# Вэйма

Сергей Шкребка

В Мире, напоминающем выжженную до состояния полупустыни степь, лишённую милосердия богов. Небо всегда затянуто пепельной дымкой. Цивилизация откатилась к первобытным инстинктам выживания. Вода это валюта, религия и причина каждой войны. Оазисы охраняются как крепости, а за глоток воды можно продать себя в рабство или убить близкого.

Любить в этом мире означает медленно убивать друг друга жаждой.

Истинная любовь здесь проявляется в способности отказаться от другого ради его выживания, или в жутком ритуале, когда один добровольно отдаёт свою воду другому.

Не смотря на жестокость мира Кальдар. Этот - роман о силе любви которая плевать хотела на любые законы этого жестокого мира.

## ПРОЛОГ

> «Любить в этом мире означает медленно убивать друг друга жаждой». Истинная любовь здесьпроявляется в способности отказаться от другого ради его выживания, или вжутком ритуале, когда один добровольно отдаёт свою воду другому.

> Автор.

Старики в оазисах рассказываютистории, в которые уже давно никто не верит. Когда-то по небу ходила Белая Луна— Странница. Раз в сто циклов подходила близко к Кальдару. И пустыня оживала. Пересохшиерусла наполнялись водой, из песка лезли цветы, ветер приносил запахи, откоторых у Ксеров кружилась голова. Триста циклов назад Странница переродилась,превратилась во второе солнце. Теперь старики шепчут, что рано или поздносолнца сожрут друг друга. И будет либо вечная ночь, либо вечный пепел.

Кальдар, странный мир,над которым властвуют два солнца. Они сменяют друг друга без передышки, недавая планете остыть ни на миг. Белый диск уходит за горизонт, и тотчас из-закрая земли выползает багровый, сочащийся жаром запёкшейся крови. Между ними нетни мгновения для ночи, ни зазора для прохлады. Само слово «ночь» стёрлось изпамяти жителей триста циклов назад.

По всем законаммироздания и здравого смысла, жизнь на Кальдаре существовать не должна. НоКальдару плевать на законы. На выжженной планете есть редкие города-оазисы. Ихмало. Между ними огромные расстояния мёртвой пустыни, но они есть. И значит,есть те, кто в них живёт.

Основной народКальдара это Ксеры. Они сумели приспособиться к условиям, где любое другоеразумное существо истлело бы за считанные часы, отдав последнюю влагураскалённому ветру. Ксеры продолжают жить.

Да они не знают, чтотакое ночь. Не помнят вкуса дождя. По мёртвым не плачут. На Кальдаре слёзыдороже крови. Если Ксер умирает, о нём один оборот молчат, а потом вовсеперестают произносить имя вслух. Зачем тратить лишнюю влагу на лишнее слово? Зажизнь цепляются скрюченными пальцами, ползут по барханам, пока бьётся сердце.Когда жизнь останавливается, ветер заметает следы, а выжившие молча забираютфляги мёртвых. Хорошая фляга это довольно ценное наследство. Воды в них может ине быть, но и сам бурдюк из высушенного желудка ящерицы стоит дорого. Его можнопродать, обменять, использовать для новой добычи.

Фактом своегосуществования Ксеры бросают вызов миру, который давно смирился с собственнойучастью.

Воздух наполненраскалённой пылью, которая оседает в лёгких, и каждый вдох отдаёт горькимпривкусом. Из барханов, как рёбра исполинских зверей, торчат скелеты городов, которыесдохли в муках, не выдержав нового мироустройства. Из развалин ветер выдуваетмноговековой пепел. Пепел смешивается с песком, оседает на губах, скрипит назубах. Иногда, если прислушаться, можно услышать, как осыпается очередная кладка,камень сдаётся, превращается в пыль, которой и так уже слишком много.

***

Дарий шёл по хребтудюны, оставляя глубокий след. Давно выплавил из себя всё, что смело проситьвлаги. Сердце билось экономно, в три раза реже обычного. Стук-пауза. Стук-пауза.Научился приказывать: не части, не трать, береги.

Кварцевая крошкавпилась в пятку. Дарий даже не замедлил шага. Боль перестала быть врагом. Сталапопутчицей. Как жара, сушащая глаза. Как жажда, царапающая горло изнутри. Кактишина, от которой закладывает уши. На боль уходило не больше внимания, чем напесчинку, упавшую с ресниц. Вода дороже. А боль… да что о ней говорить? Дуетсебе и дует, как ветер в спину.

Старая рана в бокуотозвалась тупым пульсированием — память о давней схватке. Дарий мысленнокивнул: помнишь — значит, живём. Привычное состояние: лёгкое головокружение,сухой спазм в горле, припухший язык и ноющая ломота в мышцах.

Хороший день, чтобыидти.

Пустыня давно призналав нём хозяина и не смеет требовать дань.

Четырнадцать цикловназад проснулся дар. Дарий не знал, как это назвать. Старики в оазисах шепталио каких то древних Сухи, но Дарий не был уверен. Он просто чувствовал воду подпеском. И получил возможность забирать у пустыни всё, что считал нужным. Историю.Память и силу. Хотя и не понимал до конца. И искал.

***

Другой бархан. Другаякровь.

Клан Хищниковподкараулил караван на рассвете, когда багровое солнце только выползало из-загоризонта, окрашивая барханы в цвет запёкшейся крови.

— Походу, нас ждётхороший куш. Минимум по три фляги на брата, — прохрипел Вереск, вглядываясьвниз с гребня дюны. Узкие, как щели, глаза блестели холодной яростью. — И вонта рыжая баба станет моя.

Дарий приник к песку.Пригляделся. Десять человек. Максимум, двенадцать. Вооружены, но расслаблены,караванщики, не воины. Лёгкая добыча.

— Когда? — спросил он.

— Как ветерпеременится, — Вереск сплюнул вязкую слюну. — Жди.

Дарий покосился натёмный комок, упавший в песок. Тот испарился за секунду, оставив малое тёмноепятно, которое ветер сотрёт через минуту.

Дарий вспомнил, чтоговорили старики: «Глупо тратить влагу до боя. Плохой знак. Кто тратит влагу добоя, может не дожить до его конца».

— Чего уставился? — оскалилсяВереск, перехватив взгляд. — Слюна? Забей. Сам видишь, нас ждёт лёгкая добыча.

Дарий промолчал. Отвёлглаза.

Сливаясь с песком,лежали на раскалённом склоне, ждали, дышали редко, экономно, считая ударысердца. Рядом сопел Ран, ровесник, со шрамом через губу, как всегда злой,готовый резать и убивать.

— Смотри, Дарий, —оскалившись, подшутил он, намекая на давний инцидент. — Чтоб сегодня безжалости. Ящериц там нет, отпускать некого.

Вереск цыкнул на Рана,и тот заткнулся.

Солнце сползло загребень. Тени удлинились, полосами легли поперёк бархана, провалами, застывшимифигурами. Ветер качнулся, переменился. И тени ожили. Отделились от склона,потекли вниз. Не разрывая линии, не нарушая рисунка. Там, где только что былаосыпь, теперь двигались люди. На караван плавно двигалась стая, которая знает, когдаи где сомкнуть челюсти.

Первым упал тот, ктостоял на страже с восточного края. Косой с кривым ножом подкрался сзади иполоснул охранника по горлу. Тот даже пикнуть не успел, сдавленно захрипел,хватаясь руками за разрез. На раскалённый песок брызнула первая кровь.

— Есть вода! —довольно рыкнул Косой, сдёргивая с убитого флягу.

Радость длиласьмгновенье.

— Засада! — заоралкто-то из караванщиков. — Хищники!

Из-за ближайшегобархана появились с полсотни воинов. С копьями, с пращами, с бронзовыми мечами,наточенными до блеска. Караван оказался приманкой. Со свистом пролетел пущенныйиз пращи камень и, как удар молота, проломил череп Косого. Тот дёрнулся,выронил флягу и рухнул лицом в песок. Сухо хрустнули позвонки. Голованеестественно вывернулась.

— Вереск! — гаркнулРан. — Это ловушка!

— Вижу! — вожакперестраивал отряд на бегу. — В круг! Все спина к спине!

Дарий дрался наравных. Тело работало на автомате. Уклон, выпад, удар, блок. Перед глазамимелькали лица. Чужие. Свои. Он не различал.

Рядом рухнул молодой,совсем зелёный Хищник по имени Шрамок. Копьё вошло в живот и вышло из спины,кровь брызнула в разные стороны. Парень закричал, схватился за древко, пытаясьвытащить, но пальцы скользили.

— Вереск, насдобивают! Валим, пока зубы целы! — заорал кто-то, перепрыгнул раненого и исчезв пыли.

Шрамок мутнеющимиглазами глянул на поле боя. Понимая, что умирает, рванул с пояса флягу. Зубамивыдернул пробку и припал к горлышку. Пил жадно, торопливо, захлёбываясь,смешивая воду с кровью, уже подступившей к горлу.

Мимо пробегал Ран,оскалился.— Ты сдох уже, гнида! Флягу отдай!

Шрамок оскалился вответ. Кровь пузырилась на губах, смешивалась с водой, которую тот торопливо глотал.

— А вот хрен вам! —прохрипел и швырнул опустевшую флягу в песок. — Всё… сами…

Завалился на спину изатих.

— Сука! Три переходанёс. И выпил за свой упокой. Падла, — выдохнул Ран и побежал дальше.

— Дарий, слева! —донеслось откуда-то.

Дарий успел увернуться.Бронзовый клинок лишь скользнул по груди, неглубоко вспоров кожу. Перехватилруку врага, вывернул, услышал треск сустава и ткнул ножом под рёбра. Враг оселна песок.

— Держимся! — ревелВереск, разнося в хлам чужую ключицу. — Стоять, суки! Кто побежит того самзарежу!

— Вереск, нас давят! —рыкнул Ран, отмахиваясь от двоих сразу. — Сваливать надо!

— Отходим! — рявкнулвожак, мотнув головой на дюну. — Косой, держи их!

— Косой готов! —крикнул кто-то. — Дохлый!

Вереск зыркнул наДария.— Дарий, держи! Прикрой!

Хищники отступали. Злоогрызаясь, забирая с собой чужие жизни. Караванщики наседали без фанатизма,знали, что загнанный в угол Хищник страшнее скорпиона.

Дарий прикрывал уходотряда. Видел, как Ран, оскалившись, полоснул по ногам догонявшего караванщика.Тот рухнул и заорал, захлёбываясь песком. Видел, как Вереск, уже шатаясь,взбирается на гребень, волоча раненую руку. Хищники уходили, оставляя егоодного.

— Дарий! Догоняй!Бегом! — донеслось сверху.

Рванул вверх. И в этотмомент прилетело. Тяжёлый камень, размером с кулак. Удар пришёлся в висок. Исвет погас.

Тьма.Тишина.

***

Очнулся, когда бойдавно закончился.

Солнце невыносимо жглолицо. Лежал на спине и чувствовал чужую, мёртвую тяжесть на груди. Труп,навалившийся сверху, уже окоченел, превратился в груду костей и мяса, давившуюсвоим весом. Дарий попытался вдохнуть, но воздуха не хватало. Попытался скинутьтело, сил не было. Пальцы не слушались, не могли ухватить одежду мертвеца. Рукизаскребли по запёкшейся на песке корке крови.

Из последних силупёрся ладонями, до хруста костей, до звона в ушах напрягся. Рванул корпус всторону. Мышцы живота взвыли огнём, в боку хрустнуло. Тело врага сдвинулось,завалилось набок и с глухим стуком ударилось о ближайший камень.

Дарий закашлялся,хватая ртом раскалённый воздух. Перед глазами поплыли чёрные пятна. Теряяпоследние силы, приподнялся на локтях, но руки подломились. Рухнул, застоналсквозь сжатые зубы.

