я ему должна в ножки за такую милость поклониться.

Она одолела первый пролет, задержалась на площадке.

– Я ему: Егор Митрич, побойся бога. На огни за отруб и тридцать змеек крупитчатую отдавал!

Я моргнула, соображая, оглянулась на Нюрку, однако та слушала, распахнув глаза от восторга.

– А он мне: на огни, мол, и река еще шла, а нынче вон на санях не проедешь, замело как! Вот и подорожало все потому, что подвозу нет.

Значит, огни – это какой-то праздник, вроде солнцеворота. Надо запомнить и потихоньку разузнать, что к чему.

– Я ему: так я ж не возом беру! Шесть пудов всего, шесть!

Тетка остановилась, обернулась ко мне. Глаза горели.

– А он, подумай только! Он мне: мало берешь, а хочешь как оптом!

– Каков наглец, – поддакнула я.

– Вот! – Тетка ткнула пальцем вверх и полезла дальше. – Я ему: мало? Да я к тебе только одному хожу! Или память коротка стала? Братец мой покойный, сестрин муж, у тебя муку возами брал, а ты его родне за шесть пудов выговариваешь?

Второй пролет дался ей труднее. Она снова остановилась – будто бы для того, чтобы повернуться и посмотреть, слушаем ли. Мы слушали. Нюрка – раскрыв рот. Я – стараясь не выдать, что вижу, как тяжело тетка дышит.

– Он мне: память длинна, да мука дорога. Тут я ему тихо так, по-хорошему говорю: продай крупитчатую по отруб и сорок. Ржаную – за девяносто змеек. Не обеднеешь.

Тетка выдержала паузу. Мастерская пауза, надо отдать должное.

– Он кочевряжиться: ржаную, мол, за девяносто пять, крупитчатую – за отруб сорок пять. Без дальнейшего, дескать, разговору.

– И ты согласилась? – спросила я.

Тетка аж подпрыгнула на ступеньке.

– Согласилась?! Я?! Да чтоб Анисья Григорьева на первую цену согласилась – где это видано!

Она развернулась и полезла вверх с удвоенной энергией. Обида придала сил.

– Я разворачиваюсь. Спокойно так, не торопясь. К Фролу, говорю, пойду. Фрол хоть и плут, а старуху обирать не станет.

– И? – выдохнула Нюрка. Глаза ее горели, даже при лучине видно.

– Ну куда он денется! Ладно, кричит, ладно. Ржаную – девяносто. Крупитчатую – отруб сорок. Но чтоб без дальнейшего!

Тетка выбралась на площадку второго этажа и привалилась к стене. Лицо красное, но довольное.

– Больше чем полтину сэкономила. На четырех пудах. А он еще и в мешки сам ссыпал, и на санки сам взвалил. Потому как совестно стало!

– Тетушка, да ты просто гений торговли! – искренне восхитилась я.

– Что за гений такой, – насторожилась она.

– Это значит, кому господь талант дал. Кому книжки слагать, кому картины рисовать. А ты – гений торговли.

Тетка открыла рот, закрыла. Пожевала губами. Потом махнула рукой.

– Скажешь тоже. Гений. Это не гений, а нужда научит. Поживи с мое на чужих хлебах, еще не так заторгуешься.

Она остановилась на площадке перед кухонной дверью. Потянула носом.

– А пахнет-то вкуснотищей какой!

– Немножко погоди, тетушка. Сейчас рыбу пожарим и все вместе поужинаем, прежде чем постояльцу еду подавать. Мы с тобой, Нюрка и Парашка.

– Что за Парашка? – взвилась она. – Опять девку приблудную подобрала?

## Глава 4

4.1

– Тетушка, – начала было я.

– Что «тетушка»? Опять скажешь: «ты же добрая»? Пойдут по городу слухи, что Дашка Ветрова всех бродяжек подбирает – никакой доброты не хватит!

– Не пойдут, барыня Анисья Ильинична, – пискнула Нюрка. – Я никому не скажу и Парашке накажу никому не говорить.

– «Никому не скажу», – передразнила тетка. – Да ты вообще…

– Тетушка, что ты добрая, я повторять не буду, – перебила ее я. – И вообще, только сегодня ты сокрушалась, что раньше полный дом прислуги был, а сейчас никого.

– Так прислугу кормить надо и платить, а у нас…

– А у нас еды, слава богу, вдоволь. И денег на нее хватит. А все благодаря кому? – Я выразительно посмотрела на нее. – Тетушка, да ты сегодня только на муке больше половины отруба сторговала. Помнишь, как батюшка говорил: сберег – значит заработал!

Я была совершенно не уверена, что Дашин батюшка именно так и говорил, но звучало это вполне по-купечески.

– Именно что сберег! – Тетка потрясла у меня перед лицом узловатым пальцем. – А не растранжирил на…

– На еду для прилежных и работящих девушек, – подхватила я. – В самом деле, тетушка, на полтину этих двух две недели кормить можно. А пользы от них сколько! Сама же сказала, Нюрка старательная, убиралась как следует, а где не поняла – ты подсказала.

Тетка открыла рот – наверняка чтобы выдать про «дармоедок, которых ты на шею посадила», но осеклась. Моргнула, явно вспомнив: сама пять минут назад на лестнице хвалилась, как научила девчонку уму-разуму. И Нюрку хвалила за старательность. Начать ее ругать сейчас – значит признать, что она, Анисья Григорьева, своему слову не хозяйка. И учитель из нее никудышный. А этого теткина гордость допустить не могла.

– Ну… старательная, – буркнула она.

– Ты сама посуди, тетушка, в твои ли года на себе шесть пудов муки таскать! Шесть пудов, подумать только! Для этого руки молодые нужны. А тебе надо себя беречь, потому что опыта-то у тебя больше, чем у нас всех вместе взятых.

– Вот-вот. А ты все поперек сделать да сказать норовишь.

– Каюсь, тетушка. На то я и молодая. Доживу до твоих лет, стану рассудительной, прямо как ты. – Я обняла ее за плечи. – Но видишь, исправляюсь. Работниц вот нашла, чтобы тебе спину не гнуть. Теперь твое дело – приглядывать да командовать, пока девчонки кухню отмывают.

– Опять ты меня уболтала, Дашка. – Она покачала головой. – Я-то думала, ты вся в матушку, та поперек никому никогда слова не сказала, а ты все же в батюшку пошла. – Она вздохнула. – Хорошо ли оно – не знаю, какому мужу понравится жена поперечная?

– Да и бог с ним, с мужем, – отмахнулась я. – Пойдем, рыбу уже, поди, переворачивать надо.

Когда я открыла дверь на кухню, Парашка поднялась с лавки и низко поклонилась тетке.

– Спасибо вам, барыня Анисья Ильинична, – сказала она, не поднимая глаз, но так, чтобы каждое слово было слышно. – Век за вас за вашу доброту бога молить буду. Не извольте беспокоиться, я работу знаю. Грязи не боюсь, тяжестей тоже. А уж если что не так сделаю – так вы только скажите, я мигом исправлю.

– Ладно уж, молельщица. Сиди, пока за стол не позвали. А там поглядим. – Тетка хмыкнула. – В старые-то времена знаешь, как работников нанимали? За стол сажали: коли хорошо ест, то и работает хорошо. Вот и поглядим на тебя.

Нюрка хихикнула, но под строгим взглядом тетки сразу изобразила лицо кирпичом.

Я перевернула рыбу на сковородке. Вовремя: мука, в которой я ее обваляла, схватилась золотистой корочкой. Сейчас и вторая сторона дойдет. Потом поставлю жариться порцию для Громова и чуть-чуть подсушу в печи перед подачей. Хрустящая рыба и мягкий, кремовый гратен идеально дополнят друг друга.

Парашка снова опустилась на лавку, то и дело косясь в сторону печи.

– Руки мой и садись за стол, – велела я ей.

Она озадаченно посмотрела на свои чистые руки, но спорить не решилась.

– Вон туда садись, рядом с Нюркой, – приказала тетка.

Парашка судорожно сглотнула: запах от рассольника поплыл по всей кухне, и у бедной девчонки, кажется, живот свело. Она робко пристроилась на краю лавки.

Я переставила на стол чугунок с подогретым рассольником. Настоявшись со вчерашнего дня, он стал еще лучше. Я разлила наваристый суп по мискам.

Луша вспрыгнула на край стола. Я отломила ей ржаную корочку. Белка начала есть, смешно шевеля щеками.

– Хорошо как с морозцу-то горячего похлебать, – тетка взялась за ложку.

Она не торопилась, явно наслаждаясь трапезой. Парашка, кажется, очень старалась не показать, насколько она голодна, но миска опустела слишком быстро. Девчонка тщательно протерла ее хлебом. Я сделала вид, будто не замечаю этого. Нюрка тихонько пододвинула ей половину своей горбушки.

– Хлеба бери сколько хочешь, – сказала я. – Да только смотри, чтобы в животе места для второго хватило.

– Эх, в былые-то времена по пять перемен подавали, – вздохнула тетка.

– А мы и тремя обойдемся, – улыбнулась я, притворяясь, будто не вижу, как Парашка утащила со стола пододвинутую подругой горбушку и спрятала в карман фартука.

Привыкнет. Отъестся потихоньку.

– А то растолстеем и будем по лестнице скатываться как колобки.

Тетка покачала головой:

– Да уж тебе-то потолстеть не помешает.

Я начала раскладывать по мискам гратен. Луша сунулась к блюду. Я легонько стукнула пальцем ей по лапам.

– А это тебе не полезно. Погоди, сейчас сухое яблоко дам. И груши у тебя еще остались.

Луша обиженно цокнула, но больше в картошку не лезла, деловито занявшись яблоком.

Я отрезала половину штруделя, вторую оставила постояльцу. Когда блюдо с ним появилось на столе, воцарилось благоговейное молчание. Золотистая корочка, аромат печеных яблок и корицы. По ломтику на блюдце для каждой.

– Это что за диковинка? – подозрительно спросила тетка, разглядывая свой кусок. – Не то кулебяка, не то что. Теста и не видно почти. Никакой сытости, поди, нет.

– Для сытости – суп да каша. А сладкое – для души.

Тетка ковырнула свой кусок, задумчиво прожевала.

– Ишь ты, прямо во рту тает. Не зря ты, оказывается, Дашка, у мужа в доме готовить училась. – Она принялась за штрудель с удвоенным энтузиазмом.

Девчонки ели молча. Только облизав с пальцев крошки, Нюрка сказала:

– Барыня, такое, наверное, только самой государыне подают. Вкусно-то как!

– Может, и подают, – согласилась я. – Может, и повкуснее чего подают.

– Вкуснее быть не может, – прошептала Парашка и, густо покраснев, уставилась на столешницу.

– Добавки надо? – спросила я, пытаясь изобразить невозмутимость. Не в первый раз мне доводилось слышать похвалу своей работе, но почему-то никогда это не смущало меня так, как сегодня.

Обе девчонки с сожалением посмотрели на блюдо.

– В меня больше не влезет. Даже крошечка, – вздохнула Нюрка.

– Ну, значит, завтра с чаем доедим.

Внизу стукнула дверь. Постоялец вернулся.

4.2

– Поели, а теперь за работу, – распорядилась я. – Нюрка, помоги мне постояльцу накрыть. Тетушка, сделай милость, посуду нашу пока щелоком залей, чтобы не засыхала, и покажи Парашке, чем на черной кухне заняться.

Работа сама себя не переделает.

Вроде совсем немного я здесь, а руки расставляли блюда на комоде уже привычно. Накрыть клошем. Укутать полотенцем. Скатерть. Приборы.

Я осторожно постучала в дверь.

– Ужин подан, Петр Алексеевич.

– Вы вовремя. Благодарю, – донеслось из-за двери.

Мы с Нюркой спустились вниз. Парашка уже натаскала и кипятка, и холодной воды, развела щелок. Мне оставалось только поделить фронт работ. Одной – «грязную» грязь: копоть, паутину, полы, первый проход по столу, отчистить проржавевшие противни. Второй – пищевой контур. Посуда, утварь, которая будет контактировать с тестом.

– Ты иди, Дашка, иди наверх, постояльца и завтра потчевать надо, – заявила мне тетка. – А мы тут сами управимся. Я в печку дров подкину тихонько да квашню пока пропарю. Посуду переберу: что еще годное, а что совсем никуда. А как девки листы железные отчистят, я их маслицем промажу да в печь. Всем работы хватит. А ты ступай давай.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство, – козырнула я.

Нюрка хихикнула. Тетка погрозила мне кулаком.

– Много воли взяла, я погляжу.

Но голос у нее был довольный.

Браться за что-то серьезное, пока постоялец ужинает, не хотелось. Только разгонюсь, и надо будет все бросать и идти забирать у него посуду. Мыть в этот раз придется самой, девчонкам и без меня мытья хватит. Займусь прописями, пожалуй. Ярмарка ярмаркой, а домашку делать надо.

Неграмотный – тот же слепой, писали на плакатах первых советских лет. Но только сейчас, на собственной шкуре, я по-настоящему почувствовала, как это верно.

Каждая бумажка, которую я не могу прочитать сама, это деньги. За прошение заплати писарю. За прочтение ответа – заплати грамотею. За договор – заплати тому, кто растолкует, не надули ли тебя. И ведь надуют, если поймут, что сама не разумеешь.

Поэтому мне кровь из носу нужна грамота. Громов учит меня бесплатно. Если завтра с утра вместо прописи я предъявлю ему чистый лист, он не станет со мной нянчиться. Просто молча заберет бумагу и перья – его бумагу и перья, между прочим – и прекратит занятия. Будет в своем праве: никому не нравятся ленивые и неблагодарные ученики.

Я поставила на стол все светцы, которые нашла в комнате, разложила прописи.

Вспоминаем первый класс. Палочки, крючочки.

Перо скрипнуло и брызнуло кляксой. Я ругнулась.

Перо – тонкое и скользкое – норовило выкрутиться из пальцев. Руки сводило. Заныла спина – я заставила себя выпрямиться, как учили когда-то в школе, но помогло слабо, похоже, перенапряженные мышцы начали перекашивать остальные.

Там, внизу, девчонки возятся в щелоке и кипятке, а я тут каракули вывожу. Только голова – мой главный инструмент, а значит, придется вдолбить в нее грамоту.

Прозвонил колокольчик – можно забирать посуду. Я вылетела из-за стола с радостью первоклашки, дождавшегося звонка с урока.

Громов сидел в столовой, листая журнал. При моем появлении поднял глаза.

– Благодарю. Ужин был весьма достойный.

Да от него это почти ода.

– Благодарю. – Я коротко поклонилась и стала собирать тарелки.

– Десерт был… особенно необычным. Я начинаю думать, что очень неплохо вложил деньги.

– Я рада, что вам понравилось.

Он перелистнул страницы журнала.

– У вас весьма хорошо получается подражать столичным вкусам. Сперва клермонтское рукоделие, теперь десерт, который мне доводилось пробовать в домах, близких ко двору. У Разумовского повар – тевтонец, по слухам, – бережет рецепт этого блюда как зеницу ока, готовит собственноручно, не доверяя даже поварятам.

И что, спрашивается, ему ответить?

– Батюшка любил хорошо покушать. Вы заходили на нашу кухню и не могли не заметить этого.

– Я заметил, – кивнул Громов.

– Какое-то время батюшка держал лангедойльского повара. Не слишком долго – кулинарные шедевры не смогли компенсировать неумение варить обычные щи.

– На манер тех щей, которыми потчевала меня ваша тетушка в мой первый день в вашем доме? – поинтересовался он.

Я прикусила губу, чтобы не расхохотаться. В памяти всплыл неподражаемый запах переваренной капусты, сдобренной кислотой, жирная пленка на языке и ложка, торчащая из варева, как памятник кулинарной катастрофе.

– Примерно. Еда должна ложиться в живот комом, чтобы в сон клонило. Едва ли лангедойльский повар мог смириться с подобным отношением к высокому искусству.

– Я его понимаю, – кивнул Громов. – И рад, что вы сами взялись за стол. Это сделало мое пребывание в вашем доме куда… меньшим испытанием.

Ах ты зараза!

Пока я подбирала слова, чтобы вежливо высказать этому… все, что я думаю о его манере благодарить за ужин, он спросил:

– Так, стало быть, лангедойльский повар?

– Именно так. Батюшка его прогнал, но кое-какие рецепты остались.

– Записи?

Нет уж, на такую простую уловку я не попадусь.

– Можно и так сказать. Вот здесь. – Я постучала пальцем себе по виску.

Громов кивнул. Закрыл журнал.

– Доброй ночи, Дарья Захаровна. И не забывайте о нашем уроке в восемь утра.

– Я помню, Петр Алексеевич. Доброй ночи.

Кому доброй, а у кого еще работы полно.

4.3

На кухне пахло рыбой и яблоками. Девчонки – внизу, драят черную кухню. Тетка командует. Луша – та наверняка в центре событий, морально поддерживает. А здесь – тепло и тихо.

Я взялась мыть посуду после Громова. У девчонок и без того дел выше головы. А мне – возможность спокойно подумать, пока руки занимаются привычной и не слишком сложной работой.

Завтра – день, в который надо успеть все. Черную кухню довести до ума. Начать пряники. Замесить, раскатать, нарезать, испечь. Пуд. Шестнадцать килограммов. В одной печи. И, конечно же, что-нибудь пойдет не так, как всегда бывает на новом оборудовании. Так что можно и не мечтать о том, чтобы уложиться в один день.

И при всем этом никто не отменял утренний урок и обязанность кормить постояльца. Он платит. И он не виноват, что у меня пряничный аврал. Хотя после сегодняшнего небрежно брошенного «испытание» о моем доме так и тянет подать ему на ужин сухарь и кружку воды.

