Дмитрий Коровников
Адмирал Империи – 62

Глава 1

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» – сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: столичная планета Новая Москва-3. Командный центр.

Дата: 18 августа 2215 года.

Ночь прошла в тягостном ожидании.

В полуразрушенном здании Адмиралтейства с покорёженным фасадом и выбитыми окнами, несколько сотен молодых людей в чёрных кителях Нахимовского училища ждали рассвета. Ждали штурма, который должен был произойти – и который всё никак не начинался.

Потому что Агриппина Хромцова до сих пор не отдавала на это приказ.

За спиной вице-адмирала негромко перешёптывались операторы, время от времени доносились сигналы входящих сообщений. В воздухе висел запах остывшего кофе и нагретой электроники – привычный аромат любого штаба, работающего в круглосуточном режиме. С момента отступления из Адмиралтейства минуло почти четырнадцать часов – целая ночь и кусок раннего утра. За это время Хромцова успела принять доклады от подчинённых, оценить обстановку на планете и в космосе. Успела выслушать предложения своих офицеров – настойчивые, местами раздражённые предложения возобновить штурм и покончить с очагом сопротивления раз и навсегда.

Она отказала. Каждому из них.

И каждый раз видела в глазах своих подчиненных одно и то же: недоумение, затем плохо скрываемую досаду, затем деревянное «Есть, госпожа вице-адмирал» и тяжёлые шаги прочь. Офицеры уходили, не понимая. Она их не винила – они мыслили категориями тактики: вот цель, вот средства, вот путь к победе. Штурм, зачистка, рапорт. Чистая арифметика войны, в которой нет места сомнениям.

Но Агриппина Ивановна не могла думать арифметикой. Не сейчас.

Шаги за спиной – тяжёлые, размеренные, в такт сервоприводам боевого костюма. Хромцова узнала эту поступь, не оборачиваясь. Капитан Ермолов двигался так, как двигаются все, кто привык к весу штурмовой брони: чуть вразвалку, перенося центр тяжести при каждом шаге, словно моряк на палубе в качку.

– Госпожа вице-адмирал, – голос прозвучал осторожно, с привычной уважительной хрипотцой. Она слышала, как он остановился в нескольких шагах, как зашипела пневматика разгерметизированного шлема. – Ребята спрашивают, когда мы возобновим операцию.

– Когда я решу, что это необходимо.

– При всем уважении, госпожа вице-адмирал… – Ермолов помедлил, и Агриппина Ивановна могла представить, как он подбирает слова, как морщится его изрезанное шрамами лицо. – Чем дольше мы ждём, тем больше времени даём противнику на укрепление обороны. Они баррикадируют входы, устанавливают огневые точки, готовят ловушки. Каждый час промедления будет стоить нам дополнительных потерь при штурме.

– Я знаю.

– Тогда почему медлите?

– Потому что там дети, капитан. Вы разве сами не видели?

Агриппина Ивановна наконец повернулась к нему. Усталость последних суток давила на плечи свинцовой тяжестью, глаза саднило от недосыпа, но она заставила себя выпрямиться и встретить взгляд подчинённого.

– Дети в эти… чёрных мундирах, которые думают, что защищают правое дело. Которых кто-то привёл туда умирать за человека, не стоящего и ногтя любого из них.

Ермолов невольно отступил на шаг. Что-то в её лице – может быть, тень боли в уголках глаз, может быть, жёсткая складка у рта – заставило его замолчать. Он служил с Хромцовой достаточно долго, чтобы знать: когда она говорит таким тоном, спорить бесполезно. За годы совместной службы он видел её в разных ситуациях – в бою, на мостике флагмана, на переговорах с союзниками и врагами. Но такой – с этой смесью решимости и странной, почти материнской боли – не видел никогда.

Агриппина Ивановна снова отвернулась к окну. На горизонте занималась заря – бледная полоска света, постепенно окрашивающая небо в розовато-серые тона. Новый день. Восемнадцатое августа.

– Я не хочу напрасных жертв среди курсантов. Не желаю, чтобы мои люди убивали тех, кого через пять лет сами же будут приветствовать как товарищей по оружию и своих офицеров. Если, конечно, эти молодые люди доживут до того времени.

Она помолчала, давая словам осесть. Потом продолжила – уже другим тоном, командным, не терпящим возражений:

– Передайте своим подчиненным, что штурм отменяется до моего особого распоряжения. Пусть «морпехи» отдыхают посменно, пополняют боекомплект, ремонтируют повреждённую технику. И держат периметр вокруг Адмиралтейства. Никто не входит на территорию и не выходит с нее без моего личного разрешения.

– Есть, госпожа вице-адмирал.

Шаги Ермолова удалились – тяжёлые, гулкие на металлическом полу командного центра. Дверь зашипела, закрываясь, и Агриппина Ивановна снова осталась наедине со своими мыслями.

За прошедшие часы к Адмиралтейству были стянуты дополнительные силы – почти тысяча космопехов с кораблей её 5-й «ударной» дивизии и со сводной дивизии Балтийского космического флота, которой командовал вице-адмирал Пегов. Теперь здание было окружено плотным кольцом войск, и муха не пролетела бы мимо незамеченной. Шаттлы на безопасном расстоянии патрулировали воздушное пространство, готовые в любой момент обрушить огонь на каждого, кто попытается прорваться наружу или внутрь.

Остальная планета тоже была под контролем. Гарнизоны крупных городов – те самые командиры, которые ещё вчера выжидали, пытаясь понять, на чью сторону выгоднее встать, – один за другим присягнули императору Ивану и приняли представителей Хромцовой. Полиция вернулась к исполнению своих обязанностей, словно ничего не произошло. Административные органы функционировали в штатном режиме. Новостные каналы, ещё сутки назад транслировавшие обращения первого министра, теперь показывали толпы горожан с имперскими флагами, встречающих «освободителей».

Победа была почти полной. Почти – потому что там, в здании под золотым шпилем, всё ещё оставался человек. В общем, похоже, на данный момент самые опасный из врагов императора.

Птолемей Граус.

Пальцы Агриппины Ивановны непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Она видела его вчера – видела, как он стоял на другом конце двора, как кривились его тонкие губы в торжествующей усмешке, пока его живой щит из курсантов истекал кровью. Это самодовольное лицо человека, который должен был проиграть, но знал – с абсолютной, несокрушимой уверенностью, что не проиграет. Не сегодня.

И она отступила. Вице-адмирал Хромцова, командующая эскадрой, ветеран десятков кампаний и сотен сражений – отступила перед хитрецом, спрятавшимся за спинами юношей и девушек.

Это не давало Хромцовой покоя. Ворочалось внутри, как осколок шрапнели, засевший слишком глубоко, чтобы его можно было извлечь.