Слепящее белое солнцеуже клонилось к закату, но жгло, словно стояло в зените. Повернул голову. Огляделся.Вокруг сплошные мёртвые тела. Свои и чужие, вперемешку. На песке тёмнымипятнами, засохшими лужами, брызгами запеклась кровь.

Где-то вдалеке кружилахищная птица, ждала, когда можно будет начать пир.

Скоро выползет второе,багровое солнце и будет жечь заново. Триста циклов длится этот бесконечныйдень. И не кончится никогда.

Нужно уходить.

Отряда Хищников, скоторыми напал на караван, не было. Ушли. Закон суров, раненых не подбирать ониобуза.

Тело не слушалось.Хотел встать, но не смог. Ноги, казалось, вросли в песок. Язык распух, непомещался во рту. Губы потрескались до крови и под палящими лучами тут жезасохли жёсткой коркой.

Смотрел в небо. Из-загоризонта выползало второе, багровое солнце.

Мать, которую не знал.Ран, Вереск и Шрамок, допивший свою последнюю флягу.

Мысли путались,цеплялись одна за другую и рвались, как гнилая ткань. Сердце билось редко,через раз. Отсчитывало последние капли.

Шестнадцать циклов.Всего шестнадцать. За что?

Не молился. В Кальдаренет богов. Только солнца.

Хоть бы тень… хоть бына миг…

Солнце жгло. Дажесквозь закрытые веки пробивалось багровым светом.

«Ну давай, — подумал,обращаясь к солнцу. — Дожигай. Чего тянешь?»

Грудь едва вздымалась.Сердце готовилось остановиться.

Мысли путались. Непонимал, где лежит, кто он, зачем. Всё плыло, мешалось, тонуло. Небо, песок,жара, трупы.

Всё стало.Багровым.Обжигающим.Пустым.

***

Вдруг снизу, из-подземли, пришло чувство. Под песком, на котором лежал, была вода.

Бред.Показалось.Не поверил.

Чувство не исчезало.Становилось сильнее. Глубоко внизу, под песком есть холодная, чистая,живительная влага.

Откуда там вода?

Попытался пошевелиться,но тело не слушалось.

Закрыл глаза исосредоточился на воде, которую почувствовал глубоко под песком. Мысленнокоснулся.

Земля под спиной дрогнула.Песок просел. Из-под ближайшего камня ударила холодная струя, затекла пододежду. Дарий перевернулся, увидел бьющую из-под камня воду. Подставил руки.Прохладная влага смыла кровь и песок. Ладони перестали саднить. Больпритупилась.

Поднёс мокрые ладони клицу, провёл по щекам, по губам. По лицу потекла вода. Треснувшая кожа впиталавлагу, и жжение, сидевшее в каждой трещине, стихло. Повернулся, подставилголову под струю. Холод окатил макушку, растёкся по волосам, залил уши и шею.По спине побежали мурашки, перехватило дыхание. Вода стекала по груди и животук ногам. Омывала раны, ссадины, успокаивала обожжённую кожу. Тело впитываловлагу каждой порой, гасило внутренний огонь.

Жажда отступила.Раны затянулись. На коже, где были ссадины, остались лишь тонкие белые полоски.Поднёс пальцы к влажным, нежным губам. Никакой жажды.

Сердце, которое минутуназад едва толкало кровь, билось сильнее, набирало силу, разгоняя жизнь потелу.

Обернулся. Посмотрелна камень. На том месте, где только что бил родник, воды больше не было, толькобыстро высыхающее тёмное пятно на песке.

Дарий поднялся. Ногиещё дрожали. Стоял и смотрел на свои ладони. Сжал и разжал руки в кулаки,слушались. Кожа чистая, ни ран, ни ссадин.

Прислушался кчувствам. Там, где жила тёмная ярость, заставлявшая убивать не думая, былопусто. Ярость ушла. Вместе с жаждой. Вместе со всем, что шестнадцать цикловделало его среди Хищников своим.

Не знал, кто онтеперь. Понимал, что обратной дороги нет.

Повернул голову туда,где скрылся клан, бросивший умирать. Развернулся и пошёл в другую сторону.

Шаг.Ещё шаг.Под ногами осыпался песок.

***

Когда вода впервыеоткликнулась на зов, во снах появился образ. Несмотря на то, что на Кальдаренет ночей, сон необходим. Любое тело требует отдыха. Дарий спал и видел.

Вода. Она повсюду.Прозрачная, спокойная, прохладная. На Кальдаре более трёхсот циклов такой нет.Обнимала ступни, поднималась выше, ласкала прохладой щиколотки. Пахла влажнойземлёй. Он не знал этого запаха, но из крови, из древней памяти, что спала внём сотни циклов, пришло ощущение узнавания. Впервые за всю жизнь хотелосьдышать глубоко и часто.

На другой стороне женщина.

Создавалось ощущение, что в ней рождался свет. Мягкий, серебристый,текучий, как вода, из которой она будто соткана. Косы тяжёлыми жгутами лежаливенцом на голове, и в каждой пряди, застыла влага, целые нити воды, что жилисвоей жизнью. Когда поворачивала голову, косы смещались, и свет перетекалвместе с ними, оставляя на шее влажные тени.

Руки опущены в водную гладь. Пальцы едва касаются поверхности, вода нерасступается, а принимает их, обнимает, держит. От прикосновения расходятсякруги. Медленные. Нежные. Волны направляются к Дарию, касаются ног, и от этогоприкосновения по коже пробегает озноб, а сердце пропускает удар.

Лица не разглядеть. Только тени на скулах, мягкая линия подбородка, блесквлаги на губах, возможно только что слизнула каплю или, может быть, сама водавыступила из-под кожи. И взгляд.

Из-под опущенных век. Из-под тяжёлых кос. Из воды, что течёт в ней вместокрови.

Смотрит.

В душу.

Туда, где было тридцать циклов пустоты, но проснулось чувство, которому незнал названия.

И она это видит. С первого взгляда.

Дарий хочет опустить глаза. Не может. Хочет приблизиться хотя бы на шаг,чтобы воздух стал её дыханием. Не может. Стоит, чувствует, круги от её пальцевбьются в такт его сердцу, всё, что было до этого мига, превращается в прах,который сдувает ветром.

Она зовёт.

## Глава 1


Четырнадцать циклов минуло с той ночи, когда вода впервыеоткликнулась на зов. Дарий изучал пустыню. Стал камнем, который ищет. Но пока незнает, что.

Сегодня, Дарий направлялся к мёртвому городу. Остановилсяна гребне бархана. Мышцы ног свело судорогой. Резкий, рвущий спазм. Дарийкачнулся вперёд, перенося вес, чтобы не рухнуть на спину и не покатитьсякубарем к подножию, ломая кости о камни.

— Твою ж... — выдохнул сквозь зубы, и ветер тут же унёсзвук, даже не оставив эха.

Поправил сползающую с плеча лямку туники. Тканьпротёрлась до дыр. В прорехах виднелась растрескавшаяся сухая, шершавая корка, которая несильно напоминала кожу. Провёл языком по уголку губ, слизываязапёкшуюся корку. Бесполезно, через минуту трещины откроются снова. Лицо,сеть морщин, шрамов и глубоких трещин, носило отпечаток суровойдействительности. Светлые, выгоревшие до цвета соломы волосы слипались от пыли,обрамляя высокий лоб и острые скулы. Бледные серо-голубые глаза смотрели на мирс пугающей ясностью. Грубая льняная туника, серая от вековой грязи и пепла, икожаные сандалии, обмотанные тряпьём. За поясом тускло поблёскивал ритуальныйнож из тёмной бронзы. Его единственное оружие, которое, по большому счёту, нетребовалось.

В лицо ударил злой, прокалённый воздух. Жёсткий, какнаждак, протащил по коже тысячи мелких песчинок. Пепельная пыль забивалась вглаза и скрипела на зубах, оседала горькой коркой на губах. Дарий прищурился,сжал веки в узкие щёлки. Но от развалин города в низине между барханами взглядане отвёл. Там, где должно быть сердце, дрогнуло предчувствие. За долгие годы странствийощутил, что в этих развалинах его ждут.

Очередной остов города, оставшийся от древнего мира вкотором триста циклов назад произошла катастрофа. Величественный, мёртвый, ждалего.

Впадина между дюнами хранила остов мёртвых строений.Колонны, поваленные, как воины в битве. Капители, расколотые ударами. Провалыгробниц, разграбленных ещё до того, как пустыня поглотила город. Ветер векамиработал скульптором. Слой за слоем срезал с величественных строений историю,стены стали гладкими, как старая кость, фундамент обнажился до основания.

Жалобно скрипела уцелевшая балка, раскачиваясь на ветру. Этотзвук вместе с шелестом песка звучал как погребальная песнь, которая звучит надКальдаром уже триста циклов. И будет звучать, пока не рухнет последний камень.

Дарий шагнул вниз, съезжая по осыпи. Песок хлестал полодыжкам, злой, колючий, набивался в сандалии, до крови стирая кожу междупальцев. Ноги скользили по кварцу. Мелкие крупицы не задерживались подподошвами, не давали опоры. Приходилось тормозить пятками, цепляться пальцамиза крупные камни, чтобы не рухнуть.

Спустился. Запрыгнул на твёрдый камень, перевёл дух.

— Ты здесь триста циклов стоишь, — прохрипел он,обращаясь к камню. — Потерпишь ещё немного. Голос прозвучал глухо, будто из-подземли. Дарий давно разучился говорить громко. Зачем, если не с кем?

Попытался стряхнуть песок с одежды. Бесполезно, мелкаякварцевая крошка въелась в ткань и царапала кожу. Прислонился спиной к горячейколонне, чувствуя, как базальт жжёт даже сквозь вытертую тунику.

Мысль, которую он почувствовал в прошлом видении,кольнула где-то под рёбрами. В этих развалинах есть чужая, пульсирующая, какток крови сила. Дарий знал это так жеточно, как то, что белое солнце обязательно сменится багровым . И где подпеском, на глубине трёх локтей течёт вода.

— Ты тоже чувствуешь меня? — Вопросительно прошептал он впустоту развалин.

Глубокопод толщей мёртвых эпох, под тяжестью трёхсот циклов молчания спала памятьКальдара. Вокруг плавился воздух. Дрожащее марево над камнями становилось всёплотнее. Ветер выл в каменных проёмах, да песок скрипел на зубах времени. Дарийнаправился в сердце руин древнего города. Когда-то здесь билась жизнь.

Ногинесли сами. Вошёл в сердце руин, ступил на место, где некогда возвышалсяглавный храм. Над алтарём древнего храма громоздилась груда камней.

Дарийопустился на колени.

Ивремя, увлекая за собой, потекло вспять.

Нахлынуливоспоминания.

***

Детство.

Хрустпозвоночника и тонкий оборвавшийся писк.

Емувсего пять циклов. Ровесники собрались вокруг дохлой ящерицы.

—Давай ты! — Ран, вечно щербатый, с разбитой губой, толкнул его в плечо. —Слабак, давай, покажи, как умеешь.

Втораяящерица была ещё жива. Смотрела чёрными бусинками глаз, дёргала хвостом,пыталась уползти. Мальчишки смеялись.

—Ломай хребет, — приказал Ран. — Или воды не дадим.

Дарийсмотрел на ящерицу. Та открывала рот в беззвучном крике. Язык — тонкий,розовый, влажный — бился в воздухе, искал спасения.

Влага.Она тратит влагу на крик.

— Тычего? — Ран толкнул сильнее. — Боишься?

Дарийвзял ящерицу в руки. Живая, бьётся в ладонях. Сердце колотится часто-часто, вдесятки раз быстрее, чем его собственное.

