Амина Асхадова
Та, которую я предал

Глава 1

Аня

– Привет, – бросает муж, проходя мимо меня.

– Привет…

Мы с Тимуром приходим домой почти одновременно – как всегда, опустошенные, раздраженные, будто мы живем в параллельных вселенных, но по какой-то причине приходится делить двушку в центре города.

И причина эта – десять лет брака. Десять лет вместе. И сегодня – наша годовщина.

Но я не вижу в этом никакого праздника.

Судя по всему, муж тоже…

Тимур проходит мимо меня, бросает ключи на тумбу и снимает куртку одним рывком. Это движение я знаю до боли – механическое, резкое, будто он спешит сбросить с себя не одежду, а сам факт нахождения рядом. Вчера мы снова поссорились. И позавчера тоже. И последнюю неделю.

Весь наш брак будто состоял из ссор, недопониманий и…

Кажется, я так больше не могу.

Я следую на кухню, ставлю сумку на стул, открываю холодильник. Мы не договорились о ресторане или ужине. По сути – мы давно не договариваемся ни о чем, кроме бытовых мелочей.

– Что приготовить? – спрашиваю, понимая, что это лишний вопрос.

Тимур стоит у раковины, чуть наклонившись, уткнувшись ладонями в мрамор. Спина широкаая, футболка натягивается на плечах. Он высокий, спортивный, с темноволосой головой, которую сейчас держит опущенной. У Балашова всегда была внушительная фигура, которой можно было бы восхищаться, если бы рядом с его телом не стояла его холодность, непробиваемая и вечная.

– Все равно, – отвечает он коротко.

Это «все равно» колет под ребра. За десять лет брака я научилась различать оттенки его голоса. И в этом – не усталость. Это – раздражение. Недовольство тем, что я вообще что-то спрашиваю.

Я выдыхаю и достаю курицу, овощи и начинаю нарезать ингредиенты для простого блюда. Вода шумит. Нож стучит о доску. Мы с Тимуром движемся внутри этой кухни так, будто каждый боится задеть другого.

В отражении стеклянного шкафа я вижу свое лицо. Бледная кожа. Чуть покрасневшие от усталости глаза. Русые волосы, стянутые в низкий хвост.

Я ловлю свой взгляд в зеркале и ненавижу, что выгляжу так… тускло. Женщина, которая когда-то верила, что будет матерью, что брак может быть теплым, что семья – это место, где тебя слышат…

Это все такой бред…

Я режу овощи быстрее, чтобы заглушить мысли.

– Тимур, – осторожно начинаю, – нам нужно поговорить.

Он напрягается. Даже не оборачивается.

– О чем?

Я знаю, что он знает. Я чувствую, как его злость поднимается заранее, еще до слов. Только от намека.

– О врачах, – говорю тихо. – О том, что нам стоит попробовать еще раз. Сделать паузу в работе, поехать в клинику…

– Я устал, Ань, – перебивает он. – Давай не сейчас.

– «Не сейчас» у тебя всегда, – отвечаю я чуть резче, чем планировала. – Ты уходишь от разговора каждый раз. Что у тебя случилось? Ты раздраженный ходишь уже месяц, может ты поделишься?

Он делает несколько шагов, открывает верхний шкаф. Стакан. Вода. Крупные глотки, чтобы заполнить молчание и дать себе время остыть. Это пройденный механизм, отработанный до инерции.

Я продолжаю готовить, но слова застревают в горле.

– Просто… нет смысла все время это мусолить, – говорит он глухо.

– Для тебя – «мусолить». Для меня – смысл всей жизни. Я хочу… стать мамой…

Тимур резко ставит стакан на стол, звук отзывается в висках.

– И что ты хочешь от меня? – бросает он. – Чтобы я бегал по врачам, как сумасшедший? Бегаем, Ань. Уже долго. Может, пора смириться?

– Смириться? Чего я хочу? – вырывается у меня. – Хочу, чтобы ты был со мной, Тимур. Хоть раз. Хоть раз просто поддержал.

Между нами будто вспыхивает электричество. Он смотрит на меня так, будто я требую от него невозможного!

– Я делаю, что могу, – говорит он, но в голосе – пустота. – А если этого мало – прости.