– Госпожа вице-адмирал, – бесстрастный голос Алекса-3 вырвал её из мрачных размышлений. Робот стоял у центрального терминала, окружённый несколькими десятками операторов с кораблей дивизии, которые непрерывно мониторили обстановку на планете и в звездной системе. Его лицо оставалось неподвижным, как всегда, но за тёмными стёклами очков мерцали индикаторы обработки данных – единственный признак того, что за этой маской кипит работа. – Поступил запрос на посадку. Челнок с борта линкора «Полтава». На борту – вице-адмирал Пегов.

Хромцова медленно выдохнула сквозь стиснутые зубы. Пегов. Этого ей только не хватало.

– Разрешите посадку. И предупредите охрану, что у нас гость…

Арсений Павлович появился в командном центре через двадцать минут – достаточно времени, чтобы Хромцова успела выпить чашку горького остывшего кофе и привести мысли в относительный порядок. Звук его шагов – чёткий, размеренный, с характерным стуком каблуков парадных сапог она услышала ещё до того, как двери разъехались в стороны.

Вице-адмирал Балтийского космического флота был небольшого роста и сухощав, с седеющими висками и острым, недобрым взглядом человека, привыкшего смотреть на мир свысока. Его парадный мундир был безупречен даже после бессонной ночи – ни единой складки, ни пылинки на ткани. Награды поблёскивали на электронной планке ровными рядами, а выражение лица было таким, словно он снисходил до визита к кому-то, стоящему ниже его по положению.

Что, с формальной точки зрения, было неправдой. Они оба носили звание вице-адмирала, оба командовали дивизиями, оба участвовали в этой операции. Но Пегов никогда не упускал случая напомнить, что это ему, а не ей, должны были доверить командование. То, что император Иван выбрал Хромцову, грызло Арсения Павловича изнутри, и он не собирался этого скрывать.

Была и другая причина для враждебности – более глубокая, более застарелая. Ещё несколько месяцев назад Балтийский космический флот был одним из сильнейших в Российской Империи, пока его не разгромили объединённые силы Тихоокеанского и Черноморского флотов. В том сражении погиб командующий флотом, адмирал Карл Юзефович, а сам Пегов чудом избежал поражения и позорного плена. И в том разгроме – Пегов не забывал об этом ни на минуту – участвовала Агриппина Ивановна Хромцова, в те времена ещё верная союзница первого министра Грауса.

Их отношения с тех пор нельзя было назвать тёплыми. Мягко говоря.

– Арсений Павлович, – Хромцова кивнула ему, не протягивая руки для приветствия. – Рада видеть вас в добром здравии.

– Агриппина Ивановна, – Пегов ответил таким же сухим кивком. Его ноздри чуть дрогнули, словно он принюхивался к атмосфере командного центра – оценивая, примеряясь. – Я прибыл с докладом об обстановке на орбите. Хотя, полагаю, правильнее было бы сказать – с рассказом, поскольку вы здесь командующая лишь формально.

Она пропустила шпильку мимо ушей. Пегов всегда был таким – язвительным, ревнивым к чужим заслугам, готовым при каждом удобном случае ужалить побольнее. Реагировать на каждый выпад означало бы признать их значимость.

– Докладывайте, – она указала на тактический стол, над которым светилась голографическая карта системы. Голубоватое сияние проекции отбрасывало резкие тени на лица присутствующих, придавая им мертвенный, потусторонний оттенок. – Что происходит наверху?

Пегов подошёл к столу неспешной, почти прогулочной походкой – демонстрируя, что никуда не торопится и ничьим приказам не подчиняется. Активировал несколько сенсоров. Карта изменилась, показывая орбитальное пространство вокруг Новой Москвы-3 – россыпь точек, обозначающих корабли, станции и верфи.

– Пока вы занимались столицей, – его тон был подчёркнуто нейтральным, но в нём слышалось нечто вроде затаённого торжества, – мои корабли добивали остатки сопротивления у орбитальных верфей. Тихоокеанский космофлот, точнее то, что от него осталось после нашей с вами атаки, пытался организовать оборону, но без особого успеха.

Он провёл пальцем по карте, выделяя группу точек у массивной конструкции орбитальных доков.

– В итоге мы захватили пятнадцать кораблей противника в качестве трофеев. Большинство из них находились в ремонтных эллингах, когда началась атака, и не могли вести полноценный бой. Кто-то сдался после непродолжительного сопротивления, понимая, что шансов нет. Остальные…

Он сделал многозначительную паузу, наслаждаясь моментом.

– Остальные пришлось уничтожить.

– Пятнадцать трофейных, – повторила Хромцова. – Неплохо. А потери?

– Минимальные. Четыре вымпела уничтожены, ещё несколько получили повреждения различной степени тяжести. Учитывая, что мы атаковали флот из почти семидесяти кораблей…

– Да, на орбите у противника было примерно семьдесят кораблей, – перебила она. Что-то в его голосе – слишком гладком, слишком довольном – заставило насторожиться. Так докладывают люди, которые пытаются подать провал как часть успеха. – И сколько из них ушло?

Короткая, но красноречивая пауза. Пегов чуть дёрнул уголком рта – едва заметно, но Хромцова знала этот жест. Так он реагировал, когда его ловили на чём-то неприятном.

– Часть кораблей противника действительно сумела избежать уничтожения или захвата, – признал он, и в его голосе появились напряжённые нотки. – Их было слишком много изначально, а моих вымпелов – слишком мало, чтобы уследить за каждым.

– Так сколько?

– Десять боевых кораблей. Плюс четыре судна-генератора.

Хромцова стиснула зубы. Жилка на виске дёрнулась – верный признак нарастающего гнева, который она изо всех сил пыталась контролировать.

– Десять лучших вымпелов, – повторила она медленно, отчеканивая каждое слово. – Включая, полагаю, флагманский линкор первого министра?

– «Агамемнон», – подтвердил Пегов. – Он и три крейсера сопровождения ждали остальных за геоидом планеты, вне досягаемости огня моих кораблей. Когда к ним присоединились беглецы с верфей, а также четыре судна-генератора…

– Они отошли на безопасное для прыжка расстояние и ушли в подпространство.

– Именно.

Хромцова сжала край тактического стола. Голографическая карта мигнула, реагируя на давление.

– Куда?

– В неизвестном направлении. Хотя, судя по данным о запасах интария в их баках, далеко они уйти не могли. Скорее всего – в одну из соседних систем. Вероятнее всего – в «Калугу», она ближе всего.