Ладно. Не сухарь. Я – профессионал, в конце концов. Однако нужно что-то простое и быстрое.

Завтрак. Яйца на сметане: обжарить лук, залить сметаной, разбить сверху яйца, сунуть в печь. Как прихватится, положить немного топленого масла, присыпать сыром – и снова в печь. В теории – пока не схватится корочка, но здесь сыры другие, мягкие, корочку не дадут, так что пока не расплавится. Этого времени как раз хватит, чтобы подсушить гренки. Чай Громов заварит себе сам – не зря вместо утренней гимнастики таскается с самоваром. К чаю – остатки штруделя, к завтраку это допустимо.

Обед – не моя забота, днем постоялец на службе в городе. И на том спасибо.

Ужин. Тут деваться некуда, надо три перемены, как говорят здесь; а по-простому – первое, второе и десерт. Значит, опять что-то, что простоит весь день в печи и от этого станет только краше.

У меня остались рыбные головы и хвосты, мелкая рыбешка, чистить которую – дольше возиться, чем есть, и пара вполне приличных рыбин. Значит, уха. Бульон поставлю с вечера. Днем нужно будет только процедить, добавить рыбное филе и картошку. Рыбу почищу и присыплю солью с перцем прямо сейчас, до завтра доживет под подоконником.

Второе. Гречка с куриными потрохами плюс грибы. Тоже можно собрать с вечера, и пусть себе томится. Желудки и сердечки от долгой готовки только мягче станут. Печенка пересохнет, поэтому куриную печенку я пока оставлю на холоде, а вечером быстро обжарю с луком на сале и вмешаю в кашу.

Десерт… Ну что ж, Петр Алексеевич, сами напросились. Будет вам полено, и радуйтесь, что на десерт, а не по голове. С классическим рождественским возиться некогда, поэтому возьму другой рецепт, попавшийся мне в старом – изданном еще до моего рождения – журнале. «Советская женщина», кажется. Рядом с рецептом была статья, предлагающая варианты новогодних подарков для членов семьи, – и, помнится, я с горькой усмешкой подумала, что как минимум от этой проблемы я избавлена.

Интересно, а дарят ли друг другу подарки на солнцеворот?

Ладно, об этом я подумаю потом. Сейчас – дело. Начнем с бисквита.

Значит, белки отдельно, желтки отдельно. Сахара по минимуму, только чтобы стабилизировал пену – хоть постоялец и платит, едва ли его порадует десерт по цене чугунного моста. Восполню до нужной сладости пропиткой на патоке. Растереть желтки с толикой сахара. Взбить белки. Работать венчиком совсем не то, что миксером, но, с другой стороны, мне сейчас и идеальные твердые пики не нужны. Теперь выложить белки на желтки и аккуратно, ситом, по частям всыпать муку. И перемешивать тоже аккуратно – вилкой, снизу вверх, плавными движениями, чтобы как можно больше воздуха осталось в тесте, чтобы не осело прямо на глазах.

Противень я смазала смальцем и присыпала мукой. Вылила на него бисквит и сунула в печь. Тонкий, не больше четверти часа будет печься. Но и эти четверть часа можно использовать с толком.

Залить соленые грузди водой, пусть лишняя соль уходит. Перебрать потроха. Печенку – убрать до завтра. Сердечки – срезать жир и сосуды. С желудками пришлось повозиться: разрезать, снять пленки, промыть. Промыть гречку. Сложить все это в чугунок.

В другой чугунок – задел на рыбный бульон. К утру в печи станет ароматным и крепким.

Я выпрямилась, потянулась. Спина ныла. В печи тихо потрескивали угли.

Бисквит. Пора проверить. Тем более что из печи уже тянуло тем теплым, чуть ванильным духом, по которому хорошая хозяйка не глядя определит готовность бисквитов. Я отодвинула заслонку. Полюбовалась – золотистый, пышный, насколько это возможно для изначально тонкого слоя, поднялся равномерно. Я накрыла противень полотенцем, натянув его как следует, перевернула. Скатала рулет прямо на полотенце, чтобы не слипся – пока бисквит теплый, он послушный и мягкий, потом свернуть рулет будет сложнее.

Теперь немного подтопить печь, чтобы жар продержался до утра. А пока прогорают поленья – настоящие – займусь кремом для рулета. Заварной плюс масло: крем муслин. Не такой жирный, как чисто масляный, но плотный и шелковистый. Из оставшихся белков сделаю крем для «коры», потому что полено будет березовым. Я пристроила миску на край печи, в ровное мягкое тепло – и теперь уже пришлось взбивать белки как следует, иначе потечет и будет лужа вместо коры.

Пока оба крема остывали, я подготовила пропитку. Развела патоку водой, прогрела, пока равномерно не разошлось. Плеснула пару ложек «настоящего бренди из Шаранта». По кухне поплыли такие ароматы, что впору себе плеснуть. Ничего, перебьюсь: спиртное только добавит усталости, а день снова был слишком длинный.

Оставалось только собрать. Аккуратно развернуть остывший бисквит. Сбрызнуть его пропиткой – опять пригодилась кисточка из перьев. Ровным слоем намазать крем и свернуть обратно. Белковый крем сверху, не слишком старательно разравнивая: кора. Теперь маком – поперечные полоски бересты.

Я отступила на шаг, критически разглядывая свое творение.

Неплохо бы еще мха добавить. Так-то «мох» делается за пару минут в микроволновке. Но у меня ни микроволновки, ни зеленого красителя. Фиалку лучше не греть: нежный зеленый превратится в грязно-бурый. Так что обойдется Петр Алексеевич без мха. Одним поленом.

Оставалось только убрать его в холод, сгрести поближе к устью угли. Сунуть ухватом к дальней стене гречку – там температура как раз для долгого томления. Чуть поближе – чугунок с будущим бульоном для ухи, ему надо вариться, пусть и медленно. Закрыть печку. И можно с чистой совестью отправляться спать, что я и сделала.

## Глава 5

5.1

Проснулась я оттого, что нечто мягкое и пушистое невыносимо щекотно прошлось по носу. Я мотнула головой. Щекотка не унялась. Я чихнула, открыла глаза – и обнаружила прямо перед носом беличью задницу. Луша сидела у меня на подушке и деловито водила хвостом по моему лицу.

– Ты это нарочно, – сказала я хриплым со сна голосом.

Луша развернулась ко мне мордой и ехидно цокнула. Разумеется, нарочно. А то бы я проспала до обеда, и кто тогда даст белке яблочко, орешки или семечки? Кто будет кормить постояльца и печь пряники?

– Умница. – Я погладила ее по спинке. Потянулась.

В комнате было темно. За окном – темно. Который час – не разобрать. Я нашарила на столе лучину, запалила ее от углей в печке. Как была, босиком, выглянула в коридор, где стояли напольные часы. Без пятнадцати шесть. Пора вставать, чтобы постоялец получил свой самовар вовремя.

Уже закрывая дверь в спальню, я сообразила, что стою босыми ногами на полу и они не успели закоченеть, пока я проверяла время.

Значит, девчонки не проспали печь на черной кухне. Надеюсь, и с большей частью уборки разобрались – я вчера слишком умаялась, чтобы проверять.

Одевшись, я спустилась по лестнице. Толкнула дверь и замерла на пороге.

Стол выскоблен добела, как и полы. Вся медная посуда начищена до блеска и идеальным строем выстроена на полках. На железных листах, прислоненных к печи, ни пятнышка ржавчины, только мутная желтая пленка, которую создает масло после прокаливания.

Обе девчонки спали на лавке у печи, ногами друг к другу. Нюрка – сжавшись в клубок и подложив руку под щеку. Парашка – на животе, вытянувшись во весь рост и свесив руку до пола.

Под рукой красовались башмаки. Латаные, деформированные от долгой носки; пряжки, держащие кожаные ремешки, проржавели. Но все же – башмаки.

Тетка. Больше некому. Сперва ворчала про дармоедок, а вечером, видать, порылась в своих сундуках.

Я подошла к печи, приложила ладонь к кирпичам. Теплые. Не горячие еще, но теплые ровно, по всей стене. Заглянула в топку – угли тлели, прикрытые золой. Девчонки, похоже, разделили ночь на вахты: одна спит, другая подбрасывает по полешку. Умницы. И без меня разобрались.

Теперь можно топить посмелее. Я положила пару поленьев на угли, приоткрыла поддувало. Огонь занялся охотно – печь уже дышала, стенки просохли и перестали «плакать».

Как ни старалась я действовать тихо, шум все же разбудил Нюрку. Она подпрыгнула, протирая глаза кулаком.

– Что ж вы, барыня, нас не разбудили! Парашка, вставай! Самовар ставить пора.

Вторая девчонка заворочалась, что-то мыча.

– Вставай, говорю! Кто рано встает, тому бог подает!

– Вы хоть поспали? – спросила я.

Нюрка замахала руками.

– Поспали, поспали, барыня, не извольте беспокоиться! Сейчас самовар поставим, вдвоем-то оно быстрее.

Оставив их просыпаться, я поднялась на кухню проведать свои чугунки. Будущая уха пахла как положено – густо, рыбно, с луковой сладостью. Гречка набухла, грибной дух мешался с мясным. И влаги в ней достаточно, чтобы не пересохла до вечера. Порядок.

Внизу стукнула дверь – девчонки вытащили на улицу самовар. Пора и мне заниматься завтраком.

Я подкинула дрова под котел, где всегда должен быть кипяток, подлила воду. Огонь загудел. Сунула в печь на угли кастрюлю с водой – котел когда еще прогреется, да и самовар раскочегарится не сразу, а начать утро с горячего чая – милое дело.

Шмыгая носом, я почистила и порезала лук, положила смальца на большую сковороду, пристроила все на плиту. Пусть чуть-чуть зазолотится и станет прозрачным. Сбросив луковые очистки в мусорное ведро, выглянула в окно.

Самовар на крыльце дымил как маленький пароход. Нюрка раздувала угли специальными мехами, Парашка подкладывала щепки. Вот обе выпрямились, гипнотизируя самовар: ждали, пока прогорит и перестанет дымить.

Среди белых заснеженных веток старой яблони мелькнуло серое пятно. Я даже моргнула – не почудилось ли в темноте зимнего утра. Нет, не почудилось. Луша – когда только успела выскочить! Белка, встав на четыре лапы, опустила голову, разглядывая что-то под-собой, а потом резко сиганула на ветку повыше. Ком снега обрушился аккурат на голову Нюрке. Та ахнула, задрала голову. Белка подпрыгнула еще раз – еще один снежок свалился на плечо Парашке. Девчонки переглянулись и рассмеялись.

Парашка зачерпнула снег, сжала как следует в руках – и запустила в подругу. Комок рассыпался в полете. Нюрка смешно сморщилась, стряхнула с лица снег и тоже подхватила пригоршню из сугроба. Через секунду обе швырялись снежками, визжа и хохоча, так что было слышно даже через закрытое окно.

Я отошла от него, смаргивая невесть откуда взявшиеся слезы.

От лука. Точно от лука, не проветрилась еще.

Завтрак и нам, и постояльцу я поставила одинаковый. Только для его завтрака я сунула в печь маленькую глиняную латку, как раз на одну порцию – в ней и подам. Нам – здоровенную и глубокую чугунную сковороду, чтобы на всех хватило. А пока готовится, можно начать чистить картошку. Только чай сперва заварю.

Девчонки ввалились на кухню румяные и довольные. Парашка несла самовар, Нюрка шла следом, все еще хихикая. Вот только руки у обеих были красные, замерзшие.

Луша спрыгнула с плеча Нюрки, устроилась на подоконнике.

Я плеснула им чая в две кружки.

– Берите, руки пока отогреете.

– Спасибо, барыня. – Нюрка обхватила кружку ладонями, поежилась. – Ух, хорош морозец!

Парашка поблагодарила тихо, не поднимая глаз. Застыла посреди кухни с кружкой в руках, будто не знала, куда себя деть. Подруга дернула ее за юбку, притягивая к лавке, где сидела сама.

Дверь открылась. Я повернулась, ожидая обнаружить тетку, но на пороге кухни стоял Громов. Одет, застегнут на все пуговицы, чисто выбрит, как и всегда, впрочем. В двадцать минут седьмого. Утра. Зимой, когда хочется закутаться в одеяло и, как медведь, спать, пока не выйдет солнце.

Я напряглась, готовясь услышать, что самовар не подали вовремя. Или что девчонки шумели во дворе. Или что-то еще, отчего пребывание в нашем доме станет чуть большим «испытанием».

Однако он молчал. Только оглядывал кухню с таким видом, будто ожидал, что пару дней назад, когда он тут появлялся, ему показали демоверсию, которая к нынешнему дню должна была превратиться в грязь и запустение.

Будто искал, к чему придраться, и не находил.

Девчонки, едва растворилась дверь, подскочили, склонились в поклоне. Я тоже опустила голову вместо приветствия. Громов вернул мне поклон. Все еще молча подхватил самовар и вышел.

– Суровый какой барин, – прошептала Парашка, когда его шаги затихли в коридоре. – Это и есть постоялец?

Нюрка кивнула.

– А чего он так смотрел? Будто мы что натворили.

– Он всегда так смотрит, – шепнула Нюрка. – Но ежели ничего не сказал, значит, доволен.

5.2

Тетка проснулась, когда я доставала из печи завтрак. Возникла в дверях с лицом мрачным, как грозовая туча на горизонте.

– Что ж вы меня не разбудили. – Голос не предвещал ничего хорошего. – Сами есть собрались, а меня…

– И тебя не обделим, тетушка, – улыбнулась я. – Сейчас постояльцу завтрак отнесу и все вместе за стол сядем.

– Так как же вас будить, барыня Анисья Ильинична, если вы вчера как муравей до поздней ночи работали, – простодушно заметила Нюрка. – Сколько муки в дом привезли, мы с барыней Дарьей Захаровной вдвоем насилу перетаскали. А потом с нами на черной кухне хлопотали допоздна. И квашни пропарили, и листы железные прокалили, да и нас научили заодно, как правильно. После такого грех не отдохнуть как следует.

– В гробу отдохну, – отрезала тетка.

Но лицо ее прояснилось: Нюркины слова польстили. Еще бы: не просто заметили старания – перечислили по пунктам, как заслуги перед отечеством. Тетка расправила плечи – и тут же поджала губы, будто испугавшись, что все увидят ее радость и скажут что-нибудь… этакое. Поэтому нужно притвориться, будто ничего особенного не произошло, и вообще, воспитывать молодежь – ее прямая обязанность, вот она и воспитывала весь вечер.

– Вы втроем вчера просто чудо сотворили на черной кухне, – сказала я, пристраивая на подносы завтрак для постояльца. – И ты меня просто спасла, тетушка, когда взялась за работницами приглядывать. Мне одной не разорваться было.

Тетка кашлянула. Разгладила складку на переднике.

– Ну, положим, Нюрка старалась, ничего худого сказать не могу. Парашка тоже хороша, руки откуда надо растут. Но без пригляда, это верно, толку бы не было.

Она уселась на лавку с видом полководца, заслуженно отдыхающего после победного сражения.

В прошлой жизни у меня на производстве висел плакат: «Доброе слово повышает производительность труда на тридцать процентов». Про тридцать процентов, может, и приврали, но суть верная. Окриком можно заставить симулировать бурную деятельность. Но стараться по-настоящему человек будет, только когда видит, что его действительно ценят.

Доброе слово и кошке приятно. А уж тетке, полжизни прожившей без единого доброго слова, и подавно. Мне же это ничего не стоит – только вовремя заметить и вслух назвать то, что она сделала.

Я отнесла завтрак постояльцу – постучалась в дверь, услышала из-за нее сухую благодарность и удалилась. Общаться с ним я желанием не горела.

Мы как раз успели спокойно позавтракать вчетвером, когда зазвенел колокольчик. Я забрала пустую посуду – постоялец не оставил ни крошечки. Что ж, продолжим «испытывать» его желудок. Я хихикнула про себя: а ведь можно отомстить изящнее любой пакости – просто откормить его до того, что пуговицы на мундире начнут отлетать как пули. Жаль только, что здесь дородного мужчину не стыдят, а уважают. Солидность, дескать, признак достатка.

Девчонки подхватились мыть посуду, не дожидаясь просьбы. Нюрка плеснула в лохань кипятку из котла, Парашка сгребла миски со стола. Действовали они слаженно, будто всю жизнь работали вместе.

Я смотрела на их руки в мыльной воде. Ладони у обеих широкие, мясистые – рабочие. У Нюрки цыпки начали подживать, у Парашки трещины закрылись корками за ночь, но сейчас снова откроются, чуть повозится в щелоке.

– Девочки, предлагаю разделение труда, – сказала я. – Нюрка в щелоке моет, Парашка ополаскивает, Нюрка потом после нее полотенцем протирает.

– А чего так? – удивилась Парашка. – Я могу и в щелоке, мне не впервой.

– Вижу, что не впервой, – кивнула я на ее руки. – Потому и говорю. Щелок в трещины заберется – к вечеру пальцы раздует, завтра ложку не удержишь. А мне завтра тесто месить, и ты мне нужна с рабочими руками, а не с култышками.

Других слов они пока не поймут. Может, потом научатся понимать и верить, что для кого-то они важны как люди, а не просто рабочие единицы. А может, и не стоит их к такому приучать. Жизнь длинная. Решат обе от меня уйти – и снова кривой Яшка или хозяйка, которая может выгнать на улицу посреди зимы девчонку в мокрой одежде.

Я мотнула головой. Не может такого быть, чтобы все вокруг сволочи и только я одна луч света в темном царстве. Я видела доктора, который не взял с тетки деньги за лечение моего обморока. Северских, у которых дома хотелось задержаться – так в нем было тепло. Графиня Стрельцова могла бы устроить скандал на весь город после теткиной выходки – но предпочла спустить ее на тормозах. Вряд ли все они обращаются с прислугой хуже, чем со скотом. И даже постоялец, хоть и вредничает, хоть и взялся учить меня грамоте потому, что подозревает невесть в чем, – однако кредиторов разогнал, согласился про тетку не болтать и пару дельных советов дал.

