# Тонкий лёд

Ольга Викторовна Артёмова, Наталья Викторовна Артёмова

Аля считает себя некрасивой. Она уверена в этом, знает все свои слабые места, старается не высовываться, чтобы не привлекать внимания к себе. Неожиданно для себя она попадает в компанию золотой молодежи своей школы. Доверчивая Аля искренне поверила, что может быть такой же, как они. И ее новые друзья стараются, чтобы ей так и казалось: уверяют, что она талантливая поэтесса, предлагают ей участие в конкурсах и зовут Альку писать сценарии для КВНов и школьных праздников. На самом же деле одноклассники решили разыграть девочку. Но шутка получилась злой, и как Алька выйдет из этой ситуации – во многом определит ее будущую жизнь.

Для среднего и старшего школьного возраста.

Серия «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова»


Российский фонд культуры


Совет по детской книге России


Иллюстрации А. МИТЮКЕВИЧ


© Артёмова О. В., Артёмова Н. В., 2026

© Митюкевич А. Н., иллюстрации, 2026

© Рыбаков А., оформление серии, 2011

© Макет. АО «Издательство «Детская литература», 2026


## О конкурсе

Первый Конкурс Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков был объявлен в ноябре 2007 года по инициативе Российского Фонда Культуры и Совета по детской книге России. Тогда Конкурс задумывался как разовый проект, как подарок, приуроченный к 95-летию Сергея Михалкова и 40-летию возглавляемой им Российской национальной секции в Международном совете по детской книге. В качестве девиза была выбрана фраза классика: «Просто поговорим о жизни. Я расскажу тебе, что это такое». Сам Михалков стал почетным председателем жюри Конкурса, а возглавила работу жюри известная детская писательница Ирина Токмакова.

В августе 2009 года С. В. Михалков ушел из жизни. В память о нем было решено проводить конкурсы регулярно, что происходит до настоящего времени. Каждые два года жюри рассматривает от 300 до 600 рукописей. В 2009 году, на втором Конкурсе, был выбран и постоянный девиз. Им стало выражение Сергея Михалкова: «Сегодня – дети, завтра – народ».

В 2024 году подведены итоги уже девятого конкурса.

Отправить свою рукопись на Конкурс может любой совершеннолетний автор, пишущий для подростков на русском языке. Судят присланные произведения два состава жюри: взрослое и детское, состоящее из 12 подростков в возрасте от 12 до 16 лет. Лауреатами становятся 13 авторов лучших работ. Три лауреата Конкурса получают денежную премию.

Эти рукописи можно смело назвать показателем современного литературного процесса в его подростковом «секторе». Их отличает актуальность и острота тем (отношения в семье, поиск своего места в жизни, проблемы школы и улицы, человечность и равнодушие взрослых и детей, первая любовь и многие другие), жизнеутверждающие развязки, поддержание традиционных культурных и семейных ценностей. Центральной проблемой многих произведений является нравственный облик современного подростка.

С 2014 года издательство «Детская литература» начало выпуск серии книг «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова». В ней публикуются произведения, вошедшие в шорт-листы конкурсов. На начало 2026 года в серии уже издано более 80 книг. Готовятся к выпуску повести и романы лауреатов девятого Конкурса. Эти книги помогут читателям-подросткам открыть для себя новых современных талантливых авторов.

Книги серии нашли живой читательский отклик. Ими интересуются как подростки, так и родители, педагоги, библиотекари. В 2015 году издательство «Детская литература» стало победителем ежегодного конкурса Ассоциации книгоиздателей России «Лучшие книги года» (2014) в номинации «Лучшая книга для детей и юношества» именно за эту серию. В 2023 году серия книг вошла в пятерку номинантов новой «Национальной премии в области детской и подростковой литературы» в номинации «Лучший издательский проект».


## Тонкий лёд


Этот обычный осенний день перевернул всю жизнь Альки. Перед первым уроком за стол, где она одиноко горбатилась уже несколько лет, села Дарина Холодова. Да. Так вот – легко и раскованно, как делала все в жизни, – вошла, улыбнулась ослепительно: «Всем привет!» – и зашагала не к своей парте, третьей во втором ряду, а прямехонько к Але.

– Теперь тут сидеть буду. Может, хоть спишу у тебя что-нибудь. С Илюхой вконец разругалась, – сообщила она, будто бедная Аля была ее лучшая подруга. И, щурясь в крепкую спину Коробейникова, обронила: – Все-таки он слабак.

Пораженная происходящим, Аля лишь блаженно улыбалась. И что она могла сказать? Дарина – самая классная девчонка в их школе. Вокруг нее всегда движ. Алина Прокопова – полное ничтожество. Во-первых, она некрасивая. Во-вторых… Да что там! Она некрасивая – во-вторых, и в-третьих, и в сто-пятидесятых!.. Глаза бы на себя не смотрели!

Тетя Эльза, мамина подруга, говорит: «У каждой женщины должен быть хоть маленький каблучок». Это она к тому, что надо вознестись над правдой жизни. У Али не то что шпильки десятисантиметровой – танкетки в запасе нет. Стоит голыми пятками на сырой земле. Душе холодно.

Раньше Аля думала, что она лучше всех. Оказалось – хуже. Ей объяснили. Не с первого раза, правда. Повозиться пришлось. Но справились.

Как-то на улице к Але пристал мальчишка. Алька его в первый раз в жизни видела! И чего он к ней привязался?! Мальчишка пропел за Алькиной спиной идиотским голосом: «Ты и накрашенная страшная. И ненакрашенная страшная». Она сразу поняла, в чей огород булыжники, хотя в паре метров танцующей походкой шла Лора Каретич из их школы. Вот уж действительно, пугалище! Вокруг блинообразного лица проволокой завиваются рыжие кудели. Нос-пуговку оседлали огромные очки-хамелеоны. Джинсы, переполненные сдобной массой, вот-вот лопнут. Но Каретич шла по законам тети Эльзы: будто по подиуму в модельных туфлях дефилировала, а не в скучных кедах с боку на бок переваливалась. Да Лорка при всем желании не могла услышать гнусное прикалывание. На ушах – «бронежилеты» черных с красным рисунком наушников, глаза – в небо.

Алька же тоскливо брела, подстегиваемая нескончаемой песенкой. Мальчишка-то сам был, как говорится, не увидеть бы к ночи. Але очень хотелось остановиться и крикнуть в его выжженную злом мордочку: «Ну ты, урод! Отвали от меня!» Но боязнь новых, еще более хлестких, пощечин заставляла ее молчать. Аля только внутренне молила: «Отстань от меня! Отстань от меня! Ну, пожалуйста, отстань!..» Да спина ее становилась все прямее. Того и гляди – переломится.

Все случаи рассказывать не хочется. Да и некому. Не маме же? Маме не до нее. Мама у Альки красивая. Была. А сейчас она вечно озабоченная, всклоченная мать-одиночка. Это у нее прямо на лбу написано. Аля мать жалеет. А мать жалеет Алю. За ее некрасивость. И это особенно ужасно.

Всю химию Аля пребывала в своем внутреннем мире. Если бы из внешнего мира ее позвал голос учителя, она бы невесть что ответила. Но школьный ангел стоял за осчастливленную дурнушку крепко.

На перемене к их парте рассчитанно медленно подошел Коробейников. Повел тупым подбородком в сторону Али:

– Ну-ка…

Алька поспешно, даже позорно поспешно, вскочила. А что? Людям поговорить надо.

Но Дарина взмахнула в ее сторону длинными ресницами:

– Сиди.

Послушно Алина опустилась на стул. Что ж, если человек просит… Если Дарине нужна ее поддержка.

– Ты это… Прости меня за вчерашнее… – пробубнил Коробейников. – Ну, идиот!..

Действительно слабак! Аля так лепетала, когда ей в три года баба Галя выговоры делала за плохо вытертый нос. Жалкий. Но Дарина не пожалела. Отрезала:

– Слушать не хочу!

– Ну послушай!.. – И опять в сторону Али, но уже зло, грубо. Аж побагровел весь. – Да уйди ты! Дай с человеком поговорить!

– Сиди. Не о чем нам с тобой разговаривать, – сразу двумя распорядилась Дарина.

Но Аля и сама уже не думала вставать. Чисто по-человечески ей было жалко Коробейникова. Но чисто по-женски она его ненавидела. Не за то, что он такими глазами смотрел на Дарину. Она это заслуживала. А за то, что на Алю – ноль внимания. Будто она и не девочка, а стул, который надо отодвинуть.

– Ты скучный, – пожала плечами Холодова. – Дело не во вчерашней истории. Просто надоел ты мне, Коробок.

Аля восхищалась Дариной. Она вела напряженный диалог, как маленькая женщина. Не хихикала, не мямлила. Не оставляла Коробейникову никаких надежд. Это он мычал и мекал. Но в конце концов, уяснив бесперспективность своих уговоров, рубанул:

– Да катись ты!.. Еще пожалеешь!

И пошел от парты Дарины почти что своей прежней независимой походкой. Но Аля с покровительственной жалостью подумала: дома Коробок будет плакать.


Они вышли из школы вместе. Дарина намечала их маршрут. Аля чутко внимала, но слова проносились, не задевая ее сознание. Наверно, такое состояние и характеризуют словом «эйфория». Алька никого и ничего не видела. Но ЕГО… Его она почувствовала. В сердце вдруг что-то дрогнуло, словно тугой бутон, готовый превратиться в нежный голубой цветок. И опять. И снова. Будто в сердце ее, замерзшем и печальном, открывалась целая поляна подснежников. Однажды, давным-давно, еще когда отец жил с ними, Аля видела такую в дубовом лесу. Вот бы Никита посмотрел.

Он стоял с друзьями, высокий, черноволосый парень из параллельного класса, Алькина первая несчастная любовь.

– Какие люди! – загудели ребята.

– Охрана не нужна?

– Куда держишь путь, Красная Шапочка?

– Мы идем к фотохудожнику, – сообщила Дарина.

Сердце Али омыла горячая волна благодарности. Дарина не поспешила похвастаться: «я»! Она сказала: «мы»!

Парни и девчонки лениво трепались о школьных и околошкольных делах. Тут собралось все, как Аля про себя называла золотую эту компашку, Большое Созвездие.

Игорек Фищенко – боец-рукопашник, спортивная гордость школы.


Павел Лозинский – айтишник. Создал свой сайт с какой-то замысловатой игрой. В виртуальной битве участвовали живые организмы планеты Земля, начиная чуть ли не с инфузорий. В школе даже сделали презентацию игры. Она то и дело висла. Сраженные метким выстрелом живые организмы норовили остаться живыми. Но главный школьный программист с ветхозаветным прозвищем Терминатор утверждал, что Лозинский далеко пойдет со своими инфузориями.