– Арсений Павлович, – голос Агриппины Ивановны стал тихим. Опасно тихим. Операторы за ближайшими терминалами невольно вжали головы в плечи – все в штабе уже успели выучить, что этот тон не предвещает ничего хорошего. – Объясните мне одну вещь. У вас под командованием было двадцать боевых кораблей. Линкор Грауса с эскортом несколько часов шёл к точке прыжка – потому что для входа в подпространство нужно отойти от планеты, её лун и других массивных объектов достаточно далеко. Выйти в так называемый «чистый» космос. Это занимает время. Много времени. Почти три часа, если я не ошибаюсь?

Она посмотрела ему прямо в лицо, и её глаза сузились:

– Почему вы не послали группу перехвата?

Пегов вскинул подбородок – заранее готовый к отпору.

– Потому что все мои вымпелы были заняты операцией у верфей. Абордажи, подавление сопротивления, взятие под контроль трофеев – это требует людей и времени. Я не мог позволить себе выделить достаточную группу для перехвата, не рискуя потерять то, что уже было в наших руках.

– Не могли? – Хромцова чуть повысила голос. – Или не захотели? Пятнадцать трофейных кораблей, большая часть из которых стояла в ремонтных эллингах без хода и без вооружения, – ради них вы упустили флагман первого министра?

– Я принимал решения на основании имевшейся информации и ресурсов!

Пегов шагнул вперёд, и в его глазах вспыхнула ярость, которую он больше не пытался сдерживать:

– И, позвольте напомнить, вас не было на месте событий. Вы увели корабли своей 5-й ударной дивизии с орбиты – все до единого. Это половина нашей объединённой эскадры, Агриппина Ивановна. Половина! Оставив меня одного разбираться с семьюдесятью вымпелами противника. Среди которых оставались и те, что продолжали сопротивление. Моим капитанам просто не хватило рук и глаз, чтобы уследить за каждым.

Он сделал ещё шаг, и теперь их разделяло меньше метра. Запах его одеколона – дорогого, резкого, ударил Хромцовой в нос.

– Зачем было уводить 5-ю «ударную» полностью с орбиты? Чтобы контролировать столицу, хватило бы вашей флагманской «Паллады» и ещё парочки крейсеров. Но нет – вы забрали всё. Каждый линейный корабль и каждый крейсер. И помчались вниз, на планету.

Его тонкие губы скривились:

– Мы оба знаем, почему вы это сделали. Потому что там, внизу, была ваша семья. Ваш сын, невестка и ваша внучка. И вы бросили операцию на полпути, чтобы лично их выручить.

Пегов выдержал паузу, явно наслаждаясь тем, как его слова ложатся на лицо собеседницы.

– Это не командование, Агриппина Ивановна. Это некомпетентность. Некомпетентность, порождённая личными привязанностями.

Хромцова выдержала его взгляд, хотя внутри всё кипело. Ей хотелось напомнить этому самодовольному ублюдку, что это она – она! – разработала план операции, который позволил им взять столичную планету с минимальными потерями. Хотелось спросить, где был он со своим хвалёным Балтийским космофлотом, когда Самсонов бомбил этот город, а Граус захватывал власть. Хотелось сбить с него спесь вместе с зубами.

Но она сдержалась. С трудом – чувствуя, как дрожат руки, как стучит в висках, но сдержалась. В глубине души признавая, что в словах Пегова, как бы ни были они неприятны, пряталось зерно правды.

– Если бы я не приставила к каждой военной базе и городу планеты по вымпелу, – её голос звенел от едва сдерживаемой ярости, – который сверху контролировал бы их действия, гарнизоны непременно бы взбунтовались. И мы сейчас получили бы полноценные боевые действия по всей планете, а не парад лояльности.

– Никто бы не восстал, – Пегов отмахнулся с преувеличенным пренебрежением. – Вы видели новости? Видели, как жители Москва-сити встречают эскадру императора? Цветы, флаги, слёзы радости. Народ на нашей стороне.

– Народ – возможно. Но военные, а главное офицерский корпус, полностью прошедший просев на лояльность первому министру, – это вам не гражданские, Арсений Павлович.

Агриппина Ивановна шагнула к нему, используя каждый сантиметр своего роста.

– Они выполняют приказы, а не машут флагами. И они непременно атаковали бы нас, если бы не видели линкоры и крейсера моей дивизии, висящие над их головами. Каждый командир гарнизона знал: стоит ему поднять мятеж – и через минуту его база превратится в оплавленную воронку. Именно поэтому они сидели тихо. Именно поэтому столица сейчас наша.

Двое вице-адмиралов стояли друг напротив друга – формально равные по званию, но разделённые пропастью взаимной неприязни и старых обид. Воздух между ними словно загустел от напряжения. Операторы за терминалами старательно делали вид, что поглощены работой, но ни один не удержался от того, чтобы украдкой не бросить взгляд на двух флагманов, сцепившихся посреди командного центра.

Наконец Пегов отступил. Не физически – скорее эмоционально. Раздражение в его лице сменилось чем-то вроде усталого прагматизма. Он провёл ладонью по безупречно уложенным волосам – нервный жест, выдающий внутреннее напряжение, и чуть сбавил тон.

– Ладно, – буркнул он. – В итоге мы всё равно победили. Действительно с минимальными потерями. По итогу, потеряв всего четыре вымпела, мы уничтожили более пятидесяти кораблей противника на орбите, полтора десятка взяли в качестве трофеев… ну и небольшая часть ушла. А главное – под нашим контролем столичная планета – сердце нашей Империи.

Он обвёл рукой голографическую карту, где мерцали значки захваченных орбитальных объектов:

– Это величайшая победа, Агриппина Ивановна. Когда такое было в последний раз? Помнится, наш прославленный бывший командующий Северного флота – адмирал Дессе не смог взять Новую Москву-3, имея под рукой несколько сотен вымпелов. Так и не пробился через орбитальные кольца обороны.

Он кивнул на боковой экран, где виднелись разбитые артиллерийские платформы, бессильно дрейфующие по своим орбитам – изломанные силуэты на фоне звёзд, похожие на скелеты давно вымерших чудовищ:

– А сейчас это просто бесполезные конструкции. Груды металлолома.

– Столица ещё не наша, – Агриппина Ивановна мрачно покачала головой и указала на другой экран, где транслировалось изображение здания Адмиралтейства. Побитого, закопчённого, с выбитыми окнами и следами попаданий на фасаде, но всё ещё стоящего. – Пока там держит оборону Граус.

– Птолемей точно там?

– Да. Я видела его лично.

Пегов нахмурился, разглядывая изображение. Утренний свет окрашивал белые стены в розоватые тона, и если бы не рваные раны от попаданий, Адмиралтейство выглядело бы почти мирно. Величественное, с золотым шпилем, оно напоминало дворец, а не осаждённую крепость.