Так что пусть и девчонки привыкают к нормальному обращению. А вот мне должно быть стыдно: Нюрке гусиного жира купила среди прочего на рынке, а отдать не отдала. И мазь для Парашки собиралась сделать, но не сделала. Свалилась дрыхнуть вчера, пока они кухню надраивают.

Значит, сделаю сейчас. Не так уж много времени займет мелко порезать жир и поставить его в печь топиться. Процежу и, когда начнет остывать, добавлю немного меда и камфарной мази. Больше в местных условиях вряд ли можно сделать.

И, к слову, руки-то видно, а что внутри… Я ведь думала об этом, не собиралась подпускать Парашку к еде – и снова упустила из виду. Голова дырявая.

– Надо бы вас доктору показать, – сказала я вслух.

Обе ошарашенно уставились на меня.

– Зачем, барыня?

И, конечно же, тетка не могла не вмешаться:

– Опять деньги транжирить собралась?

5.3

Однако теткин вопрос повис в воздухе. Для меня ответ был очевиден, а девчонки его просто не услышали.

– Доктору? – переспросила Нюрка. – Что значит «показать», барыня?

– Чтобы он вас осмотрел, здоровы ли.

– Осмотрел? Мужчина?

Парашка побледнела и едва не выронила тарелку.

– Доктор на вас смотрит не как на девиц, а как на пациентов, – отрезала я. – У него таких десяток в день.

Девчонки переглянулись с видом «вот развратник».

– Тетушку недавно вон осматривал. И ничего. Здорова, и добродетель не пострадала.

Обе, будто сговорившись, уставились на Анисью.

– Чего вылупились? – вспыхнула Анисья. – Нечего на меня таращиться! Я – женщина честная, непотребств каких не допустила бы. Спросил, что болит, сердце послушал, пульс посчитал. Все! Навыдумывали себе, кому вы нужны на вас таращиться – почтенному женатому человеку!

Нюрка чуть расслабилась. Парашка – нет. Она молчала, глядя в мыльную воду. Потом спросила тихо, не поднимая глаз:

– А если скажет, что мы больные, барыня?

И замолчала. Не договорила. Не понадобилось – и так понятно, чем заканчивается фраза. «Вы нас тогда выгоните?»

Нюрка тоже притихла. Руки замерли в лохани. По лицу скользнуло то самое выражение, которое я видела у нее в первый день, – готовность к удару. Их уже выгоняли. Обеих. Зимой, на мороз, без гроша. За то, что руки не выдержали щелока. За утопленное чужое белье. За то, что попросилась уйти на вечер.

Я покачала головой.

– А то вы не успели убедиться, что, если хозяйка дурная, всегда найдет, на ком свою дурь сорвать. На здоровых, на больных – без разницы: была бы спина, а повод для плетей сышется.

Обещать «не выгоню» – пустой звук. Им обещали. Наверняка обещали. И чем это кончилось – стоит посмотреть на Парашкин узелок размером с кулак.

Они снова переглянулись. Видно было, что и поверить хотелось – в этот раз все будет по-другому, и страшно было поверить.

– Лечить буду, если доктор что-то обнаружит. Вы обе за два дня показали, что работать умеете. Быстро поняли, что от вас требуется. Выгоню вас – надо новых искать, притом неизвестно, каких найду: может, ленивых, может, вороватых. А вы уже здесь, уже обучены, уже знаете, чего я требую.

Парашка подняла голову. Посмотрела на меня, будто пыталась разглядеть подвох.

Я добавила:

– Доктора я зову, потому что хорошая хозяйка загодя думает, как сделать, чтобы работники, с одной стороны, от работы не отлынивали, а с другой – дать им труд по силам. Надорвутся по слабости здоровья, слягут – опять же новых искать и всему учить заново.

Парашка кивнула, коротко и серьезно: такие аргументы были ей понятны. В самом деле, хорошая хозяйка скотину кормит и не бьет, вот и с работниками так же.

Нюрка выдохнула и снова взялась за посуду.

– Доктор, – вступила тетка. – Лечить она собралась. А ты знаешь, сколько доктор за визит берет?

– Знаю, тетушка, – сказала я.

– С меня, значит, с родной крови, потребовала счет оплатить, а приблудных…

– Нюрка, Парашка, проверьте-ка печку в черной кухне, – приказала я.

Девчонки понятливо испарились.

Я посмотрела тетке в глаза.

– Тот счет, тетушка, тебе был за науку. Чтобы меня не позорила, гостей в доме срамя, и себя под плети не подводила, на дворянку прилюдно рот разевая. А это – расходы на дело.

– Деловая нашлась!

– Девчонки работают, мы зарабатываем и едим. Все вместе. Девчонки слягут – мы с тобой вскорости тоже пупки надорвем. Так что да, это – расходы на дело.

– С чего они слягут, кобылы здоровые, пахать на них можно!

– Может, и не совсем здоровые, – не сдавалась я. – Случается так, снаружи вроде еще ничего, а внутри зараза какая. Что будет, если они эту заразу нам передадут? Или, того хуже, на пряники посадят.

– Сглаз, что ли? – не поняла она.

– Не сглаз. Хворь. Ты же сама знаешь: бывает, один в доме заболел – и пошло по всем. Через руки, через посуду, через полотенце. Зараза не сразу бьет, тетушка. Человек может носить ее в себе и не подозревать. А потом возьмет и чихнет в тесто. Наши пряники на ярмарке будут есть не только мужики с базара, но и господа знатные. Догадываешься, что будет, если у кого-нибудь из них живот скрутит?

– С чего это скрутит? У нас же не скрутило. Сами ели, постояльцу подавали – и ничего.

– Мы ели то, что я сама приготовила. Своими руками, на чистой кухне. А пряники будут месить и раскатывать девчонки, я сама столько не сдюжу.

И Парашка два дня назад жила в трактире у кривого Яшки, где, я уверена, крысы чувствуют себя привольнее поваров.

Тетка поморщилась.

– Страсти-то какие рассказываешь.

– Это не страсти, это жизнь. Сама знаешь: если какая гадость может случиться, она случится, да в самый неподходящий момент. И если кто-то решит, что от наших пряников худое пошло, Северский нас не простит. Думаю, ты лучше меня представляешь, что случается, когда такие люди гневаются.

И даже если никто не свяжет внезапную вспышку какой-то инфекции с моими пряниками, я-то смогу два и два сложить. На курсах по пищевой безопасности – в прошлой жизни – нам до одурения вдалбливали одну историю. Мэри Маллон, повариха. Здоровая, крепкая, прекрасно готовила. И носила в себе тифозную палочку, не зная об этом. Десятки заразившихся, трое умерших. Просто потому, что никто не подумал о безопасности пищевого производства.

Здесь нет ни лаборатории, ни анализов. Но доктор может хотя бы исключить очевидное – чахотку, лишай, чесотку. Аккуратно расспросить про работу кишечника – впрочем, я бы уже заметила, если бы девчонки бегали во двор каждую пару часов.

Тетка пожевала губами. Побарабанила пальцами по столу.

– Сама платить будешь. У меня даже не проси, ни ползмейки не дам.

– Как скажешь, тетушка.

– И если он там чего лишнего назначит, пиявок каких или кровопускание – тоже сама разбирайся.

– Разберусь.

Тетка отвернулась, всем видом показывая, что сняла с себя ответственность за это безумие. Это ж додуматься надо, к работницам доктора звать, как к господам. И ладно бы к больным – к здоровым, на которых пахать можно!

Я кликнула девчонок. Те появились не сразу – делали вид, будто не подслушивали.

– Нюрка, – велела я, – сбегай к доктору. Передай на словах: мол, барыня Ветрова просит его милость заглянуть, когда будет время. Не горит, не срочно, но сегодня бы желательно. Скажешь: осмотреть двух работниц, здоровы ли. Запомнила?

– Запомнила, барыня.

Она выскочила из кухни. Протопали ноги по лестнице, стукнула внизу дверь.

На краю сознания мелькнуло: а ведь может и не вернуться. Что, если убежит к знакомым, спрячется, лишь бы доктору не показываться. Или просто скажет, что доктора позвала, а сама не позовет?

Нет. Не убежит и не соврет. Она девочка умная, сообразит, что вранье всплывет. И что бежать ей некуда. Особенно из такого дома, где живет «как кума королевская».

## Глава 6

6.1

– Тетушка, ты лучше не ворчи, а сходи на рынок, – сказала я. – Смальца надо купить.

Хоть не так много в пряники нужно жиров, но того, что у меня есть, все же не хватит.

– Четверть пуда примерно. Свиного, и без запаха.

– Учи ученого, – фыркнула тетка, но глаза у нее блеснули.

Вот где ее настоящая стихия. Место, где можно долго и отчаянно спорить, чувствуя себя не сварливой старухой, а экономной хозяйкой дома, которая каждую змейку сбережет.

– И Парашку с собой возьми. Чтобы тебе опять на себе все не тащить.

– Да что там больно тащить, четверть-то пуда. – Она поколебалась. – Хотя я еще и к столу возьму что-нибудь. Постояльца каждый день кормить надобно. Чего купить?

Я призадумалась. Завтра тоже денек будет тот еще, поэтому снова придется планировать блюда, которые можно поставить в печь с утра, а то и с вечера, и просто доставать по необходимости. Пусть будут щи. Главное, тетку не подпускать их готовить. На второе… Каша? Этак постоялец скоро озвереет от каш. Значит, пусть будет мясо с овощами. Репой, морковью и луком, например.

На десерт я сегодня подам полено, и, поскольку приготовлено оно на деньги постояльца, поглощать десерт ему придется весь самостоятельно. Так что про сладкое по крайней мере один день можно будет не думать.

Значит, с ужином на завтра все понятно, а с утра… Каленые яйца? Как бы не закукарекал Громов. А не напечь ли мне сырников? Блюдо быстрое, особенно в печи, где горячий воздух и сверху, и снизу. Довольно простое, но вкусное. Да, так и сделаю.

Оставалось только выдать тетке устный список продуктов и деньги на покупки. Уже когда Анисья выходила из кухни, Луша взлетела ей на плечо.

– Проконтролируешь, значит? – хихикнула я.

– Пусть с нами погуляет, – смилостивилась тетка. – Вора того она давеча как ловко цапнула.

Луша горделиво распушила хвост.

Я выдала Парашке пару штопаных чулок – тоже явно старых Дашиных, пару юбок. Тетка, поглядев на это, покачала головой и извлекла откуда-то из своих бесконечных запасов еще один застиранный до войлока платок и побитую молью шерстяную юбку. В эту юбку тощую Парашку можно было завернуть дважды, но завязки на талии спасли дело.

– Тащишь в дом кого попало, расходы одни, – проворчала тетка, но когда Парашка попыталась сказать, что «она привычная», погрозила ей кулаком.

– Сказала «бери», значит бери. Доктор-то поди дороже обойдется.

Наконец они ушли, а я, забрав из комнаты исписанные листы и перья с чернильницей, поспешила на урок к постояльцу.

Громов ждал меня за столом.

– Вы можете не носить с собой письменные приборы, – сообщил он вместо приветствия.

В самом деле, перед ним на столе было все необходимое.

– Для начала я покажу вам, как правильно чинить перья.

Я вспомнила, как он на прошлом уроке обещал научить, как их затачивать, тут же подколов, что я чересчур взволнована, чтобы не порезаться в процессе. Как будто не он сам взволновал… и вовсе не в приятном смысле. Может быть, сегодня Громов, для разнообразия, не станет мотать мне нервы? Или мечтать не вредно?

На первый взгляд дело выглядело не слишком сложным. Срезать перо наискось, расщепить, подправить с боков, чтобы сходилось узко к концу – наподобие плавной дуги на современных металлических перьях. Если нужно, еще раз подправить кончик.

Но едва я попробовала повторить, сразу поняла, почему в прошлый раз Громов не стал мне показывать. Да я даже относительно спокойная едва палец себе не оттяпала! То ли руки у меня здесь кривые, то ли нож у Громова чересчур острый.

Со второй попытки у меня получилось почти правильно.

– Вы быстро учитесь, – констатировал Громов. – На будущее обзаведитесь собственным перочинным ножом.

Я кивнула.

Громов притянул к себе листы с моей домашкой, разложил их перед собой. Я впервые увидела дело рук своих при дневном свете. Захотелось провалиться сквозь землю – кажется, даже в первом классе я писала ровнее. Кляксы уж точно не ставила. И чем дальше, тем хуже. К последним листам перо затупилось, и буквы – точнее, то, что должно было быть буквами, – стали совершенно нечитаемыми.

– Я вижу, что вы не особо старались, выполняя задание, – заметил Громов. – Вам было неинтересно?

Мне было некогда. Я торопилась. Жутко устала. Но это не оправдание: берешься делать – делай хорошо. Поэтому я и не стала оправдываться.

– Молчание – знак согласия? Ненадолго же хватило вашей жажды знаний.

– Она никуда не делась. Однако необходимые дела не обязаны быть интересными.

Он помедлил. Будто ждал, что я скажу еще что-то. Не дождался.

– Хорошо. Значит, перейдем к необходимому.

Он вынул из ящика стола стопку листов, исписанных так же, как те, что он дал мне в прошлый раз. Узкий столбик вдоль левого края и свободное пространство. Следом на стол легла довольно толстая книга в картонном переплете.

Надеюсь, он не намерен с места в карьер заставлять меня читать этакий талмуд.

Громов молча придвинул ко мне листы. Я потянулась за пером, но он накрыл его рукой прежде, чем я успела взять.

– Сегодня мы не будем писать. Читайте.

Я склонилась над листом.

– Ба, ва, га, да… – Абракадабра какая-то. – Это прописи?

– Да, я подготовил для вас прописи. Хотел бы я знать, откуда вам известно что это такое.

Тьфу ты, опять прокололась! И он хорош, на любой мелочи готов поймать. Одно слово – ревизор!

– От братьев, – нашлась я. – Их-то грамоте учили. Само собой, задавали прописи.

– И братья вам жаловались на то, что необходимые дела далеко не всегда увлекательны? – усмехнулся он.

– Именно так, – кивнула я.

– Признавайтесь, вы радовались, что вас не учат грамоте?

Интересно, а прежняя Даша действительно этому радовалась? Или ей было все равно? Я решила не врать.

– Девочек учат другим необходимым и скучным делам. Например, прясть. Или шить.

– Вы говорили, что вам нравится рукоделие, а теперь называете его скучным?

Разве такое было? Я покопалась в памяти.

– Я говорила, что научилась клермонтскому вязанию, глядя на иллюстрации в журналах. Я не говорила, что мне нравится любое рукоделие. Подрубать полотенца куда скучнее, чем выводить прописи.

– Хорошо, продолжайте читать.

Пришлось бекать и мекать дальше. Наконец я одолела последний лист. Громов кивнул, будто говоря: «С этим закончили».

– Хорошо. Теперь займемся вот этим. – Он пододвинул ко мне талмуд. – Если вы можете складывать слоги, попробуйте прочесть названия.

Странно, но печатные буквы почти не отличались от письменных. С другой стороны – мне забот меньше, и так мозги кипят.

– Но-вей-ша-я… – начала я.

Какая же гадость этот местный алфавит! Слова знакомые, язык знакомый, даже названия букв худо-бедно знакомы почти все. Но я ощущала себя так, будто меня заставили читать на арабском. Или армянском.

В конце концов буквы все же собрались в слова.

– Новейшая рутенская азбука для обучения детей.

Что ж они напихали в эту азбуку, что она такая толстенная? Алфавит-то не сильно больше привычного мне – всего сорок одна буква. Не японские иероглифы.

Хотя, наверное, с иероглифами было бы легче.

6.2

Громов раскрыл азбуку где-то на середине.

– Здесь – примеры для чтения, короткие фразы. Попробуйте.

Я уставилась на страницу как баран на новые ворота. То ли в детстве все казалось куда проще, то ли память милосердно стерла мои первые потуги при обучении чтению. Но сейчас эти дурацкие завитушки напоминали мне узор на допотопном ковре, а не нормальный текст.

Хоть крупные, и на том спасибо. Я вдохнула поглубже.

– «Те… ло… жи… ре… ет… от мно… га… го спа… нья…» – Каждый слог приходилось выковыривать из завитков, будто улитку из раковины. – «…Но ра… зум при… бав… ля… ет… ся от мно… га… го тру… да».

Тело жиреет от многого спанья, но разум прибавляется от многого труда. Спасибо, очень своевременно. Вот закончится ярмарка, плюну на все дела и просто завалюсь спать. Как медведь, до самой весны.

– Вы поняли, что прочитали?

– Что от работы кони дохнут, – не удержалась я. Вздохнула, глядя на его каменную морду. – Простите. Что избыток сна портит фигуру, а труд обостряет разум.

– Дальше.

Я перевела взгляд на следующую фразу. Эта оказалась длиннее, и намного.

– «Ест… ли твое серд… це над… ме… шь… ся и гла… за твои воз… гор… дят… ся…» – Я споткнулась, вернулась на строчку назад, начала заново. – «…то взгля… ни на свои ру… ки, ко… то… рыя зг… ни… ютъ». Жизнерадостно, ничего не скажешь, – фыркнула я, потирая виски. Еще не хватало, чтобы голова разболелась!

Громов озадаченно посмотрел на меня.

– Вас это не пугает?

– Я еще не дочитала до конца. – Я выискала среди строчек нужную. Продравшись до конца нравоучительной тирады, подняла голову. – Нет, не пугает. Да, мы все умрем. Полагаю, гниющий труп – зрелище действительно отвратительное. Но как это должно помешать мне при жизни гордиться своими победами?