Рядом криво улыбается Роберт Иванов. Неприятная личность. Блогер. Друзья зовут его Боб. Иванов утверждает, что у него шестьдесят тысяч подписчиков. И это, мол, без трепа. Вполне возможно. Он любит повторять: «Меня боится сам директор школы». Аля ему верит. Говорят, Боб всюду ходит с включенной камерой – караулит горячие сюжеты для своего блога «Большие образцовые бои». Если соединить начальные буквы, получится «БОБ». Забавно! Но забавы эти не для нервных людей. Аля как-то заходила к Бобу «в гости». Лозинский со своими воинственными инфузориями прямо-таки вселенский миляга. У Боба по-настоящему смотреть страшно. Но зрелище завораживает. Учительница с раскрытой в крике, как у акулы, пастью. Клубок рычащих тел на лестничной площадке. Девчонки-первоклашки, вцепившиеся друг другу в косенки. Малыш с добрыми глазами, увлеченно ковыряющий в носу. И комментарии!.. Аля боялась, что Иванов и ее когда-нибудь заснимет в особенно удачном – вернее, неудачном! – ракурсе и выставит на потеху себе подобным. Тогда хоть ищи разъезд имени Анны Карениной.

В Большое Созвездие входит несколько классных девчонок, сиятельных герцогинь их высшего школьного света. Влада Анатольевна Старчеус – жуткая общественница. С малых лет в высказываниях и поступках она проявляла такую противоестественную взрослость, что звали ее не иначе как по имени-отчеству. Софийка Негода – с первого по седьмой класс штатная солистка их сводного школьного хора. А теперь – самостоятельная фигура на сцене, начинающая певица. Яна Белова – просто красивая девочка. Да они все – хоть на подиум выпускай! Но до Дарины все-таки не дотягивали. Дарина даже в их Большом Созвездии блистала, как мегазвезда.

– А что ты с Илюхой? Совсем? Под ноль? – продемонстрировал хорошую осведомленность Фи щен ко.

– Отбрила! Мало не покажется! – Дарина посмотрела на Алю, словно приглашая ее дать свидетельские показания.

– О! Вообще! – с готовностью поддакнула та. И, понимая, что надо еще подкинуть в костер дровишек, уже и не во славу Дарины, а в похвалу собственному уму, добавила: – Разговор Клеопатры с Цезарем!

Это было, конечно, не совсем то. Цезарь как раз хвоста Клеопатре хорошо накрутил. Правильнее сказать: с Марком Антонием. Но кто такой Гай Юлий Цезарь? И кто такой Марк Антоний? «Цезарь» звучит солидно. Его все знают. Алина не сомневалась: прокатит! Она хорошо знала подобный тип сверстников-дальтоников. Они не желали различать оттенки. Их привлекали яркие цвета.

Дарина довольно засмеялась. И все прочие отнеслись к Алиной тираде благосклонно. Такой день добрый!

Алина удовлетворенно констатировала про себя: «Она приблизилась к Созвездию. Но блеск ее не ослепил». Аля любила думать о себе в третьем лице и, если получалось, в стихах. Такого, бывает, напридумывает!

– А не закатить ли нам в кафешку? – предложил Игорек.

Дарина мельком глянула на часы. Она одна из всех девочек в классе носила на руке часы. Большие, почти мужские, без всяких там стразов – ложных топазов. Но на ее тонкой кисти черный циферблат в белой оправе на широком кожаном ремешке смотрелся очень стильно. Альке хотелось такие же. Ей хотелось так же небрежно уметь бросать взгляд на часы и ронять с простотой королевы:

– В принципе, время еще есть.


Они пропустили забитую пассажирами, как огурец семечками, маршрутку. Дождались длинный зеленый автобус, чтобы сесть всем вместе. Весело разместились на сиденьях сзади.

Сердце Альки колотилось от бешеной радости. В жизни этих ребят не происходило ничего особенного. Они привычно прикалывались, переговаривались. Алька же перерождалась. Или нет. Она наконец-то рождалась. Как рождается из куколки бабочка. Прицепив к гусеничному телу яркие крылышки, она предпочитает не вспоминать предыдущие стадии развития. «Но тело-то остается!» – плюхнул в бочку меда мечтаний ложку дегтя внутренний голос. Однако Алька мужественно проигнорировала происки разума. Неправда-неправда! Она медленно превращается в бабочку. Пусть в самую маленькую, самую блеклую… Но все-таки! И никто ей не помешает. Как она благодарна за чудесную метаморфозу этим зубастым ребятам!

В автобус вошла несчастная женщина, которая тут же привлекла внимание их жизнерадостной компании. Страшной женщина не была. Она была смешной. Надень эта давно увядшая дама строгий костюм или даже ширпотребовские брюки – на нее бы никто внимания не обратил. Женщине хотелось выделиться. Из клетчатых бриджиков выглядывают полувысохшие печальные ноги старухи. Крашеный затылок выбрит. На костистой спине горбатится яркий рюкзачок. В общем, бабушка в образе девочки.

Игорек подмигнул Бобу. Встал и кивнул бабушке с рюкзаком на освободившееся сиденье:

– Прошу, мадам.

Легкая, как розовая заря, дымка окрасила перегруженное дешевой косметикой лицо старушки в коротких штанишках. Стараясь двигаться грациозно, она пристроилась рядом с Владой.

– Бабушкам надо место уступать, – довольно добавил Игорек.

Яна прыснула.

Розовая дымка на лице смешной женщины превратилась в багровый закат. Бедняга застыла истуканом. Но Фищенко не отставал. Всем своим накачанным телом он нависал над несчастной, как гроза.

– Может, подержать ваш рюкзачок?

Яна, не таясь, расхохоталась. Боб, тоже не прячась, снимал сюжетец. Дарина очень внимательно рассматривала женщину, неудачно попытавшуюся перемотать счетчик лет в обратную сторону. Никита что-то искал в смартфоне, криво улыбаясь в пустоту. Алька тоже растянула губы в подобие улыбки. Игорек, конечно, перебарщивает. Но ведь смешная женщина сама напросилась. Теперь одеваться соответственно своему возрасту начнет.

– Не вас ли я видел в прошлом сезоне «Пацанок»? – басил Фищенко.

Женщина поняла, что игнор не спасет. Заметалась затравленным взглядом по автобусу и выскочила явно не на своей остановке. Она даже не посмела бросить хоть какой-то камешек в сторону Созвездия. О ней тут же забыли. И Алька постаралась забыть.

Только Яна пропела:

– Я не злая! Но она чистая лягушка-путешественница! Куда ж от правды?

Лозинский вздохнул:

– Скучно живем. Давно по-настоящему ни над кем не прикалывались.

Влада Анатольевна обиженно пыхнула:

– Панюков со мной после розыгрыша до сих пор не здоровается!

– Он ни с кем не здоровается, – обронил из-за смартфона Никита.

Алька краем уха слышала про «дело Панюкова». Да кто о нем не слышал? Он тоже лепился к Большому Созвездию. Его принимали. Потому что маленький щуплый Панюков имел удивительный талант – до страсти похоже передразнивать учителей. Он это делал с удовольствием – по заказам друзей и по собственной инициативе. Вся соль панюковских выступлений заключалась в том, что их герои время от времени употребляли – как бы это сказать? – не совсем литературные слова и выражения. Иногда он пересаливал. И вдруг ему стали звонить из правоохранительных органов. На Панюкова А. А., такого-то года рождения, будто бы заведено дело за оскорбление чести и достоинства ряда педагогических лиц. Ему грозит чуть ли не миллионный штраф – по сто тысяч за каждую задетую физиономию. Звонившие апеллировали к некой записи сольного концерта Панюкова, проводившегося в доме Игоря Фищенко. Сделал ее якобы блогер Роберт Иванов, известный в школьных кругах под кличкой Боб. Панюков то ли от неожиданности, то ли из-за лимона испугался страшно. Бросился к сотоварищам. Фищенко подтвердил, что его «таскают». Боб сказал, что родители запретили ему обсуждать эту тему с подследственным.

«Стражи порядка» оставляли Панюкову достойный, но крайне болезненный выход: дело можно уладить полюбовно, если он подойдет к каждому из оскорбленных учителей и попросит извинения за свое фиглярство. Но Панюков, хорошо разогретый непрекращающимися звонками от «серьезных людей», бухнулся в ноги родителям и покаялся во всех тяжких. Рассказывали, в панике он выболтал и то, что к делу не относилось. Родаки, накостыляв своему незадачливому пародисту, подключили очень хорошего адвоката. Был ли он так хорош в деле, как про него расписывали, неизвестно, но брал он хорошо. В школе говорили, пять тысяч рэ в день. Все-таки родители Панюкова любили своего тщедушного оболтуса. Другого у них не было.

Никакие правоохранительные органы ему, конечно, не звонили. У них своих дел хватает, у правоохранителей. Встряску Панюкову и его родакам организовало Большое Созвездие. Розыгрыш всем в школе понравился, кроме объекта юмористической атаки. Даже некоторые учителя смеялись: не обезьянничай!

Вот какие удивительные люди приняли Альку в свой круг!


Большое Созвездие тусило в «Зодиаке». Это было его место. А теперь еще и Алино. «Зодиак» у школьной аристократии считался крутым. И все из-за фишки – попугая Гоши. Говорили, что он необыкновенно старый: ему уже полтинник. А главное – Гоша умеет предсказывать судьбу. Сонный, серый, словно поседевший, он и вправду казался глубоким стариком. Только алые перья хвоста горели задиристо, молодо. Созвездие сперва здоровалось с Гошей. А потом кивало знакомой девчонке за стойкой.

Весело школьники заняли длинный столик. Сделали заказ. Цены в «Зодиаке» неприятно удивляли. И даже пугали. Но сегодня Альку ничем невозможно было подсечь. Она знала, что в кармане джинсов кроме обычных ее двухсот рублей на мелкие расходы лежит неразмеченная тысяча. Мама просила купить всякую мелочь для ванной. Но ванна подождет. И мама, конечно, все поймет.

Алька с обдуманной небрежностью цедила чай. Он казался ей и вправду необыкновенно пахучим и вкусным. И это ей не снится? Она вместе с Большим Созвездием – вместе с Никитой! – в «Зодиаке».

Иногда кто-нибудь из молодых посетителей этого стильного местечка подходил к попугаю. Бросал на жостовский поднос радужную бумажку и просил:

– Судьбу, Гоша.

Из круглой, с широким горлом глиняной вазы Гоша с какой-то брезгливостью вытаскивал свернутую бумажку. Предсказание. Ах, как Але хотелось подойти к этому пернатому кудеснику и попросить: «Гошенька! Судьбу!» В этот сказочный день он навещует ей что-то волшебное.

Алькину эйфорию разрезал холодноватый вопрос Дарины:

– Давно тут не была?

Аля оторвала взгляд от Гоши. Они смотрели на нее и ждали.

– С прошлого года. – Алька опустила глаза в медовую муть цейлонского чая. Быстро добавила для правдоподобия: – С мамой заходила!

Тут же выругала себя за поспешность. С мамой! Какой позор!

Но они посчитали добавку как раз за неоспоримое доказательство. Ну с кем Алька могла сюда еще прийти?! Они отпустили ее с прицела своих излишне внимательных глаз. Алька тихонько выдохнула.

