# Развод. Спасибо, что стал чужим

Софья Ланская

Я думала, измена мужа – самое болезненное, что может случиться. Но хуже было его спокойное объяснение.

«Ты скучная. Ты унылая. И самое главное – ты не можешь родить мне ребенка. Зачем мне женщина, которая даже этого не может?»

Двадцать лет брака перечеркнуты несколькими фразами…

## Глава 1

Андрей с утра не в духе. Я вижу это сразу, как только он заходит на кухню. Я уже привычно кручусь вокруг него, перекладываю на тарелку горячие тосты, накладываю омлет, ставлю кофе в его любимой чашке.

Он садится за стол и сразу утыкается в телефон.

Я начинаю мыть посуду, хотя её совсем немного. Просто надо занять руки и мысли, чтобы не накручивать себя с самого утра.

– Ты вчера так поздно пришёл, – говорю тихо. – Я уснула, не дождалась…

– Работы много, – бросает он, не поднимая глаз от экрана.

Голос звучит раздражённо, как будто мой вопрос отвлекает его от чего-то важного.

Видимо, так и есть. Должность топ-менеджера в крупной компании – дело хлопотное, и я это понимаю. Но мы так мало времени проводим вместе. Я даже не помню, когда в последний раз куда-то выбирались.

Об этом я и хотела поговорить.

– Слушай, – продолжаю я, – мне вчера в школе дали билеты в театр. Хорошие места и спектакль интересный, гастроли. Может, сходим вечером?

Андрей нехотя отрывается от телефона и смотрит на меня. Во взгляде читается удивление.

– С каких это пор ты стала театралкой?

– Ни с каких. Просто хотела провести вечер вместе, вдвоем. Не хочешь в театр – можем сходить в кино.

– В кино? – он смеется как-то очень обидно. – Тебе сколько лет, Ань? Подростком себя почувствовала?

Мне сорок. И я уже давно не чувствую себя подростком. Я чувствую себя уставшей женщиной. Уставшей и… одинокой. Хотя это странно, когда ты замужем.

Андрей продолжает:

– К тому же у нас дома – плазма во всю стену и подписка на все киносервисы. Смотри сколько угодно.

Он что, действительно не понимает?

– В театр, в кино, в ресторан! Какая разница? Просто мы давно никуда не выбирались. Уже даже не помню, когда последний раз куда-то ходили вместе!

И это правда. Когда-то мы часто ходили в театры, кино, ездили в отпуск. Сейчас всё реже. Может, так и должно быть, если люди живут в браке двадцать лет?

– Что за претензии с утра? – Андрей с раздражением бросает вилку. Звук получается громкий, резкий. Я невольно вздрагиваю. – Я вообще-то деньги зарабатываю! Или ты хочешь, чтобы мы жили на твою зарплату?

Я молчу, прикусив губу.

Да, он зарабатывает намного больше, чем я.

Но ведь мы сами это решили много лет назад, в тот самый момент, когда врачи сообщили, что детей у меня никогда не будет. Я помню каждое их слово, помню, как сжималась от боли и ужаса, сидя в стерильном кабинете, помню взгляд врача – сочувственный, усталый. «Вы должны это принять», – прозвучало как приговор.

Да как вообще возможно с таким смириться! Будто кто-то отнял у меня часть жизни, будто судьба вынесла жестокий приговор за преступление, которого я не совершала…

Стало легче, лишь когда пошла работать в школу. Знаю, не самое престижное и далеко не денежное место, но зато каждый день я была окружена детьми. Они смеялись, шумели, спорили со мной, обнимали просто так, приносили свои рисунки и рассказывали о своих секретах. И в эти моменты я забывала, хотя бы ненадолго, что своего ребёнка у меня никогда не будет.

Андрей тогда начал хорошо зарабатывать, и мы договорились, что я могу не гнаться за деньгами, а заниматься любимой работой. А теперь упрекает меня тем, на что когда-то сам настоял?

