Елена Пономарёва
Горькие зёрна

Серия «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова»

Российский фонд культуры

Совет по детской книге России

Иллюстрации П. ЕРОФЕЕВОЙ

© Пономарёва Е. А., 2026

© Ерофеева П. Е., иллюстрации, 2026

© Рыбаков А., оформление серии, 2011

© Митюкевич А. Н., переплет, 2026

© Макет. АО «Издательство «Детская литература», 2026

О конкурсе

Первый Конкурс Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков был объявлен в ноябре 2007 года по инициативе Российского Фонда Культуры и Совета по детской книге России. Тогда Конкурс задумывался как разовый проект, как подарок, приуроченный к 95-летию Сергея Михалкова и 40-летию возглавляемой им Российской национальной секции в Международном совете по детской книге. В качестве девиза была выбрана фраза классика: «Просто поговорим о жизни. Я расскажу тебе, что это такое». Сам Михалков стал почетным председателем жюри Конкурса, а возглавила работу жюри известная детская писательница Ирина Токмакова.

В августе 2009 года С. В. Михалков ушел из жизни. В память о нем было решено проводить конкурсы регулярно, что происходит до настоящего времени. Каждые два года жюри рассматривает от 300 до 600 рукописей. В 2009 году, на втором Конкурсе, был выбран и постоянный девиз. Им стало выражение Сергея Михалкова: «Сегодня – дети, завтра – народ».

В 2025 году проводится уже десятый юбилейный Конкурс.

Отправить свою рукопись на Конкурс может любой совершеннолетний автор, пишущий для подростков на русском языке. Судят присланные произведения два состава жюри: взрослое и детское, состоящее из 12 подростков в возрасте от 12 до 16 лет. Лауреатами становятся 13 авторов лучших работ. Три лауреата Конкурса получают денежную премию.

Эти рукописи можно смело назвать показателем современного литературного процесса в его подростковом «секторе». Их отличает актуальность и острота тем (отношения в семье, поиск своего места в жизни, проблемы школы и улицы, человечность и равнодушие взрослых и детей, первая любовь и многие другие), жизнеутверждающие развязки, поддержание традиционных культурных и семейных ценностей. Центральной проблемой многих произведений является нравственный облик современного подростка.

С 2014 года издательство «Детская литература» начало выпуск серии книг «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова». В ней публикуются произведения, вошедшие в шорт-листы конкурсов. В серии уже издано более 80-ти книг. Готовятся к выпуску повести и романы лауреатов девятого Конкурса. Эти книги помогут читателям-подросткам открыть для себя новых современных талантливых авторов.

Книги серии нашли живой читательский отклик. Ими интересуются как подростки, так и родители, педагоги, библиотекари. В 2015 году издательство «Детская литература» стало победителем ежегодного конкурса Ассоциации книгоиздателей России «Лучшие книги года» (2014) в номинации «Лучшая книга для детей и юношества» именно за эту серию. В 2023 году серия книг вошла в пятерку номинантов новой «Национальной премии в области детской и подростковой литературы» в номинации «Лучший издательский проект».

Горькие зёрна

Глава первая

Когда Богдан Трунов играет на балалайке, он не думает ни о чем, кроме как о самой игре. Вот, к примеру, бряцание. Кисть должна двигаться без напряжения, плавно. Важно помнить о том, чтобы вовремя зажать указательный палец между большим и средним, а потом мякишем пальца, но ни в коем случае не ногтем, ударять по струне то вниз, то вверх. Не просто ударять, как будто даешь щелбан, а так, будто стряхиваешь ртуть в градуснике. У Богдана этот самый зажим и не получается. Нет, зажать как раз получается, а разжать и мягко стряхнуть ртуть – не совсем.

А когда ложится спать, то накатывает такое…

Сначала он бежит. Голова не покрыта, куртка нараспашку, ноги вязнут в снегу. Ветер завывает, снег кружит, завивает воронкой. Потом наберет снегу побольше да и бросит его прямо в лицо. Богдан проведет мокрой варежкой по разгоряченному лицу, смахнет липкий снег и дальше бежит. Впереди маячит темная фигура, Богдан кричит:

«Папа, папа!»

Ответа нет, а может быть, его просто не слышно, фигура отца все дальше и дальше… Вот она останавливается, разворачивается, сейчас махнет Богдану… нет, стремительно удаляется. Снег нарастает, крупные хлопья залепляют глаза, уши, шею, забираются за воротник куртки, забиваются в короткие сапожки.

«Папа!» – кричит Богдан что есть мочи.

Кажется, небо опрокинуло на землю свои зимние запасы и тщательно перемешивает их в крутую снежную кашу. А потом чья-то невидимая рука кормит Богдана ледяной, колючей кашей. Он давится этим мерзким месивом, выплевывает, но рука не унимается, пихает кашу и в рот, и в нос. Под ногами – снежные вязкие барханы. Ноги вязнут, вязнут руки, и передвигаться становится невозможно…

* * *

В актовом зале Семёновского дома-интерната полным ходом идет репетиция ансамбля с говорящим названием «Три струны».

Богдан Турнов уже второй год осваивает приму – о, ее не каждому доверят, уж поверьте. Она же самый главный инструмент в ансамбле – это вам любой музыкант скажет. Балалайка-прима обладает такими техническими возможностями! Тремоло, пиццикато, глиссандо, вибрато. Ну и бряцание, конечно. Бряцание – основной прием игры на балалайке, но не каждый сможет так сбряцать, чтоб за живое задеть. А Богдан Турнов научился, почти научился. Игорь Леонидович – дирижер, он же художественный руководитель балалаечников – сказал, что у Богдана зажим крепкий, оттого в звучании мягкости чуть-чуть не хватает. Но сольную партию в русской народной «Светит месяц, светит ясный…» ему доверил. А кому ж ее можно доверить, если не Богдану? Соло хоть и маленькое, всего-то на пять секунд во втором куплете и две секунды в финале, но ответственное. На региональном слете балалаечников выступать – это вам не шуточки! Богдан старается, в любую свободную минуту садится зажим расслаблять. Со своей примой он не расстается никогда, ну разве что на футбол не берет.

* * *

Дверь актового зала распахнулась, и музыканты увидели Митька из пятого класса. Митя Кравков – малорослый субтильный парнишка, которого так и звали – «недокормыш» – за вечно голодный взгляд. Поварихи – те старались порцию с походом положить. Старшие ребята тоже не скупились. Кто котлету прибережет, кто кусман белого ноздреватого хлеба – Митёк ничем не побрезгует. Но, как говорится, «не в коня корм»: Кравков оставался худеньким, почти прозрачным пацаненком.

Запыхавшийся Митёк несколько раз помахал беспалой рукой. Музыканты, не переставая играть, стали шушукаться и переглядываться, пытаясь понять, к кому обращены эти призывные знаки. Игорь Леонидович постучал дирижерской палочкой о пюпитр и развернулся к входной двери:

– В Доме пожар? Нет? За тобой гонится стадо разъяренных бизонов? Парад летающих тарелок у нашего крыльца? Кравков, ты задерживаешь целый коллектив.

– Там это… Богдаху к директору, – едва отдышавшись, выговорил Митёк охрипшим голосом.

– А где твое «здравствуйте», Кравков?

– Здравствуйте, Игорь Леонидыч!

– Так, так, так… А со всеми ты поздороваться не хочешь?

– Не хочу. То есть это… хочу.

– Тогда закрой дверь с той стороны, постучись, прежде чем войти, а войдя, поздоровайся.