— Я отпущу.— Сказал он тихо.

— Что?

— Я говорючто отпущу.

Разжалпальцы. Ящерица шлёпнулась в песок и метнулась прочь, в тень ближайшего камня.Мальчишки замерли. А потом Ран зло, с присвистом засмеялся.

—Морально слабый! Слышали? Он жалеет ящериц! Жалеть будешь, когда без водыостанешься?

В тот оборотего и правда, оставили без воды. До смены солнц. Дарий сидел на раскалённомкамне, слизывал солёную корку с губ и смотрел, как пульсирует горизонт вдрожащем мареве.

Нежалел, знал, что её смерть не даст ничего. Ни капли воды. Ни силы. Ни правды.Убийство ради убийства.

Незнал тогда, что это говорит в нём кровь Сухи. Кровь древнего народа, которыйдобровольно высушил себя изнутри. Каждую слезу, каждый крик, каждую вспышкулюбви приносил в жертву, чтобы стать вместилищем для дара. Сухи верили: «Толькотот, кто станет камнем, сможет жить вечно».

***

— Эй,отшельник!

Окриквыдернул из воспоминаний, как нож из ножен.

Дарийзамер, не оборачиваясь.

Провёлладонью по лицу. Пальцы скользнули по глубоким морщинам, зацепились за шершавыйкрай старого шрама, нащупали шелушащиеся участки, где солнце сожгло кожу досостояния пергамента. Лицо казалось высеченным из камня, который веками точилветер.

Емутридцать циклов. Выглядит на пятьдесят. Такова цена жизни под двумя солнцами.

Откудавзялись эти уроды?

— Недёргайся, — голос приближался. Хруст песка под тяжёлыми шагами. Двое. Нет,трое. — Красивое место выбрал для смерти.

Дариймедленно повернулся.

Трое. МолодыеХищники. Он узнал их по выправке, по прищуренным глазам, по ножам на поясах.Молодые, проходят обряд посвящения. Горят желанием доказать, что достойнызвания «Силы».

— Чегонадо? — Без тени страха спросил Дарий, сухим, ровным голосом.

—Воды, — оскалился старший из троицы. Шрам через всю губу, точь-в-точь как уРана. — Ты ж отшельник, у тебя всегда есть вода. Делиться надо.

— Уменя нет для вас воды.

—Врёшь.

Первыйшаг вперёд. Рука на ноже. Дарий знал это движение. Знал, что за ним последует. Будетвыпад, удар снизу вверх, под рёбра, чтобы лёгкие наполнились кровью, а воздухвыжег рану изнутри.

— Я невру, — сказал Дарий. — Даже если есть, просто не отдам. Разница есть.

—Какая? — хмыкнул второй.

— Вампридётся убить меня, чтобы убедиться.

Тишина.Только ветер воет в руинах да песок скрипит под ногами.

—Убьём, — старший вытащил нож. Бронза тускло блеснула. — И воду заберём.

— Попробуйте.

Дарий резковстал и шагнул вперёд сам. Один шаг. Второй. Хищники дрогнули, явно не ожидали.Обычно жертвы бегут или просят пощады. А этот идёт навстречу.

— Тычего? — В голосе старшего проскочили первые нотки неуверенности.

— Яздесь тридцать циклов живу, — сказал Дарий, останавливаясь в трёх шагах. — Яперестал плакать, когда вас ещё не было даже в мыслях. Во мне нет ни каплистраха. А вы мокрое, глупое мясо, которое тратит влагу на крик.

Посмотрелпрямо в глаза старшему. Серо-белые, выжженные зрачки смотрели сквозь, в самуюсуть.

—Хотите воды? — Дарий улыбнулся. Губы треснули, выступила кровь. Он слизнул её.

Первый Хищник со шрамом через губу, который при разговорекривился, обнажая жёлтые зубы выхватил нож. Бронза тускло блеснула в светебелого солнца. Металл нагрелся и воздух вокруг лезвия дрожал мелкой рябью.

— Получи, отшельник! — прохрипел он, шагнув вперёд.

Удар шёл снизу вверх, опасный, так учат Хищники, в живот.Это движение Дарий знал с детства. Цель вспороть брюшину, выпуститьвнутренности на раскалённый песок, чтобы смерть была долгой, чтобы крикиумирающего тратили влагу, привлекая стервятников.

Дарий не дрогнул.

Неуловимо ушёл в сторону. Словно поток ветра качнул сухойстебель, растущий у края бархана. Лезвие пропороло воздух в дюйме от еготуники. Дарий сквозь вытертую ткань почувствовал жар металла. А его ладонь ужесжимала запястье Хищника.

Кожа на коже. Сухая, горячая, скользкая от пота. Дарийчувствовал, как под пальцами бьётся жилка, торопливо, расточительно, тратя водуна страх, который Хищник пытался скрыть за злобным оскалом.

Рывок. Хруст. Словно Дарий переломил через колено сухуюветку саксаула. Только глуше. Мясо, связки и кость, сминающаяся поднечеловеческим усилием приглушили звук.

Предплечье Хищника выгнулось под неестественным углом.Бронзовый нож выпал из разжавшихся пальцев, со звоном ударился о камень,звякнул, подпрыгнул и замер в пыли.

Хищник даже не успел понять, что произошло. Смотрел насвою руку, на то, как кисть вдруг оказалась повёрнута тыльной стороной вверх, ив расширенных до белизны глазах плескалось непонимание. Пришла боль, заставилажелудок сжаться, а рот открыться в беззвучном крике, который всё-таки вырвалсянаружу через мгновенье

Дарий снова дёрнул, выворачивая сломанную конечность.Хрустнуло ещё раз будто ветку доломали окончательно. Кисть Хищника повисла налоскутах кожи, мотаясь из стороны в сторону при каждом движении.

Хищник заорал, из глотки вырвался захлёбывающийся, полныйживотной боли крик. Слюна брызнула изо рта, повисла на подбородке тёмныминитями. Орал, не думая о завтрашнем дне, потому что сегодняшний превратил его вкалеку.

Дарий отшвырнул его, как непригодную ни на что вешь.

Тело Хищника глухо ударилось о камни, подпрыгнуло искорчившись замерло. Он сжимал искалеченную руку, прижимал к груди, мелкодрожал и смотрел на Дария. Глаза белыеот боли и ужаса налились кровью, зрачки съёжились в точки.

Второй, что стоял слева, рванулся было на помощь, но замерна полпути. Нога повисла в воздухе, потом медленно, опустилась на песок.

Смотрел на корчащегося товарища. На сломанную, котораянапоминала обрывок верёвки. Перевёл взгляд на Дария.

Понял, что в ближнем бою не выстоять.

Рука метнулась к поясу. Сухие и шершавые пальцы, нащупалипращу. Второй рукой уже шарил по земле, ища камень.

Дарий видел это движение. Знал, что сейчас последуетудар.

И сделал то, чего Хищник не ожидал. Опустился на колено.Прямо посреди руин, под палящим солнцем, от которого плавился воздух. Прижалладонь к горячему песку. Закрыл глаза.

Песок под пальцами обжигал. Мелкие кварцевые крупицывпивались в кожу, царапали, оставляя микроскопические ранки.

Второй Хищник опешил.

Стоял с пращой в руке, сжимая в другой подобранныйкамень, и смотрел на коленопреклонённого отшельника. Молитва? Приступ?Смертельная слабость?

— Он что, сам решил сдохнуть? — прохрипел третий, тот,что маячил сзади, у входа в бывший храм.

— А мне плевать! — рявкнул второй.

Крутанул пращу. Ремень свистнул, рассекая воздух. Каменьсорвался, полетел, целя прямо в голову.

Дарий, не открывая глаз, качнул головой.

Чуть-чуть. На волосок. Камень пролетел в миллиметре отвиска, воздух от его полёта шевельнул волосы. Сзади, с глухим стуком, каменьударился о колонну, высек искру, отскочил и затерялся в пыли.

А потом песок под ногами второго дрогнул.

Сначала Хищник подумал, что показалось. Слишком долго подсолнцем, без воды, мозг начинает играть злые шутки.

Дрожь повторилась.

И песок под его сандалиями начал движение. Медленно,почти незаметно. Крупинки, лежавшие неподвижно сотни циклов, вдруг ожили. Зашевелились,потекли, закрутились в мелкую воронку.

— Ты чего стоишь? Бей ещё! — крикнул третий.

Второй раскручивал ремень пращи, чтобы лучше прицелиться.

И в этот момент земля под ним поплыла.

Не просела, и именно поплыла. Будто внизу, под тонкойкоркой спёкшегося песка, образовалась пустота, готовая принять свою жертву.Песок закрутился вокруг его щиколоток водоворотом, пошёл внутрь, увлекая засобой.

Хищник взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие.Праща выпала. Камень, отлетел в сторону. Дёрнулся, рванулся назад, но песокдержал крепко. Обволакивал ноги, втягивал, засасывал, будто тысячи невидимыхрук тянули вниз, в древнюю могилу.

— Что за... — выдохнул он, глядя, как опускается в песоквсё ниже, до колен, до бёдер.

Он заскрёб руками, пытаясь выбраться, но каждое движениетолько глубже погружало его в эту живую ловушку. Песок тёк сквозь пальцы,обжигал, царапал, забивался под ногти, не давал опоры.

— Помоги! — заорал он третьему. — Вытащи!

Но третий не двинулся с места. Смотрел, разинув рот, какего товарищ уходит в песок по пояс. Как песок вокруг него дышит, пульсирует,затягивает жертву всё глубже.

— Чего застыли?! — Донёсся полный боли и злобы голоспервого, со сломанной рукой. — Убейте его!

Третий развернулся и побежал.

Через руины. Прыгая через камни. Спотыкаясь, падая, сновавскакивая и удаляясь. Страх гнал быстрее ветра, быстрее, чем могло бы гнатьлюбое животное. Бежал, не чувствуя ног, не чувствуя, как острые камни режутподошвы, как кровь из порезов заливает следы.

Дарий медленно. Тяжело, будто веки налились свинцомоткрыл глаза.. Поднялся с колена.

Посмотрел на второго Хищника. Тот сидел по грудь в живомплену, и смотрел на Дария снизу вверх. Губы дрожали. Песок вокруг него замер,затих, но ноги по-прежнему были в ловушке, и каждый вздох давался с трудом, песокдавил на грудную клетку.

Дарий перевёл взгляд на убегающего.

И мысленно потянулся. Убегающий Хищник споткнулся наровном месте.

Ноги подкосились, будто выдернули из мышц все силы, всюводу, оставив только пустоту и дрожь. Рухнул лицом в песок, пропахал носомдлинную борозду. Песок набился в рот, в ноздри, заскрипел на зубах. Он заскрёбруками, пытаясь встать, но тело не слушалось. Мышцы отказывались работать,будто каждая клетка забыла, зачем она предназначена.

Дарий не спеша подошёл. Остановился рядом, навис тенью.Посмотрел сверху вниз.

Хищник перевернулся на спину. Лицо в песке и крови. Припадении разбил нос. Огромные, белые от ужаса глаза, смотрели на Дария. Рукидрожали, вытянувшись вперёд в бесполезном жесте защиты.

— Не убивай...

Голос сорвался, превратился в сип. Из разбитых губ,вместе со слюной, текла густая, пахнущая железом кровь. Влага. Он тратилпоследнюю влагу на мольбу.

— Пощади...

— Зачем?

Вопрос повис в раскалённом воздухе. Тишина, наступившаяпосле него, была тяжелее любого крика.