– Я просто хотела сходить куда-то вместе. Ты отдалился в последнее время. Я начинаю думать, что у тебя кто-то есть… Другая женщина.

– Началось, – раздражённо говорит он и резко отодвигает стул, встает. – В чем еще ты меня обвинишь? Я работаю, Аня, работаю! Впахиваю как вол! Чтобы обеспечить нам все это!

– Я же не говорю, что так и есть… – пытаюсь я оправдаться. – Просто мы почти не видимся…

Он не слушает, хватает со стола ключи.

– Всё, мне пора. Буду поздно, – бросает через плечо и громко хлопает дверью.

Я стою несколько секунд, слушая звенящую в ушах тишину. Снова не удалось поговорить нормально. Снова он ушёл злой, а я осталась с ощущением, что виновата во всём сама.

Надо быстрее собираться на работу. Там меня ждут ученики и Достоевский. А проблемы дома останутся дома. Может быть, вечером получится всё-таки с ним поговорить.

Стою перед зеркалом в прихожей, пытаюсь быстро накраситься, но руки предательски дрожат. Стрелки получаются неровными, приходится стирать и поправлять снова и снова. Делаю глубокий вдох, стараясь успокоиться: в школе нужно выглядеть безупречно. Подростки в этом возрасте замечают абсолютно всё – каждую мелочь, каждую деталь. Если учительница придет на урок с красными глазами или размазанной косметикой – на это обязательно обратят внимание.

В этот момент звонит телефон. Я беру трубку, даже не взглянув на экран, и слышу незнакомый женский голос:

– Вы в курсе, что ваш муж вам изменяет?

И сразу гудки.

Я опускаю телефон и чувствую только одно: полное, растерянное бессилие, будто меня резко вытолкнули в пустоту.

## Глава 2

В школе беру себя в руки настолько, насколько вообще возможно в таком состоянии. Первые три урока проходят не идеально. Вроде бы говорю правильные слова, задаю нужные вопросы, даже заставляю себя улыбаться, но всё словно в тумане. Кажется, дети тоже чувствуют моё настроение. И мне становится не по себе от этого ощущения. Стыдно перед ними и даже перед Достоевским – могла бы представить его и получше.

Наконец звонок. У меня окно между уроками, иду в учительскую и завариваю себе чай. Держу чашку в руках и смотрю в окно, пытаясь привести мысли в порядок. Опять вспоминаю утренний звонок, и против воли начинаю думать: а вдруг это правда? Вдруг Андрей действительно… Нет, останавливаю я сама себя, даже думать об этом глупо. Кто-то позвонил, сказал неизвестно что, и я сразу верю? Но тревога всё равно никуда не уходит, остаётся где-то на краю сознания, тихо и неприятно грызёт изнутри.

За спиной слышится негромкий разговор двух учительниц. Сначала не обращаю внимания, пока вдруг не доносятся обрывки фраз:

– Представляешь, он ей изменяет уже почти в открытую, все знают, а она делает вид, что ничего не замечает.

Сердце резко ухает вниз, руки снова начинают дрожать. Я невольно вслушиваюсь внимательнее.

– Может, просто ей так удобнее? – отвечает вторая. – Не замечать ведь гораздо легче, чем признать…

Не выдерживаю, оборачиваюсь:

– Это вы сейчас о ком?

Коллеги вздрагивают и тут же радостно вовлекают меня в разговор.

– Да о Светочке, нашей биологичке. – говорит Зоя Петровна, оживившись. – Ее мужа видели в ресторане с какой-то дамочкой. Говорит, чуть ли не обнимались при всех. А Света – хоть бы что!

– Может, просто боится признаться самой себе, – добавляет Ирина Николаевна и тихонько вздыхает.

Я выдавливаю улыбку и отворачиваюсь обратно к окну, чувствую себя неловко и неприятно. Вдруг вот так же обсуждают и меня?