– Здравствуйте! – выйдя и вновь войдя в дверь актового зала, сказал Митёк. Он не мог стоять спокойно, постоянно теребил напуск рубашки и переминался с ноги на ногу. Было видно, что ему хочется поскорее покончить с этим ритуалом и снова куда-то бежать. – Там Богдаху директор вызывает.

– Так, так, так, Кравков. – Игорь Леонидович внимательно посмотрел на часы. – Ты у нас занял семь минут и двадцать одну секунду. Заметь, драгоценных семь минут и не менее драгоценную двадцать одну секунду! Но мы, во всяком случае я, до сих пор не понял какой такой Богдаха срочно понадобился нашему глубокоуважаемому директору. – Игорь Леонидович снова посмотрел на часы. – Восемь минут и пять с половиной драгоценнейших секунд.

– Хм, какой? Богдан Турнов, какой же еще.

– Ах, во-от оно что-о, – пропел Игорь Леонидович, – Турно-ов! Всем нужен Турнов: директору нужен Турнов, тебе нужен Турнов, нам нужен Турнов. Без Турнова дела не делаются. Так что, дети мои, перерыв! Через десять минут желаю видеть всех за инструментами. Турнов, голубчик, поторопись, пожалуйста!

Игорь Леонидович трепетно относился к своему любимому детищу – ансамблю «Три струны». Не любил пропусков и опозданий. Ревновал, когда «его голубчики» бросали увлечение музыкой. Ему страшно не нравилось, когда музыканты уходили не только из ансамбля, но из Дома – навсегда. Что ж, ребята подрастали, выходили во взрослую жизнь, менялся состав, но семь стареньких балалаек были всегда в строю. Больших вершин им покорять не приходилось, но однажды посчастливилось играть на конкурсе в самой Москве. Именно там два года назад ансамбль пополнился примой. А Богдан Турнов стал первым солистом «Трех струн».

Митёк бежал впереди, размахивая культей и подгоняя нерасторопного Богдана:

– Давай скорей! Директор велел срочно, а времени уже прошло ой-ей-ей сколько.

– Иди уже, – огрызнулся Богдан, – сам дорогу знаю. Ну чего увязался?

– Меня послали, я тебя и приведу.

– Ну как хочешь. Может, скажешь, чего ему надо?

– Не, не знаю. Сказал: срочно.

– Вот заладил – «срочно да срочно». Иду я, иду.

Богдан робко постучал в косяк директорской двери и, не услышав ответа, хотел было ретироваться, как дверь открылась.

– А, Турнов! Давай, давай, разговор у меня к тебе серьезный. Собирайся, Богдашенька, в Москву поедешь.

– В Москву, прямо сейчас?

– Ну зачем сейчас – завтра. Вот… – Директор, круглый как колобок, невысокого роста мужчина, помахал билетом на поезд перед лицом Богдана. – Смотри.

– Так я один поеду на конкурс?

– Что значит, один? Не один, конечно, с воспитателем. У нас, знаешь ли, порядки имеются, да и маловат ты еще. Сколько тебе? Пятнадцать?

– Скоро шестнадцать, – не без чувства гордости произнес Богдан, – в декабре.

– Совсем взрослый стал, а вроде недавно мальчишечкой несмышленым был. Молодец! Глядишь, скоро упорхнешь от нас – и поминай как звали. А мы и не против. Широкой дороги тебе, сынок. – Директор замялся, подбирая слова и боясь сказать лишнее. – Только не на конкурс. Тут, понимаешь, сынок, другое. Совсем другое…

Голос был еле слышен, так как он отвернулся к окну и что-то, ведомое только ему, царапал ногтем на стекле.

– Не понимаю. Куда? Зачем? Балалайку-то брать?

– А? Что? Балалайку? Она тебе вряд ли пригодится, хотя… а может, оно и к лучшему. Одним словом, мальчик мой, ты едешь в Москву, на телевидение.

– Я буду выступать на телевидении? – Глаза Богдана округлились.

– Выступать – нет, но мы тебя увидим, всем Домом усядемся дружненько перед телевизором и смотреть будем, и переживать будем, а ты не подкачай! Мы в тебя верим, слышишь, мы с тобой. Да, и при случае, ну, там, если чего про нас расспрашивать будут, ты расскажи, какой у нас, то есть у вас, замечательный ансамбль балалаечников. Ну и не постесняйся, попроси для вашего… для нашего ансамбля балалайку-контрабас. Вот так вот. Ну, мальчик мой, иди, собирайся.

Виктор Степанович сам распахнул дверь кабинета, как будто провожал в новую взрослую жизнь пятнадцатилетнего талантливого балалаечника Богдана Турнова, и чуть не пришиб подсматривающего в замочную скважину Митю Кравкова.

– Ой-ей-ей! – заголосил Митёк. – Убивать-то за что?

Богдан вылетел из кабинета. Обсуждать разговор с директором, из которого он сам мало что понял, с кем-либо еще ему не хотелось.

– За то. Не подглядывай.

Митёк сорвался с места и быстро поравнялся с убегающим товарищем.

– А я и не подглядывал. Что можно увидеть в замочную скважину – она же узенькая. Сам-то попробуй!

– И не подслушивай.

– «Не подглядывай», «не подслушивай»! – передразнил Митёк. – А что же я должен был делать, пока вы там заседали пятнадцать драгоценнейших минут и двадцать одну секунду?

– Да ты шпион, оказывается! Ха-ха-ха! – Богдан похлопал Митька по плечу. – А я-то тайну хотел тебе доверить…

Митёк с одного прыжка опередил Богдана. Он широко расставил ноги и распахнул руки, перегородив дорогу спешащему Богдану:

– Тайну? Какую тайну? Про то, что ты в телевизоре выступать будешь, да? Все ж и так увидят. Да и не слышал я ничего, правда-правда. Расскажи, чо было-то, о чем говорили-то? Богдаха, ну расскажи!..

Богдан совершил ловкий маневр: метнулся вправо, затем влево и вырвался из расставленных рук товарища. Всю дорогу до актового зала он не проронил ни единого слова. У двери загадочно закатил глаза и прошептал:

– Тсс, тайна…

* * *

Дорога до столицы длинная: ночь, день и полночи. Чего только не передумаешь за это время! Спать Богдан боялся, а ну как опять накатит: «Разволнуешься, выступить достойно не получится. Опозорю на всю страну и „Три струны", и Дом». Лежал, подложив руки под голову, и думал о Доме, о друзьях, о Митьке – обо всем хорошем. Чуть забрезжило – к окну прилип: степи, поля, лесополосы сменялись густым, местами непроходимым лесом. Дома замелькали – добротные, построенные на века. А потом и вовсе – высотки. Длинные, как состав поезда. Причудливо закрученные, как конфетные фантики. Конусообразные, похожие на детские пирамидки. Железобетонные, стеклянные, шпилеобразными макушками они протыкали плывущие облака. Может быть, эти облака и принесли неведомое доселе ощущение, что должно что-то произойти, поменять отлаженную жизнь. Хорошее или плохое, пока непонятно.

Днем репетировал. Пьесу он давно знал наизусть, но вот зажим, то есть разжим, одним словом – мягкость… Вот ее-то, мягкость удара, отрабатывал Богдан. Пиццикатил, глиссандил, бряцал и снова бряцал и глиссандил. Никто из пассажиров не возмущался. Наоборот, хвалили. Из соседних купе гости заходили, угощали домашней снедью. Проводница раз пять за день чая горячего приносила, с лимоном, с бутербродами.