Нет, она не была в «Зодиаке» ни в прошлом, ни в позапрошлом году! И уж конечно, с мамой она просто не могла сюда пойти. Мама хорошая. Очень. Но у нее свой вкус к жизни. И она Альке пытается его привить. Стоит заикнуться о каких-то простых радостях жизни – ну, там в кафе посидеть или в цирке над клоунами посмеяться, мама роняет: «На ступеньку выше! Понимаешь? Надо уметь выбирать. Но если ты очень хочешь, пойдем». После этих слов Алька уже не хотела. Дожидалась ежеквартального похода в театр. Все-таки это было высокое искусство. Хоть артисты в их провинциальном театре, пытаясь передать накал чувств, орали дурными голосами.

Расслабляться нельзя. Нельзя показывать свою неопытность и мягкотелость людям, любящим и умеющим подшутить. Алька уже не выходила из общей струи. Смеялась, так сказать, хором.

Неожиданно Дарина прервала эту сказку:

– Пора!

Как же Альке хотелось остаться в «Зодиаке»! Она бы сидела здесь до конца жизни! Но Аля понимала: она не самостоятельная единица. Пока. Она при Дарине.

С широкой улыбкой Аля подскочила, словно тоже боялась опоздать на встречу с фотохудожником:

– До скорого!

Проходя мимо попугая, Дарина небрежно опустила в хрустальный кувшин сто рублей:

– Для Гоши.

Там уже пестрели радужные бумажки. Это были личные, так сказать, карманные деньги попугая.

Аля, замирая от восторга, тоже широким жестом опустила в кувшин сотню. Прерывающимся голосом, словно великое заклинание, посредством которого золушки превращаются в принцесс, произнесла:

– Для Гоши.

Попугай скосил на нее лимонный глаз и вдруг крикнул:

– Крутоша!

Это было единственное слово, которое он знал. И именно для Альки Гоша его произнес.

Кокон на теле куколки лопался с громким победным хрустом. Торопливо стучали лапки мышей, желающих обернуться великолепными рысаками. И катилась янтарная тыква, готовая вызреть золоченой каретой. И белопенные крылья шумели за спиной упрямого гадкого утенка. Свежие ветра всех сказок мира дули в паруса Алькиных сумасшедших надежд. «Она превращалась… Она превращалась…» – повторяла про себя счастливая некрасивая девочка.


Аля представляла фотохудожника разбитным малым, непременно в бейсболке. Но встретил их грустный субтильный паренек с косой челкой чуть не до самого его длинного носа – этакий Буратино с повадками Пьеро. Звали его Матвей. Сразу же выяснилось, что щелканье затвором – это не дело его жизни. На хлеб насущный Матвей зарабатывает в процветающей фирме, горбатясь за компом. Фотографирование же, образно говоря, «мягкие булки», хобби. Все это вместе взятое Альку слегка разочаровало.

Пока они шли к парку Коммунаров, так сказать, естественным декорациям фотосессии, Матвей не переставая жаловался, какая несправедливость царит в мире искусства. Вот даже их крупная компания! Проводила свой собственный фотоконкурс! Они могут себе позволить. И какой результат?

– Заместителю гендиректора первое место дали. За что? Чайка на руке у девушки сидит! Да на море они вам чуть ли не гнезда на головах вьют! А мне, за мою гусеницу, второе! А у нее каждая ворсинка видна. И на ней капельки росы. Макросъемка! А они за чайку! Чаек люди не видели?!

Дарина сочувственно качала головой. Она шла красиво и плавно – так, наверно, движется волна. Рядом шагала Алька – туловище вперед, ноги отстают, улыбка до ушей. Аля на море еще ни разу не ездила, садятся чайки людям на голову или нет, не могла сказать. Но если логически?.. Эстетически, в конце концов! Разве смелая птица со стремительно вырезанными крыльями – чайка! – да еще и на руке у красивой девушки, может проигрывать какому-то шелкопряду? Пусть он хоть с головы до кончиков своих бесчисленных ног в росе вываляется! Но возражать вслух Аля не решалась. Все-таки она была хорошо воспитана. И потом еще надеялась, что Матвей и ее сфоткает.

По пути они то и дело тормозили. С неожиданной сноровкой для такого заторможенного существа Матвей вскидывал свой Canon. Раздавались частые всхлипы цифровика, вбирающего в себя серость мира. Алька неодобрительно косилась на парня: другого времени не нашел! То зачем-то автобус сфотографировал, то воробья в луже «на прицел» взял. Каждый раз при этом он тоскливо вздыхал: «Удачный кадр», – и длинный нос его делался еще грустнее.

Наконец над их головами приветственно зашумели клены. Сентябрь светился каждым листом.

Дарина сунула Але сумку и смартфон. Порхнула к огромному дереву. Прислонилась к нему особенно женственно-трогательно. «Удачный кадр!» Как примерная девочка, уселась на лавочку. Но в напряженно вытянутых руках, плотно сдвинутых коленях таится некий волнительный обман. «Удачный кадр!» Шагнула на середину аллеи. Руки, приподняв лицо, уходят в волосы. Рот чуть приоткрыт. Ноги широко расставлены. «И этот ничего!» Она позировала так, будто с детского сада работала моделью. Дарина не нуждалась в советах фотографа. Тем более – непрофессионала. Если бы Аля так могла! Если бы она обладала хоть сотой долей Дарининых красоты и шарма!

Матвей «полистал» фотки. Дарина быстренько произвела оценку:

– Тут волосы растрепаны!.. А вот эта лучше! Класс!..

Аля тоже, с Дарининой сумкой в руках, склонилась над экранчиком. Получилось действительно здорово! Это тебе не мокрая гусеница. Но говорить такие вещи человеку, у которого фотоаппарат в руках, нельзя. Фотоаппарат манил Альку со страшной силой. Однако и молчать пнем неприлично. Мучительно Аля пыталась вспомнить фамилию хоть кого-нибудь из великих фотохудожников. Но из живущих никто не приходил на помощь. Только размыто «проявилась» черно-белая картинка: умопомрачительно красивая женщина сжимает в нежных объятиях лебедя. Благородная птица положила голову на плечо своей прославленной хозяйки. Лебедя зовут Джек. Ее – Анна. Вряд ли Матвей их знает. Но не стоять же жалким истуканом?

– О! Джеймс Лафайетт снимает Павлову! – все-таки сумничала Алька.

Матвей покосился на нее и хмыкнул. И Аля поняла, что он знает. Внутренне она молила его: «Ну, сфоткай меня! Один снимочек! Чтоб я была похожа на человека! Ты же можешь! Ты же ху-дож-ник! Тебе ж даже за гусеницу второе место дали! А я все-таки человек! Ну пожалуйста!» С таким же немым отчаянием бездомная собака ждет у магазина участия задыхающихся от ожирения потных теток.

Но Матвей не слышал ее взываний. Со словами: «Теперь займемся серьезным делом» – наклонил свой грустный нос над сумкой и извлек из нее какого-то мастодонта из славного рода фотоаппаратов.

– Пленочный, – со смешной гордостью сообщил он.

– А разве такими еще снимают? – удивилась Аля. И посмотрела на Дарину, приглашая и ее посмеяться над чудо-техникой.

Та слегка приподняла красивые дуги бровей. Очень умный ответ. Аля так отвечать не умела.

– Снимают. Только те, кто любит это дело по-настоящему, – ответил Матвей своим замедленным голосом. – Девочки, наберите кленовых листьев… Поярче… Покрасивее…

С рюкзаком на спине и Дарининой сумкой в руках Алька бросилась исполнять приказание.

Дарина тоже подняла большой опаленный лист. Задумчиво прислонила его к носу.

– Пленка – совершенно другой мир. – В черных глазах Матвея загорелся огонь увлечения и мгновенно преобразил это грустное тонкое лицо. Сделал его почти красивым. Даже нос, кажется, укоротился. – В цифровом формате можно за час больше пяти тысяч снимков нащелкать, а выберешь – один. С пленочным фотоаппаратом себя нужно сдерживать. Ты берешь пленку, заряжаешь… Ты знаешь, что у тебя только тридцать шесть кадров. Ты знаешь, что не должен ошибиться с настройками, иначе кадра не будет. Хватит… Как тебя? Алина? Уже веник получается… Даже спуск затвора отличается. Когда ты нажимаешь кнопку старого фотоаппарата, это непередаваемое ощущение. Кстати, пленка тебе прощает многие ошибки, чего цифра не простит. Это ведь химия. И ты работаешь так, будто весь мир работает с тобой.

Пленочным он сделал всего один снимок. То есть щелкал-то он, наверно, раз десять, все сотрудничества с миром добивался. Но сюжет оставался незыблемым. С ворохом алых листьев в брусничной вельветовой куртке Дарина улыбается из кленовой аллеи, как осень-школьница. Аля сразу поняла, что снимок получится с настроением. Но тогда она еще до конца не могла оценить Матвеевы способности.

Наконец он объявил:

– Порядок! – и вытер пот со лба. – Снимки тебе «ВКонтакте» сброшу. Последняя мне для конкурса нужна. Хорошо получилось! – Подумал и поправился: – Должно было получиться.

– Давай! Я буду ждать. – Лицо Дарины осветила улыбка.

Аля чуть не плакала. Она силилась напомнить о себе, но слова стыли на губах. И тут Матвей повел глазами из-под косой челки: «Еще эта девочка…» – и тяжело вздохнул. Алька не обращала внимания на обидные вздохи-охи. Торопливо сунула Дарине ее вещи. Швырнула рюкзак на дорожку:

– Куда мне стать?

– Действительно, куда? – Матвей критически осмотрел Альку – с ее жидких волосенок до битых кроссовок. Вздохнул еще тяжелее: – Ну ладно. Идем-ка туда, к клумбе. Стань в просвет между деревьями. Правее… Еще чуть-чуть… Руку вытяни. Лодочкой… Ну не так! Пальцы соедини и волну сделай, а то не рука, а грабли… Чуть ниже опусти! Еще! ОК! И у тебя в ладони солнце. Все. Свободна.

– Все? – Аля почувствовала горькое разочарование, но мужественно попыталась его скрыть: – Мой номер…

– Да не нужно, – меланхолично отмахнулся Матвей. Он опять сделался сонным и скучным. И нос его вернулся к своему безразмерному размеру. – Я все Дарине скину. Разберетесь.

С запозданием Аля ужаснулась своему прямо-таки катастрофическому легкомыслию. На кого она похожа-то получилась с граблями вместо руки?! И не посмотришь! С этим музейным экспонатом! С этим пленочным! А у Дарины «ВКонтакте» Альку все Созвездие увидит. И так заценит – не будешь знать, куда глаза девать. Никакое солнце в ладонях не поможет. Как бедной гусенице не помогли перламутры росы.


Лежа в постели, Аля пыталась привести мысли в порядок. Но, в отличие от обычных дней, они не желали ходить четким строем, отзываться, как в армии, по одному. Мысли бесновались, как дети на вечеринке без родителей. Разгонялись сумасшедшими эмоциями.

На них смотрели на улице! Ну, не на Альку, правда. На Дарину. И все-таки! Обо-ра-чи-ва-лись!