– Почему вы не сотрёте в порошок это здание вместе со всеми, кто внутри? – он пожал плечами с показным равнодушием. – Достаточно одного общего залпа вашей «Паллады», чтобы от Адмиралтейства остался лишь оплавленный щебень.

Хромцова молчала несколько секунд, глядя на экран. На здание, которое она сама штурмовала вчера. На окна, за которыми прятались сотни молодых жизней.

– Вы видели, кто его защищает?

– Докладывали о каких-то курсантах…

– Не «каких-то». Курсанты Нахимовского училища ВКС. Мальчишки и девчонки, которым в лучшем случае по восемнадцать, а некоторым – едва четырнадцать. Они там, внутри, с винтовками в руках, готовые умереть за человека, который использует их как живой щит.

Пегов выслушал это без тени сочувствия – так слушают сводку о погоде или биржевые котировки.

– И что с того? Война есть война. Они взяли в руки оружие – значит, они враги. Возраст не имеет значения, когда тебе в голову целится ствол.

Агриппина Ивановна посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. На безупречный мундир, на награды, на холёное лицо.

– Вы забыли, Арсений Павлович, что сами когда-то носили этот мундир? Чёрный китель с серебряными нашивками? Или годы и звания стёрли эту память начисто?

На мгновение в его глазах что-то дрогнуло – тень давнего воспоминания или просто раздражение оттого, что его укололи в больное место.

– Я помню, – сказал он холодно. – Я также помню, что моим первым уроком в училище было: приказ есть приказ. Если начальник велел тебе идти в бой – ты идёшь. И если ты погибнешь – это цена, которую ты платишь за честь носить мундир.

– Эти дети не знают, за что умирают. Их кто-то привёл туда, кто-то убедил, что они защищают правое дело. Они не понимают…

– Понимают или нет – неважно, – перебил её, Пегов. – Важно то, что они стоят между вами и вашей целью. И пока вы тут рассуждаете о морали и чести, Граус жив. А если он жив – то значит смертельно опасен.

Он сделал шаг к выходу. Остановился. Повернулся вполоборота.

– Слишком часто за последнее время вы руководствуетесь чувствами, а не разумом, уважаемая Агриппина Ивановна. Сначала семья, теперь – курсанты…

Он хмыкнул, качая головой:

– Это может сыграть с вами, да и со всеми нами – злую шутку.

Пауза. Пегов посмотрел на неё оценивающе, словно взвешивая что-то про себя, прикидывая, стоит ли говорить то, что вертелось на языке. Решил, что стоит.

– Если у вас рука не поднимается, – добавил он тихо, почти вкрадчиво, – то расщепить на атомы здание и его защитников могу и я. Мои корабли всё ещё на орбите. Одного залпа хватит.

Агриппина Ивановна долго молчала, глядя на изображение Адмиралтейства. На золотой шпиль, блестящий в лучах восходящего солнца. На чёрные провалы выбитых окон. На баррикады у входа, за которыми прятались те, кого Пегов так легко предлагал уничтожить.

Потом медленно покачала головой.

– Нет. Я не хочу брать грех на душу. Я должна испробовать все методы…

Пегов бросил на неё странный взгляд – взгляд человека, который не понимает, что происходит, и не уверен, хочет ли понимать. Что за методы? Какие ещё методы могут быть, кроме штурма или удара плазменными орудиями? Но спрашивать не стал. Молча развернулся и направился к выходу.

Двери за ним закрылись с тихим шипением, и Агриппина Ивановна снова осталась одна. Со своей виной. Со своим упрямством. И с планом, который только начинал складываться у неё в голове…

Глава 2

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» – сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: столичная планета Новая Москва-3. Командный центр.

Дата: 18 августа 2215 года.

Пегов улетел на орбиту – к своим кораблям, к трофеям, к привычной стихии чисел и рапортов. Там ему было проще. Там всё было ясно: столько-то захвачено, столько-то уничтожено, столько-то ушло. Чистая арифметика. Арсений Павлович любил арифметику.

А Хромцовой осталась алгебра – с неизвестными, уравнениями без решений и задачами, на которые не существовало правильных ответов.

Командный центр жил своей размеренной жизнью: гудели системы охлаждения, перемигивались индикаторы на терминалах, операторы негромко перебрасывались данными. Обычная рабочая атмосфера штаба – если не считать того, что этот штаб координировал осаду здания, в котором засел первый министр Империи.

Хромцова повернулась к Алексу-3, который всё это время молча стоял у центрального терминала. Робот выглядел точно так же, как и четырнадцать часов назад: безупречный костюм барона фон Щецина, новые очки вместо разбитых в бою, бесстрастное лицо. Если бы не еле заметное мерцание за тёмными стёклами – признак непрерывной обработки данных – его можно было бы принять за восковую фигуру.

– Алекс, – голос Хромцовой был усталым, но решительным. Она потёрла переносицу, пытаясь прогнать подступающую головную боль. – Мне нужен канал связи с Адмиралтейством.

Робот чуть наклонил голову.

– Какого рода связь, госпожа вице-адмирал?

– Прямая. Защищённая. Я хочу говорить с первым министром.

Несколько операторов за ближайшими терминалами обменялись быстрыми взглядами, но никто не осмелился комментировать. Хромцова заметила их реакцию краем глаза и проигнорировала. Пусть удивляются. Пусть шепчутся. У неё нет ни времени, ни желания объяснять каждый свой шаг.

– Понял. Инициирую поиск активных каналов в здании.

Пальцы Алекса-3 забегали по сенсорам терминала с нечеловеческой скоростью. Экраны вокруг него замелькали потоками данных, кодами, частотами. Холодное голубоватое сияние отражалось в тёмных линзах его очков.

– Обнаружен активный узел связи во внутреннем контуре здания, – доложил он через несколько секунд. – Шифрование стандартное, военного образца. Взлом не требуется – достаточно послать запрос на переговоры от вашего имени.

– Посылай.

– Выполняю.

Минуты текли медленно. Пять. Десять. Двадцать.

– Ответа нет, – сообщил Алекс-3. – Запрос получен, но игнорируется.

– Продолжай.

Ещё десять минут. Ещё двадцать. Хромцова стояла, скрестив руки на груди, и смотрела через камеры на город. Время от времени она бросала взгляд на боковой экран, где виднелось изображение Адмиралтейства – неподвижное, застывшее, словно фотография. Там, за этими стенами, кто-то сейчас решал, стоит ли разговаривать с ней. Или – что вероятнее – первый министр прекрасно знал, что она ждёт, и нарочно тянул время. Выдерживал паузу, как опытный актёр, который знает цену каждой секунде молчания.