Дарий смотрел на свою ладонь. Чистая. Только песок,прилипший к потной коже. Старая мозоль у основания большого пальца, оставшаясяот ножа, который он сжимал много циклов. А глубоко, под рёбрами, пульсировало,то, чего не было вчера, что только что заставило пустыню дрожать, а врагаупасть без единого удара.

Дарий перевёл взгляд на Хищника. Тот смотрел и ждалприговора. Запах страха, кислый, резкий, смешивался с запахом крови и пота.

— Вставай, — сказал Дарий наконец. — Уходи.

Хищник не поверил. Смотрел, моргал, не двигался.

— Вставай, — повторил Дарий. Голос его звучал сухо, какшелест песка. — И запомни.

Он шагнул ближе. Всего на шаг. Хищник вжался в песок, ноДарий даже не наклонился. Просто смотрел сверху вниз,в серо-голубых, выцветшихглазах, не было ничего, кроме пустыни.

— Вода внутри. Кто не научится её беречь — тот умрёт.Даже если выпьет целую реку. Понял?

Хищник судорожно закивал. Не веря своему счастью,перевернулся, вскочил на четвереньки, пополз, пошатываясь встал, и побежал.

Криво, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь. Бежал.

Дарий смотрел вслед, пока тот не скрылся за ближайшимбарханом. Повернулся к двоим, что остались лежать у храма.

Второй сидел в песчаной ловушке. Смотрел на Дария имолчал. Первый, со сломанной рукой, затих, то ли потерял сознание, то липритворялся мёртвым.

Дарий подошёл к тому, что сидел в песке. Остановился накраю воронки.

— Хочешь жить?

Хищник судорожно кивнул.

Дарий прикрыл глаза. Сделал вдох. И мысленно отпустил.

Песок вокруг ног Хищника дрогнул, зашевелился в обратнуюсторону. Медленно, неохотно, но начал отпускать. Хищник выполз, лёг на живот идолго лежал, не в силах подняться. Тяжело, хрипло дышал.

— Уходи, — сказал Дарий. — И не возвращайся.

Хищник поднялся, пошатываясь. Посмотрел на Дария. Вглазах не было злобы. Только страх и непонимание.

— Ты... кто ты такой? — прохрипел он.

Дарий не ответил. Отвернулся и пошёл в глубь руин, туда,где ждал алтарь.

За спиной хрустел песок. Хищник бежал прочь. Дарийслушал, как удаляются шаги, и думал о том, что сегодня он отдал больше воды,чем за последний цикл.

Перевёл взгляд на первого Хищника. Тот лежал у камней,скорчившись, прижимая к груди сломанную руку. Мутные, белые от боли Глазаоткрыты. Смотрел на Дария. Ждал.

Дарий смотрел на него и не чувствовал ничего.

Ни злости. Ни жалости. Ни торжества. Только ровную,выжженную пустоту внутри, такую же древнюю, как эти руины. Хищник сам выбралсвой путь. Сам пришёл сюда с ножом. Сам хотел убивать.

Теперь пусть сам решает, как умирать.

Дарий отвернулся и пошёл к алтарю. Сзади, из-за камней,донёсся хрип:

— Ты... бросишь меня здесь?

Хищник не понимал. Ждал или добивания, или милости. Аполучил равнодушие.

Дарий не ответил. Даже не обернулся.

— Вернись! — крик догнал, когда он уже ступил на плитыхрама. — Вернись, ублюдок! Добей! Не оставляй так!

В голосе Хищника не злоба, а настоящий, животный страх,от которого волосы встают дыбом, а горло сжимается и крик превращается в сип.Страх остаться одному в пустыне без воды, без надежды, без права на быструюсмерть.

Дарий на миг замер. Необорачиваясь, сказал тихо, почти шёпотом, но ветер донёс каждое слово:

— Пустыня решит, житьтебе или нет. Я уже решил.

И шагнул под сводыхрама.

Сквозь шум ветра,донеслись сначала крики, потом хрипы, потом тишина. Дарий не знал, сколькопротянет Хищник. Может, час. Может, оборот. Может, боги Кальдара вспомнят омилосердии.

Это не его дело.

Он опустился на коленив самом сердце руин. Провёл ладонью по горячей поверхности камня...

На разговоры. Надвижения. Потрачены силы. Надо восполнять.

Пальцы скользнули по шершавому базальту, счищая вековойпепел. Который взметнулся древним, пахнущим смертью и забвением серымоблачком..

Под пеплом проступил узор. Продуманный, выверенный,нанесённый рукой мастера, который верил, что его дело переживёт века.

Дыханиезамедлилось. Грудь практически не вздымалась, воздух входил тонкой струйкой,ровно столько, чтобы не умереть. Сердце билось реже, экономнее. Так учила пустыня.Так подсказывала кровь предков.

Свистветра начал таять. Угасал, проваливался куда-то вдаль, пока не исчез совсем.Скрип песка ушёл в тишину. Последние крупицы скатились по камню и замерли.

Мирснаружи перестал существовать.

Водализала камни. Падала с уступов, кипела на перекатах, поила тех, чьи имена давностёрты. Он слышал её плеск, журчание, глухой грохот падающих струй. Чувствовалхолодный, пресный вкус, от которого перехватывает горло.

Апотом сквозь шум воды он услышал голос.

Женский.

«Ты...ты слышишь меня?»

Вгруди, где тридцать циклов назад умерло всё живое, дрогнуло.

— Ктоты? — прошептал Дарий в пустоту.

Далеко,за горизонтом, за барханами и мёртвыми городами, дрогнуло другое сердце.

## Глава 2

Он не помнил, когда впоследний раз плакал.

Слёзы — это вода.Расточительство, которое он не мог себе позволить. Дарий вообще мало что могсебе позволить. Мысль мелькнула и исчезла, как тень птицы над барханом. Он нестал за неё цепляться. Сейчас было не до воспоминаний.

Необходимо предельнососредоточиться.

Раз в шесть полныхциклов случалось то, чего не мог объяснить никто. Оба солнца скрывались загоризонтом, и над Кальдар опускалась короткая, обманчивая темнота. Которая,длилась не больше часа. Для обычных Ксеров это было время тревоги, они пряталисьв укрытиях, боясь, что тьма принесёт духов. Для Дария это было время силы.

Наступал именно такой момент. Дарий сидел в руинаххрама, где когда-то служили жрецы Вэймов или Сухи, кто теперь разберёт?

Дар Сухи просыпался в полную силу.

Граница между ним и миром начала стираться. Вокругсгустилась тьма, обняла, словно мягкая ткань, смоченная в воде.

***

Дарий родился среди Хищников. Плотью от плоти,кровью от крови клана, что звали себя «Силы».

Увидел мать. Молодую, сильную. Она стояла средисерых скал, дышала влажным воздухом и смотрела на горизонт. А потом набег.

Всхлип. Сдавленный, полный боли и ужаса. Вслед заним, грубые, гортанные голоса с интонациями, которые он знал с рождения.Интонации Хищников.

— Тащи её сюда, чего встал?! За ноги тащи, за ноги!Целее будет, если башкой не стукнется.— Да она лёгкая, как ящерица высохшая! Гляди, какая тощая. Рожать-то сможет?

Грубый смех.

— А куда денется? Напоим, накормим и разродится.Все они одинаковые.

Крики. Кровь. Её, связанную, волокут по песку.

Тень. Высокий мужчина, вождь клана, навис надженщиной, лежащей на песке. Дарий не видел лица, но чувствовал: это его мать, которуювзяли силой. Её молчание и покорность, потому что внутри рос он.

Родился и не познал молока материнской груди. Её ослабевшуюот родов, почти сразу увели в пустыню. Едва произведя Дария на свет, она сталабесполезной. Молока нет. Ослабевшая, при смерти. Лишний рот клан кормить несобирался. Двое воинов подхватили под руки, даже не дав обтереть кровь, чтотекла по ногам, капала на песок, оставляя тёмные пятна.

Обернуласьтолько один раз. Посмотрела на маленький дышащий свёрток, оставленный на песке.В глазах не было слёз. Они высыхали раньше, чем успевали появиться.

Шаги воиновзаскрипели по песку, удаляясь. Её перебросили через бархан. Тело глухоударилось о песок с другой стороны. Младенец не слышал этого, но Дарий всегдазнал, как это звучит.

Через несколькочасов ветер заметёт её кости.

Никто по ней неплакал. Никто по ней не плачет до сих пор. Потому что слёзы — это роскошь,которую никто не может себе позволить.

Ещё мокрый младенецлежал на грубой ткани и в первый и последний раз за всю жизнь плакал. Тонкий,пронзительный крик резал слух даже этим закалённым воинам.

— Заткни щенка,— бросил кто-то из Хищников. — Воду тратит.

Подошёл старший,взял на руки. Посмотрел в ещё мокрое, красное лицо.

— Не плачь. —Голос воина звучал ровно, без жестокости, но и без жалости. — Слёзы это вода. Аводу надо беречь. Вода это жизнь. А жизнь здесь не бросают в песок. Еёотнимают.

Достал нож иполоснул по своему запястью, тёмная, густая, солоноватая кровь, пахнущаяжелезом, полилась прямо в пересохший рот новорождённого. Младенец инстинктивнои жадно глотал, цепляясь за жизнь маленькими розовыми дёснами.

Так приучали ковкусу чужой жизни. Так впитывали первый закон Хищников пустыни:

«Всё, что тебе нужно, ты должен взятьсам. Даже если ты ещё не умеешь держать нож».

В первые оборотыжизни стало ясно. Его кровь не совсем та, что текла в жилах остальных. Родилсяхилым, раньше срока, от умирающей матери, но он выжил. Крепкий, цепкий, словнопустыня сама решила:

«Этому нужно жить».

***

Неизвестно, сколько прошло времени. Мгновение? Час? В прошломвремени не существовало, только вода и камни. Видение схлынуло, как вода впесок. Перед ним снова песок, камни и два солнца, не дающие передышки.

Дарий сидел неподвижно, переваривая увиденное. Понял откуда унего дар. Кровь матери оказалась сильнее любой памяти. Сильнее смерти, сильнеезабвения, сильнее законов Хищников.

— Наследственные знания — дело тёмное, — сказал когдато старый шаман Хищников.

Дарий вспомнил его, скрюченного, высохшего. Тотсидел в тени полуразрушенной стены, улыбался беззубым ртом и ковырялся остриёмножа в редких, жёлтых зубах. Глаза, выцветшие до белизны, смотрели сквозьДария, куда-то вглубь веков. — Думаешь, ты просто плоть от плоти? Кровь открови? — прошамкал шаман. — Глупый. В детях просыпается то, что спало вродителях сотни циклов. Иногда даже тысячи. Спящая кровь ведь она как вода подпеском. Ждёт, когда кто-то прокопает.

Он сплюнул песок и усмехнулся:— Только мало кто копает. Легче жить, как все.

Тогда подумал, что бредит старик. А теперь Дарий понял,тот говорил правду. Оказалось, что ему достался не дар, а глубинное наследство.Он стал единственным, в ком древняя кровь Сухи проснулась по-настоящему. Заговорила,повела, заставила видеть то, чего не видят другие.

Но времени мало, скоро закончится этот редкиймомент без солнца.

Дарий снова сосредоточился и провалился в мирпамяти Кальдара.

***

Ветер смолк. Песок перестал скрипеть. Исчез жар, чтотридцать циклов обжигал кожу, не давая о себе забыть ни на миг. Обволоклопрохладой.

Совсем рядом текла река. Дарий слышал её шум.Переливчатый говор воды, подобный музыке. Прозрачная и холодная. Бежала,перекатываясь через гальку, падала с уступов маленькими водопадами, кипела наперекатах, поила тех, чьи имена давно стёрты из памяти живых.