– А вам есть чем гордиться? – приподнял бровь Громов.

– Как и почти каждому человеку.

– Девицы и дамы вашего возраста обычно гордятся своей красотой. – Его взгляд задержался на моем лице чуть дольше, чем следовало. – Однако ваша красота – заслуга ваших родителей и господа бога.

Он отвел глаза и зачем-то разровнял стопку бумаги, приготовленной для письма.

Я моргнула. Померещилось или эта каменюка только что тоном, которым можно высушить мировой океан, сообщил мне, что я – красивая, и сам этому смутился? Комплименты мне были не в новинку, да и зеркало подсказывало, что я – новая я – действительно хороша собой. Но услышать это от Громова…

Не льсти себе, Даша. Он явно что-то другое имел в виду.

– Совершенно с вами согласна, моя внешность – целиком заслуга моих родителей и господа бога, – пожала плечами я. По крайней мере сейчас. Лет через двадцать – посмотрим, но вслух говорить об этом явно не стоит. – Но я и не о ней. Я имею право гордиться хотя бы тем, что, оказавшись… в тех обстоятельствах, в которых оказалась, я не сошла с ума, не сложила руки и не сдохла.

– У вас еще все впереди.

Вот теперь можно не сомневаться – он сказал ровно то, что хотел сказать. Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, и так далее.

– И не сдохну, – чуть резче, чем надо бы, ответила я. – Хотя бы назло господину Ветрову.

Громов откинулся на спинку стула. Посмотрел на меня – долгим, оценивающим взглядом. Как будто я наконец выдала то, чего он ждал. Что-то понятное.

– Вот это уже похоже на правду. – Он хмыкнул. – «Назло». Значит, ежели бы помянутый господин искренне и от всей души желал вам счастья, вы бы немедленно отправились в ближайший монастырь ему назло?

Я фыркнула.

– Не передергивайте. Если бы помянутый господин искренне и от всей души желал бы мне счастья, у меня не было бы причин делать ему назло что бы то ни было.

Я демонстративно перелистнула страницу азбуки.

– Продолжим.

– Читайте, – кивнул он.

Следующая фраза далась легче. То ли буквы начали складываться привычнее, то ли злость помогла сосредоточиться.

– «Злой нравъ есть бед… ное сос… то… яние. Онъ въ не… щас… тие при… во… дитъ то… го, кемъ онъ вла… де… етъ».

– Вот! – Я подняла голову. – Именно в этом и дело. Злой нрав приводит в несчастие того, кем он владеет. Так что господин Ветров сам виноват.

– В чем? – заинтересовался Громов. – Что с ним случится?

– Понятия не имею, – пожала плечами я. – Но, если человек привык жить по принципу «на тело, движущееся в пространстве с достаточной дерзостью, законы физики не распространяются», рано или поздно он влетит лбом с размаху в эти самые законы физики. Так что искры посыпятся.

– Как-как вы сказали?

Вот воистину, слово не воробей. И что ему теперь ответить? На братьев не сошлешься, и на лангедойльского повара – тоже.

– Отец где-то услышал эту фразу, и она его очень позабавила. Вот я и запомнила.

– Вы говорили…

– Что после проруби я ничего не помню. И я по-прежнему это утверждаю. Однако, согласитесь, раз я не превратилась в младенца, значит, как минимум помню, как ходить, говорить и прочая, и прочая. Так почему вы удивляетесь, что я вспоминаю нечто, но не помню, откуда я это помню?

Он испытующе посмотрел на меня. Кивнул.

– Следующее.

Нравоучений в этой азбуке, пожалуй, хватило бы на целую жизнь и пару дополнительных.

– «Добрым воспитанием детей… почитается отец… и сами дети веселы бывают… А такой отец, который своего сына к трудам и науке не принуждает, в слезах и бедности по миру пойдет», – дочитала я.

И обнаружила на себе внимательный взгляд ревизора.

– А об этом вы что думаете, Дарья Захаровна?

6.3

Что я думаю? Что, наверное, мне – мне настоящей – повезло никогда не столкнуться с таким отцом, каким Захар Харитонович был своей дочери. Лучше уж лелеять на краю сознания некий абстрактный образ – хоть мой взрослый ум прекрасно сознает, что своему настоящему отцу я была не нужна, – чем жить рядом с тем, кто держит тебя за недочеловека.

– Думаю, что грамоте и наукам следует учить не только сыновей. Иначе получится как со мной. Приложение к приданому, которое стало ненужным, когда закончилось само приданое. Слезы и бедность достались вовсе не отцу, а моей старой тетушке, которая очень хотела, но не могла мне помочь. – Я усмехнулась. – К вопросу о господине Ветрове. Действительно, за что я так плохо к нему отношусь?

– Однако вы, похоже, считаете, будто господь помогает лишь тем, кто сам себе помогает.

Я кивнула.

– Неожиданная позиция для женщины, которую, по вашим же словам, растили приложением к приданому.

– Голод прочищает мозги, Петр Алексеевич. Недаром же святые постились, прежде чем совершить чудо.

Громов хмыкнул. Коротко, почти беззвучно – но я заметила.

– Богословие вы тоже от братьев усвоили?

– От тетушки. Она женщина набожная.

Он закрыл азбуку и отложил в сторону.

– Набожная, – повторил он. – Что ж, допустим. Кстати, раз уж мы заговорили о чудесах. До меня дошел занятный слух, будто вы скупили у аптекаря все олеум какао. Зачем оно вам?

Вот болтун! Хотя… город маленький. Аптекарь поделился с женой, та – с кумой, и понеслось…

– Для свечей и мазей, – как можно более невинно произнесла я. – У Парашки вон руки потрескались, у Нюрки цыпки.

Громов несколько секунд смотрел на меня молча.

– Масло какао, – произнес он. – На мазь. Для поденщиц.

– В вашей азбуке было написано: «Старайся помочь бедному по силе своей, сей бедный есть такой же человек, как и ты, он брат твой», – парировала я. – В моем случае – сестра.

– Да фунт этого масла стоит больше, чем обе ваши девки со всеми потрохами! – не выдержал он.

– Ничего не жалко для хороших людей. – Я улыбнулась самой простодушной улыбкой, на какую была способна.

Громов поперхнулся. Посмотрел на меня так, будто не мог понять – издеваюсь я или всерьез. Я решила все-таки сжалиться над ним.

– И какао-масло, и простой шоколад, который в аптеке продают для укрепления сил, как я предполагаю, годятся в десерты. Хочу проверить. Если получится – вы оплатите ту часть, которую съедите, вот и все. Не получится – что ж, некоторые ошибки стоят довольно дорого.

Громов откашлялся. Лицо его приняло обычное каменное выражение – но я видела, что далось ему это не без труда.

– То есть масло какао – не для мази.

– Для мази тоже. Совсем немного. Остальное – для дела. Полфунта масла можно превратить в десерты, которые окупят его стоимость и прибавят к ней. Минимум шестьдесят змеек в неделю.

Он помолчал.

– А пряники для благотворительной ярмарки как должны прибавить к своей стоимости?

– Никак, – сказала я. – Это благотворительность. Пряники я отдаю даром.

– Пуд пряников, – уточнил он. – Даром. Из каких средств, позвольте узнать?

– Из своих.

– На сахаре? У вас в родственниках внезапно обнаружился бездетный богач, оставивший вам наследство?

– А это уже мое дело, Петр Алексеевич.

– Не чересчур ли щедро для женщины, которая пустила в дом постояльца, чтобы заработать на жизнь? – не унимался он.

Я фыркнула.

– Вы приехали выявлять нетрудовые доходы купеческих дочек? При всем уважении к вашей службе, Петр Алексеевич, я – не предмет для ваших исследований.

Он смерил меня задумчивым взглядом.

– Вы уверены?

– В чем? У меня нет торговли, значит, я не плачу подати, следовательно, вам нечего проверять. Свои обязательства перед вами я выполняю исправно, остальное – мое дело. Или у вас есть претензии к столу? К жилью?

– Претензий к столу у меня нет, – сказал Громов. – Однако я нахожусь на государевой службе. И мое дело – пресекать беззаконие. Пока ваши дела законны, они мне неинтересны. Но если вдруг обнаружится, что они незаконны…

Что ж, теперь очевидно, что он потерял у меня в доме. Но опасаться мне нечего: прежняя Даша едва ли была замешана в темных делишках отца. Умные люди – а дураком Кошкин не был – надежных помощников держат при себе, а не сплавляют замуж за такое ничтожество, как Ветров.

Однако раз уж господин ревизор изволит меня подозревать – пусть компенсирует моральный ущерб.

– Тогда просветите меня. Как мне сделать все законно?

Громов ответил не сразу. Будто готовился к отпору, к слезам, к испугу, к вранью – к чему угодно, только не к ответным расспросам.

– Вы просите ревизора помочь вам в коммерческих делах, – произнес он наконец.

– Я прошу рассказать мне о моих правах и обязанностях. У меня получаются вкусные пряники, и я считаю, что на них будет спрос. Как мне их продавать, не нарушая закона? Положим, могу я выйти на улицу с коробом, как это делают другие, и начать торговать?

Громов поперхнулся.

– Упаси вас господь! Если уж вы взялись искать расположения дворянского общества, даже не думайте о том, чтобы встать за прилавок самой или торговать с лотка. Даже на благотворительной ярмарке вы можете максимум стоять рядом, присматривая за своими людьми.

– Хорошо, – кивнула я. – Допустим, я не стою за прилавком. Допустим, после ярмарки люди захотят покупать мои пряники. Как мне торговать законно?

Громов посмотрел на меня так, будто я спросила его, как дышать.

– Вы – дворянка по мужу.

– Которому я пока еще жена, да.

– Дворянка имеет право продавать продукты своего имения. Но имения у вас нет. Дом в городе – не имение.

– Значит?

– Значит, вам нужна купеческая гильдия. Без гильдейского свидетельства торговля из лавки незаконна.

– Какая гильдия? – спросила я.

– Для начала – третья. – Он помолчал. – Это капитал в пятьсот отрубов.

– У меня столько нет.

– Дом у вас на хорошей улице. Лавка при доме есть. Вы могли бы заявиться и во вторую – если принять за капитал дом с лавкой. Но гильдейские взносы считаются процентом с объявленного капитала.

Я кивнула. Чем больше доход – тем больше налоги. Это понятно.

– Третья гильдия, – повторила я. – И тогда я смогу торговать из лавки? В смысле, не я сама, приказчик от моего имени.

– Из лавки – да. Купец или купчиха третьей гильдии имеет право открыть до трех лавок. Но учтите: гильдейское свидетельство, если вам его выдадут, это не только право, но и обязанности. Подати и другие повинности. И вы окажетесь на виду у всех, включая тех, кому ваш покойный батюшка перешел дорогу.

## Глава 7

7.1

– Волков бояться – в лес не ходить, – пожала плечами я. – Не батюшка – так я сама кому-нибудь непременно дорогу перейду своей торговлей и своими пряниками. Что ж теперь – сидеть в углу как мышь всю жизнь?

Конечно, Громов был прав: наверняка найдется кто-то, кто не смог и теперь уже не сможет дотянуться до Кошкина, зато захочет отыграться на его дочери. С другой стороны, я почти не лукавила. Невозможно чего-то добиться, не отсвечивая. А как только ты начинаешь выделяться хоть в чем-то – непременно обзаводишься недоброжелателями. Единственная разница: возможно, мне не дадут той форы, которая бывает на старте, пока ты маленький, незаметный и никто не воспринимает тебя всерьез.

– А вы, стало быть, не мышь. Кот? С зубами и когтями?

– Так фамилия обязывает, – хихикнула я.

– Ваша фамилия – Ветрова. – Он помолчал и сменил тему. – Может быть, тогда замахнетесь сразу на кондитерскую? Вы могли бы иметь успех даже в столице.

– Кондитерская требует вложений. Вы сами знаете: сахар нынче дорог. Так что ограничусь пряниками. Пока.

– Что ж, вам виднее. Однако, раз уж вы собрались занять в свете то место, которое подобает вам по праву замужества, должен предупредить: я не намерен уступать вам гостиную каждый раз, когда кто-то появится у вас с визитом. Как я говорил в самом начале: я хочу иметь некоторую долю приватности. И ваши гости, вторгающиеся на арендованное мною пространство, эту приватность нарушат.

– Прошу прощения? – не поняла я.

– Колесо света должно крутиться. Вчера вы были у Северских. Это значит, что теперь, рано или поздно, Северские могут приехать к вам. Если вы начнете бывать у одних, станете кланяться другим, принимать любезности третьих, то круг общения начнет расширяться сам собой. Кто-то явится с визитом из вежливости. Кто-то – из любопытства. Кто-то привезет приятельницу или племянницу – и потом вам нужно будет вернуть визит новой знакомой. Кому-то, наоборот, придется вернуть визит вам.

Он сделал короткую паузу.

– И на каждый такой шаг обычно следует ответный. Иначе возникает не просто неловкость, а почти заявление: я не желаю поддерживать знакомства. В свете это читается очень хорошо.

Я нахмурилась.

– То есть, если кто-то был у меня, я обязана ехать к нему?

– Не всегда буквально на следующий день и не всегда лично, – ответил он. – Но в целом – да, порядок именно такой. Вам сделали визит – вы его возвращаете. Вас пригласили на обед – вы либо принимаете приглашение, либо отказываетесь так, чтобы не оскорбить, и в подходящее время даете знак, что отношения сохранены. Вас начали принимать в обществе – вы должны в свою очередь показать, что умеете принимать у себя. Иначе вы окажетесь не хозяйкой дома, а просто дамой, которую из милости пустили в чужие гостиные.

– Спасибо за урок, Петр Алексеевич, – склонила голову я. – Для меня все это – темный лес. Однако, раз мне нужна гостиная, которой у меня нет, правильно ли я понимаю, что вы только что изложили мне план собственного выселения?

– Я объяснил вам, для чего нужна гостиная. Как и что делать с этим знанием – решать вам. – Он положил передо мной бумаги. – Урок окончен. К послезавтра сделайте эти прописи.

Я поднялась из-за стола.

– Еще раз спасибо.

– Не стоит. Кстати, когда отнесете все это к себе, загляните ко мне снова или пришлите кого-нибудь из ваших поденщиц за бельем для стирки.

Я мысленно охнула. Только стирки мне сейчас и не хватало для полного счастья!

– Сколько времени у меня будет на эту работу?

– Неделя, как обычно.

Уже легче.

Пока я несла к себе в комнату прописи, в голове сам собой вертелся только что произошедший разговор.

Нужен ли мне свет? Хочу ли я, как выразился Громов, «занять свое место по праву замужества»?

Я не стала спрашивать его в лоб, зачем мне это надо и надо ли вообще. Для него – судя по нашему прошлому разговору на эту тему – потрясением стала бы сама мысль о том, что кто-то по доброй воле может отказываться от дворянских привилегий и поддержки света, пусть даже они и сопровождаются некоторыми дополнительными обязанностями.

Но сама с собой я могла быть честной. Прежде всего в том, что я боялась опозориться в этом самом свете. Вон княгиню уже пить чай на кухне посадила – и хотя Северская ничем не дала мне понять, что помнит об этой моей оплошности, наверняка ведь помнила. Люди впитывают подобные правила с рождения, как с рождения впитывают, например, что нельзя ковырять в носу или есть поедом ближнего своего, как в переносном, так и в самом что ни на есть прямом смысле. Мне придется осваивать их с нуля.

Впрочем, после детдома мне пришлось осваивать с нуля, как покупать хлеб и платить за квартиру. Ничего, справилась. И здесь справлюсь – вот только понять бы, стоит ли.

После долгих размышлений я пришла к выводу – стоит.

Не ради визитов, чаепитий и прочей романтики балов. Как ни крути, многие дела решаются не за столом переговоров, а в ситуациях, которые в мое время называются неформальными. Да взять хоть ту же ярмарку, на которую у меня сейчас столько надежд. Узнала бы я о ней, если бы не оказалась в гостях у Северских и не явись к ним с визитом госпожа Пронская? Ответ очевиден. Значит, гостиные и этот вечный светский круговорот, о котором мне так подробно рассказал Громов, тоже часть дела.

Было и еще одно. Угрозы Ветрова «ославить» меня по всему городу. Никто не будет покупать у потаскухи, значит, мне нужна репутация. И создавать ее придется самой.

Я вздохнула.

Пока жду возвращения Нюрки и тетки с Парашкой, посмотрю еще раз на первый этаж и прикину, где можно будет сделать мою гостиную. После того, как с пряниками разберусь.

7.2

И раз уж я все равно иду на первый этаж заодно прихвачу немного масла какао на мазь Парашке.

Конечно, в чем-то Громов прав: переводить такой дорогой компонент на мазь для девчонок – расточительство. Однако во-первых, мне хватит столовой ложки, во-вторых, смалец сам по себе хорош для основы, но не для лечения. Какао-масло смягчит кожу, сделает ее эластичнее, поможет быстрее закрыться трещинам и не даст им снова расходиться. А заживлять и успокаивать воспаление будет мед – как кстати, что я не выполоскала горшочек из-под него горячим чаем, как собиралась!

Я сбежала по лестнице в лавку – взять масло, открыла дверь и остолбенела.

Огонек лучины отразился в начищенном паркете. Сверкала золотом чешуя драконов на потолочных панелях. Темное дерево прилавка рассеивало свет, будто отполированное. Сорванные дверцы вернулись на свои места, исчез зеленоватый налет с бронзовых подсвечников на стенах. Лавка выглядела так, будто ее закончили отделывать только накануне, отмыли и теперь ждали гостей.

Неужели девчонки с теткой расстарались вчера? Да нет… когда бы они успели.