А Никита? Смотрел ли он на Алю? Да. Один раз.

Противным своим скрипучим голосом Боб рекламировал новую «видеобомбу», которую некий добрый человек прислал ему аж из самого Иркутска:

– Стоит посмотреть. С крыши сорвалась двухметровая сосулька. Внизу стояли люди. И учителя.

– Учителя тоже люди. Хоть и учителя, – подала голос Алька.

Ей ответили кривенькими поощрительными улыбками. Не то чтобы Аля не считала учителей людьми. Совсем нет! Просто она всеми своими цыплячьими возможностями покупала входной билет в Большое Созвездие. Чтобы сидеть вот так со знающими себе цену молодыми людьми в крутом «Зодиаке». Пить омерзительно дорогой цейлонский чай. Чувствовать, что рядом Никита.

Алька подскочила на жаркой постели.

– Что ты? – сонным голосом отозвалась мама.

– Надо английский повторить.

Это в общем-то было правдой. Алька впервые за много лет не подготовилась как следует к урокам. Некогда было. Маме она про «Зодиак», про Дарину пока не рассказала. Ей хотелось в полной мере насладиться сверкающей радостью в одиночестве. А когда она выплеснется из сердца через край, когда затопит все вокруг, тогда и маме будет позволено взглянуть на солнце. Про растраченные деньги Алька планировала все честно выложить: «Ребята знакомые в кафе пригласили». Мама бы все поняла. Даже порадовалась бы. Но когда мама заглянула в ванную:

– Воробышек! Ты в магазин забыла забежать?

Аля густо покраснела и, сама не зная как, зачем и почему, выпалила:

– Тут такое дело!.. В школе на сломанные парты собирали!

У мамы сделалось огорченное лицо. Но никаких комментариев не последовало: школьные нужды она считала делом святым.

Алька беспокойно повозила рукой в кармане. Надо вернуть хотя бы сдачу от «Зодиака». Хрустящие бумажки жгли ей руку. Молили от них избавиться.

Но мама уже закрыла разговор:

– Хорошо, что у тебя деньги с собой оказались.

И Алька решила, что сейчас совать ей остатки тысячи как-то неудобно. Она отдаст их потом. Будто вспомнит – пустая голова! – и отдаст. И никогда-никогда так больше не поступит.

То, что она залезла в карман мамы без разрешения, темнело досадной кляксой на сияющей палитре минувшего дня. Алька постаралась не думать о неприятном. Впрочем, она ни о чем связно думать и не могла.

На кухне девочка забилась в угол с английским. Подтянула зябко ноги под длинную ночную рубашку. Обхватила горячую голову двумя руками. Забубнила прилежно:

– …Grow up – повзрослеть…

И вдруг замолчала, глядя в словарь невидящими глазами. Вместо столбцов слов она видела лицо Никиты. Она полюбила его в этом году. В этом году увидела. То есть он учился в Алькиной школе с первого класса. Но оставался невидимкой. И вдруг…


Алька спешила в учительскую. Ирина Николаевна просила забрать тетради по развитию речи, которые она там забыла. Школьная панорама ничем не радовала и ничем не удивляла: среднестатистический – до зевоты обычный! – день. Аля не догадывалась, что среди этой наскучившей серости за углом – как злоумышленник с ножом! – ее подстерегает первая любовь.

У окна стоял высокий красивый парень с черной шевелюрой. Алька знала, что зовут его Никита Соболев. Что он классно играет в хоккей. Что он часть Большого Созвездия. Соболев о чем-то трепался с одноклассницей – миниатюрной Дашей Струковой. Смотрел на нее сверху вниз с ласковой улыбкой доброго великана. Аля споткнулась об эту улыбку. Замерла идиотка идиоткой посреди коридора. Соболев повернулся. На пару мгновений их глаза встретились. И теплота, предназначенная Даше-Дюймовочке, перелилась в глаза Али, с которых упала защитная пелена. Девочка медленно побрела по коридору, унося в сердце теплый взгляд черных глаз. Да. Так все началось. Любовь сильно ударила Алю в сердце. Что объявится лекарство от этой боли, надеяться нечего. Ведь Аля некрасивая. Она трезво оценивала свою никчемность. Вообще с того дня приобрела особенно зоркое зрение.

Аля стала замечать, что в присутствии Никиты девчонки-подростки хохочут как-то особенно звонко, дразняще. Аля досадливо хмурила свои блеклые бровки. Но ей самой хотелось засмеяться громко, переливчато. Чтобы он посмотрел на нее… Чтобы глаза их опять встретились… Но мечты не обретали крылья. Алина вообще с Никитой редко пересекалась. В 10-м «Б» хороших знакомых у нее не водилось. Сталкиваться же с Никитой «случайно» было опасно. Глаза не у одной Али на месте. Быстро кто-нибудь раскроет этот закон случайностей – ощиплют ее первую любовь, как курицу.

И вдруг Дарина – этот дар небес! – протянула Але свою дружескую руку. Неожиданно Никита оказался совсем близко!

– Повзрослеть – grow up… – ожесточенно забубнила Алька, пытаясь укрыться за стеной обыденности от безумной своей мечты.


Фотки Матвей прислал на втором уроке. Хорошо, что информатика шла. Терминатор за гаджеты на парте взбучки не устраивал. Дрожащим пальцем Алина «полистала» снимки. Она неровно дышала. Сердце ее бешено колотилось. Будто Алька на физре бежала короткую дистанцию. Иногда она резко останавливалась, словно спотыкалась. Несколько секунд рассматривала какой-то снимок. И «бежала» дальше.

Скучные городские картинки… И вдруг – призрачное отражение древнего храма на стеклах переполненного автобуса. Дарина в заношенном образе юной фотомодели… И вдруг – изливающая сияние юности и красоты девочка в брусничной вельветовой куртке, с алыми листьями на груди, между факелами кленов.

А где же Алька? Неужели ее нет? Дрожащий палец шустро побежал по снимкам. Уф! Да вот же она! После воробья в луже почему-то. Алька разглядывала саму себя, как незнакомку. Некрасивая девочка – некрасивость ее, конечно, никуда не делась! – с настороженным ожиданием смотрит вдаль. В худой ее руке, протянутой к миру, горит солнце. Девочка поймала его и не хочет отпускать. Ни за что никому не отдаст! Глупая, беспомощная улыбка помимо воли до конца урока наезжала на Алькино некрасивое лицо.

Фотки немедленно стали достоянием всего 10-го «А» и произвели эффект, подобный разрыву гранаты. Особенно сильно пострадала слабая половина класса. Полуголая, едва прикрытая яркими тряпками восторга зависть топталась в тесном девчоночьем кругу.


Одноклассницы, поахав над снимками Дарины-модели, с неохотой невольниц возвращались к фотке, сделанной стариком пленочным. Холодова снисходительно рассказывала, как это было. Аля упоенно дополняла.

– И тогда он достает такой старый фотоаппарат…

– Ну, почти на трех ножках! Наверно, им еще его дедушка бабушку снимал!

– И говорит: «А теперь серьезно поработаем…» И… Аль, что он еще сказал?

– «Только не надо спину выгибать, ноги расставлять – позировать, короче. Просто стой. Ты такая красивая, что эта фигня тебе как рыбе зонтик. Красивее тебя, может, только осень».

– Ну, про осень не было, – отмахнулась Дарина.

Девчонки прыснули.

– Матвей сказал – пошлет мою фотку, ну, ту, что с листьями, на конкурс… Забыла… Как он называется? – посыл в сторону старательной Али.

– «Молодые лица России». Молодые и красивые!

Аля блистала. То есть это она так думала. Впервые она не томилась стеснительной немотой среди болтающих сверстниц – рот не закрывала. Впрочем, в своих мечтаниях, тех самых, когда Аля думала о себе как о посторонней, она была именно такой – раскованной, остроумной, обаятельной. До чего же это здорово – забыть, что ты сутулый! Вот и сейчас Аля мысленно вынесла о себе вердикт в третьем лице: «Она всех очаровала своей простотой и искренностью». Но, оказалось, поспешила. Не всем понравился брызжущий из Али неожиданный фейерверк веселья.

Дарина, сосредоточие сюжета, упорхнула по сиятельным королевским делам. И тут же, как металлическая пыль в отсутствие магнита, куда-то исчезли все остальные. Только Аля, оглушенная собственным красноречием, еще переминалась с ноги на ногу посреди класса. И тут она услышала за спиной:

– Ты прям, Прокопова, как клоуном заделалась.

Алина вздрогнула и обернулась. Оскорбление было нанесено так неожиданно и сильно, что Аля лишь возмущенно смотрела на обидчицу. Тарасова. Когда-то они дружили. По-настоящему. То есть это Аля думала, что на всю жизнь. Но сказка быстро закончилась.

– Зря ты лезешь в эту компанию, Прокопова.

Аля наконец обрела дар речи:

– Я никуда и ни к кому не лезу. Ясно тебе? Они сами… Дарина сама ко мне села!

– Дура ты, Прокопова, хоть и отличница, – вздохнула Тарасова и спокойно пошла прочь. Голенастая. Стриженая. Крокодил!


Да, сказка закончилась быстро. Аля и Варя, замерев, сидели за одной партой. Взявшись за руки, кружились в тюлевых платьях «снежинок» на новогоднем утреннике. Ловили открытыми ртами бисер слепого дождя. Тогда Аля еще не знала, что она страшненькая. Хотя звоночки уже были.

В пятый класс Тарасова пришла преображенной. Во-первых, она обкорнала жидкие свои косицы. Во-вторых, приобрела смешную голенастость и несвойственную ей раньше самоуверенность.

Откуда-то Тарасова теперь точно знала, как делать и говорить правильно, а как неправильно. Аля все, конечно, делала курам на смех. Тарасова деликатностью никогда не страдала. Вердикты она выносила категоричным тоном заправского маленького диктатора.

Но это бы ладно. Аля терпела во имя их великой дружбы. Тарасова сама не вытерпела и открыла секрет, где она прошла экспромтом жизненные университеты. Оказалось, летом она оттрубила три смены в пионерском лагере. Аля посмотрела на подругу с еще большим уважением: она бы сама среди чужих людей и трех дней не вытянула. В лагере, очень кстати, оказалась еще одна девочка из их класса, Маша Усачева, и они волей-неволей прибились друг к другу. Теперь бывалые девчонки часто вспоминали жаркие летние денечки. Аля еще надеялась, что это отомрет само собой. Однако дальше – больше.

Она стала замечать, что Тарасова и Усачева заводят на переменках шушу-мушу, в то время как сама Аля делает вид, будто за окошком такие чудеса – глаз не оторвать! Потом Усачева стала ходить вместе с ними домой после школы. Они жили в одной стороне. Вернее – это Аля плелась за ними. Эти двое хихикали, переговаривались впереди. Аля тащилась сзади. Иногда она осмеливалась вставить какую-нибудь безобидную или лестную для подружек реплику. Но девчонки или игнорировали Алю, или как-то нехорошо прыскали. Это были очень мучительные прогулки. Несмотря на свое малолетство и беспросветную глупость, Аля понимала: происходит нехорошее.