– Кушай, кушай, сынок. Подлить горяченького? – все норовила по головке погладить.

– Не надо, мы сами справимся, – отмахивался Богдан, не привыкший к женской ласке. – И еды на неделю хватит.

Дим Димыч – молодой, только-только оперившийся педагог-воспитатель – не встревал, знал: парень самостоятельный, разберется.

* * *

В новой, в цвет глаз, голубой рубашке, купленной по случаю, концертной бабочке Богдан появился перед телевизионными камерами. Он обвел глазами студию: не большая, не маленькая, чуть больше интернатского актового зала. Народу не очень чтобы много. Вот два года назад, как раз когда приму подарили, ансамбль «Три струны» выступал в ДК «Железнодорожник» – так там народу было раза в два больше. А если с выступающими, то и в два с половиной.

Ведущий передачи легонько подтолкнул Богдана в спину:

– Не волнуйся. Все будет хорошо.

– А я и не волнуюсь, – передернул плечами Богдан.

– Вот и отлично. Расскажи нам про себя: как учишься, чем увлекаешься.

– А я и не волнуюсь, – повторил Богдан. – Я просто рассказывать не очень умею, по рассказам у нас Вовчик Сундуков спец. Он как заведется, так его потом останавливать приходится, ох и врун. Недавно заливал, что с мышкой подружился. Она к нему ровно в полшестого каждое утро прибегает на завтрак. Пощекочет ему в носу кончиком хвоста, мол, завтракать пора, лапки потирает и ждет на подушке, когда Вовчик проснется и вкусняшек даст. Он, Вовчик, у всех сушки-плюшки клянчит, будто бы для мышки, но мы-то знаем, что ночью под одеялом сам эти сушки и грызет, на них и раздулся как слон.

На этих словах зрители разразились хохотом.

Не обращая внимания, Богдан продолжал:

– Пацаны как-то целую ночь не спали, караулили, чтобы в полшестого мышку эту сфоткать. Куда там! Нет никакой мышки. У нас, кроме тараканов в голове, всякая живность под строжайшим запретом. Правда, птиц я люблю. Красивые они. А давайте я вам лучше сыграю. Как раз разучиваю новую пьесу – для слета балалаечников.

Богдан склонил голову набок, провел большим пальцем по струнам и заиграл «Светит месяц».

Забряцал так, что вся студия замерла. Только слышно, как сердце стучит в такт музыке и по студии двойным эхом раздается. Да уж, акустика отличная. Вот бы такую в актовый зал Дома – каждую нотку слышно, каждую октаву. И рука свободно пошла, и зажим исчез. И глиссандо, что Богдан подпускает в конце второй минуты, – просто песня. И дробушки – «воробушки», как любит говорить Игорь Леонидыч. А если у кого не получается, то говорит: «Хромают воробушки» или «Дробушки – хворобушки», он такой – Игорь Леонидыч, как Вовчик, в карман за словом не полезет.

Пьеса короткая – две минуты и двадцать пять «драгоценных» секунд, но Богдан второй любимый проигрыш добавил, тот, который с «воробушками». «Но сколько веревочке ни виться, а конец будет», – не раз говаривал Игорь Леонидыч, после того как руками в воздухе круг описывал. Стоп – значит.

Сделав последний аккорд, Богдан незаметно для себя самого на рассказ перешел. Да такой ладный, хоть и грустный получился.

Рассказал, как любит свою балалайку, как учился на ней играть, как Игорь Леонидыч, учитель музыки, он же дирижер и художественный руководитель ансамбля, уговаривал прийти в «Три струны». Сначала Богдан думал, что вся эта затея – фигня на постном масле, вот гитара – это да! Настоящая, электрическая, с ток-боксом, как у Питера Фрэмптона. Один раз услышал, а влюбился на всю жизнь. Но класса гитары в интернате не преподавали. Попробовав основной и главный прием игры на балалайке – бряцание, решил, что никогда и ни за что не получится у него бряцать на трех струнах этого немудреного на первый взгляд инструмента. Игорь Леонидыч хоть и остроумен, а на похвалы скуп. Самая щедрая его похвала – это: «Сегодня лучше звучал. Гораздо лучше», но приму доверил именно ему Богдану.

Ведущий программы перебил его и спросил:

– Мне тут, птичка напела, что ты в футбол классно играешь. В каком амплуа?

– Ну как пойдет. В основном в нападении, но бывает, что на воротах стою, это уж как тренер решит.

– Может, продемонстрируешь нам свое умение прямо тут, в студии? У нас и мяч есть.

И Богдан послал новенький мяч в импровизированные ворота: ведущий расставил ноги шире плеч – вот и все ворота.

– Держи, он твой.

Богдан поблагодарил и добавить не забыл, как учил директор:

– Мячей-то у нас хватает, лучше вы нам контрабас, балалайку-контрабас подарите. Без него у нас «Вечерний звон» не ладится. А с ним-то мы на слете зазвучим. Всем покажем!

– Обязательно. Спонсоров хороших вам найдем и вышлем инструмент на адрес дома-интерната, не сомневайся. А пока расскажи-ка нам, Богдан, как ты попал в интернат, как жил до того, с кем жил. У тебя есть родители?

– А как же, не от святого же духа я родился. Были и у меня когда-то родители… – тяжело вздохнул Богдан. – Дед был, отец был. Жили как все, нормально жили. Я был-то от горшка два вершка, всего не помню. Помню только, что отец кричал на меня, что я неумеха, что расту не мужиком, дров наколоть не умею, огород вскопать. А мне музыка очень нравилась. Ну и птицы, конечно. Могу часами на них смотреть. Над нашим двором коршун кружил. У него размах крыльев под два метра! Долго может кружить, добычу высматривать, а потом как рухнет вниз камнем. А мы курицы не досчитаемся. Или вот овсянка. Вроде ничего особенного. А сам Бетховен вдохновлялся ее пением. Ну и я. Голоса у меня нет. Сиплю, как сыч. Игорь Леонидыч говорит, что слух у меня абсолютный. Я чувствовал. Хотел быть как Питер Фрэмптон, Хендрикс или Сантана. Они крутые! Сами знаете небось. Только у меня гитары не было. Вот и отбивал ритм по всему, что под руку попадет: ложками по столу, палкой по забору. По банкам, бутылкам, по кастрюле. Отец о музыке и слышать не хотел. Считал баловством. Выбьет кастрюлю из-под рук ребром ладони, еще и мне наподдаст.

Зрители оживились. С разных рядов послышались нотки возмущения.

– Не то чтобы сильно, но обидно было, – продолжал Богдан. – Подзатыльники давал. Не часто. Да он и дома-то редко бывал, говорил, что работа. А приедет домой, разругается с дедом в пух и прах, дверью хлопнет. В общем, дома он показывался раз в два-три месяца. А однажды… – Богдан замолчал и ненадолго погрузился в воспоминания. – Долго не приезжал, месяца четыре, я ждал, ждал, его все не было. Дед уже плохо ходил, лежал больше, переживал, что умрет, а меня не на кого оставить. Все казнил себя, что ругался с отцом. Дед-то отцу моему не отец, он мамин отец, а маму я совсем не помню. Мы о ней не говорили, как будто ее и не было вовсе…

– И ты никогда не задавал вопросов деду про маму: что с ней случилось, куда она пропала? – перебил ведущий программы.