Единственный на Кальдаре Хранитель Сухи чувствовалэтот шум каждой клеткой иссушенного тела. Грохот воды, падающей с высоты,плеск, журчание, особый звук, когда поток разбивается о камни.

Видение было ярким. Дарий на миг забыл, гденаходится. Казалось, что стоит по колено в воде, чувствует её холод на коже, вдыхаетвлажный воздух, которого не было в пустыне триста полных циклов.

Он стоял на гладких мраморных плитах пола посредихрама.

Ступни, привыкшие к зыбкости песка, ощутилиабсолютную опору. Твёрдую. Неподвижную. Дарий даже на миг покачнулся, привыкаяк этой неестественной стабильности.

Опустил взгляд. Во все стороны простиралосьбескрайнее поле белого мрамора, расчерченное голубыми прожилками, которыеизвивались, словно карта неведомой страны. Где-то тонкие, едва заметные, аместами широкие, заливающие камень синевой, от которой начинало щипать вглазах.

Дарий сделал неуверенный шаг. Подошва скользнула погладкой поверхности, он едва удержал равновесие. Пришлось учиться ходитьзаново, ставить ногу ровно, доверяя интуиции.

Наклонился, провёл ладонью по плите. Холод.Гладкость. Почти зеркальная поверхность отразила лицо. Впервые увидел себяясно. Морщины, трещины, седые волосы и глаза, полные удивления.

Меж плит золотились швы, тонкие полоски металла.Дарий провёл пальцем по стыку, золото блеснуло в ответ.

От пола вверх поднималась прохлада. Дарий впервые вжизни мёрз. Но это было прекрасно.

Голубые прожилки казались текущей водой. Он знал,что это обман, но позволил себе в него поверить. Хотя бы здесь, в этом видении,пусть вода течёт под ногами.

Светлые, голубые стены. Такого цвета он никогда невидел. Создавалось впечатление, что по ним течёт река, застывшая в вечномпокое. Глаза, привыкшие к жёлтому песку и серому камню, к белому и багровомусвечению, с трудом различали оттенки.

На стенах расписные изображения счастливых жителейКальдара. Мужчины и женщины с округлыми лицами, в которых не было впалых щёк ивечной жажды в глазах. Кроны деревьев касались неба. Вода лилась из кувшиновпрямо на землю, и никто не боялся проливать.

Потолок уходил высоко вверх. Дарий задрал голову.Сводчатые арки смыкались в темноте, подобно рёбрам гигантского зверя, которыйрешил защитить своих детей от небесного гнева.

Вдохнул. Воздух имел вкус. В пустыне воздух простожжёт. Здесь же он был влажным, прохладным, терпким. Ветер из открытых окон нёсзапахи, о которых говорили в преданиях, но который никто уже не помнил.

Голову закружил запах цветов, раскрывшихся в саду.Их аромат достигал храма. Немного терпкий, напоминающий о том, что жизнь можетбыть иной. Совсем иной.

Сквозь открытые арочные окна доносился шелестлистьев. За стеной стояли деревья. Дарий не видел их, но слышал их дыхание.Кроны были полны жизни.

Пели птицы. Не хищные крики стервятников, апереливы, трели, щебет.

Посреди этого великолепия Дарий почувствовал, как пощеке течёт что-то влажное. Провёл рукой — слеза? Нет, просто воздух был настольковлажным, что оседал на коже.

Белая Луна заливала храм своим холодным сиянием, вкотором жили своей жизнью тени. В глубине зала, там, где тени сгущались внепроглядную черноту, возникло движение. Дарий подумал, что это игра света.

Но тень отделилась от стены. Стала плотнее. Обрелаформу.

Из мрака вышла женщина.

Молодая. Сильная. С глазами, полными света, которыйон видел только во снах. Та, кого он никогда не знал, но помнил каждой каплейиссушенной крови.

Мать.

Живая стояла перед ним, в этом храме, которогобольше нет, в мире, который сгорел триста циклов назад. Смотрела на него иулыбалась. Так, как может улыбаться только мать, впервые увидевшая своё дитя.

Дарий рванул к ней. Весь, без остатка, забыв продар, про пустыню, про всё. Тридцать циклов пустоты схлопнулись в одномгновение, и в этом мгновении была только она.

Но мать отшатнулась. Подняла руку — резко,испуганно.

— Не смей! — голос её ударил, как пощёчина. — Стой, гдестоишь!

Дарий замер. Застыл, будто налетел на невидимуюстену. В груди кольнуло так остро, что на миг перехватило дыхание.

— Почему? — спросил он. Голос сел, превратился вхрип. — Ты моя мать. Я тридцать циклов…

— Я знаю. — Она улыбнулась сквозь слёзы, которые ужекатились по щекам. — Каждый твой шаг. Каждую каплю крови. Каждую ночь, которойу нас нет, я была рядом.

— Тогда почему ты отталкиваешь меня?

Мать молчала. Серебристый свет Белой Луны струилсяпо её лицу, делал её почти прозрачной, призрачной, ненастоящей. Она смотрела нанего — и в глазах её была такая тоска, что у Дария заломило в висках.

— Ты знаешь, чем платишь за видения, — сказала онатихо. — Каждое мгновение здесь забирает твою плоть. Но если ты коснёшься меня…— она запнулась, подбирая слова. — Это запечатает связь. Ты сможешьвозвращаться сюда снова и снова. Но каждый раз, когда ты будешь пить воду всвоём мире, она будет превращать тебя в камень. Вода станет для тебя ядом.

— Я знаю. Я уже заплатил.

— Ты не понимаешь. — Мать шагнула ближе — и сноваостановилась, заставив себя держать дистанцию. — Вода всегда будет убиватьтебя. Любая вода. Каждая капля, что коснётся твоих губ, будет отнимать жизньбыстрее, чем самая лютая жажда. Ты выпьешь — и окаменеешь. Не сразу. Медленно.Но неотвратимо.

— Я хочу обнять тебя, — сказал он просто. — Одинраз. За всю жизнь.

Мать закрыла глаза. По щеке её текла настоящая,солёная слеза. Влага. Кто-то тратил воду… на него.

— Не надо, — прошептала она. — Прошу тебя. Не надо.

Но Дарий уже шагнул.

Один шаг. Второй. Третий.

Голубые стены храма поплыли, вода в прожилках подногами забурлила, закипела. Мир видения сопротивлялся его движению, но Дарийшёл. Он чувствовал, как каменеет кожа на руках, как тяжелеют ноги, как трещинырасползаются по телу, — но не остановился.

Он протянул руку и коснулся её лица.

Кожа под пальцами была мягкой, влажной, такой, немогла быть кожа ни одного живого существа в Кальдаре. Она пахла дождём. Тем,что шёл триста циклов назад. Тем, о чём слагали легенды, в которые никто неверил.

Мать всхлипнула. Прижалась щекой к его ладони.

— Глупый мой, — прошептала она. — Глупый, храбрый,любимый мой мальчик.

А потом отстранилась, взяла его за руку — ту самую,которой он коснулся её, — и перевернула ладонью вверх.

Дарий посмотрел и замер.

По коже от запястья к пальцам ползла серая прожилка.Тонкая, как трещина на камне. Там, где она проходила, кожа твердела, серела,переставала быть кожей. Но это было не всё. Прямо на глазах от основной линииотделились новые, тонкие ответвления. Они поползли вверх, к локтю, опутываяруку серой паутиной.

— Вот цена, — сказала мать. Голос её дрогнул. —Теперь вода для тебя — смерть. Каждый глоток будет делать это. Медленно. Нонеотвратимо.

Дарий смотрел на свою руку и не чувствовал боли.Только странное, пугающее спокойствие.

— А видения? — спросил он. — Если я вернусь сюдаснова…

— Каждое новое видение будет забирать тебя у живых.Чем дольше ты здесь, чем глубже погружаешься в память, тем больше плотиоставляешь взамен. Однажды ты просто не вернёшься. Останешься здесь. Со мной.Навсегда.

Она сказала это спокойно, но Дарий услышал в еёголосе то, что пыталась скрыть материнская гордость.

Отчаяние.

— Я не хотела, — прошептала она. — Я позвала тебя,потому что пришло время. Потому что ты должен был узнать правду. Но я не знала,что ты сможешь коснуться. Никто из нас не знал. Этого не случалось раньше. Ядумала, видения — это всё, на что вы способны. Смотреть. Слушать. Но невмешиваться.

— А я вмешался.

— Да. — Мать улыбнулась сквозь слёзы. — Потому чтоты мой сын. Потому что в тебе течёт моя кровь. Потому что ты тридцать цикловискал то, чего не можешь найти, а когда нашёл — не остановился. Я горжусьтобой. И буду гордиться, даже если однажды ты превратишься в камень у меня наглазах.

Голос её дрогнул на последних словах.

— А теперь иди, — сказала она. — Иди и найди её.Времени мало.

— Кого?

— Мирославу. — Имя легло на язык матери, какпоследняя капля воды на раскалённый камень. — Она твоя пара. Не для продолжениярода. Не для утоления плоти. Для другого. Для того, что должно было случитьсятриста циклов назад, но не случилось, потому что мир сгорел.

— Что именно?

— Вы встретитесь — и либо спасёте этот мир, либодобьёте его окончательно. Даже я не знаю, чем кончится ваш путь. Знаю только,что без неё ты просто кусок гранита, который умеет думать. А без тебя она —вода, которая течёт впустую.

— Где она?

— Там. — Мать махнула рукой куда-то в сторону, застены храма, за Белую Луну, за горизонт. — Я не знаю точно. Я только чувствуюеё, как чувствовала тебя все эти годы. Она есть. Она ждёт. Иди.

Дарий смотрел на неё, впитывая каждую черту, каждуюморщинку, каждую слезу на её щеках. Знал, что видит её в последний раз.

— Я вернусь, — сказал он. — Когда всё кончится. Явернусь к тебе.

Мать покачала головой.

— Нет. Если ты вернёшься сюда живым — ты невернёшься в свой мир. Здесь нет места для живых. Только для памяти.

— Тогда я стану камнем. И останусь с тобой навсегда.

Она шагнула назад, в тень. Там, куда не доставалсвет Белой Луны.

— Прости меня, — сказала она. — За то, что не уберегла.За то, что не накормила. За то, что оставила одного в этом аду. И за то, чтотеперь…

Она не договорила. Исчезла.

А Дарий остался стоять посреди тающего храма с серойпрожилкой на руке и именем, которое жгло язык сильнее любой жажды.

«Мирослава».

Дария выбросило из видения.

Короткий момент двойного заката закончился. Из-загоризонта выползал диск багрового солнца, заливая руины светом запёкшейсякрови.

Дарий сидел на коленях среди камней. Лицо его быломокрым.

Он провёл ладонью по щеке и посмотрел на пальцы.Влага. Настоящая. Солёная.

Он плакал. Второй раз за тридцать циклов.

Закатал рукав. Рука от запястья до локтя былаопутана серой паутиной. Тонкие, ветвистые линии тянулись к плечу, к ключице, ксердцу.

— Мирослава, — прошептал он в пустоту. — Я тебя найду.

Имя легло на язык, как капля воды на раскалённыйкамень. Зашипело. Впиталось. Осталось.

Он не вытирал слёз. Позволил им течь. Позволил себеэту роскошь — оплакать ту, кого никогда не знал, но кто всё это время былрядом.

Ветер шелестел песком. Сквозь тишину, сквозь шелестпеска и далёкий вой, он услышал слабый, едва уловимый зов.

Где-то там, за горизонтом, за барханами и мёртвымигородами, билось другое сердце. То, что искало его так же, как он искал его.

Дарий поднялся. Посмотрел в сторону, откуда шёл зов.

— Я слышу тебя, — сказалон. — Я иду.