В дверь учительской негромко стучат. Я вздрагиваю и оборачиваюсь одновременно с Зоей Петровной и Ириной Николаевной. В дверном проёме стоит незнакомый мужчина.

– Здравствуйте. Подскажите, Анна Сергеевна здесь? – спокойно спрашивает он.

Я ставлю чашку на стол и машинально поправляю юбку, чувствуя лёгкое замешательство. Такие мужчины в школу заглядывают нечасто. Высокий, подтянутый, он явно привык носить дорогие костюмы – во всяком случае, этот сидит на нем как влитой. Тёмные волосы чуть тронуты сединой, лицо спокойное, с едва заметными морщинками в уголках глаз, а глаза – внимательные и очень уверенные. Состоятельный, интересный… Что он здесь делает?

– Здравствуйте, я Анна Сергеевна, – делаю шаг вперёд, стараясь не смутиться под этим взглядом.

Он протягивает руку для приветствия. Пожатие крепкое, но деликатное, рука тёплая и сухая.

– Я отец Глеба Полякова. Меня зовут Роман.

Я чувствую, как внутри медленно поднимается раздражение. Вот так встреча: я уже почти полгода как классный руководитель Глеба, и впервые вижу кого-то из его родителей. А этот парень далеко не из самых прилежных учеников! А грозное «Родителей в школу!» я написала еще на прошлой неделе.

И вот наконец явился.

– Роман… А по отчеству? – уточняю я.

– Можно без отчества. Сын сказал, что вы просили меня зайти.

– Да, я действительно просила вас прийти, – отвечаю я ровным голосом. – Много раз Вы как-то не слишком торопились…

Он слегка морщится и виновато улыбается:

– Простите, работа… Я приехал сразу, как только смог освободиться.

Конечно. Работа. Лучшее оправдание для тех, кому наплевать на семью.

– Понятно, – говорю я чуть холоднее, чем следовало. Замечаю, что в учительской все притихли и с любопытством разглядывают визитера, а заодно и прислушиваются к нашему разговору. – Нам надо поговорить о вашем сыне. Пойдёмте, найду свободный класс.

Я быстро выхожу в коридор, он следует за мной.

В школе тихо: идут уроки, только где-то далеко слышатся приглушённые голоса учеников и монотонные объяснения коллег.

Открываю один из кабинетов – пусто, прохладно, запах мела и книг.

Роман пропускает меня вперёд, я прохожу и сажусь за учительский стол. Он садится напротив, уверенно и уверенно располагаясь на ученическом стуле. И почему-то даже там смотрится как босс, вызвавший подчиненного для «разбора полетов». Бывают же такие люди и такая уверенность. Его строгий дорогой костюм на фоне потёртого паркетного пола и обшарпанных парт выглядит неуместно, или не так – это класс выглядит неуместно. Подозреваю, что и я вместе с ним.

– Глеб очень способный парень, но в последнее время пропускает очень много уроков, – спокойно говорю я, глядя отцу прямо в глаза. – Когда появляется, отвечает правильно, всё схватывает на лету, оценки хорошие, претензий нет. Но с такими пропусками он просто не получит хороший аттестат.

Он кивает, явно чувствуя себя неловко:

– Ясно. У меня не всегда есть время следить за этим, слишком много работы… И я постоянно в разъездах. Да и у него вроде бы всегда была голова на плечах…

– А мать? – спрашиваю я, стараясь скрыть раздражение. – Она может проследить, чтобы он не прогуливал школу?

Лицо Романа тут же становится жёстким, голос звучит сухо и резко:

– Его мать с нами не живёт. Давно.

Вот теперь уже мне неловко. Полагаю, я должна была знать о семейной ситуации своего ученика. Только вот откуда – если родители ни разу не появились, а в его школьных документах указаны оба родителя? Правда, если я правильно помню, там был только один телефон отца – да и тот постоянно не на связи.