«Деньги! – спохватилась я. – Покупки! Если тетка нашла…»

Но ящичек, в который я сунула все купленное в городе, стоял с прикрытой дверцей, внутри все было на месте. И мешки лежали там, где мы с Нюркой бросили их вчера. Только вокруг ни пыли, ни следов ног, притащивших снег с крыльца.

Я еще раз обошла лавку, то проводя пальцем по стенам, то наклоняясь и разглядывая пол. Идеально чисто. Все абсолютно новое. И совершенно непонятно, кто, как и – главное – когда мог это сделать, если буквально накануне, когда я прятала добычу, лавка выглядела как обычно. Если это сделали люди – я их не слышала. Если не люди – то я вообще не понимаю, что происходит в моем доме. Не Луша же, в самом деле, обернулась царевной-белкой и навела здесь красоту.

Хотя с нее станется…

Я в последний раз провела ладонью по теплому дереву. Оставалась сущая малость – разузнать, как получить гильдейское свидетельство и сколько с меня за него сдерут, заработать на это денег непонятно каким образом, и можно открываться.

А до того выпечь пуд пряников.

Отковыряв немного масла какао, я заглянула в черную кухню. Там было совсем тепло. Значит, можно закладывать дрова уже по-настоящему, чтобы к вечеру отправить печься первую партию пряников. Так я и сделала, прежде чем вернуться наверх.

Отставила от печи горшочек с растаявшим смальцем, масло какао разошлось в нем мгновенно. Горшочек из-под меда тоже стоял у печи. Растаявший мед стек на дно – почти две столовые ложки набралось. Я добавила камфарной мази из аптеки, буквально половину горошины: переборщу – и лечение превратится в издевательство. Перенесла все на подоконник, где похолоднее. Сейчас – мешать, мешать и мешать. Мед плохо соединяется с жиром, поэтому придется работать как с мороженым: постоянно перемешивать, чтобы не смерзлось одним ледяным комом. Смесь пахла странно: медом, жиром и аптекой.

То, что получится, конечно, будет несравнимо с современными кремами, тем более лекарствами. Но о современных средствах – тех, к которым я привыкла, – пора забыть навсегда. А здесь мне, пожалуй, лучше и не сделать.

Я оставила начавшую густеть мазь на подоконнике – потом еще перемешаю, прихватила ведро с патокой. Поставила его греться у печи, чтобы патока стала текучей. Приволокла из лавки на черную кухню оба мешка с мукой – на сверкающем полу остались белесые следы, но что теперь поделаешь. Отмою, вряд ли чистота снова наведется чудесным образом. Пока у меня другие заботы.

Обольщаться не стоило: разом почти двадцать кило теста мне не сделать. В старые времена – точнее, те, в которые я попала, – тесто в больших пекарнях вымешивали крепкие мужики, и то не руками, а веслами, стоя над чаном на деревянном помосте. Крепких мужиков с веслом у меня нет, да и не внушал мне доверия такой способ. Значит, придется замешивать несколько партий и позаботиться о том, чтобы максимально стандартизировать процесс.

Что ж, начнем с муки. Я притащила из лавки безмен, отмерила сколько нужно ржаной и пшеничной и начала просеивать.

Я успела одолеть половину пшеничной, когда хлопнула дверь в черных сенях.

Нюрка сунулась в кухню.

– Барыня, Матвей Яковлевич сказали, что до обеда заглянут.

До обеда – это хорошо, ждать недолго.

– А мне что сейчас делать, барыня?

– Бери второе сито, просеивай муку, – приказала я.

Работа пошла в два раза быстрее. Мы закончили просеивать пшеничную муку и взялись за ржаную, когда снова хлопнула дверь.

– Хозяйка, забирай товар! – крикнула тетка.

Я высунулась к дверям. Луша перепрыгнула с плеча Парашки на мое, вцепилась коготками сквозь платье. Ну да, конечно, куда ж без тебя.

Белка застрекотала, вроде довольно.

– Хорошо сходили, – подтвердила тетка. – Все сторговали, что нужно.

Щеки у нее разрумянились, глаза горели. Парашке, кажется, тоже пошла на пользу прогулка – она уже не выглядела такой изможденной и забитой, как вчера.

– Держи смалец.

Тетка сунула мне в руки сверток в пропитанной жиром ткани. Я развернула, понюхала. Плотный, белый, почти без запаха.

– Мужики деревенские совсем стыд потеряли, – заворчала тетка. – Думает, ежели все перемерзло, так я не пойму, что он мне старый сует!

– Спасибо, тетушка, – улыбнулась я ей. – И смалец хороший купили, и нашли быстро.

– Говори, что делать, – смутилась она. – Тесто месить?

– Рано пока тесто месить. Разберите покупки, овощи почистите и порежьте. Морковку, капусту, репу – а я потом разложу по горшкам да в печь суну.

– Сделаем – позовем, – кивнула тетка.

Но подняться наверх они не успели: кто-то постучал в парадную дверь. Я кликнула девчонок и пошла открывать доктору.

7.3

Матвей Яковлевич вошел в прихожую, потопал ногами, отряхивая снег. Нюрка, не дожидаясь, пока ее попросят, подхватила у него шубу, пристроила на вешалке.

Пока мы обменивались поклонами и ничего не значащими словами, я размышляла. Вести доктора на черную кухню через сени и темные коридоры, в которых я сама недостаточно уверенно ориентируюсь? Нет, лучше в мою комнату. Он там уже бывал, комната теплая, можно осматривать девочек, не боясь заморозить. И света из окна достаточно.

Правда, когда в мою комнатушку вошли сразу четверо, она мигом стала тесной. Еще и тетка возникла в дверях – не могла же она допустить, чтобы что-то происходило в этом доме без нее. Луша скакнула ей на голову, перепрыгнула через половину комнаты на подоконник. Все в сборе.

– Матвей Яковлевич, рукомой в углу, мыло там же, чистое полотенце я сейчас достану.

Я раскрыла крышку сундука, гадая, не померещилось ли мне удивление на лице доктора.

Он тщательно вымыл руки. Вернул мне полотенце.

– Мне передали: вы хотели бы, чтобы я осмотрел ваших работниц, здоровы ли они.

Я кивнула.

– Они на что-то жалуются?

– Да они скорее помрут, чем пожалуются, – фыркнула я.

– И все же вы меня позвали.

– Я собираюсь печь пряники на благотворительную ярмарку. И я хочу убедиться, что девочки здоровы. Что на мои пряники не попадет какая-нибудь чахотка или холерный вибрион…

– Вибрион? – приподнял бровь доктор.

– Ладно, с холерой я загнула, – призналась я. – Я бы уже заметила, если бы девочки болели чем-то подобным. Но, думаю, вы меня поняли. Есть болезни, которые передаются в том числе с едой, и я не хотела бы, чтобы мои пряники перезаразили половину уезда.

– Вибрион, – повторил Мудров. – Любопытное слово. Я слышал его от княгини Северской.

– Вполне возможно, – не стала спорить я. – Не могу сказать, откуда его подцепила я сама. После проруби память подводит.

И в самом деле не могу сказать – при всей симпатии к доктору, не уверена, что он достаточно широко мыслит, чтобы не упечь меня в палату с мягкими стенами, или как здесь выглядит сумасшедший дом.

Доктор кивнул. Судя по всему он прекрасно сообразил, что я недоговариваю, но не счел нужным выпытывать подробности.

– Правильно ли я понял: вы боитесь, что ваши работницы нездоровы, хотя внешне это не видно, и что от них могут пойти… – Он помедлил, как будто подбирая слова. – Миазмы, которые способны распространяться с пряниками вашей кухни.

Микробы, а не миазмы, но какая разница? Смысл один.

– Именно так.

– Это довольно необычный ход мысли. Признаюсь, меня не так часто приглашают к работникам и ни разу не звали искать скрытые болезни у здоровых.

М-да, кажется, я опять учудила нечто, нормальным людям непонятное. Но на попятную идти поздно.

– Все когда-то случается впервые. Я предпочитаю заранее подстелить соломку там, где это возможно. И еще: мне нужно понимать, насколько девочки вообще способны работать. Месить тесто руками – тяжелая нагрузка. Как и стирать белье. Если она не по силам, я должна это знать.

Девчонки испуганно переглянулись. Мудров это заметил.

– И что вы сделаете, если выяснится, что такая работа для них слишком тяжела?

– Дам работу по силам, пока они не восстановятся, – пожала плечами я. – Не дожидаясь, пока кто-то свалится, надорвавшись. Предупредить проблему куда проще, чем потом ее решать.

Доктор смерил меня задумчивым взглядом.

– Вы успели сдружиться с Анастасией Павловной? Она любит повторять: «Предупредить легче и дешевле, чем лечить».

– Княгиня очень умна и великодушна. Я рада этому знакомству, – сказала я, совершенно не кривя душой. – Однако я не имею чести называться ее подругой.

– Значит, умные люди мыслят схожим образом, – улыбнулся доктор. Повернулся к девочкам: – Кто первый?

Девчонки прижались друг к другу и синхронно попятились, пока не уткнулись спиной в тетку.

– Парашка, давай ты первая, – велела я.

Девочка неохотно подошла. Тетка вытянула шею, хотя смотреть пока было не на что.

– Давай мы выйдем, чтобы тебя не смущать, – предложила я.

– Нет! – Парашка ухватила меня за рукав. – Останьтесь, барыня! И Нюрка пусть останется, и барыня Анисья Ильинична!

Мудров покачал головой, но от комментариев воздержался. Сказал, тем особым врачебным тоном, которому невозможно не подчиниться:

– Покажи руки.

Взял кисти Парашки в свои, внимательно осмотрел. Пощупал пульс. Лимфоузлы. Оттянул нижние веки. Попросил открыть рот и заглянул в горло.

– Расстегни ворот, – велел он.

Парашка зарделась, но послушалась. Доктор заставил ее повернуться спиной и приспустить сорочку, вглядываясь в шею.

«Ожерелье Венеры», – вспомнилось мне. Даже думать об этом не хотелось.

– Рубашку подними. Повыше.

Красная как маков цвет Парашка зажмурилась, но все же послушалась. Ноги у нее были тоньше, чем моя рука. Ела ли эта девочка хоть раз в жизни вдоволь?

Закончив осмотр, доктор достал из саквояжа стетоскоп.

Парашка уставилась на деревянную трубку с видом человека, которому предъявили орудие пытки. Нюрка тихонько охнула.

– Это для того, чтобы слушать, как работает сердце и легкие, – объяснил Мудров Парашке спокойно, без улыбки. – Не больно. Вот, посмотри.

Парашка взяла стетоскоп так, будто ей сунули в руки ядовитое насекомое. Осторожно покрутила и вернула.

Мудров приложил стетоскоп к ее груди через тонкую ткань сорочки. Велел то дышать, то не дышать, то покашлять. Девчонка старательно исполняла.

Наконец он выпрямился.

– Какой-то хвори я у этой девочки не вижу. Руки, конечно, надо лечить, с такими трещинами ни к тесту, ни к стирке или мытью подпускать нельзя. Кроме этого и крайнего недоедания нет ничего страшного.

– Нас кормят! – Парашка, только что стоявшая красная и зажмуренная, вдруг ожила. – Матвей Яковлевич, нас кормят! Вчера щи были, и каша, и… тру… трудель, вот!

– И сегодня с утра яйца со сметаной, – подхватила Нюрка. – И хлеб! И чай!

– Барыня велела хлеб без счету брать!

– И смалец купили, и яйца свежие!

– Это не барыня виновата, что мы худые, это раньше так вышло, а сейчас все хорошо!

– Нас не морят, Матвей Яковлевич, вот вам святое знамение!

Они говорили одновременно, перебивая друг друга, и в голосах у обеих была такая отчаянная убедительность, что у меня сжалось что-то внутри. Они не меня защищали. Они защищали свое место в этом доме. Свою лавку у печи. Свой хлеб без счету.

Мудров поднял руку. Девочки осеклись.

– Верю, – сказал он. – Но за два дня ребра мясом не обрастают.

Парашка открыла рот – и закрыла. Нюрка шмыгнула носом.

Я смотрела на них и не знала, смеяться мне или плакать.

## Глава 8

8.1

Нюрку Матвей Яковлевич осматривал так же тщательно. Девчонка старательно делала, что он велит. До слез не краснела, но дышала через раз, будто боялась, что доктор найдет в ней какой-нибудь изъян и ее вышвырнут на улицу прямо сейчас.

Вердикт был тем же: по данным осмотра здорова, но кормить нужно, чтобы к весне от слабости не свалилась.

Расплатившись, я проводила доктора и вернулась на верхнюю кухню. Девочки уже перебрались туда, расселись на лавках – ждали, что барыня прикажет. Тетки не было видно, наверное, ушла к себе в комнату.

– Руки помой и высуши, – приказала я Парашке. – Только не три, а полотенцем промокни.

Она послушалась. Косилась на меня с опаской, не слишком понимая, зачем мне ее чистые руки. Я сняла с подоконника глиняную плошку с подзастывшей мазью. Какао почти не чувствовалось, все перешибал запах камфары.

– Сделала, барыня.

– Покажи, – велела я.

Взяла ее за руку и начала осторожно покрывать мазью. Парашка вздрогнула и попыталась высвободиться.

– Барыня, вы чего! Зачем?

– Затем, чтобы зажили быстрее.

– Да я привыкла уже!

– Значит, будешь отвыкать. Слышала, что доктор сказал: с такими трещинами ни полы не помыть, ни тесто не вымесить. Так что стой смирно и не спорь с барыней.

Она заткнулась, только таращилась на меня со смесью тревоги и изумления.

– Запомнила, какой слой должен быть? – спросила я. – Вот столько же и сама будешь на ночь мазать. И потом холстиной замотай. Покажу сейчас как.

Я достала подготовленные раньше бинты.

– Так я же работать не смогу – руки замотать.

Парашка часто заморгала. Даром даже кошек в деревне не кормят – только за то, что мышей ловят. А уж девку, взятую с улицы… «Погонит, как есть погонит», – читалось у нее на лице.

– Не волнуйся, – хмыкнула я. – Работу я тебе найду по силам. Как и положено истинному эксплуататору трудового народа.

Обе девчонки ошарашенно вытаращились на меня.

– Это значит, что лениться я никому не дам, и не надейтесь, – поспешила объяснить я. – Марш на черную кухню! Я сейчас тоже спущусь и расскажу, кому что делать.

Это они понимали. Понеслись едва ли не бегом.

Я вздохнула. Хороша барыня – работницы пашут за еду и угол, а она еще и шутит про эксплуатацию. Только шутки шутками, а нормальную оплату я пока предложить не могу. И самое паршивое – они и не ждут.

Вернувшись к себе в комнату, я вытащила из-под кровати сундучок с пряностями. Начала отсыпать их в миску. Луша, просочившаяся вслед за мной, застрекотала.

– Правду говоришь, надо бы тетке рассказать, – согласилась я. – Все равно объясняться придется.

В этом и минус таких вот недоговорок. Рано или поздно все всплывает. Или соврать, что купила вчера? Главное, потом не забыть, что именно и кому я врала. Так и не решив, что сказать тетке, я направилась вниз.

Девчонки не стали ждать, пока я спущусь и начну распоряжаться. Взяли оба сита и старательно сеяли муку.

– Молодцы, – похвалила я.

Вручила Нюрке плошку с пряностями и велела растереть их в ступке как можно мельче.

– А ежели просыплю, барыня? – испугалась она.

– Вычту из зарплаты, – проворчала я.

Она охнула. То ли забыла, что работает у меня за еду, то ли решила, что ее будут морить голодом, пока не отработает. Очень осторожно пристроила ступку на стол и заскребла пестиком. Парашке я приказала продолжать сеять муку, и над другим краем стола вскоре повисло легкое белое облачко. Сама я занялась смальцем – прокалить, чтобы избавиться от запаха.

Нюрка чихнула.

– Пахнет-то как!

Пахло на кухне действительно славно: печеными яблоками и специями. Почти как на Новый год. Впрочем, почему «почти»? Новый год на носу, и надо послать тетку за елкой. Поставлю в лавке и украшу ее пряниками.

Когда закончу эпопею с ярмаркой.

Я отмерила прогревшуюся, но еще не горячую патоку в кастрюлю. На весь пуд очищенной не хватит, так что сделаю пока теста на полпуда. Потом придется снова собирать самогонный аппарат – и девчонок и тетку на это время лучше бы куда-нибудь спровадить. По делу. За елкой, например. Не то чтобы я боялась, что они украдут и продадут идею. Если кого и опасаться в этом отношении, то только постояльца – этот и поймет, и запомнит по-настоящему. Но постоялец, к счастью, или на службе, или у себя в комнате. А девчонок не стоит пугать непонятной конструкцией или давать повод рассказывать о странной причуде барыни. У меня их и без патоки из самогонного аппарата хватает.

– Готово, барыня? Мелкая, как пыль! – доложила Нюрка.

– Тогда помогай муку сеять, – сказала я, а сама начала готовить тесто, как и в прошлый раз.

Оставила заваренную муку остывать, поднялась наверх и постучалась к Анисье.

– Тетушка, помощь твоя нужна.

– А? – Она высунулась в дверь. Я ожидала очередного «ничего-то вы, девки, сами не можете», но она только спросила: – Чего делать?

– Тесто месить. Парашке доктор запретил, сама слышала, а втроем все легче, чем вдвоем. Если ты не слишком устала после рынка, конечно.

– Чой-то я устала, – заворчала она. – Я еще вам, девкам, покажу, как работать!

Я хихикнула про себя. Кое-что в этом мире остается неизменным, да и пусть.

– Только руки вымой, – напомнила я.

– Учи ученую.

Тетка появилась, когда я заканчивала перемешивать заварку с остальными ингредиентами. Я вывернула из кастрюли на стол тяжелую комковатую массу. Разделила на три части.

