Владимир Кожевников
Капля, которая не упала

Глава 1. Город дождя и кофе

Осенний Петербург хлестал гранитные набережные косыми струями – зло, азартно, словно наказывал за что-то. Небо давило на крыши грузно и безнадежно, как мокрая строительная рогожа, брошенная кем-то на леса. Липкий туман забирался в рукава, заставляя прохожих зябко кутаться в шарфы. Город устал от бесконечной череды серых дней и таких же серых людей и теперь просто плакал навзрыд, не сдерживаясь и не вытирая слез.

Она сидела у окна в маленькой кофейне на канале Грибоедова. Заведение называлось «Апрель», и это имя звучало здесь горькой насмешкой, издевкой вывески над реальностью. Она заказала американо с молоком и горький шоколад. Одиночество стало ее профессией. Три года, с тех пор как схоронила маму и разменяла квартиру, она практиковала его с завидным постоянством и даже некоторым цинизмом. В двадцать семь она чувствовала себя древней хранительницей музея, где единственным экспонатом была ее собственная жизнь – тщательно описанная, занесенная в каталог и навсегда помещенная под стекло.

В кофейне пахло корицей и спасением – тем особым уютом, который обещает отсрочку от реальности. За соседним столиком девушка заливалась смехом, глядя на парня в дурацком свитере с оленями. Смех был громким, нарочитым, предназначенным для всего зала. Она отвернулась к окну.

По черному стеклу ползла капля. Медленная, тяжелая, отягощенная светом фонарей и мраком канала, она разбухала на пути к подоконнику, вбирая в себя весь вечерний город. «Такая же, – подумала она без горечи, просто констатируя факт. – Одна. Движется в никуда. Никому нет дела, упадет она или нет».

В отражении, за спиной у смеющейся девушки, качнулся черный купол зонта. Мужчина вел под руку маленькую старушку с тележкой, прикрывая ее от хлещущей воды почти с театральной самоотверженностью. Сам он вымок до нитки – светлые волосы потемнели и прилипли к вискам, с пальто на брусчатку стекали ручьи. Он довел старушку до арки, та рассерженно замахала на него клюкой – мол, иди уже, промокнешь, дуралей! – а он только рассмеялся, запрокинув голову, и, сутулясь под дождем, побежал под козырек кофейни.

Колокольчик над дверью звякнул жалобно и сипло – простуженно, по-осеннему. Вместе с ним внутрь ворвался запах озона, мокрой листвы и свежести. Он сел за столик у стойки, стряхивая воду с рукавов. Заказал двойной эспрессо. «Промерз до костей, – сказал он бариста, и голос его оказался низким и обволакивающе теплым, полной противоположностью его дрожащей от холода фигуре. – Согреваться буду».

Она смотрела на его профиль. На то, как он растирает озябшие ладони, как проводит рукой по мокрым волосам, откидывая их назад. В этом жесте сквозила не бравада, не кокетство, а только усталость и какая-то светлая, почти детская беззащитность. Он осторожно расстегнул мокрое пальто и, достав из-за пазухи – из внутреннего пространства, согретого телом, – бережно положил на стойку книгу. Потрепанный томик Пастернака, перевязанный для верности аптечной резинкой. Книга была абсолютно сухой. Он спрятал ее под пальто, прижимая к груди всем телом, пока спасал старушку, пока бежал под дождем. Книга была важнее. Или, по крайней мере, нуждалась в защите больше, чем он сам. Он погладил обложку кончиками пальцев – жест почти интимный, – снял резинку и открыл.