– Извините, я не знала, – бормочу смущенно.

– Ничего. – Он замолкает, смотрит на меня внимательно. – Анна Сергеевна, простите, пожалуйста, а у вас всё в порядке?

Я поднимаю на него глаза, чувствуя растерянность и недоумение:

– У меня? А что со мной может быть не в порядке?

– Вы выглядите расстроенной. У вас что-то случилось?

Я вспыхиваю от досады. Ещё не хватало, чтобы совершенно чужой человек замечал, в каком я настроении! Столько сил потратила, чтобы скрыть его от детей и коллег! И вот пожалуйста.

– Извините, но мы здесь собрались обсуждать вашего сына, а не меня, – холодно отвечаю я, сама удивляясь своей резкости.

Он, видимо, понимает, что перегнул палку, и кивает сдержанно, уже без улыбки:

– Конечно. Простите, я не хотел вас обидеть. Я просто подумал… – Он замолкает на несколько секунд и спокойно добавляет: – В любом случае, я поговорю с Глебом сегодня же. Обещаю, он не доставит вам больше таких проблем.

– Очень на это надеюсь, – отвечаю я сухо, стараясь вернуть разговор в официальное русло.

– Всего доброго, Анна Сергеевна, – говорит он и выходит из класса.

Я остаюсь сидеть за учительским столом, сжимаю виски пальцами. Как же легко и просто этот совершенно посторонний мужчина заметил, что со мной что-то не так. Неужели я настолько плохо выгляжу, что это видно с первого взгляда?

## Глава 3

После уроков я не сразу еду домой. Мне вдруг приходит в голову, что тот звонок мог быть вовсе не случайностью и не чьей-то глупой шуткой, а частью каких-нибудь корпоративных разборок. Андрей занимает важную должность, он постоянно говорит, как ему сложно, сколько вокруг конкурентов и недоброжелателей. Многие хотели бы оказаться на его месте.

Возможно, кто-то из них настолько хочет ему навредить, что готов даже вмешаться в нашу семью.

Я вовсе не обязана подозревать мужа в измене. Да, мы давно не проводим время вместе, но разве это повод сразу думать о худшем? Мы все еще семья, и пока не доказано обратное, я должна быть на его стороне.

В любом случае, если кто-то пытается так грязно играть против него, Андрей должен знать.

Конечно, можно было бы и позвонить, но разве говорят такие вещи по телефону?

Офис компании находится в большом бизнес-центре в центре города. Я редко сюда приезжаю, и каждый раз немного робею. Огромные панорамные окна, глянцевые поверхности, дорогая мебель, идеальная чистота. Никакого сравнения со школьными коридорами с облупленной краской и старыми партам. Совсем другая жизнь, совершенно другая атмосфера, где я неизбежно чувствую себя чужой. Пока еду в прозрачном лифте, думаю о том, как многого добился мой муж: роскошь, успех, деньги. Всё то, что было бы недоступно на мою скромную зарплату учительницы.

Поднимаюсь на его этаж и прохожу к кабинету.

Стеклянная дверь приемной открыта, но секретаря на месте нет. Заглядывать в кабинет без предупреждения неудобно. Может быть, Андрей на совещании или принимает важных клиентов.

Нет, лучше подождать секретаря. Я опускаюсь в мягкое кресло для посетителей. В офисе тишина, особая, какой никогда не бывает в школе. Может быть, поэтому я вдруг хорошо слышу из-за двери, тихие смешки, голос Андрея, негромкий и очень интимный и отвечающий ему женский – хриплый, возбужденный. Я не могу разобрать слов, но это и не требуется. Сердце ухает вниз, ладони мгновенно становятся влажными. А потом это воркование сменяется стонами. Громкими, страстными…

Нет, тут уж не скажешь, что мне показалось. Эти звуки никак не похожи на деловой разговор!

Я резко встаю и, не давая себе времени подумать, распахиваю дверь кабинета.