– А мне что делать, барыня? – спросила Парашка.

– А ты пока на подхвате будешь. Как я, или Нюрка, или тетушка велим муки подсыпать, возьмешь вон той кружкой муки и на тесто сыпь как будто снегом. А пока не просят, на вилку наколи половину картофелины да смальцем противни смажь.

Перышко ей неудобно будет держать, а черенок вилки можно и в кулаке сжать.

– Я сейчас картошку почищу, с вашего позволения, – спохватилась Нюрка. – Парашка-то не сможет.

– Сиди, я почищу, долго ли одну картошину, – проворчала тетка. – Месите пока свою часть.

Мы не стали спорить. Какое-то время в кухне слышалось лишь пыхтение: плотное тесто поначалу поддавалось с трудом. Но постепенно оно становилось все более гладким, все более податливым, перестало липнуть к рукам.

– Стоп, – сказала я наконец. – Все славно поработали и теперь могут отдохнуть.

И тесто пусть отдохнет хотя бы полчасика, а лучше час. Пусть все компоненты найдут равновесие, клейковинный каркас как следует соберется, чтобы у меня получились идеальные пряники.

8.2

А пока все отдыхают, я как раз патокой и займусь.

– Да мы не устали, барыня! – возмутилась Парашка.

– Правда, барыня, что там работы-то было, – поддакнула Нюрка. – Воды на кухню мы сейчас вместе натаскаем, тоже устать не успеем. А потом чем заняться?

Я поколебалась. С одной стороны, отдыхать надо до того, как свалишься от усталости. С другой – девчонкам, привычным к по-настоящему тяжелому труду, вымесить три кило теста и принести пару ведер воды – действительно не чрезмерная нагрузка. И еще патока. Таиться от своих вроде бы и нехорошо, но когда рабочий процесс со стороны выглядит как чертовщина чистой воды, лучше обойтись без этих самых сторонних наблюдателей.

– Ладно, – кивнула я Нюрке. – Есть для тебя работа. Забеги наверх к постояльцу, забери у него белье для стирки. Он обещал узел оставить. А потом сбегаешь в городскую управу, разузнаешь, как нам получить разрешение елку в лесу срубить.

Нюрка округлила глаза, явно не представляя, с какой стороны вообще к этой управе подходить. Но сказать ничего не успела: вмешалась тетка.

– Да в уме ли ты, Дашка, девку бестолковую в управу отправлять! – Анисья всплеснула руками. – Уж она там разузнает! Наврут ей с три короба, писаришки эти чернильные!

Примерно такой реакции я и ждала. Но виду подавать не стала.

– Почему наврут? Дело-то плевое – бумажку выписать!

– Плевое! – фыркнула тетка. – В управе на нее глянут: девка от горшка два вершка, хлопает зенками, ничего не смыслит. Втридорога сдерут, денежки себе в карман сунут, а бумажку сунут липовую, без печати. Ступай, мол, руби. А нас потом лесничий под белы руки, и хорошо, если штрафом отделаемся, а не под плети подведут!

Нюрка испуганно заморгала.

– А ежели и не обдерут, – не унималась Анисья, – а окажется, что сперва надо тебе прошение писать, так она ж там половину слов не поймет! А что не поймет, то сама от страха присочинит, когда тебе пересказывать станет. И не со зла, а по скудоумию. А тебя потом на смех подымут с твоим прошением!

В прошлой жизни это называлось «испорченный телефон» и «коррупционные риски на местах». Тетка, не зная этих умных слов, била в самую точку. И она была права: делегировать административные задачи линейному персоналу без инструктажа – это провал.

Только я на самом деле не собиралась взваливать такую задачу на Нюрку.

– И то правда, тетушка, – вздохнула я. – Забыла я, как дела в присутствиях делаются. Что ж посоветуешь?

– Сама схожу! – гордо подбоченилась Анисья. – Уж меня-то эти крючкотворы на мякине не проведут!

– Что бы я без тебя делала! Только Нюрку с собой возьми. Она девушка смышленая, пусть смотрит, слушает да на ус мотает. Где ей еще поучиться-то?

– И то дело, – согласилась тетка.

Парашка проводила их взглядом.

– А я, барыня, с вашего позволения, воду натаскаю, у постояльца белье заберу да замочу в воде пока. Завтра в щелоке проварим да выполощем.

– Ты руки свои не замочи, – проворчала я. – Зря я, что ли, мазь на тебя переводила!

– Я аккуратно, барыня, не извольте беспокоиться, – заверила меня она.

Вот и отлично, вот и все при деле. Осталось только мне делом заняться.

Второй раз набор юного химика собрался быстрее: сказывался опыт. И магия будто бы отозвалась охотнее. Нет, само действо по-прежнему ощущалось так, будто я ворочала лопатой сырой бетон, но одновременно – словно у меня прибавилось мышц и бетон из неподъемного превратился просто в тяжелый. Когда патока стала золотистой, голова у меня не кружилась. Только что под ложечкой засосало, организм намекал, что простые углеводы ему все же нужны. Я сунула в рот ложку патоки. Желудок возмутился снова, теперь собираясь слипнуться, но еды требовать перестал.

Я успела разобрать аппарат и начала его мыть, когда вернулась Парашка.

– Все сделала, что вы приказали, барыня, – отчиталась она. – И руки не намочила, вот! – Она покрутила передо мной забинтованными ладонями. Со следами жира: испачкалась, когда мазала листы, но совершенно сухими. – Что еще велите делать?

Очень хотелось сказать: велю лечь и поспать, чтобы не ломать голову, чем бы тебя посильным загрузить. Но ведь не поймет.

Мой взгляд упал на сиротливо лежащую на столе вторую половинку картофелины. Она уже подсохла и начала темнеть. Надо было в воду сунуть, полежала бы до завтра, там я бы смешала ее с другими, а теперь пропадет. Вроде мелочь, но все равно жалко.

– Теперь тесто раскатывать? – спросила Парашка.

– Куда тебе раскатывать, – отмахнулась. – Чтобы скалка, а потом и пряники камфарой провоняли?

Она вжала голову в плечи, и я поторопилась добавить:

– Я тебя не ругаю. Воды натаскала, белье замочила, молодец. А теперь посиди пару минут и не мешай.

Потому что меня осенило. Форм у меня по-прежнему нет, и, пусть крышка от сахарницы с розочкой для печати на пряниках наготове, можно сделать лучше.

– Хотя погоди, – сказала я. – Поднимись наверх и принеси мне самый маленький нож.

Рисовать я умею постольку-поскольку – спасибо курсу «основы рисования и лепки» в колледже. Но мне сейчас и не нужен был шедевр. Нужен был силуэт белки с ромбом-пряником в лапах. И на это моих художественных способностей хватит.

Луша застрекотала и вскочила на стол. Повернулась ко мне профилем, подняла хвост трубой и сложила лапки перед собой.

– Умница ты моя! – умилилась я, забирая у вернувшейся девушки ножик.

Буду рисовать, то есть резать, с натуры. Сначала наметить контур – аккуратно. Картофелина, конечно, не последняя, но незачем зря продукт переводить. Потом, миллиметр за миллиметром, снимать фон. Вот проявилась круглая спинка. Хвост дугой. Остренькие ушки и лапки.

Луша не шевелилась, будто статуя.

Я стряхнула картофельную стружку и критически оглядела свое творение.

– Заяц-мутант с отросшим хвостом, – сказала я вслух.

Луша прыгнула мне на плечо и громко застрекотала.

– Да что вы такое говорите, барыня! – возмутилась Парашка. – Какой такой мутат! Вылитая Луша!

Я смазала печать смальцем. Отщипнула от теста кусок, расплющила ладонью и припечатала половинкой картофелины. Сойдет. После выпечки немного расплывется, окончательно утратив и без того невеликую зоологическую точность. Но пушистый хвост и спинка дугой останутся.

И будет у моих пряников свой логотип.

8.3

Я поставила в печь ужин для постояльца. Замесила новую партию заварки для пряников и успела ее остудить – а тетки с Нюркой все еще не было. Наверное, начну вымешивать тесто сама. Руки, правда, уже недвусмысленно намекали, что к такой нагрузке тело купеческой дочки не привыкло, однако что делать, если я сама неправильно распределила трудовые ресурсы? Но когда я собрала все ингредиенты для новой порции теста – в этот раз сделаю мятные, для разнообразия – хлопнула дверь в черных сенях. Вернулись.

Нюрка влетела на кухню раскрасневшаяся, с сияющими глазами. Тетка Анисья вплыла следом. Вид у нее был такой, будто она только что лично выиграла Полтавскую битву.

– Ох, барыня, вы бы видели! – затараторила Нюрка. – Барыня Анисья Ильинична там, в управе, как орлица была! Мы заходим, а там эти… подьячие сидят, перьями скрипят, носы воротят. Один, плюгавенький такой, чернильная душа, глазенками зырк-зырк: чего, мол, приперлись, бабы? А барыня Анисья Ильинична ему этак чинно, с поклоном: «Здравствуйте, господин хороший. Не обессудьте, что от забот отрываем, мы от дворянки Ветровой, по делу к уполномоченному по делам лесных угодий!» – Она даже руками всплеснула. – Экое звание, я о таком и не слыхивала никогда! А барыня Анисья Ильинична ни разочка не запнулась, выговорила как по писаному.

Тетка кивнула, принимая похвалу. Но, как ни хотелось ей выглядеть степенной и невозмутимой, довольная улыбка все же растянула губы. Нюрка продолжала тараторить:

– Тот сразу, как услышал про дворянку, вроде как дремать перестал, но все равно свысока смотрит. Бумажку какую-то на столе пером исчиркал и сует, и сует. – Она вздернула нос и надула щеки, изображая важного чиновника. – Дескать, платите полтину сбора да идите с богом рубить. – Она не удержалась, прыснула, но тут же изобразила серьезную физиономию. – А барыня Анисья Ильинична бумажку-то взяла, посмотрела ласково так и говорит: «Спаси бог за труды, ваше благородие. Только что ж вы нам, женщинам неразумным, слепую грамоту даете? Тут же ни печати казенной, ни подписи надзирателя». – Глаза девчонки округлились от восторга. – Как это у нее так вышло, голос-то медовый, а слова – прям-таки бритва! – Она понизила голос, явно подражая тетке: – «Это ж филькина грамота, с ней нас первый же лесничий оштрафует, да еще и вас помянет недобрым словом. Вы уж потрудитесь, сделайте по всей форме, как закон велит. А мы постоим, подождем. Не к спеху нам никуда».

Я не удержалась от улыбки. Тетка в своей стихии – страшная сила.

– А дальше что было? – спросила я.

– Тот подьячий губы поджал, бормочет что-то про занятость и что печать у начальника заперта. А барыня Анисья Ильинична этак вздыхает горестно и выдает: «Ах, как неловко выйдет. Племянница-то моя, дворянка Ветрова, ведь графине Глафире Андреевне Стрельцовой давеча, как она у нас чаи распивала, обещала: непременно, ваше сиятельство, елку поставим, как в княжеском доме. За разрешением, говорит, в управу схожу, там люди сидят честные да всегда помочь готовые. А теперь что ж, придется Глафире Андреевне жаловаться, что казенные печати нынче под замком прячут, а за бумажки без подписи по полтине дерут?»

Надеюсь, Глафире Андреевне сегодня не икается. Непременно заеду к ней с визитом в ближайшие же дни. Пряники прихвачу, само собой.

– Он аж краской пошел! – Нюрка захлебывалась от восхищения. – Сразу засуетился, извиняться начал, мол, запамятовал совсем, что начальство-то на месте. Журнал достал, все чин чином выписал, сбегал куда-то, вернулся – печать шлепнул. И не полтину взял, а всего двугривенный!

– Я ему еще пятак сверху дала, – призналась Анисья. – Так уж заведено от века, сверху добавить, чтобы чиновник не в обиде остался. Покажь бумагу, Нюрка.

Девчонка повозилась за пазухой сарафана, извлекла оттуда длинный тряпичный сверток. Развернула чистую ткань – внутри оказался скрученный свитком лист бумаги. Нюрка расправила его и торжественно, двумя руками, протянула мне.

Я вгляделась в буквы. «Дано сие дозволение…» – разобрала я. Нет, такими темпами я это разрешение до завтра читать буду.

Значит, завтра и прочитаю.

– Спасибо, тетушка. – Я склонила голову, благодаря. – Выучила ты крючкотворов. А меня выручила.

– А то! С ними только так и надо, – важно изрекла тетка. – Начнешь кричать – они тебя с крыльца спустят за нарушение тишины в присутственном месте. А вежливостью, да поклоном, да нужным именем их к стенке припрешь – никуда не денутся. Графиня, чай, не обеднеет оттого, что я ее для острастки помянула, а нам двугривенный да еще пятак в хозяйстве не лишние.

Она подошла к столу, оглядела мой недорезанный картофельный штамп, миску со смальцем, заглянула под полотенце, где отдыхало тесто.

– Только вот в толк не возьму, Дашка. – Тетка нахмурилась, возвращаясь к своему привычному ворчливому тону. – На кой ляд тебе эта елка сдалась? Деньги мы, почитай, на ветер выкинули. Ветки к солнцевороту поставить – дело святое, но целую елку-то нам куда? Иголки потом по всему дому выметать.

– А я ее не в доме поставлю, тетушка, – ответила я. – Я ее в лавке поставлю. Прямо у окна, что на улицу смотрит.

Была у меня еще одна идея, но о ней говорить не стоит, пока я не разберусь, законна ли она.

– В лавке? Да на что она там? Лавка-то закрыта! – возмутилась тетка.

– Пока закрыта, – поправила я. – Солнцеворот на носу. Праздник. Я елку у окна поставлю, украшу лентами да пряниками нашими печатными. А вечером буду за ней лучину зажигать. Или свечу, если разбогатею. Чтобы она в темноте светилась.

Тетка озадаченно уставилась на меня. Парашка и Нюрка замерли, прислушиваясь.

– Понимаешь, тетушка. – Я посмотрела ей в глаза. – Люди мимо идти будут. Увидят: в темном окне закрытой лавки свет горит, елка нарядная стоит, праздником пахнет. Одному напомнит, что Солнцеворот близко. Другому – что в лавке Кошкина, которая год с лишним мертвой была, снова жизнь затеплилась. Заинтересуются. А там, глядишь, мы и двери откроем.

Тетка помолчала. Пожевала губами.

– Чудно ты мыслить стала, Дашка, – проговорила она наконец, качая головой. В ее голосе не было обычной ехидцы. Скорее – задумчивость. – Ох и чудно. И елка эта, и пряники твои из патоки… Не по-нашенски, не по-купечески.

Она тяжело вздохнула и провела рукой по чисто выскобленному столу.

– Батюшка твой по-другому торговал. Но… – она подняла на меня глаза, – времена нынче другие. И ты другая стала. Может, и правда знаешь, что делаешь.

– Знаю, тетушка, – сказала я. – А теперь, если хочешь еще помочь, иди мой руки. Сейчас бумагу отнесу и будем снова тесто месить. А потом пряники раскатывать.

## Глава 9

9.1

Когда мы закончили вымешивать вторую партию, руки гудели, но работы еще оставалось немерено. Я отставила доходить пахнущее мятой тесто и достала из-под полотенца первую партию. Тесто выстоялось, разгладилось и стало пластичным. Я отхватила приличный кусок, присыпала стол мукой и заработала скалкой.

– Пласт должен быть чуть тоньше пальца, – пояснила я. – Толще не пропечется. Тоньше – сгорит. Всем понятно?

– Понятно, – вразнобой ответили тетка с Нюркой, разбирая скалки.

Работа закипела. Мы втроем раскатывали листы, потом я резала тесто. Парашка, ухватив лопатку двумя руками, перекладывала тестяные ромбы на противень.

– А почему сразу на железном листе не порезать, чем по одному пряничку перекладывать? – полюбопытствовала Нюрка. – Чтобы лист не поцарапать?

– Чтобы нож не затупить, – проворчала тетка. – Ишь чего удумала, на железке резать. Плати потом точильщику-то.

– И это тоже, тетушка, – согласилась я. – Но главное, любому тесту место нужно, чтобы поднялось и расправилось.

Я вооружилась своей картофельной печатью и подошла к первому заполненному листу. В центре ромба отпечатался силуэт белки.

– Барыня, а можно мне? – робко попросила Парашка.

– Держи. – Я передала ей картофелину и вернулась к скалке.

Девчонка примерилась так тщательно, будто оттого, насколько ровным получится рисунок, зависело, не вышвырнут ли ее на улицу. Впрочем, вскоре она перестала так осторожничать. Оттиски получались четкие: белку будет видно и после того, как тесто поднимется.

Я взялась за первый лист. В груди неприятно свербело.

Новое оборудование – всегда лотерея. Даже если у тебя дорогущие конвекционные печи с электронным управлением, первая партия обязательно «пристрелочная». А тут – русская печь. Вместо термометра – цвет углей, которые я отгребла подальше, к задней стенке, вместо термостата – расположение противней, поближе или подальше к жару. Вместо таймера – то, что в народе грубо, но верно называют жопной чуйкой.

Когда я пристроила первый лист на под, руки так и чесались перекрестить его, но я сдержалась. Девочки и тетка и без того смотрели на меня не то как на чудотворицу, не то как на ведьму. Пугать их незнакомыми жестами не стоило.

– Работаем дальше, – скомандовала я, возвращаясь к скалке.

Впрочем, довольно скоро пришлось сделать перерыв: весь стол заполнили ровные пряники. Оно и к лучшему. Ладони ныли, а плечи вовсе отваливались. Тетка, кряхтя, опустилась на лавку. Девчонки плюхнулись рядом.

– Пахнет-то как чудно. – Тетка втянула носом воздух.