Эта фраза отрезает кислород. Я знаю, что она означает.

«Меня это не касается».

«Я не хочу об этом думать».

«Я устал».

Я горько усмехаюсь.

Резко открываю банку соли, но она выскальзывает из моих пальцев и с силой падает на столешницу – крышка отлетает, белые крупинки рассыпаются по всему столу, засыпая собой новенький телефон Тимура.

Тишина оглушает.

– Отлично, – говорю громко. – Прекрасно. Вот тебе и годовщина. Ненавижу тебя, ясно?

Тимур делает глубокий вдох и отходит от стола, отбрасывая полотенце на столешницу.

– Ненавидишь? Хорошо, я не буду ужинать. Скроюсь с твоих глаз.

– Конечно, у тебя всегда одна тактика! – отвечаю я, сжимая пальцы так, будто они могут удержать хрупкое равновесие в моих ногах.

– Все, – он поднимает руки, будто сдается. – Не хочу это обсуждать. С годовщиной. Я – в душ.

Он разворачивается и уходит, не глядя на меня.

Дверь ванной захлопывается. Почти моментально включается вода.

Я остаюсь одна на этой кухне, с рассыпанной солью, среди зачатков ужина, которые уже никому не нужны.

И дело здесь вовсе не в соли!

Меня трясет, и я устало опираюсь на столешницу. Я стою, прячу лицо в ладонях, пытаясь не разрыдаться громко, чтобы он не услышал.

Слезы падают на стол. На соль. Она слипается от влаги и превращается в неровные кристаллы. Я убираю телефон мужа из-под завалов соли и смотрю в одну точку.

Да, кажется, вот из этого и состоит наша жизнь: все время что-то крошится, ломается, валится из рук. И никто уже не пытается поднять и склеить.

Экран пострадавшего телефона на столешнице вдруг вспыхивает. Звонок.

На экране – женское имя Инесса.

Чужое.

Красивое.

Я привыкла видеть разные имена в телефона своего мужа, но этот звонок почему-то ошпаривает и злит!

Сердце стучит громче воды за стеной.

Я беру телефон – резко, злым движением. Раздражение подступает волной. Меня достали его ночные звонки, звонки в выходные, бесконечные обсуждения чего угодно – только не нашей жизни.

Телефон вибрирует в моей руке, будто живая, горячая стальная пластина. Я поднимаю его к уху и уже хочу сказать «алло», но не успеваю.

Раздается слабый женский голос. Такой… болезненный, будто эта женщина очень сильно болеет.

– Тимур?.. – женщина тяжело дышит. – Нам… нужно поговорить. Я думала, у нас больше времени, но меня увезли на скорой. Тимур, это касается нашей дочери…

Меня будто ударяет током. Я выпрямляюсь, сердце резко грохочет о ребра.

И только тогда я нахожу в себе силы ответить:

– Какой еще… дочери? – спрашиваю я, слова выходят хриплыми.

На том конце повисает пауза – вязкая, болезненная.

Женщина шумно втягивает воздух.

– Извините, – произносит она тихо. – Вы… наверное, Аня.

Ее знание моего имени как нож по коже.

– Передайте Тимуру… – дыхание у нее сбивается, – что… мне стало хуже. Я попала в больницу. Пусть он заберет нашу дочку и позаботится о ней.

Я сжимаю телефон так сильно, что пальцы немеют.

Мой голос ломается:

– Какой дочери? Вы что вообще… несете?

– Нашей дочери… – поясняет незнакомка. – Нашей с Тимуром. У нас с вашим мужем был роман. Извините, что потревожила. Вы… не должны были узнать. Но мне очень плохо, и я… хочу, чтобы он… позаботился о нашем ребенке. Он обещал позаботиться о дочери.

Ее голос гаснет, становится почти шепотом.

– Скажите ему… чтобы он поехал домой, – выдыхает она, как будто последние слова вытягивают из нее все силы. – Пожалуйста.

И связь обрывается.

Я стою несколько секунд, оглушенная, как будто мир перестал существовать вместе со мной.

Остался только шум воды в ванной – ровный, равнодушный. Потом и он стихает.