– Спрашивал, конечно, только от него фиг чего добьешься, если говорить не хочет. Он у нас такой – партизан. В общем, однажды я пришел из школы и увидел, что дед очень расстроенный сидит и трубку смолит, а курить-то он давно бросил, ему врачи строго-настрого запретили. Так вот, он курит и бормочет что-то в бороду. Я его спрашиваю, а он ничего не говорит, только в сторону двери головой мотнул. «Отец был?» – спрашиваю его, а он: «Кому отец, а кому конец» – и сплюнул. Я понял, нет, не смысл слов, его я понял гораздо позже. Понял, что отец приходил, повидаться хотел, не застал меня. Ну, я и побежал за ним.

Зал завороженно слушал рассказ парнишки, не выпускающего из рук старенькую балалайку, и все больше и больше проникался к нему симпатией.

– Выскочил на улицу и закричал: «Папа, папа!» Я бежал и кричал. Я видел, как в сторону автострады удалялась темная фигура, только догнать не мог. Уже потом подумал, что, может, это не мой отец шел, а кто-то другой, но тогда мне очень хотелось его догнать. Блин, я же хотел ему сказать, что стану сильным, как он, – научусь колоть дрова, косить буду, воду носить полными ведрами. Только пусть останется. Я бежал, бежал… А тут еще такой ветер поднялся – просто жесть! Снег повалил – я сроду такого не видел! В общем, залепило мне глаза и уши – я же без шапки выскочил из дома, во-от, куртка на мне промокла насквозь. Я себя из сугробов еле вытаскивал. А потом и вовсе увяз и… и больше ничего не помню. В больнице мне сказали, что деда не стало. А когда на поправку пошел, меня привезли в Дом, то есть в интернат. Вот и все.

– А ты потом искал своего отца? Через соцсети, например? – спросил ведущий.

– Ну, искал. Все, что ли, в соцсетях сидят?

– Оказывается, не только ты искал отца, но и директор твоего интерната – Виктор Степанович. Он написал к нам на телевидение, и наши редакторы нашли твоего отца. Только ты не волнуйся, Богдан. Турнов Николай Евгеньевич находится здесь, в нашей студии.

Богдан вздрогнул от неожиданности, взгляд заметался по рядам в поисках знакомого лица. Но никого, похожего на отца, не находил.

– Встречай! – торжественно произнес ведущий.

А зрители захлопали в ладоши.

Из боковой ниши появился мужчина в инвалидном кресле. Богдану на минуту показалось, что он видит свое отражение в зеркале. Такой же, как и он сам, маленький человечек в наглаженной рубашке и новых джинсах. Коротко стриженные волосы, отчего человек казался еще более лопоухим, чем на самом деле. Точь-в-точь как Богдан.

По мере его приближения Богдан смог разглядеть потухший взгляд серых глаз, и седые виски, и щербатый рот, и сморщенное, землистого цвета лицо – нет, этот человек не может быть отцом Богдана! Отец был молод, вихраст, силен, зол – да, но крепок и уверен в себе, в правоте своих поступков. Сколько ему должно быть сейчас: тридцать шесть? Тридцать восемь лет?

Этому же беспомощному человеку не меньше пятидесяти. Он сломлен, сутул. Плечи опущены. Одна его рука с усилием толкала колесо инвалидного кресла, другой, похоже, не было – правый рукав рубашки был заправлен за пояс брюк. Брючины под коленями связаны узлом.

Кресло почти вплотную приблизилось к колеснице Богдана, и человек, похожий на отца, выпал из него… нет, не выпал – вывалился к ногам Богдана, сделав это умышленно.

– Прости, сынок! – Он ухватился за ноги Богдана и стал их трясти. – Прости! Прости меня, сынок!

Он тряс холодные, бесчувственные ноги Богдана и повторял одно и то же: «Прости, прости, прости…» – как будто в его арсенале не было других слов. Потом обмяк, осел, залился слезами. Кто-то протянул ему руки, чтобы помочь подняться. Отмахнувшись, он дрожащей ладонью стал растирать по лицу потоки слез.

Богдан же, одной рукой крепко удерживая балалайку от падения, второй впиваясь в подлокотник своей колесницы, сквозь стиснутые зубы не смог вымолвить ничего. Сердце бешено колотилось, и в такт ему в голове пульсировали мысли:

«Не хочу. Не мой, не мой, старик, хлюпик, слюнтяй – не мой…»

Зрители в студии шмыгали носами, но Богдан этого не слышал, до его слуха донеслась лишь фраза ведущего:

– Прости его, Богдан, прости. Ведь родителей не выбирают.

* * *

С телевидения «бежали с позором», как позже сам себе признавался Богдан. Отказались от поездки на ВДНХ, от обзорной экскурсии по Москве, даже в кафе-мороженое не сходили. Закрылись в гостиничном номере и до угра не высунули носа. Дим Димыч завалился на кровать и в поисках чего-нибудь интересного щелкал пультом от телевизора. Богдан дотемна сидел на балконе. Садилось солнце, разукрасив Москву алым цветом. По широким улицам неспешно прогуливались горожане. Вдали едва виднелся пруд. До уха Богдана доносилось дружное гоготанье уток, будто кто-то из них рассказал очень смешной анекдот.

Глава вторая

Toyota Corolla, набитая под завязку подарками, подъехала к гостинице. Водитель помог Богдану устроиться на переднем сиденье. Дим Димыч не без труда протиснулся между коробками с книгами и сетками с мячами. Увенчав грудой мышц разноцветную, шуршащую целлулоидом гору упаковок, торжественно произнес:

– Поехали!

И машина послушно тронулась с места.

Богдан смотрел в открытое окно, стараясь впитать, вобрать в себя красочную, праздную, как ему казалось, атмосферу столицы.

Величественные дома, яркие вывески, огромные баннеры, предлагающие вкусить все прелести жизни. Сауны, пиццерии, горнолыжные курорты – от всего этого голова шла кругом. И как не закружиться, когда загорелая красавица с золотистыми волосами делает призывные знаки с рекламы «Аэрофлота» и зовет с собой на загадочные Мальдивы. Сеть кондитерских «Малина» обещает нескончаемую сладкую жизнь каждому, кто хоть раз попробует ее десерты. Одни предлагают «квартиры за смешные цены», другие и того круче – грозятся вернуть деньги за проданную машину, если «найдете дешевле».

«Налево пойдешь – коня потеряешь, направо свернешь – кошелька лишишься», – угрожала сеть быстрого питания «Пельмешки без спешки». И тут же гарантировала, что «сытно и дешево только здесь».

«Добавим к маткапиталу пап капитал» – эта реклама Богдану показалась особенно прикольной. Да уж, креатива им не занимать, этим рекламщикам!

Дим Димыч, который вчера молчал весь день и потом, в гостинице, после съемок на телевидении, не проронил ни слова, теперь доставал дурацкими вопросами: «Как себя чувствуешь? Не дует? Удобно? Не укачивает?»

Водитель – пожилой дядька, с торчащими во все стороны пружинами волос и с такой же лохматой седой бородой – совсем непохож на столичного жителя. И этот туда же: взял на себя роль воспитателя. Затянул на Богдане ремни безопасности и раз семь за поездку до вокзала спросил: «Не давят ли?» А успокоился только тогда, когда увидел недовольную гримасу Богдана. Но нет, на этом его забота не закончилась. Он то и дело открывал бардачок и, как из волшебного ларца, выуживал то плитку шоколада, то красный, как солнце, апельсин, то жвачку, то минеральную воду.

– Да что вы меня опекаете, блин? Я вам мелкий, что ли!