Надо набраться характера, развернуться резко и пойти в противоположную сторону. Но Алька не могла. Она тянулась к Тарасовой сердцем гадкого утенка, которого все пинают. Узел развязался по воле случая. Аля грустно улыбнулась отболевшим воспоминаниям.

Она тогда ходила в дурацкой шапочке с четырьмя завязками. Где только мама этот антиквариат взяла?! Аля вечно путалась в скользких ленточках. Вот и в тот зимний день, пока справилась, класс опустел. Тяжело вздохнув, Аля вышла из кабинета. Вдруг из-за угла высунулся пушистый помпон шапки Усачевой. Раздался заговорщически приглушенный голос Тарасовой: «Ну что?.. Она ушла?» Алю обдало жаром: они прятались!.. Прятались от нее!

На другой день Тарасова пересела на парту к Усачевой. А сидевшая с ней Катя Машошина перебазировалась к новенькой девчонке. Вот так. И теперь эта предательница, этот крокодил в человеческом обличье пытался проглотить Алино солнце.

Аля посмотрела в смартфоне на свою фотку. Пойманное солнце никуда не делось. Настроение слегка подправилось. Хотя и не вернулось в зенит.


Школьная часть дня тянулась сегодня особенно тягостно и серо. Еще позавчера Алька находила и в ней приятные моменты – на некоторых уроках, во всяком случае. На литере ее память и богатый словарный запас ставились в пример. Не всем это, понятно, нравилось. Одноклассники припечатали Альку обидным клеймом «зубрилка». Хотя литературу она как раз не зубрила. К этому предмету у нее имелись природные способности. Хоть щипки махровых троечников вызывали боль, пятерки являлись маленькой компенсацией в невзрачной Алькиной жизни. Даже радовали! Теперь она поняла, почему Дарина, получая по большей части неплохие оценки, относилась к школьной муре снисходительно. Холодова уже выросла из смешной ученической формы. Она уже примерила более смелые наряды. Вчера в республику Юность Дарина пригласила задержавшуюся в Детстве Альку. Ей хотелось – немедленно! – туда: на широкие улицы Настоящей Жизни, на светлый проспект Любви, в переулки Свиданий. Но им выпадало в этот день дежурить – пришлось задержаться.

Дарина обронила: «Я на пять мэн» – и куда-то исчезла. Алина старательно вытирала пыль с подоконников, обирала засохшие листы с чахоточных цветов в горшках, работала для них дождичком.

За баррикадой из поднятых стульев прятался учительский стол. Юлия Борисовна открывала сверхпрограммные алгебраические вселенные «очкарику» Мишину. Рядом, с тенями тоски и скуки на широком лице, топтался его верный друг Чеботарев. На самом деле Руслан Мишин очки не носил. И вообще парень он неплохой, добрый. Альку никогда не задевал. Но весь его вид!.. Классический очкарик!


Мишин любил остановить одноклассника где-нибудь в коридоре и вдруг обронить нечто загадочное. Будто об этом уже трепались раньше. Ну, вот на прошлой неделе отловил Альку:

– А письмо оказалось подделкой…

Алька таращила глаза, лихорадочно соображая: что за письмо? к кому? почему подделка? и может ли это как-то задеть ее, Альку?

– Письмо Галилео Галилея. Удивись! Сто лет его Мичиганский университет за самое ценное в своей библиотеке почитал. И вот бабахнуло. Фальшивка!

Понимая, что просвещенный человек и хороший товарищ должен проявить хоть мизерный интерес к этой мутной истории, Алька промямлила:

– Не его рука?

– Бумага не того производителя. – При этом брови Мишина пошли вверх и как-то очень ловко сложились домиком. Губы вытянулись, как для поцелуя, и тут же растянулись. Рус всегда так заканчивал свои ученые разговоры.

Как ни странно, этот прирожденный «очкарик» с начальной школы шел в крепкой спайке с лоботрясом Чеботаревым. Что их связывало? Трудно сказать. Если только закон единства и борьбы противоположностей. Мало того что Чеботарь умственно относился к породе дуб-дерево, он и душевно… Не черствый даже! Твердый. С подковыркой мальчик. Сам из себя ничего не представляет – ни по внутреннему содержанию, ни по внешнему виду, ни в смысле упаковки этой заурядности. Но с ним надо держать ухо востро.

Но хуже их всех Юлия Борисовна Высоковских – учитель математики, а по совместительству классная 10-го «А». Между собой ребята звали ее «Наша Юля». Но своей Высоковских была не для всех. Продвинутая, симпатичная, она сразу невзлюбила Альку. До нее у них рулила добрейшая старушенция – Валентина Ивановна. Она к Альке благоволила. Оценки подтягивала. Наша Юля не желала тянуть. Но если бы дело заключалось только в принципиальности специалиста! Ну, не ставишь ты «отлично» отличнице, это дело твоей профессиональной совести, как говорит их завучиха Елена Семеновна. Наша Юля роняла колкие замечания в сторону «закомплексованной Прокоповой». Готовя классные мероприятия, исключала скромную девочку из орбиты общих дел. А самой предложить свои услуги у Альки не хватало смелости.

Вошла Дарина. Но не взяла в руки губку, чтобы стереть с доски до завтрашнего дня ненавистные интегралы и формулы. Порхнула к математической троице:

– Что вы тут интересное обсуждаете?

Лицо Нашей Юли осветилось. Дарину она любила, хоть та тоже в математике совсем не блистала. Но дотянуть Холодовой оценку до четверки Высоковских зазорным не считала.

– Да вот обсуждаем, кто из девочек-старшеклассниц самая красивая? – заговорщически улыбнулась Наша Юля мальчишкам.

«Очкарик» Мишин покраснел и смущенно опустил глаза. Здоровенный тупица Чеботарев приосанился. Дарина рассмеялась с победным звоном в голосе. Наша Юля упивалась сомнительным своим остроумием. А за баррикадой из парт возила веником по полу бедная Аля. Забиться бы в шкаф – за пыльные логарифмические таблицы. Впрочем, на нее и так внимания не обращают.

Жгучая обида хлестала Альку по щекам. Чего она тушуется? Подойти, сунуть Дарине веник: принцессам тоже надо иногда дежурить! В класс, гремя ведром, вошла привычно хмурая техничка. Придирчиво оглядела кабинет и молча намочила тряпку.

– Пошли! – улыбнулась Альке Дарина и взяла сумку.

Мгновенно на костер обиды пролился исцеляющий ливень благодарности. Да и логически… Если положа руку на сердце!.. Дарина ведь ни в чем не виновата. Это все Наша Юля. Педагогический работник, называется!


Дарина увлекла подругу на остановку. Сказала… Такое сказала!

– К Игорьку махнем.

И это будничным тоном! Просто! Будто взять бедную Алю к крутому Фищенко в порядке вещей.

– У него старики в Москве деньги заколачивают. Он уже пять лет один в четырехкомнатной квартире.

– Совсем один? – удивилась Аля робинзо-новской выдержке Игорька. Она бы так не смогла. А уж мальчишке и подавно тяжело. – Ведь надо готовить, убирать…

Она хотела еще добавить: «делиться мыслями», – но вовремя прикусила язык. Что-то ей подсказывало: делиться мыслями со стариками в Большом Созвездии не принято.

– Для этого у него бабка есть. В возрасте, но жизнь правильно понимает. Мы ее и не видим. Она сок приготовит, нарезочку, чайник подогреет. Еду на кухне оставит, а Игорьку из своей комнаты эсэмэску пришлет.

Алька даже не знала, что сказать про столь блестяще отлаженный сервис. Впрочем, ее мнение Дарину не интересовало. А уж Игорька – тем более.

Он встретил Дарину довольной улыбкой. А подругу ее словно бы и не заметил. Будто бы за блестящей красавицей в обставленную новенькой мебелью квартиру скользнула бестелесная тень.

Аля шагнула в зал – настоящий, просторный, светлый – и как споткнулась. Поджав одну ногу под себя, на диване распластался Никита. Рядом на пуфике восседала Яна. Они о чем-то перешептывались. О несерьезном. Алька это сразу угадала любящим своим сердцем. Она скользнула в угловое кресло. Отсюда открывался хороший обзор. Но сама Алька как бы оставалась в стороне.

– Вчера один чел прислал мне не хилый «видеоснаряд», – вещал Боб. – Прикиньте. У них в доме у тетки поехала крыша. И она к мусорке вышла в чем мать родила. Все, конечно, кто засек, на балконы выскочили, к окнам прильнули – смартфоны взвели…

– Вот это картиночка! – восхитилась Яна.

– Ну, с обнаженной натурой ты лайков настрижешь! – похлопал себя по животу Игорек.

Алька сцепляла и расцепляла руки. Она понимала: надо молчать. Не имеет она еще права голоса в этой компании. Но слова лезли из нее наружу. Покрываясь рваными алыми пятнами, Аля выдавила из своего угла хриплым ломающимся голосом:

– А вдруг у нее дети… Увидят запись одноклассники… В школе…

И тут же пожалела, что не сдержалась.

– Ей о детях думать надо было, когда она в таком виде на улицу выпиралась! – отрезала Влада Анатольевна. – Я бы вообще некоторым людям законодательно запретила детей иметь.

Высокая, крепкая, Старчеус обладала какой-то монументальностью. Прямо-таки баба с веслом. Вернее – с топором. Рубанет – не ахнет.

– Ну, тогда человечество быстро лапы надует, – заметил Лозинский и осмотрел девчонок. Только мимо Алины его взгляд вильнул.

– Гляньте: кто-нибудь фильм «Жестокий романс» видел? – проныла Яна. – Литераторша посмотреть сказала. Он по какой-то пьесе Островского снят. Там еще романсы на стихи… не помню кого…

– Ахмадулиной, – опять не вовремя блеснула Аля.

– Ты ведь пишешь стихи, – неожиданно произнесла Влада Анатольевна. По своей квалификации общественницы высокого класса она все про всех знала. Не попросила – распорядилась: – Почитай.

Как Алька ждала этого момента и как боялась! Публично свои стихи она читала пока что только раз в жизни. В седьмом классе на литературе – носохлюпающий стишок про осень. И что на нее тогда нашло? С какого перепугу она вызвездилась? Класс встретил Алькину смелую выходку гробовым молчанием. Ирина Николаевна похвалила: «Ты пыталась выразить свое настроение». Но в этой компашке нужна иная палитра чувств.

Я не совсем еще совсем.
Я сало в трюфелях не ем, —

прочитала Алина.

– О! Это прям про мою бабку! – помотал головой Игорек. – Совсем, бедная, ни в чем не тянет. Только кухней еще и спасается. Мать говорит: ранний маразм. Ну, еще чего-нибудь.

Давайте все бросим! Уедем в Париж!
Там грач даже в смокинге. В бархате мышь! —

поддержала общее веселое настроение Алька.