Пахло и правда дивно. Выпечкой, карамелью, с тонкой примесью корицы и имбиря. Скоро можно будет доставать. Аромат становился все гуще, все плотнее. Наконец в нем появилась едва уловимая нотка жареной муки.

Для внимательного человека собственный нос лучше всяких таймеров.

Из-за открытой заслонки в лицо дохнуло ровным жаром. Я подцепила лист хлебной лопатой и вытянула на шесток, мысленно готовясь к подгоревшим краям, к сырым, непропеченным серединам, а то и всему этому вместе из-за неравномерного жара.

Но на листе лежали идеальные пряники. Благородного цвета темного ореха, с ровными краями. А по центру каждого пряника гордо красовалась белка с ромбом в лапах.

– Красота-то какая… – выдохнула за спиной Нюрка.

– Ровненькие, как на подбор, – согласилась Парашка. – Такие пряники и самой императрице не стыдно, поди, подарить.

– Ишь, выдумали, сдались императрице ваши пряники, – фыркнула тетка.

– А правда, что она только с золота ест и только яства заморские? – полюбопытствовала Парашка.

Я пожала плечами. Никогда не была знакома с императрицами. И сейчас мне было не до того. Хотелось прыгать и хлопать в ладоши: печь не подвела.

«Повезло», – осадила я себя. Раз в год и палка стреляет. Посмотрим, как пойдет вся партия.

Один за другим я поставила листы с пряниками в печь.

Нюрка с тяжелым вздохом поднялась и взялась за скалку.

– Отдохни, – посоветовала я. – Теста у нас еще много, а листов больше нет. Самое время в себя прийти.

Следующие пряники тоже оказались идеальны. Ни одного горелого края, ни одной непропеченной серединки. Будто автоматика делала.

Так не бывает. Кустарное производство на дровах просто обязано давать брак. Замешивая тесто я рассчитывала, что какая-то часть не пойдет на продажу именно из-за брака, но его не было. Мистика какая-то, честное слово. В копилку странностей к самопочинившейся и самопомывшейся лавке. Может, мне в храм сходить, с батюшкой посоветоваться? Или как раз туда лучше не соваться от греха подальше – чего доброго, объявят ведьмой.

Я прогнала эти мысли. О мистике буду думать потом. Сейчас – пряники.

Раскатать, нарезать, отштамповать, в печь. Достать, разложить на решето. Подождать, пока пряники чуть остынут и перестанут отдавать пар, и переложить в плетеную корзину, выстеленную холстом. Разложить, отштамповать, в печь…

Спину ломило. Руки, покрытые мукой до локтей, казались свинцовыми. Лицо горело от печного жара, пот норовил затечь в глаза, несмотря на косынку на голове, и я то и дело вытирала его плечом, чтобы не пачкать лоб тестом.

– Иди отдохни, тетушка, – сказала я, когда рука Анисьи соскользнула со скалки. – Хватит тебе работать, чай, не девочка уже.

– А и не девочка, а вам, молодым, еще пример дам, – пропыхтела она.

Кое-как я заставила ее бросить скалку и заняться перекладыванием готовых пряников.

К вечеру на лавке выстроились четыре здоровенных корзины, накрытых тканью. Пуд с небольшим пряников. Мы справились.

9.2

Вот только ноги не держали. Я тяжело рухнула на лавку, тетка плюхнулась рядом, девчонки по обе стороны от нас.

– Барыня, это мы напекли? – выдохнула Парашка, глядя на корзины с благоговейным ужасом.

– Мы, – улыбнулась я. – Своими ручками.

Парашка глянула на свои перебинтованные руки и тихонько вздохнула.

– И куда было коней гнать? – проворчала тетка. – Могли бы и завтра половину доделать. Не умотались бы как савраски.

Может, и могли бы. А может, завтра все пошло бы наперекосяк, и мой опыт подсказывал, что, скорее всего, так и получилось бы. Закон подлости: если что-то может пойти не так, оно непременно пойдет не так. Но если я скажу об этом тетке, я обязательно услышу: «Если бы да кабы». Случится или нет – еще вилами на воде писано, а еле дышат все уже сегодня, и завтра будет только хуже.

Девочки, привычные к тяжелой работе, возможно полегче перенесли сегодняшний аврал, а мне завтра точно быть заржавевшим железным дровосеком. Тетке же я заранее сочувствовала.

– Завтра у меня много другой работы будет, тетушка, – сказала я.

– Это какой? – прищурилась она.

– Нужно будет съездить посмотреть, где нам место выделили, хорошее ли, проходное.

– Это святое дело, – важно кивнула тетка. – Ежели мимо лавки народ не ходит, то он и в лавку не зайдет.

Она тут же спохватилась.

– А что проку, если ты все, что выручишь, тут же на богоугодные дела отдашь?

– Прок в том, что если наши пряники распробуют, то и покупать потом будут. А если никто не увидит нас в углу, то и не узнают.

Она с сомнением покачала головой, но спорить не стала.

– А если ехать смотреть, что за место нам выделили, надо сперва к Марье Алексеевне с визитом заглянуть.

– С визитом, – передразнила тетка. – Экая ты важная стала. Погоди, а что за Марья Алексеевна? Генеральша?

– Пронская. Ты ее знаешь?

– Куда нам до нее-то! Однако генеральшу весь город знает. Ты, Дашка, держись ее. Говорят, если она кого полюбит, так тому человеку сам черт не страшен.

Ответить я не успела. Наверху зазвенел колокольчик – требовательно и раздраженно.

Постоялец!

Ужин!

Я длинно и витиевато выругалась про себя. Но договор есть договор.

– Девочки, помогайте.

Взобраться по лестнице оказалось той еще задачкой. Ноги отказывались подниматься, а спина – разгибаться. Все, чего мне сейчас хотелось, – рухнуть в кровать и проспать, как медведь, до весны.

Наскоро составив будущий ужин постояльца на поднос, мы двинулись к дверям столовой.

Громов стоял у окна, заложив руки за спину.

– Вы задерживаетесь, Дарья Захаровна. – Он даже обернуться не соизволил. – На четверть часа.

– Прошу прощения, Петр Алексеевич. – Виновата – значит виновата. Постояльцу нужен ужин, а не мои оправдания. – Сейчас подам.

– Я не голоден, – отчеканил он.

А чего тогда звонил?

– Как вам будет угодно, – ровным тоном произнесла я, подавляя желание надеть супницу со щами на голову постояльцу. Мы молча вернулись на кухню.

– Нам больше останется, – криво усмехнулась я. – Парашка, сбегай за теткой, попроси ее нам суп разлить.

– Я мигом, барыня, – подхватилась она.

Я наклонилась к холодильнику под окном, вытащила оттуда полено. Огреть бы постояльца… березовым.

– Барыня, да вы сядьте, покушайте, – заволновалась Нюрка. – Правду говорите, нам больше достанется! Щи-то наваристые, барские.

– Передайте тетушке, что я велела вам налить досыта. А я сейчас, – сказала я, выходя в коридор.

Я сознавала, что веду себя как обиженная девчонка, а не как взрослый разумный человек. Что мне нельзя ссориться с постояльцем: пойдут у меня пряники или нет, еще неизвестно, а он платит сейчас, и платит хорошо. Но все эти, без сомнения, здравые и разумные мысли смел поток злости.

Я потратила силы. Время. Деньги, наконец, чтобы подать ему ужин… который на самом деле был совершенно ни к чему. Мало того, меня ткнули носом, будто нашкодившего щенка в лужу, за опоздание, опять же не имевшее никакого значения, потому что есть он и не собирался.

Я распахнула дверь. Столовая уже опустела. Постучала в гостиную.

– Я сказал, что не голоден, – донеслось из-за двери.

– Я принесла десерт, – сообщила я.

И он его сожрет, даже если мне придется утрамбовывать это полено ногой.

Громов открыл дверь. Смерил меня ледяным взглядом. Интересно, как он будет выглядеть с кремом на лице? Впрочем, я никогда не понимала таких, с позволения сказать, шуточек.

Постоялец набрал в грудь воздуха, явно собираясь осчастливить меня очередной нотацией, – и замер. Кажется, даже на полувдохе. Взгляд, до сих пор устремленный поверх моей головы, опустился к блюду, которое я держала в руках.

На фарфоровом блюде лежало полено. С грубой неровной корой из белкового крема. С черными поперечными черточками мака. С неровным спилом на торцах, где проглядывали концентрические круги из румяной бисквитной корочки. Крем уже впитался, и его не было видно.

И все это издавало тонкий благородный аромат свежего бисквита, ванили и хорошего коньяка.

У Громова дернулся кадык.

– Что это? – спросил он, глядя на полено так, будто оно сейчас исчезнет и на его месте появится настоящее. Березовое.

– Полено, Петр Алексеевич. Вы сказали «по моему вкусу», а я обещала подать вам полено. Вот оно. И все оно – только для вас.

Я протянула ему блюдо. Громов посмотрел на него. Перевел взгляд на мое лицо. Стер большим пальцем муку с моего лба.

Я вспыхнула, отступив на шаг. Громов моргнул, будто приходя в себя. Взял блюдо – руки на миг качнулись вниз, как будто блюдо оказалось тяжелее, чем он ожидал.

Я коротко поклонилась и двинулась к выходу из столовой.

– Стойте, – окликнул меня постоялец.

Я развернулась в дверях.

Он поставил блюдо на стол. Вынул из комода десертную вилочку.

Я скрестила руки на груди, наблюдая.

Громов отделил кусочек, положил в рот. Замер. Даже глаза закрыл.

А я пожалела, что у меня нет камеры, чтобы запечатлеть эту смену эмоций – от подозрения до капитуляции. Полено победило полно и безоговорочно.

– У вас очень дорогие вкусы, – сказал Громов. – Шартанский коньяк. Ваниль. Десерт, достойный лучших лангедойльских поваров.

– Рада, что угодила вам, Петр Алексеевич, – склонила я голову. – Все это – ваше. В следующий раз, когда решите отказаться от ужина, будьте любезны предупреждать заранее. Продукты, даже купленные на ваши деньги, переводить грешно. А время и вовсе не купишь ни за какие деньги.

Я вышла, аккуратно, без стука притворив за собой дверь.

Ешьте свое полено, господин ревизор, и подавитесь своим снобизмом.

9.3

Вкуса щей я почти не почувствовала из-за усталости, но когда дело дошло до чая и пряников, тело, кажется, начало оживать. Так что пряники я съела с удовольствием: и обычные удались, и мятные. Миска, которую мы принесли к столу опустела мгновенно, и я как раз размышляла, отправить ли кого-нибудь из девчонок вниз за еще одной порцией или без нее стройнее буду, когда дверь распахнулась.

На пороге кухни стоял Громов. В тяжелой бобровой шубе, в меховой шапке, в одной руке – кожаные перчатки, на ладони второй – блюдо, на котором лежала ровно половина моего бисквитного шедевра.

Девчонки и тетка вскочили, как полагается при дворянине, я осталась сидеть.

– Вынужден признать, Дарья Захаровна, – произнес Громов с той непередаваемой интонацией, за которую мне каждый раз хотелось приложить его ухватом, – ваше полено оказалось весьма коварным. Я едва удержался, чтобы не уничтожить его целиком. Однако боюсь, в этом случае государство лишится своего верного служащего, павшего жертвой банального чревоугодия.

Он прошел к столу и аккуратно поставил блюдо передо мной.

– Доешьте остаток за мое здоровье. И не беспокойтесь: пересчитывать смету и требовать компенсации за недоеденное я не намерен.

Не дожидаясь моего ответа – или, скорее, не давая мне возможности выдать какую-нибудь ответную любезность, – он круто развернулся и вышел.

– Чего это он такое сказал? – прошептала Парашка, глядя на закрывшуюся дверь.

– Что съел бы все сам, но боится умереть от обжорства, – перевела я. – Поэтому посылает нам с барского стола.

– Чудной какой, – фыркнула девчонка. – Разве от обжорства умирают? Это только с голодухи мрут.

– Еще как умирают, – веско заметила тетка. – Дашиного батюшки приятель как-то на спор блинов с икрой объелся и в ту же ночь на тот свет отправился.

Парашка недоверчиво покачала головой. Я не стала продолжать дискуссию – достала чистых блюдец, отрезала всем по тонкому ломтю, ровно чтобы дополнить ужин, но не переесть.

– Остальное завтра, утром, с чаем, – сказала я, убирая десерт в холодильник под окном.

Завтра энергия понадобится всем, и мне – в первую очередь.

Внизу стукнула дверь, скрипнули ворота.

– Куда наш постоялец поехал на ночь глядя? – тетка прилипла носом к окну, даром что никак не смогла бы разглядеть дверь, которой пользовался постоялец. Из окна кухни было видно только двор с хозяйственными постройками, а дверь оставалась на торце дома.

Я пожала плечами. Какая разница, куда он поехал. Разве что стало понятно, почему не стал ужинать. Собирался куда-то, куда не стоит являться на полный желудок.

И все-таки от полена не отказался.

Я хмыкнула, велела девчонкам вымыть посуду и отправляться спать. Утро вечера мудренее.

Сама я едва сумела дотащиться до спальни, умывалась уже засыпая, а как рухнула в постель и вовсе не запомнила.

Снился мне лес и Громов, рубивший елку. Бах! Бах! Бах! – стучал топор. Елка с хрустом рухнула, Громов повернулся ко мне и крикнул голосом Ветрова.

– Эй, открывай!

Бах!

– Жена! Открывай, говорю!

Кажется, это не сон.

Я кое-как разлепила веки.

– Муж приехал супружеского долга требовать!

– Кочергу тебе в задницу, а не супружеский долг, – буркнула я. Перевернулась на спину, застонав от боли в перетруженных мышцах.

Не было сил ни злиться, ни бояться – слишком устала и не успела отдохнуть. Охота глотку драть – пусть дерет пока не осипнет. Или пока кто-то из соседей не пошлет дворника за квартальным. Мне плевать, я и под его вопли усну.

Я потянула одеяло чтобы накрыть себе голову и услышала другой голос. С теми же тягучими пьяными интонациями. Громов. Столкнулся с моим муженьком у крыльца? Или вместе из гостей приперлись? Не хватало еще, чтобы они спелись – но и эта мысль, которая по-хорошему должна была меня испугать скользнула по краю сознания и растворилась в усталости.

Слов разобрать не удавалось. Пьяно тянул гласные Ветров, что-то бубнил под нос Громов. Отличная кампания: лощеный франтик муж и напыщенный столичный сноб. Вот пусть они друг друга там, на крылечке и развлекают, а я посплю пока.

– … себе, что ли, приглядел? – отчетливо произнес Ветров.

– Иди, проспись! – не открывая глаз рявкнула я. Впрочем, они меня все равно не услышат.

Снова неразборчивое, что, похоже, разозлило муженька.

– Я поехал отсюда! – взвизгнул он.

– Вот и катись. – я все же натянула одеяло на голову и провалилась в сон.

Чтобы утром в полной мере ощутить себя заржавевшим Железным дровосеком. Болели даже мышцы, о существовании которых я у себя раньше не подозревала.

Кряхтя как старая бабка, я села на кровати. Ничего не поделаешь, придется расплачиваться за вчерашние трудовые подвиги.

С кухни уже доносились голоса.

– Доброе утро, барыня! – встретила меня Нюрка, Парашка молча поклонилась. – Самовар мы постояльцу только что унесли, от завтрака он изволил отказаться.

– Молодцы, спасибо. – кивнула я.

– Капустки бы ему с рассолом, – жалостливо протянула Парашка.

Я хмыкнула про себя. Вслух спросила.

– Организуешь?

Девчонка озадаченно моргнула, и я пояснила:

– В миску – капусту с клюквой, маслом полей. Хлеба нарежь. Еще моченых яблок сложи, и отнеси ему в столовую. Прикрой салфеткой, захочет – съест.

А хаш надо было с вечера заказывать, сейчас бы как раз дошел. Впрочем, щи – жирные, наваристые, от похмелья тоже хороши, но отказался от завтрака – значит, отказался.

Девчонки засуетились и я невольно им позавидовала – двигались они как обычно, словно вчера не вымешивали и не раскатывали почти двадцать кило сырого теста. Не то, что я. Кряхтя и матерясь про себя на тему «заставь дурака богу молиться» я залила чайник кипятком из котла и стала ждать, когда заварится чай.

## Глава 10

10.1

Вернулись они быстро. Нюрка положила на край стола гривенник.

– Сказал: «Дарье Захаровне на чай». Еще велел передать что ужинать будет в гостях.

Одной заботой меньше.

Я взяла гривенник. Ушла к себе в комнату, достала из кошеля четыре копейки. Вернувшись, поделила их между девчонками.

Нюрка, ойкнув, уставилась на монеты на ладони. Подняла на меня растерянные глаза.

– Барыня, а за что?

– Чаевые за хорошую работу, – улыбнулась я.

Она поклонилась и сунула деньги в карман.

Парашка, когда две копейки легли на ладонь, рефлекторно сжала руку в кулак. Когда Нюрка спрятала свои, прошептала:

– Это мне? Насовсем?

– Насовсем. – серьезно сказала я. – Жалование я вам платить пока не могу. Но чаевые с незапланированных доходов постараюсь дать по мере сил.

– Благодарствую, барыня, – прошептала она. Моргнув, спросила уже нормальным голосом: – Что дальше делать прикажете?

– Сперва завтракать, сейчас щи согреются. Потом оденетесь, возьмете у меня денег и пойдете на рынок. Нужно купить лубяные лукошки. Маленькие, вот такие примерно, – я сложила чашкой ладони. – Чтобы завтра на ярмарке было куда пряники складывать тем, кто без своей корзины придет, но захочет взять с собой. Купите две дюжины, да попытайтесь сторговать а то что сразу много берете.

– Да, барыня, – хором сказали они.