Ох как хотелось приложить по-взрослому навязчивых горе-опекунов! Послать куда-нибудь подальше, откуда не возвращаются. Но угощения этого странного бородача были если не волшебными, то уж точно – необычными. Вода с воздушными пузырьками в пузатой зеленой бутылке – из источника вулканического происхождения. Нежный, как шелк, шоколад «таял во рту, а не в руках». Реклама, которую крутили по телевизору с утра до вечера про этот самый шоколад, вызывала обильное слюноотделение. И вот он в руках, и можно не ждать, когда растает, а медленно смаковать или получить мгновенное удовольствие от проглоченного целиком лакомства. Но останавливало дедово воспитание: «Прилюдно есть – не велика честь. Постись духом, а не брюхом» – и тому подобное.

Богдан мысленно ругал себя: «Да забей. Давай, расслабься, съешь хоть кусочек». Расслабиться не получалось, и он благодарно принимал, складывая гостинцы в пакет.

* * *

Серебристая Corolla – корова, как назвал ее Богдан, – сделала плавный круг и мягко остановилась на привокзальной площади.

– Приехали. Вываливаемся! – лукаво улыбаясь, скомандовал водитель. Он широко распахнул дверцу, но не без труда вылез из нее.

Богдан попытался отстегнуть тугие ремни, чуть ли не пригвоздившие его к сиденью. Те не поддались ни с первого, ни со второго раза.

– Фу! Сидеть! – громко, так, что стайка голубей вспорхнула с вокзальной площади, отдал команду водитель и тут же осекся: – Тьфу ты, прости. Машинально вылетело. Я же кинолог. Ну и вот…

– Кинолог. Ага, так я и поверил, – ухмыльнулся Богдан. – Вы же водитель.

– Одно другому не мешает, когда с душой-то. А если без души да без любви, то лучше ни за какое дело не браться. Согласен?

– Согласен. Я тоже страсть как собак люблю. У меня в детстве был пес – волкодав. Здоровый, как лось! Все сметал на своем пути. Бывало, из школы возвращаюсь, а он увидит меня – и навстречу. Набросится, с ног собьет и ну вылизывать. Дурной был. А все равно жалко.

– Был, говоришь? Случилось чего?

Водитель, не останавливаясь для разговора, извлек из багажника инвалидное кресло, вещички Богдана и бесчисленные упаковки с подарками для Дома, в которых утонул Дим Димыч. Наконец воспитатель смог освободиться из-под завалов.

– Не знаю… – тяжело вздохнул Богдан. – Может, жив, может, и нет, ему тогда уже восемь лет было. И почитай, еще шесть прошло. Отдали его кому-то – я и не знаю. А у вас какие собаки?

– У меня-то? Хаски.

– Хаски? В Москве?

– Нет, конечно. Я за городом живу, и собачки мои при мне.

Он нажал на какую-то невидимую кнопку и, освободив Богдана из цепких объятий ремня, помог устроиться в инвалидном кресле.

– А расскажите?

– Отчего ж не рассказать, расскажу. Только как-нибудь в другой раз, лады?

– Ну жесть, и вы туда же. Ведь знаете, что другого раза не будет.

Богдан скорчил гримасу и отвернулся, пытаясь скрыть разочарование. А ведь он почти поверил в искренность этого немолодого человека, похожего на… Он всю дорогу вспоминал, на кого похож странный дядька, и вот – вспомнил. На большую лохматую собаку, на его Портоса.

Богдан мельком взглянул на водителя – «Точно Портос, один в один» – и рванул с места в сторону вокзала.

Дим Димыч бросился за ним и сам чуть не упал, поскользнувшись на банановой кожуре.

– Ну, еж, даешь… – чуть слышно выругался он, перехватив Богдана.

Водитель сделал вид, будто не заметил резкой перемены настроения необычного пассажира. И, не меняя веселого тона разговора, подмигнул парню:

– Ишь чего удумал – не будет. Еще как будет. Приедешь ко мне в гости. С собачками моими познакомишься, на упряжке покатаешься. А захочешь, так я тебя управлять научу. Ну как тебе мое предложение? По рукам? – Сухая широкая ладонь раскрылась перед носом расстроенного мальчишки.

– По рукам. А не обманете? – хотел, но не смог сдержать улыбку Богдан.

– Честное пионерское!

– Какое еще пионерское?

– Ну, пенсионерское. Зуб даю! Теперь веришь? – Водитель достал из волшебного бардачка визитку и протянул Богдану.

Тот прочел вслух:

– «Хаски-парк. Платонов Сергей Андреевич» – и заглянул в глаза водителю: – Ага.

– То-то же. – Сергей Андреевич положил огромный баул Богдану на ноги. – Дядя Серёжа слов на ветер не бросает. Ну, вперед и с песней!

Обвешанный со всех сторон поклажей, широко ступая, он направился к вокзалу.

Дим Димыч взял быстрый старт и, толкая кресло с Богданом, старался не отставать. Богдан же не выпускал из рук визитку. То теребил ее, то разглаживал ребром ладони, то подносил к носу, пытаясь уловить знакомый с детства запах собаки. Но ничем другим, кроме типографской краски, картонка не пахла.

Поезд уже поджидал своих пассажиров на третьем пути. Дим Димыч сверил по билетам номер вагона и прокричал его убежавшему далеко вперед водителю. Дядя Серёжа не обернулся. И Дим Димыч, набрав воздуха в легкие, крикнул еще громче:

– Пятнадцатый! С головы!

Богдан втянул голову в плечи и заткнул уши пальцами. Толпа отъезжающих и провожатых всколыхнулась и расступилась. Воспитатель прибавил скорость и, пулей пролетев по открывшемуся коридору, нагнал Сергея Андреевича. Тот уже стоял у вагона с пятнадцатым номером и заигрывал с молоденькой проводницей.

Откуда ни возьмись на Богдана налетела толпа женщин, бабушек, симпатичных, с горящими глазами девчонок и, что совсем странно, двух ребят лет тринадцати – пятнадцати, непонятно каким образом затесавшихся в женскую компанию.

– Эй, Богдан! Это же ты? Ну точно, ты! Кру-тышка! – скандировали они, протягивая фотки с его изображением. – Давай, музыкант, чиркни автограф!

– Ребят, да вы чего?! Какой я вам музыкант? Да я… да ладно вам.

– Давай, давай, не тушуйся.

– Откуда ж вы взялись такие на мою голову?

– Ха-ха! Угадай с трех раз.

Богдан пожал плечами.

– Народники мы, – усмехнулся парнишка в очках с толстыми линзами. – Вон Чуб – домра альтовая, я – бас, а Настюха – прима, как и ты, она нас и притащила.

– Вау! Девчонке приму доверили! Респект! – с нескрываемым удивлением посмотрел Богдан на девочку с короткой мальчишеской стрижкой.

– Не узнаёшь? – подошла и встала вплотную Настя. – Два года назад. Конкурс. Вы за нами выступали, опозорились по полной программе. – Настя закатила глаза.

– Ну да, ну да, что-то такое припоминаю… «Фантазия», кажется. Так и вы отыграли не шоколадно.

– Не надо ля-ля! Мы-то на голову выше были. Уж чем ты тогда нашего руководителя очаровал, что он до сих пор тебя вспоминает, в пример ставит, никто не понял. Ух и бесились мы! А теперь ты – красава, и мы твои фанаты. Даже создали фан-группу имени тебя во «ВКонтакте». Подписывайся давай. Посты присылай с фотками.