Операторы за терминалами переглядывались, не понимая, что происходит. Их шёпот – едва слышный, но ощутимый – наполнял помещение, словно шелест листвы перед грозой. Почему командующая тратит время на попытки связаться с противником, вместо того чтобы просто уничтожить его? Но никто не решался спросить вслух.

Прошёл час. Хромцова выпила ещё одну чашку кофе – горького, обжигающего, без сахара. Кофеин не помогал – усталость накапливалась, давила на веки, туманила мысли. Но она не могла позволить себе отдых. Не сейчас.

Наконец, когда Агриппина Ивановна уже начала думать, что Граус не ответит вовсе, что её план провалился, не успев начаться, – голос Алекса-3 разрезал тишину:

– Входящий вызов. Запрос на видеоконференцию принят.

Хромцова резко обернулась. Сердце толкнулось в груди от предвкушения.

– Выводи на главный экран.

На голографическом мониторе появилось лицо Птолемея Грауса.

Первый министр выглядел… неплохо. Учитывая обстоятельства – даже хорошо. Его седые, длинные белоснежные волосы были аккуратно зачёсаны назад и собраны в хвост, ни единого выбившегося локона, мундир – застёгнут на все пуговицы, ордена на груди. Там, в осаждённом здании, он каким-то образом умудрялся выглядеть так, словно собрался на парадный приём. А на лице играла та самая лёгкая, вкрадчивая усмешка, которую Агриппина Ивановна так хорошо помнила. Усмешка человека, который всегда знает что-то, чего не знаешь ты. Усмешка, от которой хотелось бить кулаком прямо в экран.

– Агриппина Ивановна, – голос Грауса был мягким, почти дружеским. Бархатный баритон, отточенный годами выступлений в Сенате и переговоров на высшем уровне. – Какая честь. Не ожидал, что вы захотите поговорить. После всего, что между нами произошло?

– Можете сохранить любезности для кого-то другого, Птолемей, – отрезала она. – Я не в настроении для светской беседы.

– О, я это вижу. – Он чуть наклонил голову, изучая её через голограмму. – Бессонная ночь, нервы на пределе, груз командования… Тяжело, наверное, быть спасительницей отечества?

– Не так тяжело, как быть его предателем.

Граус рассмеялся – негромко, почти беззвучно, одними губами. В этом смехе было что-то змеиное, от чего по спине пробежал озноб, несмотря на тёплый воздух командного центра.

– Предателем? Интересная формулировка.

Он откинулся назад, устраиваясь удобнее – он сидел в кресле, словно на приёме в собственном кабинете. Никакой суеты, никакой нервозности. Словно и не было вокруг тысячи морпехов с плазменными винтовками.

– Интересная формулировка от человека, который ещё неделю назад верой и правдой служил мне. Выполнял мои приказы, разгонял и истреблял моих врагов.

Его глаза сузились:

– Помнится, именно ваши корабли, Агриппина Ивановна, помогали уничтожить Балтийский космический флот. Того самого вице-адмирала Пегова, с которым вы теперь делите командование. Того самого Карла Юзефовича, которого вы…

– Это было ошибкой. Я её исправила.

– Исправили, – он кивнул с притворным одобрением. – Переметнувшись на сторону, как вам кажется, победителя, едва почуяв, откуда ветер дует. Очень… практично. Я всегда ценил в вас это качество.

Агриппина Ивановна стиснула зубы так, что заныли челюсти.

– Хватит, паясничать, Граус. Я позвонила не для того, чтобы слушать ваши оскорбления.

– Тогда для чего?

– Чтобы предложить вам сдаться.

Долгая, тягучая пауза. Граус смотрел на неё сквозь голографическую проекцию, и медленно, очень медленно его губы растянулись в широкой ухмылке.

– Сдаться, – повторил он, словно пробуя слово на вкус, перекатывая его на языке. – Как интересно. И что же будет со мной после того, как я сдамся?

– Вас передадут имперскому правосудию. Будет суд…

– Суд, – перебил он, и его тон стал жёстче. – Конечно. Суд, на котором меня приговорят к смерти за государственную измену. Или, что более вероятно, я не доживу до суда вовсе. Скоропостижно скончаюсь по неизвестной причине в камере изолятора. Сердечный приступ, может быть. Или несчастный случай при попытке к бегству.

Он покачал головой, и в его движении было что-то змеиное – плавное, расчётливое, лишённое лишних усилий:

– Нет уж, Агриппина Ивановна. Я слишком долго играю в эту игру, чтобы верить в добрые намерения победителей.

– Тогда чего вы хотите? Сидеть там до скончания веков? Рано или поздно мы возьмём это здание. Измором, если придётся. И тогда…

– Тогда – что?

Граус подался вперёд, и тень от голографической проекции легла на его лицо, превращая глаза в тёмные провалы.

– Вы будете штурмуете Адмиралтейство? Расправившись с теми, кто его защищает?

Хромцова не ответила. Но её молчание было красноречивее любых слов.

– Вот видите, – Граус откинулся назад, явно довольный собой. – Вы не можете этого сделать. Не хотите. Те три сотни курсантов, что составляют основу моего маленького гарнизона – они ваша слабость, Агриппина Ивановна. Ваша ахиллесова пята. Пока они здесь – вы бессильны. Я прекрасно это увидел вчера.

Он произнёс это с таким спокойствием, словно констатировал очевидный факт, и именно эта невозмутимость ударила больнее любого оскорбления. Она чувствовала, как Граус набирает уверенность с каждой секундой разговора, как меняется его осанка, его голос, его манера говорить. Осаждённый первый министр на её глазах превращался в переговорщика, диктующего условия.

– Вы спрятались за спинами юнцов, – голос Хромцовой дрогнул от ярости, от отвращения. – Это трусость, Птолемей. Подлая, жалкая трусость.

– Ну, во-первых, это далеко не юнцы, – парировал он, и в его тоне зазвучали насмешливые нотки. – Это настоящие солдаты. Или вы не видели, как они храбро сражались вчера? Как прогнали ваших хвалёных «морпехов»? Элиту флота, между прочим.

– Не мелите чушь, Граус! – Хромцова шагнула ближе к проекции. – Если бы я хотела…

Она осеклась, не закончив фразу. Но угроза повисла в воздухе – осязаемая, тяжёлая.

Граус лишь приподнял бровь.

– Да? Если бы вы хотели – что? Сровняли бы здание с землёй? Убили бы всех, кто внутри? – Он покачал головой. – Вы этого не сделаете, Агриппина Ивановна. И мы оба это знаем.

Хромцова заставила себя сделать глубокий вдох. Выдох. Ещё раз. Гнев – плохой советчик. Особенно сейчас, когда каждое слово взвешивается, каждая интонация считывается, каждый жест служит оружием.