– Как вернетесь, ты, Парашка, начинай баню топить. А тебе, Нюрка, придется стирку затевать.

Замоченное со вчерашнего дня белье надо все же выстирать. При мысли о том, что девчонке опять придется плескаться в ледяной воде, меня саму передернуло. Дать ей, что ли, корзину, да велеть не руками лезть, а корзиной полоскать? Нет, еще опаснее, утянет течением и корзину и девчонку вместе с ней.

– Я могу Нюрке помочь, – робко заметила Парашка. – Печку растоплю в бане, потом дров подложу и на реку сбегаю.

– Руки свои покажи, помощница. – проворчала я.

Парашка протянула перебинтованные ладони. Я размотала ткань.

Мазь действовала. Трещины, конечно, не исчезли за ночь, но стали вроде бы не такими глубокими, покрылись тонкой розовой пленочкой. Даже слишком, пожалуй, хорошо моя мазь действовала для собранной практически на коленке. Впрочем, девчонка молодая, начала отдыхать, есть досыта, вот организм и рванул восстанавливаться.

– Помочь ты, пожалуй, можешь: присмотреть, чтобы подружка твоя снова в воду не ухнула. Бог с ним, с бельем, но ведь второй раз может и не повезти так как в прошлый.

– Да что вы, барыня, в тот раз корзина тяжеленная была, вот я и не углядела! – Возмутилась Нюрка. – А в этот раз у постояльца узел маленький!

Я бы не назвала «маленьким» тот узел, но по сравнением с тем что видела у прачек – действительно небольшой.

– Присмотрю, – кивнула Парашка.

Я сняла с плиты кастрюльку со щами.

– Зовите Анисью Ильиничну и давайте завтракать.

Щи легли в желудок теплом. К чаю я достала полено. Бисквит таял во рту, от коньяка осталась только тонкая ароматная нотка.

– Значит, так, – сказала я, отодвигая пустую чашку. – Задание на день все поняли? Рынок, потом стирка.

– Поняли, барыня! – хором сказали девчонки.

– Чегой-то они на рынок одни! – всполошилась тетка, пропустившая инструктаж.

– Потому что ты, тетушка, за елкой отправишься. Найдешь мужика, который срубит и нам привезет, сопроводишь его на случай, если разрешение надо будет показать. Девочки не справятся, на тебя вся надежда.

– А ты со мной?

– А я к Марье Алексеевне поеду. Пряники подарю, за возможность спасибо скажу, да про ярмарку порасспрашиваю, что там да как.

– Это дело, – кивнула тетка. Кряхтя, поднялась из-за стола. – Ну, чего все расселись? Шевелитесь. кулемы!

Собиралась я не только к Пронской – но об этом не стоило говорить при тетке. Мне нужно было отдать визит графине Стрельцовой и расспросить об отце. Хоть я и чувствовала, что ничего хорошего не узнаю, но не просто так Громов во время последнего урока намекнул на «тех, кому он перешел дорогу». О возможных темных делишках отца лучше знать. Хуже если они всплывут в самый неподходящий момент.

Я сложила в две корзинки по дюжине самых ровных и красивых пряников. Одну увязала тканью – от Стрельцовых поеду к Пронской. Вторую накрыла белоснежной салфеткой. Наряжаться долго не стала: все то же вишневое с золотом платье – я по-прежнему не собиралась притворяться не той, кто я есть.

Особняк Стрельцовых выглядел скромнее чем дом Северских, но ощущался как-то основательней, что ли. Один этаж, камень, лепнина над окнами, портик над входом, чтобы гость, выбравшись из экипажа – или дрожек как я – сразу оказался под крышей и не зависел от погоды. Лакей убрал мою шубу и завязанную корзинку; и проводил меня в малую гостиную.

Здесь было светло и нарядно. Как у княгини, над всей комнатой царила ель. Только на этой вместо бумажных игрушек и леденцов висели отлитые из воска фигурки, и аромат меда смешивался с запахом хвои. Гирлянды заменяли нанизанные на нитки грецкие орехи, покрытые бронзовой пудрой.

Хозяева поднялись мне навстречу. На миг мне показалось, что складки пышного платья Глафиры Андреевны скрывают немного округлившийся животик – но с этой талией под грудью поди разбери. В любом случае она выглядела цветущей и умиротворенной.

Ее муж, высокий, темноволосый, с идеальной военной выправкой, поклонился мне.

– Кирилл, познакомься с Дарьей Захаровной Ветровой, – сказала Стрельцова. – Дарья Захаровна, мой муж, граф Кирилл Аркадьевич Стрельцов.

– Счастлив знакомству.

Он улыбнулся, но взгляд остался цепким, внимательным. Он знал, кто я. И, кажется, не был до конца уверен, чего от меня ждать.

– Знакомство с вами – честь для меня, ваше сиятельство. – Я склонила голову. Выпрямившись, передала горничной корзинку. – Прошу принять этот скромный подарок. Пряники моей выпечки.

Графиня жестом указала мне на кресло:

– С такими же вы будете завтра на ярмарке?

Да уж, слухи здесь действительно разлетаются мгновенно.

– Именно, – кивнула я.

Вернулась горничная с чайными принадлежностями. Хозяйка сама разлила чай. Когда она протягивала чашку мужу, пальцы их на мгновение соприкоснулись и Стрельцов посмотрел на жену с такой нежностью, что у меня на мгновение защемило что-то внутри. Что бы там ни говорила тетка, этих двоих явно связывало нечто большее чем простой расчет.

– Я смотрю, ель в гостиной становится доброй традицией в вашем кругу? – поинтересовалась я, кивнув на пушистое дерево. – У княгини Северской я видела подобную.

– Верно подмечено, – кивнула Глафира. – Эту моду ввела Анастасия Павловна. В свете пока относятся к новшеству с осторожностью, предпочитая ограничиваться еловыми лапами над камином, как водилось исстари. Но мне эта идея показалась очаровательной.

Мы обменялись еще парой ничего не значащих светских фраз, прежде чем я решила перейти к тому, ради чего, собственно, приехала.

– Глафира Андреевна, – я поставила чашку на блюдце и посмотрела ей в глаза. – Во время последней нашей встречи вы упомянули, что у вас есть своя версия событий, связанных с моим отцом. Если ваше предложение все еще в силе… я бы хотела ее услышать.

В гостиной повисла тишина. Только тихо потрескивали дрова в печи.

10.2

Стрельцов подобрался, но Глафира Андреевна успокаивающе погладила мужа по руке.

– Я ценю ваше мужество, Дарья Захаровна. – негромко произнесла она – Это… не слишком приятная история.

Она начала рассказывать, негромко и спокойно. Честно говоря, не знаю, смогла бы я на ее месте говорить так же спокойно, даже после того как все разрешилось и, вроде бы, к лучшему. Ведь именно мой, с позволения сказать, батюшка, приложил немало сил для того, чтобы деревенская дворянка и уездный исправник виделись как можно чаще и дольше. Хотя у него самого, разумеется, были другие планы.

Купец Захар Харитонович Кошкин, сколотивший огромное состояние, страстно желал дворянского титула. Купить его легально было невозможно. И тогда он нашел изящный, как ему казалось, выход: жениться на девушке, последней из своего рода, которой высочайшим повелением разрешено удочерение титула. То есть передать его мужу и детям, дабы род не пресекся.

Дело выглядело довольно простым. Найти девушку, сироту из обедневшего рода, Глафиру Верховскую. Договориться с опекуншей, обеспечить указ о передаче титула – какими именно средствами, оставалось только догадываться, учитывая что род Верховских не был ни древним, ни знатным, ни прославленным.

– Мне эта идея, мягко говоря, не пришлась по душе, – все так же спокойно и вежливо продолжала Глафира.

Мне на ее месте тоже не пришлась бы: идти замуж за купца, чья дочь выглядит моей ровесницей. Но утром того дня, когда должны были объявить о помолвке, опекуншу Глафиры нашли убитой. Дворянская опека вернула девушке права, и та наотрез отказалась выходить замуж за Кошкина.

– Захар Харитонович не привык отступать, – продолжала Стрельцова. – Когда уговоры и посулы не помогли, он перешел к экономическому давлению. Попытался разорить меня окончательно. Но и я – человек упрямый.

Она улыбнулась, легко и открыто, как бы признавая этот, с точки зрения местного общества, недопустимый для девицы недостаток. А я, наконец, поняла, что мне нравилось в этой женщине. Она, как и я, не собиралась сдаваться даже когда все выглядело хуже некуда.

– Глафира Андреевна организовала товарищество среди местных дворян, – вступил Стрельцов. – Чтобы продать товары, производимые на их землях, на ярмарке в Великом Торжище. Обоз получился большой. Захар Харитонович нанял людей, чтобы напасть на этот обоз. Ограбить, уничтожить товар, а вместе с ним – и репутацию Глафиры Андреевны, и ее возможность встать на ноги.

Он замолчал. Я поняла намек.

– Его… взяли с поличным? – В глазах Стрельцова промелькнуло недоумение, и я поправилась. – Арестовали на месте нападения?

Супруги переглянулись.

– Прошу прощения, Дарья Захаровна, вам будет больно это услышать. – очень осторожно произнес граф. – Но именно во время этого нападения погиб ваш старший брат. При многих свидетелях.

Я склонила голову. На самом деле я не испытывала каких-то особых чувств по этому поводу, не помня ни самого Захара Кошкина, ни его сыновей, которые сейчас считались моими братьями. Но этот жест позволял ненадолго спрятать лицо и подумать.

Пусть, как утверждает тетка, дело сфабриковано. Пусть тогда и нападение подстроил сам исправник. Подстроил и притащил за тридевять земель старшего сына Кошкина, чтобы тот помахал саблей, или чем там они рубились, и дал себя угробить при всем честном народе – а исправник потом мог свалить все на его отца?

Бред.

Как ни крути, приходилось признать, рыльце у батюшки Захара Харитоновича было в пушку. И сыновей он втянул свои дела, а дочь, к моему счастью, счел негодной ни на что, кроме как продать ее замуж дворянину ради титула для внуков на случай, если собственная затея не выгорит.

Она и не выгорела. Только вместе с собой Захар Кошкин утянул на дно всю свою семью. Даже сестру жены, пусть и не на тот свет, но на грань выживания.

Я подняла голову.

– Спасибо за откровенность, Глафира Андреевна, Кирилл Аркадьевич. – и, пожалуй, я не буду уточнять, от чьей именно руки погиб мой так называемый брат. – Эта версия событий действительно отличается от той, что рассказывала мне тетка. Боюсь, ей трудно принять, за чей счет Захар Харитонович содержал семью в достатке.

Графиня кивнула.

– Я понимаю. Иногда для того, чтобы услышать правду действительно нужно мужество, которое найдет в себе не каждый. У вас оно есть.

– Дело не в мужестве. Отец у меня один, каким бы он ни был – другого не будет, и прошлого я изменить не способна. Однако теперь я знаю, что он не был невинной жертвой оговора и буду лучше понимать, какое наследство он мне оставил.

– И что вы намерены с этим делать? – поинтересовался Стрельцов.

– С этим – ничего. Никому не под силу исправить прошлое. – повторила я. – Я могу только решить что делать со своей жизнью. А с этим все просто. – Я улыбнулась. – Сегодня я собираюсь готовиться к благотворительной ярмарке. А потом – печь пряники, вступить в гильдию и торговать в лавке, которая осталась мне вместе с домом. Пусть наследство моего батюшки послужит чему-то хорошему.

Стрельцов хмыкнул. В его глазах мелькнуло одобрение.

– Что ж. Весьма прагматичный подход, Дарья Захаровна. Желаю вам удачи на ярмарке. И… – он чуть прищурился, – будьте осторожны. Ваш супруг, господин Ветров, человек не самого большого ума, однако отчаяние делает людей непредсказуемыми.

– Прошу прощения?

– Он – игрок. А карточные долги, как известно, требуют быстрых решений.

Только этого мне не хватало!

– Спасибо за предупреждение, Кирилл Аркадьевич. Я буду осторожна.

10.3

Дом Марьи Алексеевны оказался деревянным, одноэтажным, с мезонином. Вместо лакея меня встретила горничная, приняла одежду и корзину с пряниками и вскоре меня провели в гостиную.

Первым, на что падал взгляд заходящего в комнату, оказались три портрета. Мужчины в военной форме с богатым шитьем. Двоим на вид не больше сорока, третий выглядел, наверное, лет на десять моложе нынешней Марьи Алексеевны. Родственники? Мужья? Все трое, судя по черным лентам на рамах, уже на том свете.

Мебель выглядела добротной и крепкой – прямо как сама хозяйка. Генеральша поднялась мне навстречу из тяжелого кресла с гнутыми ножками, и стало видно, что когда-то яркая обивка выцвела до благородной приглушенности.

– Здравствуй, здравствуй, Даша, – она оглядела меня с ног до головы. – Проходи, садись. Чаю?

Горничная поставила на столик у кресла корзинку, и Марья Алексеевна кивнула сама себе.

– Чаю. Принеси, милая. – это уже горничной.

– Чаю с удовольствием, Марья Алексеевна, – я подождала, пока она сядет и опустилась в кресло напротив. – И примите пряники, пожалуйста. За помощь с ярмаркой не знаю и как вас благодарить.

– Благодарить будешь, когда продашь, – отрезала она. Развязав салфетку, взяла пряник.

– Рисунок другой, – она повертела его, разглядывая. – Тот вроде с розочкой был, а это что за зверь? Белка?

– Белка, – кивнула я. – У меня ручная живет, вот я и решила, пусть на пряниках будет, чтобы мои сразу от всех отличали.

– Ручная, говоришь? – прищурилась она. – Ты приручила или от родителей досталась?

– Она сама ко мне прибилась, замечательная умница оказалась.

Марья Алексеевна задумчиво покачала головой, но делиться своей мыслью не стала. Понюхала пряник.

– Мятный?

Я кивнула.

Она откусила, медленно прожевала.

– Весьма недурно. Пожалуй, даже лучше чем, те что ты князю привозила.

– Не хуже, по крайней мере, – кивнула я.

– Мой второй муж, Павел Игнатьевич, царствие ему небесное, – она обернулась к среднему портрету, – из каждого похода местные сладости привозил. Помнится, как-то вот такой – она показала ладонью примерно на метр от пола – ящик приволок. Думала на год хватит, так он все детям сослуживцев раздарил. – Марья Алексеевна снова откусила пряник. – Он бы одобрил.

Я склонила голову, не то благодаря, не то отдавая дань памяти покойному Павлу Игнатьевичу.

– Марья Алексеевна, хотела бы попросить вас об одолжении. Расскажите, пожалуйста, где будет ярмарка, и где там мое место, если оно вам известно. Чтобы я примерно понимала, к чему готовиться.

– Не только расскажу, но и покажу. – она поднялась из кресла с неожиданным для ее комплекции проворством. – Поехали. Заодно и я развеюсь, а то засиделась дома будто тесто в квашне.

Выезд Марьи Алексеевны, как и ее дом, оказался под стать хозяйке. Крепкие сани, медвежья полость. Лоснящиеся ухоженные лошади и кучер в тулупе.

Морозило. Солнце стояло низко, белое и яркое, и снег на улицах искрился так, что глазам было больно. Дыхание вырывалось облачками и тут же оседало инеем на воротнике. Город выглядел нарядно, по-праздничному: свежие еловые ветки на дверях лавок, расчищенные дорожки, бабы в ярких платках спешили по своим делам, стараясь не задерживаться на ветру.

Здание дворянского собрания стояло на той же площади, что и управа, и кафедральный собор. Белые колонны, широкое крыльцо, расчищенное от снега до камня ступеней.

Швейцар при виде Марьи Алексеевны распахнул дверь и поклонился так, будто встречал как минимум губернаторшу.

– Это Дарья Захаровна Ветрова, – Марья Алексеевна кивнула на меня. – Запомни. Она завтра в благотворительной ярмарке участвует. Пропускать беспрепятственно.

Швейцар поклонился снова, уже мне. Я ответила кивком, стараясь выглядеть так, будто меня каждый день представляют швейцарам дворянских собраний.

Мы двинулись через анфиладу комнат.

– Гостиная, – информировала меня Марья Алексеевна, – Бальный зал.

В обеих комнатах пахло свежей стружкой. Вдоль стен стояли козлы, накрытые где досками, а где просто рогожей. На козлах лежали записки с фамилиями.

Бальный зал впечатлял. Высокие потолки, лепнина, огромные окна, галерея под потолком для оркестра. Стены здесь украшали драпировки и искусственные цветы. Мой взгляд упал на табличку на козлах. «Кн. Северская», чуть дальше – «Гр. Стрельцова». Здесь действительно будет высший свет Комаринского уезда. Каким чудом меня занесло в столь сиятельную компанию?

– Столовая, – сообщила мне Марья Алексеевна, когда мы перешли в третью залу. Я едва не присвистнула: выглядела она раза в два просторнее бальной.

– На балах, Дашенька, танцуют не все, – заметила Марья Алексеевна, перехватив мой взгляд. – Кто-то стар, кто-то застенчив, кто-то ноги бережет. А вот от ужина еще никто на моей памяти не отказывался.

Только вот козлы здесь стояли потеснее, и досок на них не было, только рогожа.

Марья Алексеевна провела меня в самый конец залы, к углу без окон.

– Вот, – она указала на последние козлы у стены. – Прости, милая. Ты в самый последний момент вписалась, только здесь и сумела тебе место выбить.

Я улыбнулась.

– Ничего страшного, Марья Алексеевна. Как говорят, не место красит человека, а человек – место.

Генеральша хмыкнула и посмотрела на меня с тем выражением, с каким, наверное, ее покойные мужья смотрели на молодого офицера, который не пригнулся под огнем.

– А ты не из тех, кто киснет, голубушка. Мне это нравится.