Я бросаю телефон на стол, разворачиваюсь и почти бегу в кабинет Тимура.

Открываю дверь так резко, что она ударяется о стену. Свет включается – и это белое, холодное освещение делает все еще более нереальным.

Я начинаю рыться в его ящиках.

Хаотично. Остервенело.

Открываю шкаф, выдергиваю папки, разбрасываю их на пол. Документы летят, шуршат, бьют по полу. Листы бумаги везде, но…

Мне плевать!

Я не ищу что-то конкретное – я ищу хоть что-то. Любую зацепку. Доказательство. Обрывок. Тайну. Ложь. Любым способом – добить себя правдой.

Шум в голове такой, будто внутри взорвалась граната.

Мои руки трусятся. Я открываю очередной ящик стола. Он закрыт плотнее – я дергаю сильнее, и он поддается. Папка. Тонкая, серая. Самая неприметная.

Я хватаю ее. Рву застежку.

И в следующую секунду – весь мир становится глухим.

В руках у меня лежит свидетельство о рождении… о рождении дочери.

Я чувствую, как подгибаются колени.

Ее зовут Ира. Балашова Ира Тимуровна. И эти фамилия и отчество – моего мужа! Моего!

Я смотрю на бумагу и не верю своим глазам. Не могу поверить.

Но эта девочка Ира существует.

Она настоящая.

И в этот момент в кабинет входит Тимур.

Шум за спиной – мягкий, осторожный.

Он стоит в дверях с мокрыми волосами, вода стекает по шее. На бедрах – полотенце.

Он сначала не понимает, что видит: разорванные папки, документы на полу, меня – бледную, с дрожащими руками и этой чертовой бумагой в пальцах.

– Аня?.. – его голос глухой, осторожный. – Что происходит?

Я не могу дышать.

Только держу свидетельство, пока пальцы не белеют.

– У тебя… – голос ломается, я глотаю воздух. – У тебя есть дочь?..

Тимур смотрит на документ. Его лицо резко меняется – напряжение, страх, усталость. Он проводит ладонью по мокрому лицу. Выдыхает, будто признается в убийстве.

– Тебе звонила… Инесса? – спрашивает он тихо.

Имя пролетает мимо меня, как пустой звук.

Моя злость наносит удар первой:

– НЕ ЭТО Я СПРАШИВАЮ! – голос рвется из груди. – Я спрашиваю: у тебя есть дочь, Балашов?!

Он долго молчит.

Слишком долго.

Но затем Тимур наконец кивает.

Тяжело.

Без сил.

– Да.

У меня подкашиваются ноги, но я не даю себе упасть. Я почти шепчу:

– И… сколько ей?

Тимур закрывает глаза. На несколько секунд. Затем открывает.

В его взгляде – вина, которую он не может спрятать.

– Аня… так получилось…

– Скажи… цифру, – перебиваю я, едва дыша.

Он делает глубокий вдох, будто сжигает в груди воздух.

– Пять.

Пять.

Пять.

Слово падает в комнату, как бетонная плита, ломая все.

Я чувствую, как меня покидает опора.

Спина скользит по стене вниз.

Я оседаю на полу, держась за свидетельство так, будто оно способно меня укрыть… от боли…

Я поднимаю на него глаза.

И шепчу – охрипшим, убитым шепотом:

– Мы… в браке… десять.

Глава 2

Проходит несколько минут или час, я не разберу – в голове вата, в ушах оглушающий звон, как на черно-белом советском телевизоре.

Я все еще сижу на полу, прижавшись лопатками к стене. В руках – свидетельство о рождении его дочери.

Его.

Дочери.

За эти минуты Тимур успевает уйти из кабинета, а когда возвращается – он уже в темных спортивных штанах и простой серой футболке. Мокрые волосы почти высохли, на лице – усталость, слишком тяжелая для одного вечера. Скорее это накопившая за годы усталость.

Я не поднимаю голову и пытаюсь прочитать строки снова.

Балашова Ира Тимуровна.

Пять лет.

Глаза режет, будто смотрю на огонь – в самом деле!

Мне кажется, что я читаю неправильно. Что это может быть совпадение. Чей-то чужой документ. Чья-то чужая жизнь.