– Как вам вообще удалось заманить их к себе? – спросила она, когда смогла говорить ровно. – Остальные части гарнизона сидят по казармам как паиньки, зная, что будут уничтожены огнём моих палубных орудий. А там есть куда более матёрые волки в сравнении с неоперившимися курсантами.

Граус наклонил голову, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на удовольствие – удовольствие игрока, которому наконец задали тот самый вопрос.

– А, это как раз вы мне помогли, уважаемая Агриппина Ивановна.

– Что вы несете?

– Помните того молодого лейтенанта, которого вы хладнокровно расстреляли на лестнице перед входом в Сенат?

Хромцова нахмурилась, вспоминая. Вчерашний день казался бесконечно далёким – словно прошло не четырнадцать часов, а четырнадцать лет. Но образ молодого офицера с горящими глазами всплыл в памяти. Мальчишка в лейтенантских погонах, который отказался отступить. Который потянулся за пистолетом, когда его подчиненные уже бросили оружие. Который вынудил её нажать на спуск…

– Бедный юноша, – продолжал Граус, и в его голосе зазвучала притворная печаль, густая и приторная, как патока. – Он всего лишь выполнял свой долг по охране вверенного ему объекта. А вы застрелили его. На глазах у всего мира, в прямом эфире.

– Не нужно лирики, министр. К чему вы ведёте?

– Помните его фамилию?

Агриппина Ивановна повернулась к Алексу-3. Робот уже работал – его пальцы мелькали над сенсорами, глаза за тёмными стёклами светились ровным голубоватым светом.

– Сурьянов, – произнёс он через несколько секунд. – Лейтенант Дмитрий Алексеевич Сурьянов. Двадцать четыре года…

– Достаточно, – перебил Граус, и его губы снова скривились в усмешке. – А теперь посмотрите там же, в списках, фамилию начальника Нахимовского училища.

Алекс-3 замер на мгновение – крохотная, едва заметная пауза в его обычно безупречной работе, словно даже машина на секунду осознала значение того, что собиралась произнести. Потом сказал ровным, бесстрастным голосом:

– Полковник Алексей Николаевич Сурьянов, – повернулся он к Хромцовой. – Начальник Нахимовского училища ВКС с июля 2215 года.

Хромцова закрыла глаза. Внутри стало пусто и холодно, словно кто-то разом выкачал из неё весь воздух.

– Сын, – произнесла она тихо. – Лейтенант Сурьянов был сыном начальника училища.

– Именно, – подтвердил Граус, и в его голосе прозвучало удовлетворение хищника, настигшего добычу. – Полковник Сурьянов узнал о гибели своего мальчика почти сразу – трансляция ведь шла в прямом эфире, помните? Видел, как вы стреляете его сыну в голову. Видел, как несчастный юноша падает на ступени Сената. Видел, как кровь растекается по белому мрамору.

Он помолчал, давая словам осесть, проникнуть глубже, вгрызться в сознание.

– После этого полковник сделал то, что сделал бы любой отец на его месте. Он вооружил своих курсантов – тех, кто в тот момент находился в корпусе, и привёл их сюда. К Адмиралтейству. Ко мне.

– Он использовал детей для собственной мести, – голос Хромцовой был глухим, словно доносился откуда-то издалека.

– Он повёл их в бой за справедливость. По крайней мере, так он это видит. И так это видят они – юные, горячие, верные долгу ребята. Они не очень разбираются в перипетиях политики, эти курсанты. Зато они знают, что такое честь и что такое верность командиру. Полковник Сурьянов для них – отец и наставник. Куда он – туда и они.

Агриппина Ивановна открыла глаза и посмотрела на довольную физиономию Грауса. В голове крутились мысли – тёмные, болезненные, как открытая рана. Она убила сына человека, который потом привёл сотни других чьих-то сыновей и дочерей на возможную гибель. Одно действие запустило цепочку событий, которая привела к тому, что сотни молодых людей сейчас готовы умереть за человека, который того не заслуживает.

Это была её вина. Частично – но её.

– Тем не менее, – она взяла себя в руки, отгоняя парализующее чувство вины, – ситуация остаётся прежней. Вы окружены. У вас нет подкреплений, нет припасов на длительную осаду, нет путей отступления. Рано или поздно вы сдадитесь.

– Или вы пойдёте на штурм, – парировал Граус. – И убьёте всех, кто внутри. Включая курсантов. Включая меня.

Он чуть подался вперёд:

– Это ведь то, чего вы хотите, Агриппина Ивановна? Моей смерти?

Хромцова промолчала. Но её молчание было ответом само по себе.

– Я предлагаю альтернативу, – продолжил Граус, и его голос стал деловым, почти официальным. Голос переговорщика, привыкшего заключать сделки на самом высоком уровне. – Компромисс, который устроит всех.

– Какой?

– Я хочу беспрепятственно покинуть планету и звёздную систему. При этом я готов отдать приказ своим людям сложить оружие и покинуть здание.

Агриппина Ивановна подняла бровь.

– Вот так просто? Улететь и всё?

– Не совсем. Я желаю покинуть «Новую Москву» на своём личном флагманском линкоре. По-другому не согласен.

Хромцова не смогла сдержать горького смешка. Звук вырвался сам собой – резкий, лающий, без тени веселья.

– Ваш корабль, Птолемей, вместе с ещё несколькими крейсерами, несколько часов назад, не дождавшись вас, ушёл в подпространство.

– Так верните его, – ответил Граус с таким спокойствием, словно просил передать соль за обеденным столом.

– Каким образом? – Хромцова развела руками. – Я даже не знаю, в какую систему они прыгнули.

– Я знаю, – усмехнулся Птолемей. – В соседнюю «Калугу».

– Откуда мне знать, что это правда? Они могли прыгнуть куда угодно.

– Интарий, уважаемая Агриппина Ивановна.

Граус сложил руки на груди, и вся его поза выражала абсолютную уверенность – уверенность человека, который держит в руках все козыри и знает об этом.

– В свете того, что большая часть топлива была потрачена на эскадру Суровцева и Должинкова, ушедших в «Смоленск», мои люди смогли набрать запасы лишь на прыжок к самой ближайшей звёздной системе. Можете проверить по накладным и отчётам верфей.

Хромцова повернулась к Алексу-3. Робот уже анализировал данные, экраны вокруг него заполнялись столбцами цифр и графиками расхода топлива.

– Подтверждаю, – сказал он через несколько секунд. – Согласно накладным топливных складов орбитальных верфей, объём интария, загруженный на корабли эскадры первого министра, соответствует дальности прыжка лишь в одну из соседних звёздных систем. «Калуга» – ближайшая. Вероятность истинности утверждения – высокая.