А вот и секретарша нашлась!

Она лежит прямо на столе, юбка задрана, волосы растрёпаны, лицо пылает. Андрей нависает над ней, рубашка расстёгнута, глаза затуманены страстью, сильные жесткие рывки бедрами. Что ж, он трахает свою секретаршу прямо на столе в офисе. Успеваю подумать: боже, как банально!

Захваченный страстью, он не сразу замечает меня, а когда замечает, смотрит ошарашенно. Не ожидал.

– Аня… – только и успевает произнести он.

Я не говорю ни слова, не могу. В горле ком, а слёзы уже застилают глаза, ничего не вижу. Да и о чем можно с ним сейчас разговаривать, для любого разговора ему нужно сначала надеть штаны.

Я разворачиваюсь и почти бегом вылетаю из кабинета. Чувствую, как слёзы катятся по щекам, и мне уже совершенно всё равно, кто и как сейчас смотрит на меня. Я почти бегу к лифту, пытаясь дышать ровно, но ничего не получается. Мир рушится, разваливается на куски прямо сейчас, в эту самую минуту, а я ничего не могу с этим сделать.

Я выбегаю из бизнес-центра и бегу, почти не разбирая дороги. Лица прохожих мелькают перед глазами, я то и дело задеваю кого-то плечом, но не замечаю этого, не могу остановиться. Когда силы покидают меня окончательно, опускаюсь на первую попавшуюся скамейку в каком-то парке. Где я – не знаю. Да это и не важно.

Сижу, смотрю прямо перед собой. В сумке трезвонит телефон. Вижу на экране имя мужа, и мне становится трудно дышать. Руки трясутся так сильно, что не сразу могу ответить на звонок.

– Да, – хрипло говорю я в трубку, не узнавая свой голос.

– Нам нужно поговорить, – спокойно говорит Андрей.

Я едва сдерживаю нервный смешок. Видимо, уже надел штаны. Интересно, он сначала довел до конца начатое? Хотя нет, не интересно.

Меня начинает трясти ещё сильнее.

– Поговорить? Ты серьёзно? О чём говорить? Я всё видела своими глазами! Ты сейчас будешь мне что-то объяснять? Оправдываться? Врать? А может, скажешь, что мне все показалось и я обвиняю тебя черт знает в чем.

– Нет, – холодно отвечает он. – Оправдываться и врать не буду. Но поговорить всё равно надо. Где ты, я подъеду.

Его голос звучит так, что я понимаю: этот разговор мне не понравится ещё больше, чем увиденное сегодня.

## Глава 4

Мы встречаемся в небольшом кафе неподалёку. За полчаса я успеваю немного прийти в себя и подготовиться к разговору. Только вот разве можно и подготовиться к такому разговору?

Андрей приходит точно в назначенное время, садится напротив и заказывает себе кофе. Официантка спрашивает, буду ли я что-нибудь. Я машинально киваю, хотя понимаю, что кофе не хочу. Ничего не хочу.

Он выглядит абсолютно спокойно, словно не произошло ничего страшного. Смотрит на меня холодно, отстранённо. Совсем не так, как смотрел когда-то, двадцать лет назад, когда уверял, что я единственная женщина в его жизни.

В кафе вокруг нас парочки. Влюблённые, счастливые. Кто-то держится за руки, кто-то нежно обнимается, кто-то тихонько смеётся над какой-то общей шуткой. От этого становится ещё больнее и обиднее. У меня всё совсем иначе.

– Знаешь, – говорит он ровным голосом, отставляя чашку с кофе в сторону, – я даже рад, что ты обо всём узнала. Нам нужно расстаться. Развестись.

Он говорит это так, будто сообщает, что вечером пойдёт на футбол, а не рушит двадцать лет нашей жизни.

Я с трудом глотаю комок в горле и невольно спрашиваю:

– Почему?