И мышь в бархате благополучно оттанцевала свое на блестящем паркете и не была съедена. Яна даже забавную историю про подобных грызунов рассказала:

– У нас летом двоюродная тетка всем уши прожужжала: моя Аришка во Франции! Моя Аришка в Париже! Все, конечно, обзавидовались страшно. И понять ничего толком не можем. В тур она умотала? Или замуж выскочила? А потом оказывается: Аришка собирает где-то под Парижем на плантациях клубнику. – Помолчала и добавила неохотно: – Но платили за этот «тур» хорошо.

Влада Анатольевна выпрямилась во весь свой державный рост. Мелькнул «топор»:

– Два притопа, три прихлопа. Ты чего-нибудь посерьезнее почитай. Не всем же про глупого мышонка близко.

– Посерье-озней, – в задумчивости протянула Аля. – Ну вот – «Уроки вне расписания»:

Уроки вне расписания:
Жести и сострадания,
Верности и иудства,
Диеты и лизоблюдства.

– Ну, кто из учителей нас чему, кроме своего предмета, научить может? Это же прошлый век! Отстой! – убежденно выдал Игорек.

«Не все!» – хотела возразить Алина, но не решилась.

– Мы и сами хорошие учителя, – проскрипел Боб.

«Особенно ты», – вертелось у Альки на языке, но колкость она, конечно, благоразумно проглотила. Спросила с улыбкой:

– «Большие образовательные бои»?

Боб наклонил голову, словно музыкальный критик, оценивающий чистоту взятой ноты. Алька видела: ему понравилось, как она переименовала поганый его блог.

– Еще читай! – попросил Никита. – Прикольно.

– Правда? – Глаза Али засияли, как звезды.

Никита уже не возлежал на диване в расслабленной позе падишаха. Сидел, сгруппировавшись, готовый слушать. И Алька решилась: прочитаю!

Дыхание ее прервалось. Все, наверно, решили, что она собирается с мыслями. А она собиралась с силами.

– «Восьмицветная радуга», – произнесла Аля, и ее полуопущенные ресницы дрогнули. Как ей хотелось посмотреть на Никиту! Но этого-то как раз делать нельзя. Ни при каких обстоятельствах! —

В моей радуге восемь цветов.
Не спорьте, очкастые тетки!
И ты… —

Голос Али дрогнул. Шея занемела. —

Ты тоже не спорь.
Любовь проходит, как корь.
Остается лишь черная боль
Где-то в области глотки.

– Ну? – подалась к ней Яна.

– Что «ну»? – растерялась Аля.

– А восьмой цвет радуги?

– Я же все сказала.

– Я лично ничего не поняла. – С обидой Яна оглядела друзей.

– Эх ты! Краса Неоглядная! – усмехнулся Боб. – Черный цвет! Любовь-то у нашей поэтессы несчастная!

Аля покраснела, как черешня.

– Но в общем-то ничего. На стихи похоже, – изрек Лозинский.

А глупышка Аля ждала всхлипы: «И это ты сама написала?! Класс!» Идиотка! Про себя Аля повторяла: «Никогда! Никогда больше никому не читай свои стихи!»

– Вообще, стихи – это прошлый век, – вступила наконец в разговор Дарина.

– Ну почему? – возразила Софийка. Она сидела в красивой позе барышни-интеллектуалки: изящная фигурка чуть наклонена вперед. Ножка на ножке. Рука с вытянутым указательным пальцем подпирает нежный овал лица. – Песни же мы поем.

– Это другое, – покачала головой Холодова.

Уязвленная тем, что подруга называет ее в лицо отсталым человеком – да еще при Никите! – Аля выпалила с излишней горячностью:

– Стихи будут писать и читать всегда! Пока есть люди!

– Но не такие! – отрезала Дарина.

Аля вздрогнула, будто налетела на бетонную стену, и закусила губу.


Вот уже неделю с мучительным напряжением Алина готовилась к непростому разговору. С таким же чувством она собирала себя в кулак, запланировав поход к зубному врачу. Аргументы, правильные слова найдены. А все-таки начать трудно. Просто сил нет, как тяжело. Ей неудобно просить у мамы денег. Аля знает: их скромный бюджет просто не выносит грубых неожиданностей.

Она тянула, назначала себе срок и переносила его. Ловила момент, когда мамины глаза начнут лучиться особенно ярко: «Воробышек! Ты чего грустная?..» Но все получилось с точностью до наоборот.

Мама пришла встрепанная, раскрасневшаяся. В последнее время она часто приходила такой, «наэлектризованной». Словно приносила в себе крошечную шаровую молнию.

Мама работает в городском архиве. Работу свою она знает и любит. И маму в коллективе ценили и уважали. Но год назад у них назначили нового начальника отдела – Маргариту Юрьевну. Алька ее никогда в глаза не видела, но со слов мамы хорошо представляла. Молодая, амбициозная, не очень грамотная, красивая женщина. Самое смешное: в свое время мама научила ее всему, чему можно было научить эту тупицу. Когда Маргаритка добилась того, чтобы ее повысили, и архивариусы всем своим дружным отделом за чашечкой чая с тортом желали новоиспеченной начальнице семь футов под килем, какая-то прозорливая душа пискнула: «Ты смотри не обижай нас!» И получила не менее пророческий ответ: «Ой! Девочки! Я, может, еще сама не знаю, какая я сволочь». Потом эту реплику Маргаритки коллеги вспоминали часто. Больше всех доставалось маме – самой старательной и знающей. Тяжело, когда обижают дорогого тебе человека, а ты ничем не можешь помочь. Мамины обиды Алька воспринимала как свои личные.

Но сегодня… Сегодня все наперекосяк. Во-первых, Аля не сварила суп, как обычно. Не успела. Пришлось решить два теста по русскому: за себя и за Дарину. Во-вторых, Аля не могла сосредоточиться на нюансах архивных баталий. На них «накладывался» четкий твердый профиль: «Еще читай! Прикольно!»

– Просто плакать хочется! – В голосе мамы и вправду звякнули слезы.

И в этот момент Аля ни с того ни с сего брякнула:

– Мам, купи мне новые джинсы.

Мама перестала метаться по комнате. Подсела к дочери.

– Надо, Воробышек! Давно надо! Я и сама об этом все время думаю.

Аля не верила своему счастью. Все получалось так легко. Так безболезненно. Слово «давно» ее, конечно, не насторожило.

– Мы тебе купим хорошие дорогие джинсы. Как у этой моей дурочки с работы. Белые.

– Лучше классику, мам.

Дело дошло до обсуждения деталей, и Аля совсем расслабилась.

– Все ты выбираешь среднее, – грустно улыбнулась мама. – Ах, Алька! Алька!

– Так, значит, в воскресенье?..

Мама резко встала. Подошла к плитке. Долго молча мешала гороховый суп.

– Можно в «Леди» сходить. Там вещи дешевые сравнительно, но ничего. Вполне на уровне. – Алька умоляюще посмотрела на маму.

– Мы сходим… – отвечала мамина спина. – Но не в это воскресенье… Надо что-то решать с холодильником…

В ответе не таилось никаких недостойных уверток. С холодильником действительно что-то надо было решать. Еще с зимы он кашлял и чихал на всю их маленькую квартирку. «Простудился!» – шутили они между собой. А сами по ночам прислушивались, заведется ли старик после очередного «приступа кашля» или отдаст, так сказать, концы. Каким-то чудом он еще тарахтел сиплым, усталым голосом. Но паузы между сеансами работы всё удлинялись. Тогда Аля с мамой собрались с силами, нашли в «Новостях нашего города» мастера и вызвали его. Хмурый дядька поползал возле их старичка, покрутил какие-то проводки, хмыкнул:

– Мой вам совет: купите новый. А этого раритета на металлолом сдайте.

Встал. Поддернул штаны и ушел.

Вечером, прислушиваясь к «воплям» больного старика, Аля с мамой съели вафельный торт, который утром купили, чтобы напоить чаем мастера. Тогда-то они надеялись, что он им поможет. Теперь же подшучивали над «косолапым» его языком, строили прогнозы о возможной живучести холодильника. И у них вроде бы решилось: ждать его, так сказать, естественного конца. Но, оказывается, мама все-таки держала совет «косолапого» мастера в голове. И вот сейчас, когда уже шел предметный разговор об Алиных несчастных джинсах, решилась на крупную покупку.

– Ты же уже взрослый человек! Должна понимать! – вздохнула мамина спина.

«Вот именно, что взрослый! – закричала Аля. – И я не могу, не хочу больше ходить в этих стремных джинсах. Я хочу быть как все!»

Мама не слышала горестные всхлипы Алины. Ведь девочка плакала и бунтовала про себя. Мама продолжала с силой разминать горох в кастрюльке, словно намерилась накормить их не супом, а пюре. Наконец отбросила ложку. Порывисто села опять рядом с дочерью.

– Но джинсы мы тебе купим. Обязательно купим. Только вот… Где взять эти несчастные пять тысяч рэ?

– Мам! Да можно и дешевле! Но старые мои… Они уже совсем…

– Да-да. Ты что думаешь, я ничего не понимаю? Все я понимаю, Алька. Золотой мой ребенок!


По тому, как мама с силой кусала губы, Аля догадалась: она принимает трудное решение. Пауза затягивалась. Только кашлял и фыркал холодильник в углу. Ужасно Альке хотелось закатить ему оплеуху, чтобы он наконец заткнулся. Хоть и навсегда.

Лучистость в маминых серых глазах истаивала. Их заполняла стылость холодного осеннего Дня.

– Ничего не поделаешь… – Мамин голос звучал простуженно. – Ничего… Придется, видно, идти к ней…

Але тоже стало трудно дышать. «Она» – это Галина Фёдоровна, папина мать. Маленькой Алька звала ее «бабой Галей». Потом само собой возникло – Галина Фёдоровна. Бабушкой Аля не называла ее никогда. Как-то не сложилось. Отец об этом не знал. При очных ставках Алька ловко избегала обращений к женщине, которая с каждым годом становилась для нее все более чужой. Впрочем, вполне возможно, отец просто предпочитал что-то не знать. Свою мать он любил. Ну и она на него надышаться не могла. Даже удивительно, что такой недобрый человек способен становиться карамельно-мягким. По отношению к некоторым людям.

Некрасивая девочка и красивая – но уже с добавкой «когда-то» – женщина сидели рядом, уставясь в стену, точно видели на ней написанную невидимыми красками некую общую картину.

Аля помнит, как все это начиналось – домо-крушение. Отец вдруг начал петь. То был тихий, озабоченный. А с какого-то времени делает скучную домашнюю работу – и вдруг запоет: «Все для тебя – моря и океаны…» И так хорошо, проникновенно, что называется, с мужской душой. Они с матерью, дурочки несуразные, радовались его открывшемуся певческому таланту. А потом…

Потом они пришли. Втроем. Папа, незнакомая женщина и баба Галя. По их напряженности Аля сразу смекнула: что-то случилось. Но, конечно, своим недоразвитым умом она не могла охватить масштабы возможной катастрофы.

Говорила, как резала, незнакомая женщина:

– У него новая семья…

Мама молчала. Она и бровью не повела, кажется. Только глаза потухли, будто кто-то внутри нее выключил мощную лампочку.