Граус развёл руками – жест, выражающий снисходительное удовлетворение.

– Видите? Я не лгу.

– Допустим, – Хромцова скрестила руки на груди, зеркально повторяя его позу. – И что вы предлагаете? Чтобы я полетела в «Калугу» и вежливо попросила ваших офицеров вернуться за вами?

– Именно.

Он произнёс это так, словно речь шла о чём-то совершенно очевидном. Словно они обсуждали не условия капитуляции первого министра Империи, а расписание рейсовых шаттлов.

– Я запишу идентифицированное видеообращение к капитану «Агамемнона» с приказом не оказывать сопротивления и вернуться за мной вместе с остальной эскадрой. Когда я буду на борту – все эти корабли вы не будете преследовать трое стандартных суток. На таких условиях я готов сложить оружие и освободить Адмиралтейство.

Хромцова молчала, обдумывая услышанное. Предложение было неожиданным. С Птолемеем Граусом ничего нельзя было принимать за чистую монету.

– У меня тоже нет интария на прыжки, – сказала она, наконец. – Мои корабли израсходовали всё на переход сюда.

– До стационарных «врат» «Новая Москва – Калуга» лететь от столичной планеты ближе всего, – подсказал Граус с видом терпеливого учителя, объясняющего очевидное нерадивому ученику. – Около трёх часов обычным ходом. Ваши быстроходные крейсера смогут это сделать на форсаже ещё быстрее. Они прыгнут в «Калугу» через «врата», найдут «Агамемнон» и остальные корабли – благо те тоже не имеют топлива для дальнейших прыжков и будут ещё там – передадут моё сообщение капитану и вернутся обратно теми же «вратами».

– Это займёт не менее суток, – прикинула Хромцова. – Даже при самом оптимистичном сценарии. Да и то, если ваши люди послушаются и согласятся вернуться.

– Ничего. Я никуда не тороплюсь, – отвечал первый министр с показным равнодушием. – Здесь вполне комфортно. Еды и воды хватает, курсанты поддерживают боевой дух, а виды из окон… ну, вы сами знаете, какие у нас виды.

В его глазах мелькнула насмешка:

– Но повторяю, Агриппина Ивановна: я покину Адмиралтейство и данную звёздную систему лишь перейдя на свой флагман. Это не обсуждается.

Хромцова отвернулась от экрана, делая вид, что обдумывает предложение. На самом деле её разум работал в другом направлении – расчётливо, холодно, прагматично.

Она собиралась его обмануть.

Мысль пришла сама собой, родилась из той же тьмы, в которой рождаются все трудные решения на войне. Согласиться на сделку. И в самом деле послать крейсера в «Калугу». Вернуть его проклятый линкор. Позволить Граусу выйти из Адмиралтейства, подняться на борт «Агамемнона»… И в тот момент, когда он решит, что победил, когда расслабится и позволит себе вздох облегчения – нарушить своё слово. Перехватить его. Арестовать. Или… даже, возможно…

Да, это подло. Да, это запятнает её честь офицера. Но какая честь может быть в сделке с человеком, который прячется за спинами детей? Какое слово можно держать перед тем, кто не заслуживает ничего, кроме петли на шее?

Лучше взять грех на душу и обмануть первого министра, чем штурмовать здание и убивать курсантов. Из двух зол выбирают меньшее. Из двух предательств – то, которое спасёт больше жизней.

Она выключила звук связи и повернулась к Алексу-3. Изображение Грауса осталось на экране – молчаливое и ожидающее. Первый министр что-то рассматривал за пределами камеры, и в профиль его лицо казалось старше, усталее, – но стоило ему повернуться, как маска невозмутимости снова становилась безупречной.

– Алекс, – её голос был тихим, почти шёпотом, чтобы не услышали операторы. – В тебя встроены системы анализа микровыражений? Ты можешь определить, говорит ли человек правду?

Робот кивнул.

– Да, госпожа вице-адмирал. Мои сенсоры способны считывать до девяноста четырёх процентов известных маркеров лжи: микромимика, движения глаз, изменения тембра голоса, пульсация кровеносных сосудов на лице и шее.

– Сканируй его. Прямо сейчас. Говорит ли он правду о том, что готов сдать Адмиралтейство? О том, что его корабли в «Калуге»? О том, что его офицеры выполнят приказ?

Алекс-3 повернулся к голографической проекции Грауса, который терпеливо ждал ответа, поправляя манжету мундира. Несколько секунд робот смотрел на изображение первого министра, анализируя каждую деталь – каждое движение глаз, каждую морщинку, каждый едва заметный тик.

– Утвердительно, – сказал он, наконец. – По всем доступным параметрам субъект говорит правду. Уровень стресса соответствует ситуации осаждённого человека, ведущего переговоры о своей жизни, но не указывает на сознательную ложь. Намерение сдать Адмиралтейство в обмен на безопасный выход представляется искренним. Информация о местонахождении эскадры в системе «Калуга» подтверждается косвенными данными. Вероятность выполнения офицерами приказа из видеообращения – тоже высокая, учитывая их личную преданность первому министру.

Хромцова кивнула и включила звук обратно. Граус повернулся к ней, вопросительно приподняв бровь.

– Хорошо, бывший первый министр. Я согласна на ваши условия.

Граус чуть прищурился – недоверчиво, оценивающе. Словно пытался разглядеть подвох в её лице, прочитать между строк то, что она скрывала.

– Неужели?

– Вы предложили разумный выход из ситуации. Я не хочу лишних жертв – ни среди своих людей, ни среди ваших… защитников. Если ваш уход из системы означает, что никто больше не умрёт – я готова на это пойти.

– А трое суток без преследования?

– Согласна. Трое суток. После того как вы покинете планету и перейдёте на борт «Агамемнона».

Граус помолчал, изучая её лицо сквозь голографическую проекцию экрана. Его глаза сузились, губы чуть дрогнули – он искал подвох, искал признаки лжи, как старый, битый жизнью игрок, который знает, что за каждой улыбкой может прятаться нож. Но Хромцова держала лицо. Годы службы научили её контролировать каждую мышцу, каждый взгляд, каждый вздох. Даже сейчас, когда внутри всё горело от предвкушения будущего обмана.

Наконец Граус, с которым рядом не было своего «Алекса», медленно кивнул.

– Договорились. Я запишу обращение к капитану моего «Агамемноно» и передам его вам в течение часа. После этого… ждём.

– Ждём, – согласилась Хромцова.

И, прежде чем разорвать связь, добавила – голосом, в котором звучало нечто похожее на искреннюю заботу:

– Вы хотя бы раненых курсантов выпустите. Им нужна медицинская помощь, которую вы вряд ли можете обеспечить на месте.