Только потом понимаю, да какая разница – почему. Он все решил. Обычно мужчины в таких случаях говорят что-то вроде: «дело не в тебе, а во мне», «я тебя не достоин», и прочие банальности… Я уже готовлюсь выслушать всю эту ерунду, но Андрей поступает иначе. Он начинает объяснять.

– Ты изменилась, – спокойно и жёстко говорит он, глядя прямо мне в глаза. – Стала скучной, серой, пресной. Твоя учительская работа на тебя так влияет. Я не хочу приходить домой к училке, которая постоянно меня поучает.

Поучаю? Вот это для меня новость!

Я молчу, глядя в остывающий кофе, каждая его фраза ударяет больнее предыдущей.

– Ты не красишься нормально, – продолжает он, и его голос звучит уже раздражённо. – Не одеваешься хорошо, хотя деньги есть, покупаешь какие-то дешёвые бесформенные шмотки. Мне надоело на это смотреть. Ты скучная. Ты унылая. Я хочу нормальную женщину, красивую, живую. А не вот это вот…

Я могла бы ему возразить.

Сказать, что дорогие брендовые вещи в школе просто неуместны, да и не каждая учительница может их себе позволить. Что и без того коллеги относятся ко мне настороженно, потому что знают: у меня богатый муж, и я вроде как живу лучше их.

Я могла бы объяснить, что ученикам важно думать не о том, в каком бренде я сегодня пришла, а о том, что мы изучаем.

А еще, что даже двадцать лет назад, когда он меня полюбил, я была именно такой – не делала боевого раскраса и не носила вызывающих платьев. Ну да, я была такой же унылой.

Но я ничего этого не говорю. Я молча слушаю, как человек, с которым я прожила половину жизни, спокойно объясняет, почему я ему больше не нужна.

Словно прочитав мои мысли, он говорит:

– Мы просто пошли разными путями. У меня своя жизнь: бизнес, интересные встречи, важные люди, стратегии, о которых тебе и рассказать-то нечего, потому что ты всё равно не поймёшь. У тебя совсем другая жизнь, другой мир – твои классики, ученики, школа. Ты вообще не в курсе, что происходит вокруг. Не знаешь, о чём сейчас говорят, какие фильмы смотрят, какие сериалы обсуждают.

Ну да, сериалы. Это ведь самое важное!

Я молчу, вжимая голову в плечи. А он не останавливается:

– И с сексом у нас всё стало пресно и скучно. Никакого разнообразия. Ты стала как рыба в постели.

Он делает паузу, допивает свой кофе и снова смотрит мне в глаза. Так, будто мы обсуждаем какой-то совершенно бытовой вопрос, а не нашу совместную жизнь.

– А еще я хочу, чтобы у меня были дети. А этого ты дать не можешь.

Последняя фраза добивает меня окончательно. Я не могу даже смотреть на него, отвожу взгляд в сторону, борясь с подступающими слезами. И чувствую, как его слова, одно за другим, превращают меня в ничто. В пустое место.

Я сижу и пытаюсь понять, почему он это говорит. Почему так жесток со мной. Может, ему просто нужно оправдаться перед самим собой, убедить себя, что поступил правильно, а не как подлец. Чтобы утром смотреть на себя в зеркало, не испытывая стыда.

Я поднимаю на него глаза и тихо, онемевшими губами произношу:

– Хорошо. Я согласна. Давай разведёмся.

Он спокойно кивает, будто я подтвердила, что погода на улице хорошая, и продолжает ровным, деловым тоном:

– Квартиру я тебе не оставлю. Это был подарок от моих родителей к нашей свадьбе. К тому же у тебя есть своё жильё. Я хочу, чтобы ты уехала. Ночевать дома я не буду, так что у тебя будет время собрать вещи. Думаю, до завтрашнего вечера справишься.

Он делает небольшую паузу, внимательно глядя мне в глаза, и добавляет:

– По поводу денег не переживай. При разделе имущества я тебя не обижу, хоть это и мои деньги. Конечно, если ты не станешь требовать слишком много. На твои учительские запросы хватит с головой.