Папа, бесконечно жалкий, беспомощно пытался остановить чужую женщину:

– Ну зачем? Люда! Я бы и сам все сказал…

Но даже Аля видела, что сам он ничего сказать не в состоянии. Про нее не то что забыли. Просто внимания не обращали. На сверхмощный якорь некрасивая девочка не тянула. Ничего еще, по их мнению, толком не понимала. Мама же… Аля была в этом твердо уверена тогда и не изменила мнение сейчас! Мама радовалась, что не одна против этой банды.

Аля никогда не забудет, как женщина тряхнула крашеными локонами, чуть откинула голову и произнесла:

– Он меня любит…

Аля не верила своим ушам. Она надеялась, что отец хоть что-то промямлит. Хотя бы свое позорнобеспомощное: «Ну зачем?..» Но он враз потерял дар речи. Але хотелось крикнуть: «А как же мама?! Как же… я?» Но она испытывала непонятный жгучий стыд и плотнее сжимала губы. Горло больно давил тугой комок слез. Грохнуться бы на пол! Забиться в истерике, как это делают заласканные дети. Но Аля понимала: плакать нельзя. Почему? Она не умела сформулировать. Но собственный запрет нарушить было невозможно.

Разглядев, что напала на стадо овец, любимая папина женщина сбавила обороты. Обронила почти милостиво:

– Хотите, подавайте на алименты. Помогать мы в любом случае будем.

Вот тогда на сцену выступила баба Галя:

– Но квартиру придется разменять. Им тоже надо по-человечески устроиться.

Алин словарный запас за последующие месяцы сильно обогатился выражениями «развод», «алименты», «сводный брат»…

По отношению к Але папа как бы держался по-прежнему. Он еще и сам, видно, не понимал, что по-прежнему не получится.

Мамина подруга, тетя Эльза, предрекала: «Славка еще пожалеет! Там с него так пылинки сдувать не станут!» Аля тоже долго надеялась, что там ему будет плохо. Иногда, лежа в постели без сна, она рисовала в уме притягательную картину. Идет дождь… В Алькиных мечтах в эти мгновения обязательно шел дождь. Может, оттого, что тетя Эльза вещала: «Вернется, как мокрый кобель!» Так вот… Дождь лупит по стеклам. В полутемной комнате раздается длинный звонок. Аля бежит к двери. «Кто там?» – спрашивает она дрожащим голосом. Она точно знает, кто стоит за дверью. Но этот вопрос является обязательным в сцене возвращения отца. «Твой папа», – слышит Аля несмелый ответ. Вместе они ждут, когда с работы вернется мама…

Но шло время, а тети-Эльзины прогнозы не воплощались в жизнь. Напротив! Аля видела, что отцу там хорошо. Очень хорошо! Лучше, чем было у них. Возвращаться он не собирается. И от Альки удаляется с каждым годом стремительней и безнадежней.

Все это было так давно. Тот день, когда за отцом навсегда захлопнулась дверь. И миг, когда Алька подошла к матери. Взяла ее за безжизненную руку. Сделала наконец то, что хотела и не решалась сделать при чужих.

Может, если бы Аля была хорошенькой, отец бы остался?

На кухне противно запахло подгоревшим горохом. Мама подскочила. Выключила газ. Застыла, опираясь двумя руками на кухонный столик. Альке стало бесконечно жаль маму. Ей придется унижаться перед Галиной Фёдоровной из-за дешевой тряпки! А может… Ну их! Эти джинсы! Броситься к маме. Обнять! Укрыть! И самой укрыться под слабым материнским крылом!

Но вдали маячила фигура высокого черноволосого парня. Аля с силой сжимала и разжимала руки.

Мамина спина произнесла тусклым голосом:

– Слушай, Алька! Сходи к ней сама. – И после паузы: – Она меня не любит.

Аля вздрогнула. Пролепетала:

– Но она и меня не любит!

– Тебя она не посмеет обидеть! Ты ребенок! – выдвинула контраргумент спина.

Тяжелая пауза повисла в заполненной горьким запахом кухне. Алька поняла, что мама не пойдет. Ни за какие джинсы. Но Алька тоже… не сможет. Наверное, не решится!

– Мы что-нибудь придумаем, – неуверенно пообещала мама. – Суп испортила. Может, тебе яичницу поджарить? Я что-то есть не хочу.

– Я тоже, – грустно отозвалась Алька.

Дебаты были закрыты.


Аля ожесточенно отдирала «ежиком» ото дна кастрюльки пригоревший суп. Она пришла домой рано. По выработанной годами привычке разложила учебники. Но через пару минут замерла в позе юного мечтающего Пушкина. С огромным трудом пересилила себя. Опять уклюнулась в тетрадь. Но уравнения не желали решаться. Ответы не сходились. Нетерпеливой рукой девочка оттолкнула книги и тетради.

Понеслась на кухню. Старательно занялась уборкой. В Альке крутилась жаждущая выхода энергия. А направлять ее на грязную посуду приходится.

Дарина свою новоиспеченную подругу-замухрышку никуда с собою больше не брала. После неудачного поэтического вечера она как-то охладела к Але. Что-то ей тогда не понравилось.

Аля тянулась изо всех сил. Торопливо сделав перевод по английскому, она немедля сбрасывала его подруге. Дарина английский любила: «Действительно нужный предмет в жизни!» Но без взаимности. Языки ей не давались.

Алька всегда держала наготове парочку комплиментов. Так заботливая мамаша прячет в кармашке обязательную карамель для малыша-сластены. Дарина принимала фимиам как должное. В долгу себя не считала.

Процесс превращения невзрачной куколки в милую бабочку застрял где-то на середине. Аля не сомневалась: без Большого Созвездия окончательное перерождение не состоится. Так она и останется никому не интересной серостью. Про фотки Матвея уже на другой день никто, кроме самой Али, не вспоминал. Солнце в ладони некрасивой девочки потускнело и дрогнуло. Алька боялась, что вот-вот это воплощение победы над тьмой вырвется и скатится, как ему положено, за горизонт. И она опять останется с пустыми руками. А Большое Созвездие приближать ее к себе не спешит.

«Ну и пожалуйста! – фыркала Алька, яростно намывая плиту. Покосилась на телефон: – Пускай! Кланяться не будем! Да будут звать – не пойду! Если честно… Что там делать-то, у Фищенко? На ломанье Яны смотреть?» И новые джинсы ей не нужны. Аля сама не станет клянчить у Галины Фёдоровны обновку и маме ходить к вредной старухе запретит. Еще не хватало унижаться из-за куска линялой тряпки, хоть и дорогой! Уже давно Аля думала: «Плохо, что мы от алиментов отказаться не можем». А вот же! Припекло – и чуть не побежала за подачкой! И маму в стан врага хотела послать.

Аля не обижается на мать. Хотя – она это знает! – девчонки нередко именно женщину считают виноватой в том, что распалась хорошая семья. Но Аля была справедливой. Отца – да. Не могла простить, как ни старалась. Хотя и тут пыталась понять: почему? Мама гораздо красивее тети Люды. Новая папина жена просто более броская: ярко красится, модно одевается, смеется – как золотые монеты вокруг себя рассыпает. И потом – мама добрая по-настоящему. А тетя Люда – в зависимости от ситуации. Алю она не любит всеми фибрами своей энергичной души. Аля это просто физически ощущает. Но тетя Люда мастерски поддерживает видимость хороших отношений. И папа думает, что все окей. Наивный папа!

Раз в месяц Аля посещает отца на его территории. Он гордится тети-Людиной высокой толерантностью. Та и правда старается ни в чем не ущемить званую гостью, которая, однако же, хуже татарина. Ни мимикой, ни жестом не подчеркивает полновесное свое превосходство. Лишь иногда роняет обдуманно-небрежно: «Сын, подай отцу…». «Сын, не спорь с отцом…», «Сын, зови отца…» Она при Але Даньку только сыном называет. И таким голосом!.. Будто короткое это слово обозначает королевский сан, а не всего лишь пол. Папа доволен.

Какое бы она почувствовала облегчение, если бы можно было отменить эти ежемесячные походы в гости! Каждый раз, сидя за особо богатым столом и слушая не смолкающую ни на минуту трескотню тети Люды, Алька думает: «Это в последний раз. Я сюда больше не приду. Хватит надо мной издеваться!» Но она приходит. Из-за отца. Он почему-то вбил себе в голову, что «дети должны подружиться». Но дети предельно вежливы и холодны, как две глыбки. Им не о чем говорить. У них нет ни общих печалей, ни общих радостей. Ни одной связующей живой ниточки! Кроме усталого немолодого мужчины – отца, одного на двоих. И это было бы ничего. Это, вполне возможно, могло бы оказаться даже счастьем. Если бы у них еще при этом не были разные матери.

И потом… Могут ли в принципе дружить принц и нищая? Но отец не ломает голову над такими вещами. Его устраивает придуманная им система. Но не в нем одном дело.

Аля ходит в этот чужой дом еще для того, чтобы отец не приходил к ним. Если вдруг по какой-то неожиданной причине он заглядывает в брошенное гнездо, мама, конечно, держит лицо. Но в душе – Аля это знает! – переживает страшно. Дергается из-за всякой ерунды, как школьница. Из-за грязной кастрюльки в мойке, из-за вытянутой полинявшей футболки, из-за того, что они еще не сменили свой чихающий холодильник на новейшего бытового монстра. А ночью плачет, уткнувшись в подушку, чтобы не услышала Алька. Но как в их малогабаритной однокомнатной квартирке можно что-то утаить? Аля слушает эти беспомощные всхлипы, и сердце ее обливается слезами. Раньше-то у них была вполне приличная двушка. Но ее разменяли. Надо же было отцу устроиться по-человечески.

Аля чувствовала, как в ее душе что-то большое и настоящее в отношении к отцу, что так долго боролось за жизнь, перерождается в какую-то мелочь. После «гостей» она уже не тыкалась беспомощно часами по городу, чтобы прийти к маме хотя бы внешне успокоенной. Она теперь и вправду приходила спокойной. Только грустной очень.

Иногда Аля думала, что любовь к отцу она выплакала, как вымывают из глаза соринку.

«Булькнул» телефон. Алька бросилась к нему. Сшибла по пути табуретку. Больно разбила коленку. Солнечным лучом сверкнула строка от Дарины: «Приезжай к Игорьку».


Они медленно шли по улице – Алька, Дарина и навязавшийся в провожатые Лозинский. Дарина не захотела бороться за место в переполненной маршрутке: «Прогуляемся».

Изо всех сил Аля старалась удержать рвущееся из ладоней солнце. Это для нее вечер зажег в медных кронах деревьев матово-белые шары фонарей. Она пьет густой коктейль городского воздуха. И слушает бормотание Лозинского, который изо всех сил старается быть интересным.

При слове «айтишник» в воображении Алины возникал этакий сутулый, щупленький, покрытый серой плесенью скукоты человечек. Внешне дылда Лозинский не укладывался в прокрустово ложе ее представлений. Но внутренне…

У Али скулы зевотой сводило от его россказней. Рассказывал-то он, правда, не для нее. Лозинский шел между ними, но его умная голова, как магнитом, поворачивалась в сторону Дарины. Мелочь, а ранит. Сегодня вообще вечер не удался.