– Да хорош вам, ребят… Я вам Архиповский, что ли? Это у вас, москвичей, все блага цивилизации под боком: телевидение и все такое. Куда нам до вас!

Фанаты окружили Богдана плотным кольцом. Сердобольные тетеньки с трудом пробивались к парнишке, чтобы вручить ему пакеты с домашними пирожками и котлетами. Шустрая старушка лет восьмидесяти, никак не меньше, распихала молодежь и повесила на шею Богдана оловянный крестик. Тот потянул его к глазам:

– У деда точь-в-точь такой был.

Старушка перекрестила Богдана и поцеловала в лоб, отчего на лбу остался влажный отпечаток губ. Хотелось смахнуть, но у всех на виду неловко.

– Пасип! Пасип! – повторял он, немного ошалевший от происходящего.

Вся эта церемония казалась странной и нелепой. В поисках поддержки Богдан обратил к Дим Димычу умоляющий взгляд.

– Привыкай. Слава – она такая.

В шутку ли, всерьез ответил воспитатель – Богдан не понял. Он ненадолго погрузился в себя. Вспомнил деда, который никогда в нем не сомневался. Подбадривал: «Жизнь – хитрая бестия. Никогда не знаешь наперед, что отнимет и какой сюрприз взамен подложит. А ты верь. За черной полосой обязательно белая будет».

Наконец розовощекая проводница поднялась на одну ступеньку пятнадцатого вагона и крикнула:

– Занимаем свои места! Поезд отправляется через пять минут!

Две пары сильных рук подхватили кресло и водрузили его на верхнюю ступень тамбура.

– Зафрендись во «ВКонтакте»! Слышь, Богдан, фан-группа «Турнов – „Три струны"»! – кричали одни.

– Звони! – кричали другие.

– Приезжай! – это был густой бас Сергея Андреевича, спутать который с другими голосами было невозможно.

Богдан опомнился. Махнул ему рукой. Водитель широко улыбнулся, обнажив ровный ряд белых вставных зубов. Взмахнул руками и потянулся было вперед – к вагону. Но что-то его остановило. Крепкие жилистые руки взлетели над головой и сомкнулись на затылке. С застывшей улыбкой на губах, не отрываясь, пристально смотрел дядя Серёжа на парнишку в инвалидном кресле с балалайкой в руках.

«Вот и всё, – подумал Богдан. – Кончилась моя белая полоса, ни разу не начавшись».

Во рту пересохло, как во время блуждания по горячим пустынным барханам в поисках воды. Он с трудом разомкнул губы и тихо произнес:

– Я приеду. – Богдан облизал губы и повторил уже громче: – Я приеду. Наверное.

Поезд резко тронулся с места, громыхнув буферами, и стал постепенно набирать ход.

Группка сочувствующих женщин медленно уплывала назад. А девочки-фанатки, размахивая распечатками фотографий с автографом Богдана, еще некоторое время бежали рядом с вагоном, пока поезд окончательно не разогнался.

И снова за окнами поезда замелькали жилые высотки, офисные небоскребы, широкие улицы, ухоженные парки. Машины, машины, машины… И люди, наглаженные, напомаженные, спешащие, непонятные. Москвичи.

Перед глазами возник образ отца. Худой, жалкий, чужой. «Надо же, живой. Вот, блин. А я-то думал… Отвал башки! Предупредить-то можно было. По-человечески, а не так – здрастье, я ваш тетя. И что теперь?» – размышлял Богдан, пока Дим Димыч распихивал по углам многочисленный багаж.

– Приготовьте документики! – как черт из табакерки, выскочила розовощекая молодка в новенькой форме проводницы вагона. – Лотерейные билетики в помощь детям, оставшимся без попечения родителей.

С верхней полки протянулась разукрашенная замысловатыми наколками рука с паспортом и купюрой в сто рублей.

– Кофе, чай на алтайских травах. – Проводница продолжала вещать заученный наизусть текст. Она мельком взглянула в документ, сличила его с оригиналом и, вложив в него благотворительный билет, вернула владельцу. – Вафли, круассаны, сейчас принесу.

– Мы со своим, – не сговариваясь, дуэтом ответили Богдан с Дим Димычем. Посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– На старт, внимание, марш! – скомандовал воспитатель и, соревнуясь друг с другом в скорости, они быстро заправили постели на нижних полках.

Верхняя, что над Богданом, была свободна. Над Дим Димычем лежал неопределенного возраста мужчина. Он сразу же повернулся носом к стене, свернувшись калачиком, как только получил паспорт назад.

На ногах мужчины были видавшие виды кроссовки, что показалось очень странным. Нет, не то, что обувь пассажира была не первой свежести, а то, что обутый человек лежал на верхней полке поезда, а проводница даже не сделала замечания.

«Наверно, не заметила, а ему скоро выходить», – решил Богдан.

Джинсы на мужчине тоже выглядели неопрятно: короткие, с лохмами понизу, с бесчисленными дырами на штанинах.

Богдан еще в Москве заметил, что в рваных джинсах ходят многие, причем люди разных поколений – от мала до велика. Мода, говорят, такая. Пройдись в таком виде по Семёновке – ведь засмеют, тухлыми помидорами закидают. А тут – мода! Кому рассказать, не поверят. Да и кого в Семёновке эта мода волнует, разве что глупых девчонок. А с этих, с куриными мозгами, что взять?

Мужчина лежал на голом матрасе, вместо подушки подсунув под голову обе руки.

«А может, у него денег нет?» – Внешний вид соседа по купе ненадолго привлек внимание Богдана.

Дим Димыч предложил почаевничать. Богдан показал глазами на соседа: «Пригласим?» – на что воспитатель решительно махнул головой: «Не стоит, человек спит, наверно, или выходить скоро, видишь – не разулся».

И Богдан, перекинув через плечо полотенце, выскочил из купе, почти забыв про странного попутчика. Особо не утруждая себя ритуалом умывания, сполоснул руки под струей прохладной воды и раз-другой брызнул водой на лицо. Возвращаясь, он заглянул в открытую дверь купе проводницы. Та, низко наклонив голову над тетрадкой, что-то писала.

– Тук-тук! Э-э-э, можно стаканы?

– Чай, кофе, лотерейные билеты, вафли, печенье… – без запинки протараторила проводница, не отрываясь от дела.

– Уж лучше вы к нам. – Дерзкий мальчишка не дал закончить выученный назубок текст, чем вызвал удивление на румяном лице проводницы.

– В смысле?

– В смысле – у нас этого добра как песка в Сахаре. Весь вагон можем накормить вафлями, печеньями. И вас приглашаем.

– Спасибо! Работа… – вздохнула проводница.

– Ну, как хотите.

– Я хочу. Можно? – услышал Богдан звонкий девичий голос с противоположного конца вагона.

Длинноногая, как цапля, в коротких шортиках огненно-красного цвета, девчонка лет тринадцати – пятнадцати стояла у окна.

– Ух ты! Тогда нам надо три стакана.

– Не надо, я со своим. – С явной усмешкой на губах симпатичная девчонка не отрываясь смотрела на Богдана.

– Гуд.

Вагон то мерно покачивался, то резко дергался, будто спотыкался на неровной поверхности рельсов. Богдан наполнил кипятком два стакана, крепко обхватив ручки одной пятерней. Стал разворачиваться и от внезапного толчка в спину пролил кипяток себе на ноги. Левая нога дернулась, а в колене возникло жжение. То самое, хорошо знакомое чувство детства, когда бегал босиком, по колено утопая в жгучей крапиве. Порой прибегал домой в слезах, а дед мазал ожоги самогонкой и посмеивался: «Ну, чего нюни распустил? Здоровше будешь».