Я сижу напротив него и чувствую, что вот-вот расплачусь прямо сейчас, в кафе, при людях. Он спокойно выгоняет меня из дома, где прошла почти вся моя взрослая жизнь. Двадцать лет.Я сама придумывала дизайн, сама руководила ремонтами, потому что у него на это никогда не было времени. Каждая статуэтка, каждая подушка были выбраны мной, каждый уютный уголок я создавала сама.

Слёзы уже подступают к глазам, я едва держусь.

Непонятно, откуда берутся силы, но я поднимаюсь, собираю остатки достоинства и ровным голосом говорю:

– В таком случае мне нужно поторопиться.

## Глава 5

После кафе я не еду домой. Не потому, что мне не хочется туда возвращаться, а потому, что надо кое-что уладить.

Мне нужно хотя бы пару дней, чтобы собрать вещи, в порядок старую квартиру, а заодно и себя саму. Я просто не могу идти к ученикам в таком виде и таком состоянии. Можно, конечно, позвонить директору и попросить пару отгулов, но сразу пойдут разговоры, начнутся расспросы и пересуды. В нашем коллективе это просто неизбежно.

Значит, надо найти официальную причину туда не ходить. Например, взять больничный. Тогда сплетен можно избежать. Болеет человек – какие к нему вопросы?

Поэтому я и еду в больницу. Там работает Иришка – моя давняя подруга. Она поможет. Надеюсь.

Нахожу её в кабинете. Иришка сидит за столом и что-то пишет в карточках. Поднимает глаза, видит меня и сразу откладывает ручку.

– Ань, что случилось? Ты на себя не похожа. Просто тень, а не человек.

Похоже, я и правда выгляжу паршиво.

Я сажусь на стул напротив и тихо говорю:

– Ириш, выпиши мне больничный на пару дней, пожалуйста. Придумай дневной стационар, что угодно…

– Ты меня пугаешь. Кто-то умер? Случилось что-то с Андреем?

Пугать подругу не входило в мои планы.

– Я развожусь. Нужно время выдохнуть и привести себя в порядок.

– Как разводишься? Почему?

Она не может в это поверить. Понимаю. Еще вчера бы сама не поверила.

– Потом расскажу, сейчас не могу. Извини.

Иришка уже берёт бланк и начинает быстро заполнять.

– Дневной стационар на неделю. Если нужно – продлим. И еще… Если тебе нужно будет чем-то помочь или просто поговорить, я рядом.

Я едва сдерживаю слезы, теперь уже благодарности. Важно знать, что у меня есть кто-то, кто поддержит, не задавая лишних вопросов.

Я медленно выхожу из кабинета Иришки и иду по больничному коридору, стараясь дышать ровно. В руках зажимаю свежевыписанный больничный листок, и, кажется, только сейчас окончательно осознаю, что это не сон. Я действительно развожусь. Муж меня бросил. Надо собрать вещи, привести в порядок квартиру, которая двадцать лет стояла пустой, и себя заодно тоже. Я вообще не представляю, как и с чего начать, но хотя бы знаю точно: у меня есть пара дней.

Я поднимаю голову и вдруг замечаю впереди знакомую фигуру. Парень стоит спиной, но даже так я мгновенно узнаю его по высокой худой фигуре и вихрам светлых волос. Это Глеб Поляков, мой ученик. Тот самый Глеб, из-за которого его отец сегодня утром впервые явился в школу, чтобы поговорить.

Он выглядит просто ужасно. Правая рука в гипсеа на перевязи, губа разбита, на щеке ссадины и свежие кровоподтёки, на лбу прилеплен большой белый пластырь, под которым явно тоже рана.

Я останавливаюсь как вкопанная, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В голове сразу всплывают слова его отца, Романа, сказанные мне сегодня утром с уверенной улыбкой: «Я поговорю с Глебом, и он не доставит вам больше проблем».