Алина влетела в квартиру Фищенко, будто от нее в сияющие просторы Вселенной отходил последний челнок с гибнущей планеты Земля.

Выпалила:

– О! Звезды сошлись!

– Одной тебя не хватало, – вздохнул Боб, ощупывая ее своими змеиными глазками.

Аля присмирела. С каким-то неприятным чувством подумала: «Они обо мне сейчас говорили. Нехорошо говорили». Подобралась, ожидая удара. Но они напряженно молчали. Только пристально смотрели на Алю, будто ждали от нее чего-то. Влада Анатольевна мерила запыхавшуюся гостью тяжелым взглядом, словно раздумывая, что сперва ей отрубить. Руку? Ногу? А может, сразу голову? Софийка наблюдала Алю из-под стреловидных полуопущенных ресниц. Фищенко откровенно пялился с какой-то склизкой улыбкой. Никита?.. Посмотреть в его сторону Алька не решалась. Боялась.

Аля нервно улыбнулась, пытаясь защититься от их не по возрасту холодных, прямо-таки бабы-Галиных взглядов. Пролепетала:

– В центре – авария.

Это сработало. Они перестали гипнотизировать Альку. Раздались вопросы. Кто стукнулся? Есть ли жертвы?

Алька придумывала на ходу. Вернее – реанимировала аварию двухмесячной давности:

– Автобус и «Лада Калина». Все живы. Только напуганы сильно.

– Откуда ты знаешь, напуганы ли они? – проскрипел Боб. Бедняга! Упустил сюжетец для своего блога. Вот злость на окружающих и выпускает!

– Я так думаю, – заискивающе улыбнулась Алька. – Всегда ведь…

– Ты что? В аварии попадала? – это уже Фищенко.

– Нет. Но думаю, что испугалась бы. И ничего в этом такого нет. Обычная реакция нормального организма.

– Да что вы к ней привязались! – недовольно нахмурила брови Дарина.

Дарина ее спасла. Они больше не напрягали Альку. Заговорили о каком-то Филе, у которого «пежо». Но ездить он не умеет. И если не в этом месяце, то в следующем обязательно угробит по-настоящему крутую тачку.

Алька тихонько выдохнула. Пристроилась в своем уголке. Отсюда она иногда посылала удачные ироничные реплики. И – еще реже! – бросала покорные взгляды на Никиту. В эти мгновения сердце ее то падало, то взлетало на необозримую вышину. Но беспокойство не оставляло Алину до конца вечера. Получалось, что она все время держит перед Созвездием трудный экзамен. Однако это в тысячу раз лучше, чем в одиночку корпеть над учебниками, готовясь к ЕГЭ.

Когда Дарина дала Але знак собираться домой, Лозинский поспешно подскочил:

– Мне тоже пора.

По лицу Игорька Аля видела: ему тоже очень хочется проводить Дарину, но гостей не бросишь. Не на бабку же их оставлять, которая иногда шуршала в глубине люксовой квартиры осторожной мышью.

И вот они «гуляют» по вечернему городу. Если честно… Красивую девочку провожает нескладный молодой человек. А подружка-дурнушка, как ни бодрится, томится неказистой своей ролью фигуры сопровождения.

Проникновенным, заботливым тоном айтишник вещал:

– Очень много мошенников. Могут это… страницу «ВКонтакте» украсть. Никогда по подозрительной ссылке не переходите. У меня так у знакомой из смартфона все персональные данные хапнули. И копию паспорта, и СНИЛСа… В общем, раздели девушку подчистую.

– А зачем она их в телефоне хранила? – спросила Алина.

Во-первых, она и вправду удивилась. Во-вторых, не могла и дальше плестись просто безмолвным болванчиком.

Лозинский повел в ее сторону головой, но не повернулся по-настоящему.

– Ну, по работе посылала документы через вотсап. – Голос его утратил теплоту и проникновенность.

Алька приотстала на шаг. Как пели в какой-то старинной песне, «отряд не заметил потери бойца». Лозинский продолжал журчать на тему, интересную только ему. Надеялся посредством нее стать интересным Дарине.

– Вот мы сейчас беседуем. А возможно, кто-то нас подслушивает…

Ага! Больше мошенникам делать нечего, как слушать трепотню мальчишки, желающего понравиться девчонке!

– У меня знакомый парень-айтишник после универа так раскрутился. Пишет по ночам это… программы и продает американцам, китайцам. За раз миллион заработать может. По-любому мир уйдет в телефон все больше. Повседневные вещи уходят в гаджеты.

С каждым шагом Алька ощущала себя все пакостнее. Фонари утратили чарующее свечение – горели неохотно, тускло. В воздухе повысился процент выхлопных газов и бензина. Умом она понимала: эту парочку надо оставить с их компьютерно-проникновенными разговорами. Лишняя она здесь. Но Алька не знала, как сбежать, не теряя лица. Выручила ее Дарина.

Неожиданно Холодова остановилась на углу. Мягко, но так, что спорить было бы нелепо, сказала:

– Спасибо, Паш, что проводил. Дальше мы сами.

Алька выступила из тени. А Лозинский в нее шагнул:

– Календарь с твоим портретом я сделаю. Ночью сброшу…

– Уморил со своими информационными системами! – с облегчением затрещала Алька. – Через пять лет все уйдет в гаджеты! Прямо туда! Пророк из средней школы!

– Да, он в этом деле соображает, – задумчиво произнесла Дарина. – Со временем, может, будет приличные деньги получать.

– Кто? Лозинский?

– Он уже сейчас что-то зарабатывает, хоть у него в семье этого добра хватает.

– И все-таки он зануда.

Дарина рассмеялась:

– Как посмотреть! Вообще, пока ты в школе, надо себе площадку для взрослой жизни готовить. Способности свои развивать. Вот меня пригласили в музыкалку. Просят концерт ко Дню матери провести. Внешние данные у меня…

– …налицо! – зазвенела смехом снова обретшая хорошее настроение Алька.

– Платье в пол есть. Вести себя на сцене я умею.

– У тебя здорово получится!

– Конечно. Зал в школе искусств классный. Гостей приглашают много. В общем, мероприятие на уровне будет. Кстати, у них еще оригинального сценария нет. Может, ты написать попробуешь?

– Я?! Я бы хотела… очень! Но я сценариев никогда не писала. Даже не знаю, как это делается! – беспомощным голосом призналась Алька.

– В Инете образец посмотри. По нему и напиши.

– А почему они сами в Интернете взять не хотят?

– Ну я же сказала: им нужен ори-ги-наль-ный сценарий! Кто что хорошее бесплатно в Инет выставит? Ты что, Лозинского не слушала? Дураков нет. И потом, преподы хотят, чтобы все сделали одаренные дети. Сами.

Слово «одаренные» оглушило Альку. Она залепетала:

– Я попробую… Это нужно быстро написать?

– Чем скорее, тем лучше. Чтобы мы уже репетировать начали.

– Я прямо сегодня начну… – заторопилась Алька, боясь, что энергичная Дарина найдет по-настоящему одаренного и смелого сценариста. А кто-то словно тянул ее за язык: – Но честно… Не знаю, получится ли у меня?

– Ой, ты почитай, что в Инете выкладывают. Сразу самооценка повысится. Рифмуешь-то ты складно… – Не поднимая глаз, Дарина поворошила ногой листья. Вдруг посмотрела на Альку в упор. Словно на невзрачном ее лице пыталась отыскать туманные следы одаренности. – Вон Софийка твои опусы одобрила. А она-то в этом кое-что соображает. – И после паузы: – Да, мне кажется, ты даже Никиту своим стихом зацепила.

Алька вздрогнула. Краска залила ее лицо.

– А он придет на концерт? – умоляющим тоном выпалила Алина и тут же устыдилась и вопроса своего, и голоса.

Но Дарина улыбалась покровительственно:

– Не знаю. Наверно. Он ведь тоже в музыкалке учился. И вот что. Когда сценарий сочинишь, первой мне сбрось. Я хочу без посторонних порепетировать. Чтобы себя абсолютно свободной чувствовать.

Аля влетела в квартиру как метеор.

– Ну, где ты была? – встретила ее встревоженная мама.

– Я же писала: у Игоря Фищенко! Мы там тусили! – Глаза Альки излучали сияние.

– Сейчас макароны разогрею.

– Нас Игорькова бабка покормила. Сообразила чай, кофе, соки… А к ним кучу бутербродов.

– Алька! «Бабка», «сообразила»… Где ты этих репьев набралась?

– Ну, Игорек ее так зовет. И все за ним.

– Ты же не все.

– Ма! Ну, я же не могу выделяться.

– Выделиться иногда неплохо.

– Вот именно! Именно! Дарина… Ой! Да ты же ничего еще не знаешь! Я теперь с Дариной Холодовой дружу!

– С Дариной? – как-то растерянно протянула мама.

Ее растерянность немного смутила Алю, но она продолжала тараторить как заведенная:

– С самой Дариной! И она мне предложила сценарий ко Дню матери написать. Представляешь? В музыкалке открытый концерт будет! Зал там – чудо! Гостей приглашают – море: и родителей, и выпускников бывших. И все для праздника только дети делают. Одаренные! А за мной – сценарий. Представляешь, мамочка?! Я, пока домой шла, стих для пролога сочиняла. Вот послушай.

Алька закрыла глаза. Резко открыла:

– Выходит Ромео.

Алька опять опустила ресницы. Минуту помедлила. Прочитала по памяти:

Как много в этом дивном зале света!
Взмывает чудной музыки волна!
Мы к вам пришли – Ромео…

Альке пришлось опять «вернуться» в реальность.

– Здесь появляется Дарина – ну, Джульетта, короче, – и отзывается:

…и Джульетта.
Сквозь зло людей – в иные времена.

Алька набрала воздуха. Скороговоркой пояснила:

– Опять Ромео:

Пришли сказать: любовь не умирает!
И тот, кто в сердце свет ее несет,
Джульеттою девчонку называет,
С которой вместе в школу он идет.

Алька открыла глаза. Улыбка растянула губы до ушей:

– Все! Дальше пока не сочинила. Хорошо?

– Ах, Алька, Алька! Милая моя выдумщица! Но при чем тут День матери?

– А при том… При том! Я в конце пролога подведу зал к мысли: все – и Македонский там, и Шекспир, и Ньютон – лежали на руках у матери, у женщины. И она учила их говорить главные слова! Хорошо же? Я когда писала, о тебе думала.

– Ах, Алька, Алька… – покрутила головой мама. Голос ее звучал одновременно растроганно и грустно.

– Сейчас дописывать сяду.

– А уроки? – осторожно напомнила мама. – Ты ж сегодня…

– Да-да, мамочка! Я сегодня домашнюю школу прогуляла. – Алька крепко-крепко обняла мать. – Но я сегодня такая счастливая! Может, самая счастливая на земле! Ты не переживай! Я нас не подведу. Не нахватаю плохих оценок.