## Глава 3


В пятнадцати оборотах пути от руин древнего храма, раньшешумело море, а теперь посреди солончаков расположился город.

У него было много имён. Купцы звали Перекрёстком. Здесьсходились все караванные пути восточной части Кальдара. Беженцы звали ПоследнимПричалом, Потому что дальше начиналась мёртвая соляная пустыня, откуда невозвращаются. Местные, щерясь в беззубых улыбках, называли его Гнилым Клыком. Закривые башни, торчащие из-за стен, и за нрав обитателей. Чаще всего звалипросто Рынок. И это имя характеризовало и подходило городу лучше всего.

На сотни вёрст вокруг это было единственное место,где встречались живые. Сюда стекались торговцы, наёмники, беженцы и те, ктопотерял всё, включая имя. Здесь продавалась и покупалась вода, решались многие судьбыщелчком пальцев, умирали за глоток и убивали за флягу. Можно было купить раба ипродать себя в рабство или исчезнуть. И никто не задаст ни одного лишнеговопроса.

Стены города сложили из серого камня более трехсотциклов назад, когда ещё были леса и вода. Потом обмазали глиной. За тристациклов засухи глина превратилась в такой же крепкий камень, как тот, что былпод ней. На стенах, на специальных площадках, торчащих наружу, как птичьинасесты, стояли стражники. В руках у каждого был составной лук. Тонкая основаиз саксаула — единственного дерева, что ещё росло в мёртвых руслах рек,усиленная роговыми накладками и обмотанная сухожилиями. Такое оружие береглипуще воды. На изготовление такого оружия уходили месяцы работы, и служило онопоколениями. Ладони стражей отполировали роговые пластины до маслянистогоблеска.Охранники бдительно всматривались в пустыню. Отслеживаяпередвижение всех караванов попадающих в поле зрения, чтобы доложить хозяевам,и выискивая малейшую опасность, чтобы закрыть ворота.

Внутри город жил своей жизнью. Узкие улочки, кривые,как высохшие реки, были забиты людьми, верблюдами и повозками. Здесь стоялособый запах большого города, который не спутаешь ни с чем. Пот, моча, прелаяшерсть, прогорклое масло. И редкий запах воды, от которого перехватывало горлодаже у бывалых пустынников. Воду привозили на продажу или обмен в бурдюках издальних оазисов.

На центральной площади, в тени навесов из верблюжьейшерсти, сидели менялы. Глаза были узкие, как щели, пальцы длинные и быстрые.Они меняли воду на бронзу, бронзу на рабов, рабов на информацию. В этом городеинформация стоила дороже воды. Потому что вода даёт жизнь на один оборот, аинформация навсегда.

Кор вышел к городу в момент, когда багровое солнце клонилоськ закату и заливало стены цветом запёкшейся крови.

Он нёс на плече свёрток, завёрнутый в грубуюмешковину. Свёрток был тяжёлым и время от времени дёргался, но Кор не обращалвнимания. Он шёл, глядя прямо перед собой, и даже стражи на стенах, глянув нанего, отводили глаза. Его облик вызывалстранное чувство и заставлял держаться как можно подальше от этого путника.Слишком спокойный и пустой взгляд. Высокий, жилистый, с лицом, густо изрезаннымшрамами. Казалось, что под кожей не мышцы, а сплошные рубцы. На теле каждый полученныйудар и каждая схватка оставили свой след, его тело было картой войны,вырезанной на плоти. Светлые, почти белые Глаза, выцветшие от солнца ибессонных ночей, смотрели на мир без интереса. Для Кора мир давно перестал бытьчем-то, на что стоило смотреть.

Очень давно он был воином клана Хищников. Был у негодом, была семья, было имя. Потом отряд перебили. Всех. До последнего младенца.Кор вернулся из похода и нашёл только пепел, обглоданные кости и ветер в пустыхшатрах.

С тех пор он охотник за ведьмами.

В свёртке была одна из таких. Старуха из племениТири, которое промышляло воровством на караванных путях. Поймал её три оборотаназад, когда та пыталась сбыть краденое. Клялась, что видит будущее, что знает лунуи та ей шепчет, что она особенная. Кор таких насмотрелся, каждая вторая шлюхана Рынке объявляла себя пророчицей, чтобы набить цену. Но на эту старуху былзаказ. Знал, что если окажется лгунья, он просто продаст её в рабство. В любомслучае останется в прибыли.

Городские ворота были открыты, днём их не закрывалиникогда. И его здесь знали хорошо. Слишком много народу входило и выходило,запирать их было бы глупо. Кор шагнул внутрь, и его сразу же обдало волнойзапахов, звуков и криков. Рынок жил своей жизнью, которому не было дела какоена небе солнце, белое или багровое.

Прошёл через толпу, не глядя по сторонам. Ксерышарахались от него, как ящерицы в норы при приближении хищной птицы. Свёрток наплече дёрнулся, и Кор машинально стукнул по нему кулаком. Свёрток затих.

Дом на окраине, где его ждали, был похож на всеостальные дома в этом городе. Серый камень, узкие окна без стёкол, затянутыетканью, плоская крыша. Кор, не постучав вошёл внутрь.

В комнате без окон, освещённой только маслянойлампой, сидели пятеро.

Масляная лампа была роскошью, масло стоило дорожеводы, втридорога дороже. Его везли с юга, из Мёртвых земель, где из-подкамней сочилось чёрное масло, и каждая капля была на вес бронзы. Но эти пятеромогли себе позволить такую роскошь. По их одежде, блеску бронзовых застёжек, и вальяжно,уверенных позах. — Кор, не сомневался,что заплатят.

— Привёз. — Сказал он, сбрасывая свёрток на пол.

Ткань размоталась, и все увидели старуху. Тощая,седая, с выпученными от страха глазами, мычала сквозь кляп, дёргалась, новерёвки были затянуты крепко.

— Это она? — Спросил один из сидящих. Тот, что былближе к лампе.

— Сомневаешься во мне? Она самая. — Кор пнул старухуноском сандалии. — Ведьма из Тири, как вы и просили.

В комнате повисла тишина. Пятеро переглянулись. Заговорилтот, что сидел глубже всех.

— Развяжи её. Хочу услышать.

Кор пожал плечами, наклонился, ловко привычно, безлишних движений распутал верёвки. Старуха забилась, выплюнула кляп и заорала.

— Да какие сны, люди добрые! Врёт он всё! Ничего яне вижу, старая я, слепая почти! Он меня на дороге схватил, силком приволок!Отпустите, ради всего живого!

Кор даже не изменился в лице.

— Врёт, — сказал он спокойно. — Я проверял. Вплемени все знают.

— Да не было никаких снов! — завизжала старуха. — Тирисами придумали про три найденных источника, а мне приписали, чтобы туфту дуракамв три дорога продать!

Она билась на полу, царапала камень ногтями,пыталась уползти. Один из сидящих наступил ей на ногу. Хрустнуло. Старухавзвыла и затихла.

— Проверяли? — спросил тот, кто сидел дальше всех отсвета.— Я своё дело знаю, — Кор сплюнул на пол. — Опрос свидетелей,проверка фактов. Всё сходится. Никаких сомнений. Кого заказали, того я ипринёс.

Старший долго молчал. Потом встал, шагнул в светлампы. Обычное лицо, которое забываешь через минуту после того, как отвернулся.Только глаза у него были мёртвые. Как у ящерицы, что сдохла на солнце.

— Ты дурак, Кор, — сказал он тихо. — Или думаешь, мыидиоты?

— Чего?

— Мы навели справки. По своим каналам. Эта старухадаже не из того племени. Ты привёл нам первую попавшуюся, надеясь срубитьденег. Нас, — он усмехнулся, — на такие штуки не купишь.

Кор смотрел на него, не моргая.

— Я привёл ту, кого вы просили. Ведьму из Тири.Доказательства есть. Платите.

— Нет, — отрезал человек с мёртвыми глазами. — Тыпривёл мусор. Забирай и уходи.

Он повернулся спиной, давая понять, что разговорокончен.

Кор не двинулся с места.

— Я пришёл за платой, — сказал он ровно. — Тыобещал. Я выполнил.

— Ты выполнил? — человек обернулся. — Ты притащилбабку, которая врёт громче, чем осёл орёт. Ты даже не проверил нормально. Тыпросто схватил кого-то по дороге и надеялся, что мы не заметим.

— Я проверил.

— Плохо проверил.

Кор вздохнул. Он знал, что это может случиться.Заказчики часто пытались кинуть, если находили повод. Иногда повод былнастоящим, иногда выдуманным. Это всегда была игра: кто кого переиграет.

— Хорошо, — сказал он. — Я забираю её обратно.Продам в рабство. Верну хотя бы часть.

Он наклонился, схватил старуху за волосы и потащил квыходу.

— Стоять, — голос человека с мёртвыми глазамищёлкнул, как тетива.

Кор замер.

— Ты её уже привёл. Кто знает, может, ты простоспрячешь её на пару дней, а потом снова явишься? Нет. Оставь. И уходи.

— Без платы?

— Без платы.

Кор медленно выпрямился. Выпустил волосы старухи. Тазаскулила и отползла в угол.

— Значит, так, — сказал Кор, и голос его стал тихим,почти ласковым. — Я шёл сюда три оборота. По жаре. Нёс этот мешок на плече.Тратил свою воду, свой пот, своё время. Вы обещали мне десять фляг за Ведьму изТири. Я привёз Ведьму из Тири. Не моя вина, что она оказалась пустышкой. Я сделалсвою работу. Вы делайте свою.

— Или что? — человек с мёртвыми глазами даже неповысил голоса.

Кор улыбнулся.

Редко кто видел улыбку Кора. Те, кто видел, обычножили недолго.

— Или я возьму сам, — сказал он.

Человек с мёртвыми глазами подал команду, кивнулостальным.

Трое из сидящих встали. В руках появились ножи. Бронзатускло блеснула в свете лампы.

— Ты в моём доме, — напомнил человек с мёртвымиглазами. — И ты один.

— Я это заметил, — кивнул Кор.

И шагнул вперёд.

Первый только поднял нож, как Кор ему под рёбра ужевбил свой кулак. Удар пришёлся в солнечное сплетение, у противника перехватилодыхание, он согнулся, хватая ртом воздух, а Кор тут же добавил коленом в лицо.Хруст шейных позвонков, кровь и тишина.

Второй полоснул ножом, целя в живот. Кор ушёл всторону, перехватил руку, рванул на себя и одновременно вверх. Сустав хрустнул,нож выпал. Кор не отпуская сломанной руки, ударил ногой в спину нападавшему. Оттакого удара подломился не только позвоночник, но и ребра вылезли наружу.

Третий был умнее и не полез вперёд, а метнул нож.Кор едва успел отклониться, бронза пропорола воздух у самого уха и с лязгомударилась о каменную стену.

— Глупо, — сказал Кор. — Оружие бросать нельзя.

Кор даже не вздрогнул. Только проводил взглядоммелькнувшее лезвие. А потом шагнул не к третьему, а к столу, за которым минутуназад сидели заказчики. Рука метнулась, схватила тяжёлую бронзовую чашу,оставшуюся после ужина.

Третий понял его замысел слишком поздно, рванулвторой нож, висевший на поясе, но Кора уже не был на том месте, где только чтостоял.

Удар чашей пришёлся точно в локоть метательной руки.Хрустнуло. Нож выпал. Кор перехватил чашу обратным хватом и со всей силывпечатал её в лицо противника.

Тот отлетел к стене, сполз по ней, оставляя кровавыйслед. Глаза закатились, но он ещё дышал.

Кор не стал добивать. Только вытер край чаши о еготунику и поставил обратно на стол. Ровно. Аккуратно. Будто ничего не случилось.

Развернулся к тем, кто лежал на полу. Один свывернутой рукой, второй со сломанной шеей.