Но каждый раз, когда я моргаю, буквы остаются прежними. Ровными. Уверенными. Существующими.

И Тимур, вдобавок, все подтвердил.

Даже не стал отрицать.

Подлец…

Негодяй…

Как же больно!..

Тимур делает шаг ближе, но меня от этих шагов воротит!

Его дыхание – напряженное, прерывистое.

– Тебе звонила… Инесса, – говорю я, голос глухой. – Я хочу знать, кто это.

Он застывает. Я поднимаю голову и вижу, как его челюсть сжимается.

– Аня… – начинает он, но я поднимаю ладонь. Прекращаю любые попытки говорить туманно.

– Кто. Это.

Балашов опускается на корточки напротив меня. Смотрит внутрь моих глаз так, будто пытается найти там хоть что-то знакомое, но там только пустота…

Увы.

– Это… – он делает глубокий вдох. – Это было много лет назад. Ошибка прошлого. У нас с ней ничего давно нет. Это был один раз. Один. Во время самого большого кризиса с тобой…

Я моргаю, но слезы больше не катятся. Я будто выжжена изнутри.

– Какого… кризиса? – спрашиваю я медленно.

Тимур сглатывает, будто что-то колючее застряло в горле.

– Когда мы почти расстались. Ты должна помнить тот период вечных скандалов и обоюдных претензий, нам обоим было тяжело друг от друга. В те годы еще была надежда на ребенка, но она уже тогда угасала. Ты приняла решение разъехаться и уехала к родителям.

– Помню. Мы не разговаривали месяц.

– Да. Ты сказала, что не уверена, что хочешь со мной жить и заговорила о разводе. И тогда…

– И тогда ты пошел и переспал с первой встречной? – перебиваю я ледяным голосом.

Он закрывает глаза – на секунду, но я успеваю увидеть, как это больно ему.

Ничего…

Мне тоже больно…

– Да, я переспал с первой встречной. Я совершил ошибку, – резко говорит он, тихо, но жестко. – Я признаю.

Моя усмешка рвется сама.

– Забавно, – говорю я тихо, с ядом. – Во время нашего временного расставания почему-то я ни с кем не спала. И ошибок никаких не совершала!

Тимур поднимает голову.

И это тот момент, когда он срывается.

– Да! – голос у него хрустит, низко и хрипло. – Ты – не совершала ошибок. А я – да. Я был идиотом. Я был зол, уязвлен и растерян. И совершил ошибку. Одну. ОДНУ, Аня.

Я качаю головой.

Мне кажется, что стены раздвигаются. Что воздух становится гуще.

Он продолжает:

– Но я не знал о ребенке. Ни тогда, ни потом. Мы вообще с ней больше никогда не виделись, – он смотрит прямо на меня. – Я узнал о ребенке только месяц назад, когда Инесса объявилась в городе и нашла меня. Я видел ее… то есть нашу дочь всего несколько раз. В первый мы сдавали тест ДНК, во второй, когда пришел положительный результат моего отцовства, кое-как познакомились…

Я прищуриваюсь, как будто пытаюсь понять, врет он или просто держится из последних сил.

– Почему… только сейчас?

Тимур выдыхает. Опускается на пол напротив меня, уже не скрывая ни напряжения, ни вины.

– Инесса не хотела разрушать семью. Она уехала из города сразу, когда узнала о беременности и родила Иру в другом городе. Растила ее сама. Одна. Никогда ничего у меня не просила. Ни денег, ни помощи, ни участия, – он делает паузу. – И только… когда она узнала о неизлечимой болезни, она решила отыскать меня и все рассказать. Родителей у Инессы нет, нет никого, кто бы мог позаботиться о дочери. Только по этой причине она вернулась в город.

Слово «болезнь» ударяет в грудь.

Сразу, резко.

– Какая болезнь? – шепчу я.

– Агрессивная, – тихо отвечает он. – Она сказала, что ей осталось мало. Очень мало. И она боится за дочь. Она хочет, чтобы о ней позаботился ее отец. То есть… я, – заканчивает Тимур.

Я поджимаю губы.

Я чувствую, как мое сердце стучит странно – будто с перебоями.