– Е-о-о-у! – вскрикнул Богдан. – Что сейчас было?

Девчонка бросилась к нему со всех ног, бросив вслед убегающему человеку:

– Дурак!

С вопросом: «Что произошло?» – проводница выглянула из своего купе.

– Да какой-то придурок носится тут как угорелый. – Длинноногая взяла у Богдана стаканы и долила в них горячей воды.

– Пойдем, я тебя провожу. Больно?

– Странно, но да.

– Почему странно?

– Да потому, что я ничего не чувствую. То есть не чувствовал несколько лет до этого самого момента. Так что, наверное, мне надо сказать спасибо тому придурку, который меня толкнул.

– Спасибо? Да на него в полицию заявить надо!

– Все хорошо. Не надо ни на кого заявлять. К тому же, уже прошло и я снова ничего не чувствую.

– Но так не бывает.

– Бывает, бывает. Всё. Забыли. И знаешь что, не говори о случившемся при Дим Димыче.

– Не поняла.

– Ну, при моем воспитателе о произошедшем не говори. Поняла? Тем более что ничего и не произошло.

– Да это я поняла, не тупая. Не пойму, почему не говорить?

– Не говори, и всё, – отрезал Богдан.

– Ну хорошо-хорошо. Только не кипятись. – Она поставила стаканы на столик и развернулась к двери. – Я сейчас. Кружку принесу. Мигом – одна нога здесь, другая…

Воспитателя в купе не было. Но он вскоре появился, раскрасневшийся, на ходу растирая лицо и шею жестким махровым полотенцем.

– Что за шум, а драки нет?

– Драки нет и не будет, а будут гости.

Краткого взгляда Дим Димыча было достаточно, чтобы заметить и некоторое смятение, и блеск в глазах подопечного. Но приставать с расспросами воспитатель не считал нужным. Придет время, и тайное станет явным.

– Ну тогда мечи на стол калачи, шаньги да ватрушки для дружка и подружки.

– О как! Стихами?

– А то! Мы могем.

Вдвоем они быстро накрыли стол.

– Пируем! – Оглядев стол, довольный Дим Димыч потер ладони.

– Угу! Имеем полное право, мы ж теперь знаменитости.

– О, вспомнил! – Дим Димыч порылся в сумках и достал сверток с пирожками, сладкий запах от которых тут же наполнил купе.

– Как скажешь. Ва-ау! – Богдан ткнулся носом в сверток. – С медом, что ли?

Дим Димыч пожал плечами и тоже понюхал пирожки:

– Ммм, ароматище! Похоже, с грушами.

– С грушами? Никогда не пробовал. А ты где был-то?

– Вопрос некорректный. Понятно же с первого взгляда.

– Непонятно. Там был я, где тебя как раз-таки не наблюдалось.

– Вот ты странный, Богдан. Если не открываются одни двери, надо искать другие, а кто ищет, тот всегда найдет. Я и нашел – в соседнем вагоне. Ну хватит об этом, тем более что у нас уже гости, и довольно симпатичные. Здравствуйте, прелестная незнакомка! – Дим Димыч протянул раскрытую ладонь гостье.

Незнакомка уверенно хлопнула по ней своей загорелой ладошкой:

– Здравствуйте, Дим Димыч!

– Ого! Вот что значит время скоростей: глазом не успеешь моргнуть – о тебе уже все известно. Ты рассказал? – Дим Димыч подмигнул Богдану. – Дайте-ка угадаю: сатрап, изувер, каких свет не видывал. Так вам меня представили?

– А вот и не угадали. Я вас по телевизору видела.

– О как! Современная молодежь смотрит телевизор? Разве нет более интересных занятий: кино, театр, вышивание крестиком… или нет, фитнес, катание на скейтах?

– И в театр хожу, и крестиком вышиваю, правда по схемам. А про Богдана в инете совершенно случайно на пост наткнулась, вот и стало интересно, как такой… ну-у, такой парень может в футбол играть. Да! Еще и на балалайке!

– Какой – такой? – вызывающе произнес Богдан. – Инвалид?

– Что ты! Я совсем другое хотела сказать… – Девочка запнулась. – Симпатичный. И особенный. Ведь ты особенный, и не спорь: спорить со мной бесполезно.

– Я и не спорю, только никакой я не особенный. Вот Архиповский – это да!

– Ой, я что-то про него слышала. Вспомнила, это же ты ребятам-провожатым про него рассказывал. Он что, тоже из ваших?

– Из наших? Скажешь тоже! У нас таких не делают, – засмеялся Богдан. – Это такой человек, такой… Э-э, Хендрикса знаешь? Фрэмптона?

Девочка отрицательно покачала головой.

– Ну, Поганини-то точно знаешь. Вот Архиповский и есть Поганини нашего времени. Хотя сравнивать его я бы не стал ни с кем. Он такой один на всем свете. Подзвучить балалайку – это тебе не крестиком вышивать. Да ты не обижайся, я просто не знаю, как сказать попонятней. Ну, в общем, он подвел к инструменту проводники, электрический тракт и все такое. Скажешь, фигня? Конечно, конечно, гитаристы давным-давно придумали подзвучку, и вообще, в век электроники и не такое можно соорудить. Но с балалайкой никто подобных экспериментов не делал. Да просто никому в голову не пришло! Микрофоны подвесят над инструментом, и всё! Только фигушки, акустикой большой зал не возьмешь. Балалайка – инструмент камерный, тихий. Это когда зал маленький, народу всего ничего…

– Слушай, не тупи, знаю я.

– А раз знаешь, чего спрашиваешь?!

– Вот жду, когда играть начнешь, а ты мне своим Архангельским уши заливаешь…

– Минуточку! Архиповским, – с легкой ухмылкой поправил Богдан.

– Ах, маэстро, приношу глубочайшие извинения, что не запомнила с первого раза фамилию вашего кумира!

– Да не только моего. Его фамилия, между прочим, в Книгу рекордов России вписана как лучшего в мире балалаечника-виртуоза, владеющего флажолетами!

– Верю, верю, с Архиповским все понятно. Теперь ты покажи свое мастерство. Давай, давай, доставай инструмент.

– Ха, ты ж меня по телику слышала.

– То по телику, а мы жаждем живое исполнение услышать, камерное. Просим, про-сим…

– Кто это – мы?

– Мы, пассажиры вагона номер пятнадцать. Сейчас созову народ и устрою тебе камеру дальнего следования.

Богдан скривил губы, сделав вид, будто нехотя уступает требованиям настырной девчонки. Хотя давно искал предлог покрасоваться перед длинноногой красоткой. Он перевесился через подлокотник кресла и потянулся к чемодану. Но Дим Димыч, который до сих пор молча и с интересом слушал разговор, вскочил на ноги, опередив Богдана. Наклонившись, дернул ручку чемодана, который явно за что-то зацепился и с первого раза не поддался. Тогда воспитатель встал на колени и заглянул под нижнюю полку. Ничего не обнаружив, он еще и еще раз подергал ручку. Пришлось приложить некоторые усилия, прежде чем чемодан с грохотом выкатился на середину купе.

Все оцепенели.

Чемодан был раскрыт. Содержимое перевернуто вверх дном. Самой ценной вещи – кофра с балалайкой – в чемодане не было.