Человек с мёртвыми глазами стоял у стены и смотрелна происходящее абсолютно спокойно. Ни один мускул не дрогнул на его лице, покаКор убивал троих.

— Ты псих, — сказал он, когда всё кончилось.

Кор поправил фляги за спиной.

— Я охотник, — ответил он ровно. — Плати.

Старший медленно, стараясь не делать резкихдвижений, полез за пазуху. Достал три бронзовые пластины.

— Это задаток. Остальное в подвале. Десять флягВоды. Я не вру.

Кор взял пластины, повертел в пальцах. Настоящие.Потом кивнул в сторону старухи, которая забилась в угол и тряслась, глядя на тритела, распростёртые на полу.

— Эту продашь?

Человек с мёртвыми глазами перевёл взгляд настаруху. Та заскулила громче.

— На корм скорпионам, — сказал он равнодушно. —Забирай бесплатно. Мне такой товар не нужен.

— Я скоро вернусь за водой. — Хмыкнул Кор.

Подошёл к старухе, схватил за шкирку и потащил квыходу.

— Врёшь всё, — прошипела она, когда он выволок её вкоридор. — Врёшь, что я ведьма. Зачем? Зачем ты меня сюда привёл?

— За платой, — ответил Кор.

— Нет же платы! Убили троих, а платы нет! Толькозадаток!

— Задаток тоже плата. Те трое. Сами выбрали своюсудьбу. — Кор кивнул назад. — А этот всегда платит.

Он вышел на улицу. Багровое солнце почти село, из-загоризонта уже поднималось белое. Воздух на миг стал чуть прохладнее, но Кор незамечал таких мелочей.

— Что теперь со мной будет? — спросила старуха.

Кор посмотрел на неё. Тощая, старая, грязная. Зубыредкие, глаза слезятся. Даже за медяк никто не купит.

— Скорпионам, — ответил он. — Как он сказал.Скорпионам на корм.

Она взвыла, рванулась, попыталась выскользнуть. Корразжал пальцы, и она, не ожидая, кубарем покатилась по пыльной земле. Вскочилаи побежала в переулок, припадая на одну ногу, спотыкаясь, падая, снова вставая.

Кор смотрел ей вслед. Не спешил.

Когда тень переулка уже готова была проглотитьстаруху, рука Кора метнулась к поясу. Короткое движение и бронзовый нож, тусклоблеснув в свете багрового солнца, вошёл ей точно между лопаток.

Старуха дёрнулась, выгнулась, попыталась закричать,но вместо крика изо рта вырвался только сухой, сиплый выдох. Она рухнула лицомв пыль и затихла.

Кор неторопливо подошёл, вытер нож о её грязнуютунику, вернул на пояс. Перевернул тело, убедился, что готова. Взвалил на плечо,только теперь старуха не дёргалась и не скулила.

— Много вас таких, — сказал он тихо. — А ведьмнастоящих нет.

Он нёс её через весь город, и никто не остановилего. Здесь никто не задавал вопросов. Каждый занимался своим делом. А дело Кора,было охота.

«Ферма скорпионов» только название, здесь разводили,ящериц и другие виды животного мира Кальдара, пряталась в тени восточной стены.Кор знал это место, бывал не раз. Сюда свозили трупы, сюда же приносили живых,которым не повезло. Этим гадам на ферме всё равно, что жрать главное, чтобымясо было свежим.

Хозяин фермы, кривой одноглазый Ксер по прозвищуГлист, сидел у входа, перебирал бронзу.

— Опять ты, — прошамкал он, увидев Кора. — И сновас товаром?

— Бери, — Кор сбросил старуху к его ногам. — Ещётёплая.

Глист пнул тело, перевернул, заглянул в лицо.Поморщился:

— Старая. Тощая. Кожи да кости. Мои питомцы такоене жалуют.

— Ты берёшь или нет? — голос Кора стал тише.

Глист покосился на него, на нож на поясе, снова настаруху. Цену знал: если сейчас откажется, Кор может и его пристроить к «скорпионам».Вместе с бронзой.

— Ладно, — буркнул он. — Медяк. За свежесть.

Кор кивнул. Взял монету, проверил на зуб. Сунул вкошел, чтобы не потерять.

— Бывай, — сказал он и пошёл прочь, не оглядываясь.

Глист смотрел ему вслед, качал головой. Потом пнулстаруху ещё раз, для верности и потащил в сарай, к клеткам.

А Кор уже скрылся в переулках, растворяясь вгороде, который никогда не спал. В кармане звякнул медяк. Мало, но хоть что-то.Он шёл обратно в дом. В подвале ждали десять фляг с водой. Человек с мёртвымиглазами не врал, он был из тех, кто умеет считать. А считать он умел хорошо.

***

В подвале действительно было десять фляг. Корпроверил каждую. Вода была чистой, без запаха, хорошая вода. Забрал всё, неоставив ничего. Хозяин с мёртвыми глазами стоял наверху лестницы и молчасмотрел, как Кор уходит.

— Ты мог бы работать на меня, — сказал он, когдаКор уже поднимался по ступеням.

— Мог бы, — согласился Кор. — Не хочу.

— Почему?

Кор остановился. Посмотрел на него через плечо. Вполутьме его глаза казались двумя белыми пятнами на тёмном лице.

— Ты мёртвый, — сказал он. — Я не работаю намёртвых.

И вышел.

Человек с мёртвыми глазами остался стоять в пустомдоме, среди трёх трупов, в свете догорающей масляной лампы. Он смотрел надверь, за которую вышел Кор, и молчал.

Впервые за много лет ему стало страшно.

***

Город никогда не спал, просто затихал на час, когдалюбое солнце находилось в зените, когда жара была невыносимой, а воздух раскалённый.В этот час даже самые отчаянные грабители прятались по норам.

Кор шёл по полупустым улицам. На плече виселидесять фляг с водой. Богатство, за которое в этом городе могли убить. Но он шёлоткрыто, не прячась, не таясь.

Он вышел из города через западные ворота, когдабелое солнце уже показало краешек над горизонтом. Пустыня встречала егопривычным жаром и ветром, пахнущим пылью и вечностью.

Кор остановился. Посмотрел на восток, туда, гдеостался дом с тремя трупами и человеком с мёртвыми глазами.

— Скорпионам, — сказал он, вспоминая старуху.

И пошёл в пустыню.

Впереди была только жара, песок и охота. Можетбыть, он найдёт настоящую ведьму. Может быть, нет. Главное искать. Потому чтоесли перестать искать, то зачем тогда жить?

Песок скрипел под ногами. Ветер нёс пыль. Двасолнца продолжали свой вечный бег.

А его дело охота. И он делал её хорошо.

## Глава 4

Кор шёл двенадцатый оборот.

Десять фляг за спиной, когда уходил из Перекрёстка,превратились в семь. Три фляги чистейшей воды, лучшей, что он когда-либо пил,ушли в песок, в пустоту, в погоню за призраком по имени Мирослава.

Ушёл из этого города с именем, которое мёртвоглазыйобронил на прощание. Решил, сам проверить информацию. На восток, за соляныеполя, в развалины древнего храма, где, по слухам, являлась женщина, из-под ногкоторой текла вода.

Он перебирал в памяти эти двенадцать оборотов, поканоги сами несли его обратно к городу. Каждый пройденный шаг. Каждая потраченнаякапля. Каждая жизнь, которую он забрал, выпытывая дорогу к легенде.

Первые два дня Кор шёл по следу каравана, который послухам шёл в мёртвый город. Караван не прятался, в пустыне это бессмысленно.Хищники всё равно найдут, если захотят. А если не Хищники, то опасность одна,это солнце, жажда и ветер. Караван шёл открыто, значит, либо дураки, либочувствуют себя в безопасности.

Кор их настиг на третий оборот, когда багровоесолнце выползало из-за горизонта, окрашивая барханы в алый цвет.

Два верблюда. Трое охранников. Женщина и ребёнок летпяти, не больше. Он прижимался к матери и смотрел на приближающуюся фигуруогромными, от страха глазами.

Кор не скрывался. Открыто вышел из-за дюны, и онисразу увидели высокого, жилистого, с лицом, изрезанным шрамами охотника. Девятьфляг за спиной. Нож на поясе. Ивыцветшие, пустые как небо над Мёртвыми землями глаза.

— Стой! — старший выставил перед собой копьё. — Ктоидёт?

Кор остановился в десяти шагах. Посмотрел на копьё.Медный наконечник, плохо насаженный, расшатанный. Таким только ящериц пугать, ноне его.

— Подскажите мне дорогу, — сказал он. — Мне нужнадорога.

— Куда?

— К развалинам. Мёртвый город. Древний храм. Гдевода течёт из-под камней.

Старший переглянулся с остальными охранниками.Женщина крепче прижала ребёнка к себе. Тот не плакал, боялся даже дышать.

— Не знаем, — слишком быстро сказал старший. — Неслышали. Иди своей дорогой.

Кор вздохнул.

— Ты врёшь.

Шаг вперёд. Ещё один. Старший поднял копьё, целясь вгрудь. Кор даже не замедлился. Когда наконечник оказался в трёх пальцах от еготуники, он качнулся в сторону, неуловимо, будто ветер переместился и ударил.

Ладонью плашмя по горлу. Не сильно, ровно настолько,чтобы старший захрипел, выронил копьё и рухнул на колени, хватаясь руками за повреждённоегорло.

— Я спрошу ещё раз, — сказал Кор, глядя наостальных. — Дорога!

Второй охранник, молодой, с редкой бородёнкой,рванул нож. Кор перехватил руку, вывернул, услышал треск сустава. Короткий криктратящий влагу. Ударил головой в лицо. Хруст переносицы.

Третий не двинулся с места. Смотрел то на Кора, то настаршего, который всё ещё стоял на коленях и пытался вдохнуть, на второго,лежащего без сознания в луже собственной крови. Потом перевёл взгляд на женщинус ребёнком.

— Не надо, — прошептал он. — Пожалуйста.

Кор подошёл ближе. Встал напротив.

— Дорога!

— Я... я покажу, — выдохнул мужчина. — Нарисую. Напеске. Только не трогай.

Мужчина упал на колени, дрожащими пальцами началчертить линии. Вот здесь Перекрёсток. Вот здесь соляные поля. Вот здесь, задвумя грядами, развалины. Старый храм, проклятое место, никто туда не ходит,вода там была, говорят, давно, ещё до двух солнц, но сейчас...

— Хватит, — оборвал Кор. — Я понял.

Посмотрел на карту. Запомнил.

Потом перевёл взгляд на старшего, который всё ещёсипел, ловя ртом воздух. На второго, лежащего лицом в песке. На третьего,застывшего на коленях. На женщину и ребёнка.

Ребёнок смотрел не моргая. Глаза две чёрные бездны.Ни слезинки. Ксеры не плачут.

— Я показал, — прошептал мужчина. — Ты обещал.

Кор наклонился, поднял копьё, которое выронилстарший. Проверил наконечник. Плохой. Расшатанный.

— Я ничего не обещал, — сказал он.

Удар пришёлся мужчине в висок. Тот даже не охнул,стекленеющими глазами рухнул на свою карту, стирая её лицом.

Старший попытался встать. Кор ткнул копьём ему вгорло, навалился всем телом, продавливая наконечник глубже. Тот хрипел,дёргался, но Кор держал, пока хрипы не стихли.

Второй даже не очнулся. Кор перерезал ему горлоножом, быстро, чисто, без лишних движений.

Женщина не шевелилась. Сидела, прижимая ребёнка, исмотрела прямо перед собой. Глаза сухие. Лицо белое, как соль. Ждала.

Кор подошёл. Посмотрел сверху вниз.