– И ты… мне не сказал.

– Я не знал как! Я не хотел причинить тебе боль, – говорит он почти шепотом. – Но я бы все равно сказал. Клянусь. По прогнозам, Инесса сможет продержаться еще несколько месяцев, и у меня были эти несколько месяцев, чтобы объясниться перед тобой…

– Инесса не сможет, – отвечаю так тихо, что это звучит страшнее крика. – Поздно.

– Что? Что она тебе сказала?

Я смотрю на Тимура, и все внутри меня сжимается.

– Ты ее любишь?

– Что? – опешил Тимур. – Нет, Аня. Это была ошибка. Все, что меня сейчас заботит – это дочь, которая может остаться одна. Зачем звонила Инесса?

Я не хочу говорить это вслух.

Но приходится:

– Она сказала… что ей стало хуже, – голос предательски срывается. – Что ее увезли на скорой в больницу. И просила позаботиться о дочери.

Тимур замирает.

Не потому, что боится за нее.

Я вижу это по глазам.

Он боится за дочь.

За ребенка, которого он почти не знает, но который – его.

Муж медленно поднимается на ноги, делает пару шагов ко мне, но я инстинктивно отклоняюсь.

Не хочу, чтобы он был рядом.

Не могу.

Но он все равно опускается рядом. Он не прикасается – просто старается поймать мой взгляд.

– Ань, – говорит он тихо, хрипло. – Я обещаю, что мы поговорим. Но сейчас я должен ехать.

– Конечно должен, – шепчу я, горько. – К своей… новой жизни.

Он сжимает челюсть.

– Это не так, – резко отвечает он. – Все это значит, что у Инессы остались считанные дни. И я… – он тяжело выдыхает. – Я должен забрать дочь. Она не должна остаться одна. Не должна пройти через это без меня.

Мой мир рушится так медленно, что это почти пытка.

Тимур тянет руку – не касаясь – просто кладет ее рядом со мной, как будто хочет дать опору, но боится, что я ее оттолкну.

И я бы оттолкнула!

– Я вернусь, – говорит он тихо. Виновато. Слишком искренне, но слишком поздно. – И мы все обсудим. Все, Аня. Я… сделаю все, чтобы ты меня выслушала. Но сейчас я должен уехать.

Я качаю головой, бросая всего одно слово:

– Я тебя не держу.

Я даже не знаю, хочу ли услышать хоть еще одно слово из его уст, поэтому он встает и уходит.

А я остаюсь сидеть на полу, со свидетельством в руках.

Глава 3

Три дня текут мимо меня, как мутная вода подо льдом – слышу ее, чувствую, но не могу коснуться.

Тимур уехал сразу. Его слова «я должен» повисли между нами, разделив все на «до» и «после». Он поехал сначала в больницу, куда экстренно увезли Инессу, а потом – к дочери. К своей дочери.

И вот я остаюсь одна.

И это самое громкое одиночество в моей жизни.

Я не вижу Тимура весь вечер.

И ночь.

И следующее утро.

Он не пишет.

Не звонит.

Не спрашивает, жива ли я вообще.

И я понимаю – теперь у него есть ребенок и есть обязательства. Маленькая девочка, которой пять. И он сейчас не может привезти ее сюда, в наш дом, в нашу спальню, потому что…

Это было бы жестоко.

Да и куда он ее приведет? Что он скажет этой девочке?

Что у папы есть жена, которая узнала о существовании ребенка три дня назад?

Нет. Это невозможно.

И я даже не пытаюсь ему звонить.

Почти физически боюсь услышать тишину на том конце провода.

Первый день проходит в ступоре. Я просто лежу на диване, даже не меняя позу.

Второй – я начинаю бродить по квартире, как привидение, иногда ловя свое отражение в зеркале и не узнавая эту женщину с пустыми глазами. Кажется, мой организм сдается окончательно.

Цикл снова задерживается.

И я покупаю тест.

С легкой дрожью, с безумной надеждой, которой даже не должно быть, потому что эта надежда делает только хуже!..

Но я все равно держу коробочку, как талисман.

И когда через минуту вижу одну полоску, мир падает в ту же яму, куда провалилось все остальное.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.