Граус посмотрел на неё – долго, внимательно. Секунда, другая, третья. И его губы медленно растянулись в усмешке – той самой усмешке, от которой хотелось бить кулаком в стену.

– Ни один раненый не желает покидать своего первого министра.

Связь после этого оборвалась. Голографический экран мигнул и изображение Птолемея растаяло, оставив после себя лишь лёгкое голубоватое свечение, которое через секунду тоже исчезло. В командном центре стало необычно тихо.

Агриппина Ивановна находилась посреди этой тишины и смотрела туда, где только что было лицо Грауса. Смотрела и думала о том, что он заплатит за всё…

Глава 3

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» – сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: столичная планета Новая Москва-3.

Дата: 18 августа 2215 года.

Файл пришёл через сорок семь минут – Граус сдержал слово, даже быстрее, чем обещал.

Алекс-3 обработал видео-обращение, пропустив его через дешифратор и вывел на отдельный терминал, подальше от любопытных глаз операторов. Хромцова склонилась над экраном, чувствуя, как ноет шея от многочасового напряжения, и нажала воспроизведение.

На записи Птолемей Граус сидел в кресле – том же самом, в котором она видела его во время переговоров. Тот же безупречный мундир, те же ордена, та же ровная, уверенная осанка человека, привыкшего повелевать.

– Важный павлин, – вырвалось у Агриппины Ивановны.

Единственно, что-то неуловимо изменилось. Может быть, свет падал иначе, может быть, Граус намеренно выбрал другой ракурс и разговаривал на записи как-то чересчур строго что-ли. Впрочем, Хромцовой было плевать, как Птолемей общается со своими холуями…

– Капитан Варенцов, – голос первого министра звучал ровно и властно. Ни тени того вкрадчивого бархата, которым он обволакивал Хромцову во время разговора. Чистый, отточенный командный тон. – Это мой личный приказ. Подтверждение подлинности: код «Янус… череда цифр и букв…», Запрашиваю визуальную верификацию.

Граус поднял левую руку, продемонстрировав перстень с крупным камнем на безымянном пальце – очевидно, ещё один способ подтверждения для капитана «Агамемнона».

– Понапридумывают же, – усмехнулась Агриппина Ивановна. – Аристократы недоделанные. Персти уже показывают друг другу.

– Вам надлежит деактивировать все системы вооружения и щиты, прекратить любое сопротивление и следовать за кораблями, которые доставят вам эту запись. Повторяю: полная деактивация, никаких агрессивных действий. Вы должны привести «Агамемнон» обратно в систему «Новая Москва» и выйти на орбиту столичной планеты. Это необходимо для обеспечения моей эвакуации. Подробности вам сообщат по прибытии. Конец сообщения.

Запись оборвалась. Хромцова прокрутила её ещё раз, вглядываясь в лицо Грауса, пытаясь уловить хоть тень двусмысленности. Ничего. Сухой, лаконичный приказ. Никаких лишних слов, никаких подтекстов.

– Алекс, – она не отрывала взгляда от застывшего кадра. – Анализ?

Робот стоял рядом, его пальцы замерли над клавиатурой терминала. За тёмными стёклами очков мерцали индикаторы – непрерывная обработка данных, разбор каждого кадра, каждой интонации, каждого микродвижения.

– Запись чистая, – заключил он. – Монтаж или синтезированная замена не обнаружены. Речевые паттерны, лицевая геометрия, микромимика – всё соответствует базовому профилю субъекта. Сообщение записано недавно, временна́я метка совпадает с текущим периодом.

– Какой-то голос у него странный? Нет?

– Лингвистический анализ не выявил аномалий, – робот отрицательно покачал головой. – Текст приказа прямолинеен и однозначен.

– Однозначен, – повторила Хромцова, соглашаясь с выводами Алекса.

План требовал действий, а не бесконечных сомнений.

– Хорошо, – она выпрямилась, расправив плечи. – Готовь крейсера…

…Примерно через полтора часа три быстроходных крейсера – «Ельня», «Верхотурье» и «Свияга» – из состава её дивизии – снялись с орбиты столичной планеты и легли на курс к стационарным «вратам» «Новая Москва – Калуга». Лёгкие, стремительные корабли, способные выжимать на форсаже скорость, недоступную тяжёлым вымпелам.

Хромцова наблюдала за тремя зелёными точками на тактической карте, медленно ползущими к заданной точке пространства. Три часа до «врат». Ещё час на прыжок, поиск «Агамемнона» и переговоры с его капитаном. Если тот не будет упираться – время на обратный путь. В лучшем случае – к вечеру всё закончится, и флагман первого министра будет на орбите. В худшем… Она одёрнула себя. Худший случай не стоило представлять.

– Госпожа вице-адмирал, – голос Алекса-3 вернул её к текущему моменту. – Рекомендую вам отдохнуть. Вы не спали более тридцати часов. Когнитивные функции при такой продолжительности бодрствования снижаются на двадцать-тридцать процентов.

– Когнитивные функции, – Агриппина Ивановна усмехнулась, хотя усмешка получилась кривой и усталой. – Ты теперь ещё и за доктора?

– Я за эффективность, госпожа вице-адмирал. Решения, которые вам предстоит принимать в ближайшие часы, требуют ясной головы.

Она не стала спорить. Робот был прав – упрямство не заменяет сна, а от её решений зависели жизни тысяч людей. Она прошла в небольшую комнату за командным центром, приспособленную под временные покои, и рухнула на узкую походную койку, не снимая мундира. Сон навалился мгновенно – тёмный, вязкий, без сновидений…

Три часа спустя – ближе к полудню, её разбудил сигнал на коммуникаторе.

– Крейсера достигли «врат», – доложил Алекс-3. – Совершён прыжок в систему «Калуга».

Хромцова села, потирая лицо. Голова была тяжёлой, но немного яснее, чем утром

– Что с обстановкой? – спросила она, входя в командный центр.

– Без изменений. Периметр вокруг Адмиралтейства стабилен. Капитан Ермолов докладывает, что противник активности не проявляет. Корабли вице-адмирала Пегова продолжают контролировать орбитальное пространство. Инцидентов не зафиксировано.

– А Граус?

– Молчит. Последняя активность – передача файла с обращением. С тех пор никаких исходящих сигналов из здания.

Молчит. Тишина от противника на войне – всегда плохой знак. Когда враг шумит, суетится, требует – его намерения читаются. Но когда он замирает, затаившись, словно хищник перед прыжком… Хромцова оборвала эту мысль. Граус заперт в здании без возможности бежать. Его молчание – молчание человека, ожидающего спасения. Ничего более.