— Ты видела моё лицо, — сказал он. — Он тоже.

Кивок на ребёнка.

— Мы никому не скажем, — голос женщины дрогнул. —Клянусь водой. Клянусь костями предков. Мы никому...

— Знаю. — Перебил Кор. — Вы никому не скажете.

Он ударил женщину в висок рукоятью ножа. Онаобмякла, завалилась набок. Ребёнок дёрнулся, открыл рот, но крик не успелродиться. Кор перехватил его за горло, легко сжал пальцы. Тонкая шея хрустнула,как сухая ветка.

Тело упало на песок рядом с матерью.

Кор постоял минуту. Посчитал.

— Пять. — Сказал он вслух. — И это только начало.

Развернулся и пошёл дальше, туда, где за горизонтомждали развалины, которых нет, и женщина, которой не существует.

Потом кочевой стан у высохшего русла. Племя Тири, изкоторого он принёс на заказ последнюю «ведьму». Толком не объясняя, зачемпришёл. Прошёлся по шатрам, как ветер смерти. Семеро мужчин, четверо женщин,двое детей, которые попались под руку, когда пытались бежать. Староста,трясущийся от страха, на коленях рисовал на песке карту.

— Здесь, господин, здесь развалины, — лепетал он,размазывая слюни по лицу. — Никто туда не ходит, проклятое место, духи там,вода ушла...

Кор проверил карту. И убил старосту.

Двадцать семь. Тридцать. Счёт сбивался.

В развалинахпробыл четыре оборота. Обшарил каждый камень, каждый провал, каждуютень. Сухой колодец, пустые гробницы, стены, исписанные знаками, которых он непонимал. В первый оборот под алтарёмнашёл пустой тайник. На второй, скелета в доспехах, рассыпавшегося впрах от его прикосновения. На третий услышал шум воды.

Бросился туда, о камень повредил палец на ноге,прополз последние сто шагов на локтях, обдирая кожу в кровь.

Источник оказался миражом. Самый настоящий,дрожащий, издевательский мираж. Кор сидел на раскалённых камнях, смотрел, как таетвода, которой нет, и впервые за много лет хотел кричать.

Не закричал. Сэкономил влагу.

Два кочевника, попытавшихся ограбить, когда онвыходил из развалин. Ещё трое, которые просто оказались на пути. Уже на путиобратно мальчишка, лет двенадцати, в караване проходившем на встречу, балуясь, бросилв его сторону камень. Кор убил его первым, самым долгим способом, какой смогпридумать. Чтобы другим неповадно было.

Потом были допросы. Кочевники, торговцы, отшельники,беглые рабы. Все, кого встречал на обратном пути. Кор не спрашивал вежливо. Неоставлял свидетелей.

— Женщина? Вода течёт из-под ног? Говори.

— Не видел, господин, клянусь двумя солнцами...

Хруст. Следующий.

— Слышал? От кого слышал? Имя?

— Старик говорил, давно, он уже умер, правда,умер...

Хруст. Следующий.

— Развалины? Другие развалины? Показывай.

— Там ничего нет, я там был, пусто...

Хруст.

Сорок семь. Пятьдесят три. Шестьдесят.

Он перестал считать. Цифры ничего не значили.Значила только вода, уходящая из фляг. Он экономил, но потратил три фляги надвенадцать оборотов жизни в пустыне.

А Мирослава так и осталась именем. Звуком.Призраком.

Кор остановился на гребне бархана, прищурился,вглядываясь в горизонт. Марево плясало над соляным полем, искажая реальность,превращая камни в города, а города в миражи. Но Кор умел отличать мираж отнастоящего. Миражи не пахнут.

А ветер нёс запах.

Вода. Много воды. И ещё Ксеры. Много Ксеров.

— Перекрёсток, — сказал он вслух. Голос прозвучалхрипло, сухо, будто камни тёрлись друг о друга. — Двенадцать оборотов,шестьдесят с лишним трупов, три фляги воды, а я всё там же.

Он поправил лямки, прижимающие оставшиеся семь флягк спине, и двинулся вниз по осыпи. Соль хрустела под ногами, въедалась втрещины на пятках, жгла. Кор не замечал. Боль давно стала просто ещё однимощущением, как жар, как жажда, как хруст песка и соли под ногами. Он не замечалеё. Она не мешала.

Он шёл к городу, который никогда не спит, чтобынайти мёртвоглазого и вытрясти из него всё, что тот не сказал в прошлый раз.Всё, что заставило его потратить двенадцать оборотов на пустоту.

Возвращался с пустыми руками к тому, кто дал намёк.Он знал, что мёртвоглазый не врал. Такие, как он, не врут. Просто недоговаривают. Говорят ровно столько, сколько нужно, чтобы ты ушёл вернулся. Акогда вернёшься, скажут ещё немного. За отдельную плату.

— На этот раз заплатишь по-другому, — пообещал Корпустыне.

***

За два оборота пути, оставляя глубокие следы, шёлдругой путник. Тот, кого Кор однажды взял на руки. Тот, кого напоил своейкровью тридцать циклов назад.

Они ещё не знали, что идут навстречу друг другу.

Дарий не помнил, когда в последний раз пил.

Три оборота назад он достал флягу, открутил крышку,поднёс к губам... и замер. Серая прожилка на руке, доползла до локтя.

Он смотрел на воду. Прозрачную, пахнущую жизнью.Воду, за которую в любом городе убьют. Воду, которая для него теперь была ядом.

— Значит, так тому и быть, — сказал он и спряталфлягу обратно.

С тех пор не пил. Только облизывал пересохшие губы,слизывая с них соль, которая оседала после каждого вдоха. Жевал сухожилияубитой ящерицы, высасывая из них последние капли влаги. Слушал, как сердцебьётся всё реже, всё экономнее, всё ближе к тому состоянию, которое Сухиназывали «каменным сном».

Он не знал, сколько ещё протянет. Но знал одно, надонайти Мирославу. Иначе всё, что он сделал, всё, чем пожертвовал, не будетстоить ничего.

Но куда идти?

Голос матери в видении сказал: «за барханами, замёртвыми городами». Слишком много барханов. Слишком много городов. Слишком маловремени.

Дарий остановился на гребне дюны, прикрыл глаза,пытаясь уловить тот внутренний зов, который слышал после видения. Тишина.Только ветер, песок и жара. Зов исчез, растворился, будто его и не было.

Сосредоточился сильнее. Кровь Сухи, текущая в жилах,откликнулась привычным холодком. Где-то там, глубоко под песком, под толщейвеков, спала память. Она могла дать ответ. Могла показать путь.

Но цена...

Дарий посмотрел на свою руку. Серая прожилка уже непросто ползла, она ветвилась. От основной линии, замершей чуть выше локтя,тянулись тонкие, едва заметные ответвления. К плечу. К ключице. К сердцу.

Ещё одно видение и они поползут дальше. Ещё одно и,возможно, он уже не вернётся.

— Выбора нет. — Прошептал он. Губы треснули,выступила кровь. Дарий слизнул, чувствуя солёный, металлический вкус. — Ты самасказала: «Если не пойду, опоздаю точно».

Он уже собирался опуститься на колени, закрытьглаза, провалиться в спасительный и смертельный холод, как вдруг...

Ветер переменился.

В нём, привыкшем только к запаху соли и смерти,мелькнуло что-то новое. Слабое, едва уловимое. Вода. Много воды. И ещё Ксеры.Много Ксеров.

Дарий поднял голову, вглядываясь в горизонт. Там,где песок встречался с небом в дрожащем мареве, проступали очертания. Не мираж.Слишком чёткие. Слишком твёрдые.

Стены. Башни. Город.

— Перекрёсток, — выдохнул он, и имя пришло само,будто всегда жило в нём.

Сердце пропустило удар. Редкое, тяжёлое сокращение, котороедолжно было беречь влагу, вдруг ускорилось. Всего на миг. Но этого мигахватило, чтобы в глазах потемнело, а перед внутренним взором вспыхнуловоспоминание…

***

Невыносимая жара. Солнце в зените, словно мир решилиспепелить себя дотла. Трое стариков сидят на камнях. Кожа серая, какобожжённая глина, потрескавшаяся, готовая рассыпаться. Глаза без злобы, безжалости. Только оценка. Приговор.

«Ты пойдёшь к Источнику. Один. Без ножа. Без воды.»

Голос скрипит, как камень о камень. Старик с редкимижёлтыми зубами протягивает флягу. Высушенный желудок животного. Лёгкий, каксама смерть.

«Если Силы посчитают тебя своим — вернёшься сфлягой, полной воды. Если нет — пустыня поглотит тебя».

Дарий молодой, всего четырнадцати циклов от роду, берётфлягу. Смотрит сквозь стариков, туда, где за барханами ждёт пустыня. Ни слова.Ни взгляда. Ни единой эмоции.

Потом бесконечный путь. Ноги ступают по раскалённомупеску, который для многих смерть. Язык распух, прилип к нёбу. Слюны нет уженеделю, может, две. Сердце бьётся редко, экономно, считает последние капликрови.

А потом крепость. Стены из серого камня. И уподножия трава. Настоящая, зелёная. Деревья с густыми кронами. Тень.

Дарий скользит бесшумно, как ветер. Стражникотворачивается, чтобы глотнуть воды, всего на миг. Этого хватает. Колдец.Тёмная глубина. Запах влаги, от которого кружится голова.

Фляга погружается в воду. Бульканье прекраснее всехпесен мира.

А потом обратно. Незаметно. Бесследно. Только песокчуть шевелится за спиной.

И финал. Фляга, полная воды, летит к ногам Советастарейшин клана Хищников. Старик поднимает флягу, нюхает, смачивает палец,касается растрескавшихся губ.

«Вода»Сообщает он остальным

В одном слове признание. Уважение. Страх.

Видение схлынуло так же внезапно, как нахлынуло.

Дарий стоял на коленях в песке, тяжело дыша. Рука,та самая, с серой прожилкой, горела огнём. Он закатал рукав и замер.

Прожилка проросла.

От локтя вверх, к плечу, тянулись три новые тонкиелинии. Ветвились, расходились веером, опутывали руку серой паутиной. Дарийпровёл по ним пальцем и встретил гладкую, твёрдую поверхность. Кожа в этихместах уже была каменной.

— Твою ж... — выдохнул он сквозь зубы.

Он знал, что видение будет стоить дорого. Но недумал, что настолько. Это видение он не вызывал. Сработал непонятный рефлекс,крепость из видения, когда он получал статус воина Хищников.

Дарий поднялся. Ноги дрожали от напряжения, вкоторое тело вошло во время транса. Он посмотрел на город, который теперь виделне просто как точку на горизонте, а как место, где когда-то совершилневозможное.

Перекрёсток.

Тот самый город. Тот самый Источник. Та самаякрепость, где восемнадцать циклов назад он, умирающий мальчишка, сумел украстьводу у стражников и вернуться с полной флягой.

Значит там должны быть ответы.

Дарий шагнул вниз по осыпи. Два оборота пути. Может,меньше, если идти без остановок. Может, больше, если силы оставят раньше.

Он не знал, что в этом городе, в эту самую минуту,по кривым улочкам, забитым Ксерами и верблюдами, идёт охотник. Тот, кто ищетведьм. Тот, кто однажды, тридцать циклов назад, полоснул себя по запястью и подарилему возможность выжить, напоил своей кровью младенца, брошенного умирать напеске.

Кор.

Они ещё не знали, что идут навстречу друг другу. Чтоих разделяют всего два оборота пути и тридцать циклов жизни, которые сведут ихвместе в этом городе, где кровь стоит дороже правды, вода дороже крови, аинформация дороже воды.

## Глава 5

Тень от стены была короткой, словно сама земля нехотела делиться п