Первым из ступора вышел воспитатель. Как ужаленный скакал он по купе, заглядывая в каждый уголок, обшаривая каждую щель. Матрасы сползали с полок, подушки и простыни летали по купе. Не замечая, что со лба катились соленые струйки пота, застилая глаза, попадая в рот, на подбородок, а белая майка потемнела от холодной влаги, он тщательно осматривал и швырял все, что попадалось под руки. Желваки на острых скулах играли. Осознание бесполезности совершаемых действий пока не приходило.

Белое каменное лицо Богдана, напротив, выражало полную трагичность и безнадежность положения.

– Да объяснит мне кто-нибудь, что, в конце концов, происходит? – не выдержала гостья.

– Моя балалайка! – опомнился Богдан. Он стал раскачиваться из стороны в сторону, обхватив голову руками: – Все пропало, все пропало, все пропало…

– Стойте! Я, кажется, знаю, кто это сделал.

Девочка выскочила из купе. Доля секунды – и она уже барабанила в дверь проводницы:

– Откройте! Скорее откройте! Да что вы там, спите, что ли!

Из ближних купе стали выглядывать потревоженные пассажиры. Убедившись, что возмутителем спокойствия является обычная девочка, которая не сможет причинить какого-либо существенного вреда, исчезали за закрытыми дверьми.

Наконец волна беспокойства долетела до дальних купе, и из одного из них вышла проводница, а следом за ней – высокая дама.

– Мама! – бросилась к ней девочка за спасением. – Там украли! Балалайку! Я знаю, кто это сделал. Нужно срочно остановить поезд!

– Так, спокойно. – Проводница взяла ее за плечи и развернула лицом к себе. – Все по порядку. Можешь?

– Там, в первом купе… – Девочка махнула рукой и рассказала о происшествии.

Мокрый, со взъерошенными волосами, Дим Димыч выскочил навстречу проводнице. Метнув взгляд на бейдж, он не мигая вперился в голубые глаза розовощекой молодки:

– Юленька, надо срочно что-то предпринимать: останавливать поезд, вызывать полицию, следственный отдел с собаками, ищеек, не знаю, что еще… У нас украли ценную вещь. Очень… не очень… в общем, украдена балалайка! – Дим Димыч истерил, сам того не сознавая. – Не стойте как истукан! Вы понимаете, что человеку плохо?

– Плохо? Значит, надо врача?

– Полицию! Я вам говорю – полицию!

– Да не волнуйтесь вы так, сейчас разберемся.

– Все ясно. Вызывайте начальника поезда и охрану. Быстро! – скомандовала высокая дама, которая оказалась мамой шустрой голенастой девчонки.

Дама показала проводнице красные корочки какого-то удостоверения. И проводница, не заглядывая в него, нажав на кнопку вызова мобильного телефона, соединила даму с начальником поезда.

Поезд мерно раскачивался. Пассажиры, держась за поручни, взад-вперед и туда-сюда сновали по вагону. Кто-то лениво, за очередной порцией чая, скрашивающей унылое существование в замкнутом пространстве. Кто-то, наоборот, спешно желал освободиться от лишней порции.

В воздухе купе номер один повисло напряжение. Нетронутый чай в граненых стаканах давно остыл. Обитатели молча глядели на разбросанные вокруг вещи и ожидали помощи.

Девочка стояла в дверях. Она смотрела на растерянного Богдана и оборачивалась на каждый стук и хлопок, мало-мальски похожий на звук открывающейся двери вагона. Наконец появился начальник поезда в сопровождении охраны. Он официально представился и приступил к расспросам.

Белый как мел Богдан не смог ответить ничего вразумительного. За него говорил Дим Димыч.

Девочка несколько раз прерывала его:

– Я видела. Послушайте, я его видела.

Наконец воспитатель закончил рассказ, и полицейский обратился к девочке:

– Как зовут? Вы тоже из первого купе?

– Света. Я с мамой, мы из… да какая разница! – затараторила девочка. – Говорю вам, я его видела: худой, в кепке, на нем были такие… рваные джинсы. Туда побежал. У него что-то из сумки торчало. Я сначала подумала, что теннисные ракетки, а теперь поняла, что это балалайка – футляр был такой, черный.

– Темно-коричневый, – вышел из оцепенения Богдан. – Я вспомнил, он меня толкнул, когда я кипяток наливал, у меня еще нога дернулась.

– Что? Нога? – округлились глаза Дим Димыча.

– Она самая. Слушай, не сейчас. Неважно это.

– Еще как важно! Ты хоть понимаешь, что это может означать? – Воспитатель обрадовался не на шутку, он наклонился к Богдану и стал ощупывать его ноги. – Которая? Эта? Эта?

– Да я уже не помню. Перестань. Слышишь? Все уже прошло.

– Подожди, подожди. Вот приедем домой – и сразу к врачу. Сразу.

– Сосед! – в один голос воскликнули Богдан и Дим Димыч.

– Вы уверены? – Представитель охраны прервал свой разговор по рации.

– Уверен. Точно, точно. Он мне сразу показался подозрительным: постельное белье не взял, забрался на полку в обуви, – ответил Богдан. – Да! Еще татушка!

– Какая? Описать сможешь?

– Вряд ли. Вроде сеть рыболовная, а в ней… А, не-ет, паук в паутине, и что-то там написано, я не приглядывался.

Поезд замедлил ход у какой-то маленькой станции, названия которой из окна купе не было видно. Начальники ушли. Проводница вернулась к своим обязанностям. Высокая дама осталась в купе с потрясенными пассажирами. Она, как могла, старалась подбодрить Богдана и успокоить воспитателя. Обещала, что грабителя поймают:

– Обязательно поймают. Он же не враг себе, не выскочил из поезда на ходу. На скорости шестьдесят километров в час – мало найдется дураков. Большой риск остаться без ног.

– Ма-ма. – Девочка потянула даму за рукав платья.

Дама осеклась и посмотрела на ноги Богдана:

– Ах, прости, прости.

– Ничего. У меня есть ноги, просто они не ходят. Временно. Доктора говорят, что надежда есть.

– Вот и отлично. А за балалайку, Богдан, не переживай, мы тебе новую купим.

– Новую не надо.

– Все обойдется, я тебе обещаю.

На какое-то время все замолчали. Поезд остановился. Двери вагонов оставались закрытыми. Двери купе, напротив, хлопали без конца. Тут и там раздавались вопросы: «Что случилось?», «Почему стоим?». Не получив ответов, высовывали головы из окон, пытаясь хоть что-то увидеть и понять. До слуха Богдана доносились отдельные слова любопытных пассажиров: «Мальчик… безногий… балалайка».

Дама закрыла дверь купе, и воцарилась тишина.

Прошло некоторое время. Напряжение нарастало. Говорить никому не хотелось, да и не о чем. Сказано было больше, чем нужно. Богдан, в тщетных попытках увидеть, как ведут пойманного вора, прилип к окну. Дим Димыч нервно посматривал на часы. Дама теребила в руках носовой платок. Света время от времени выглядывала из двери, пока в ней не появился начальник поезда, а с ним двое мужчин в форме полиции. К руке одного наручником был пристегнут худощавый гражданин в рваных джинсах. Да, это был тот самый пассажир с верхней полки. Он стоял запрокинув голову, будто что-то интересное увидел на потолке, явно не желая пересекаться взглядами с потерпевшим.

Богдан, пытаясь понять, зачем этому странному типу понадобилась старенькая балалайка, внимательно рассматривал его снизу вверх. Вот они – видавшие виды кроссовки, джинсы, не доходящие до щиколоток, огромный черный паук, свивший плотную паутину на тыльной стороне правой ладони.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.