Это что, так он поговорил?

Так он решил проблему?

Я прихожу в ярость. Как это можно – сотворить такое с собственным сыном? Это кем надо быть? И вместе с тем вспыхивает острое, нестерпимое чувство вины. Я же сама это спровоцировала, сама пожаловалась на парня. Думала, что помогаю, хотела, чтобы отец повлиял на сына, чтобы они просто поговорили.

Но чтобы вот так… Я даже представить не могла, что он способен на такое. Выглядел вполне приличным человеком, воспитанным, спокойным. Кто бы мог подумать, что за презентабельным фасадом скрывается такая жестокость.

Я заставляю себя сдвинуться с места и подхожу ближе. Парень видит меня, вздрагивает и тут же отводит взгляд.

– Глеб… – мой голос звучит непривычно тихо и осторожно, – что случилось? Кто это сделал?

Глеб поднимает глаза, хочет что-то сказать, но не успевает ответить. В конце коридора появляется его отец. Тот самый Роман, которого утром я считала приятным, пусть и немного надменным, но в целом совершенно адекватным человеком.

Сейчас он выглядит так же, как утром. Безупречный костюм, спокойное лицо, уверенная походка. Он идёт к нам, будто всё в порядке и ничего страшного не произошло.

Во мне закипает такая ярость, что я забываю обо всём на свете. Я стремительно делаю несколько шагов навстречу ему, не заботясь о том, кто вокруг и как это выглядит. Голос предательски дрожит от гнева, но слова сами рвутся наружу:

– Вы вообще понимаете, что сделали?! Вы что, с ума сошли? Он же ребёнок! Как вы вообще могли такое с ним сотворить?

Роман останавливается в двух шагах от меня и удивлённо поднимает брови, притворяясь, что совершенно не понимает, о чём я говорю. Меня это выводит из себя ещё сильнее.

– Что за методы у вас такие? – почти кричу я, чувствуя, как дрожат руки. – Это ваш способ решить проблему? Сломать ребёнку руку, избить его до крови? Вы чудовище, вы просто… я даже слов не нахожу!

Понимаю, что обвинять недостаточно. Я должна с этим что-то сделать.

– Я обращусь в опеку! Не сомневайтесь, вам это с рук не сойдет.

Я уже почти готова броситься на Романа с кулаками, не разбираясь ни в чём, не думая о том, как это выглядит. Во мне кипит такая ярость, что я просто не вижу ничего вокруг. Но тут передо мной возникает Глеб и испуганно, даже отчаянно говорит:

– Анна Сергеевна! Да вы что! Я просто на скейте катался и упал, он тут вообще ни при чём!

Я резко поворачиваюсь к нему, всё ещё дрожа от гнева.

– Глеб, не нужно прикрывать отца, – я тут же сбавляю тон. Парень и так в шоке от случившегося, кричащая учительница ему сейчас ни к чему. – Упал, нечаянно… Я знаю, так часто говорят, когда дома происходит насилие. Но ты должен во всём признаться, иначе это никогда не закончится!

Глеб смотрит на меня широко раскрытыми глазами, в которых искреннее недоумение смешано с ужасом от моих слов.

– Да я правда катался на скейте, честное слово! С друзьями был, неудачно повернул, лицом прямо по асфальту проехался, руку сломал. Отец вообще не знал, он только что приехал …

Я замираю, медленно перевожу взгляд с Глеба на его отца и обратно, чувствуя, как краска медленно заливает моё лицо. Я отчетливо понимаю, что мальчик не врёт. Что всё действительно произошло именно так, как он говорит. Никакого домашнего насилия, никаких страшных мер наказания от отца.

Господи, какой стыд.

Роман стоит и смотрит на меня без злости и раздражения, скорее, с интересом. Мне становится так невыносимо неловко, что хочется просто провалиться сквозь землю.