Mythic Coder
Том 1 поступление и первая арена

Пролог. Клеймо, которое дышит

Он внезапно очнулся протирая глаза пальцами в голове шум, а кругом было лишь все белое словно плотный туман. Белое было не светом – белое было веществом, густым, как молоко, но сухим, как мел. Никаких стен, никакого угла, ни тени от собственного тела. Только холод. Не зимний, не воздушный – металлический, как если бы его положили на огромный лист стали и забыли забрать.

Первым пришло ощущение кожи. На груди зудело так, будто под ней застряла крупная песчинка, а он не мог её выковырять. Он поднял ладонь – пальцы слушались с задержкой, как после долгого сна, – и коснулся центра груди. Кожа под подушечками была горячее остального тела, шершавой полосой, будто ожог успел подсохнуть и теперь требовал внимания. Зуд толкался изнутри ритмом: тук… тук… тук… не сердце, нет, сердце билось отдельно, где-то глубже, испуганно и быстро. Этот ритм был чужим, настойчивым, как стук в дверь, которой нет.

Илья. Имя всплыло, как пузырь из мутной воды, и тут же попыталось лопнуть. Он вцепился в него мыслью, как ногтями в край стола. Илья… дальше должно быть что-то ещё. Фамилия? Город? Лица? Память поскрипывала, будто её пересыпали пеплом: тронешь – и она рассыпается серым, оставляя пустые отпечатки. Он попытался вспомнить хоть одну картинку – кухня, телефон, дорога, чья-то улыбка – и получил только шум, как в ушах после громкого концерта.

Он вдохнул. Воздух был чистым до бессмысленности, без запаха. Ни пыли, ни сырости, ни тела, ни мира. И всё равно где-то далеко, за пределами этого белого, слышался низкий рев – не голос и не машина, а будто под полом жил зверь, и этот зверь ворочался во сне. Рев приходил волнами: глухо… тянуще… и исчезал, оставляя после себя дрожь в костях.

Илья попытался сесть и понял, что уже сидит. Попытался встать – и поднялся, будто белое само подхватило его и поставило. Он посмотрел на себя. На нём были простые штаны грубой ткани, широкие, без ремня, и такая же простая рубашка, распахнутая, не застёгнутая. Под рубашкой – голая кожа. Он машинально провёл рукой ниже живота и с неприятной ясностью понял: трусов нет. Ни резинки, ни ткани, ничего. Ощущение было не стыдным – стыд требует свидетеля, – а мерзко-уязвимым, как будто его лишили последнего слоя защиты и оставили так нарочно.

Кто-то раздел его. А потом одел. Не ради удобства – ради отметки, ради проверки, ради того, чтобы он чувствовал себя вещью. Эта мысль пришла спокойно, как чужая, и именно от этого стало страшнее. Илья дернул рубашку на груди, пытаясь прикрыться, и ткань послушно легла, холодная на коже. Зуд под ней не утих. Он даже усилился, словно ожог услышал движение и обрадовался. Тук… тук… тук…

Он попытался рассмотреть метку, но белое вокруг отражало всё одинаково, не давая ни контраста, ни тени. Он расстегнул воображаемые пуговицы – их и так не было застёгнуто – и раздвинул рубашку шире. На груди, чуть выше середины, темнела неровная, свежая полоса ожога, будто к коже приложили горячий знак. Края были красные, подсохшие, внутри – странно чистое пятно, как если бы кожа там была выжжена до другой, новой поверхности. Оттуда и шёл ритм. Не мигая, он смотрел на это и ловил микропаузы в себе: страх – вдох – злость – снова вдох.

– Что за… – голос получился хриплым, чужим, словно он давно не говорил.

Белое не ответило. Но где-то под "полом"снова взревело, и в этот раз рев был ближе, будто зверь услышал его голос. Илья сжал пальцы в кулак, ощутил, как ногти впиваются в ладонь, и это помогло убедиться: он настоящий, не сон. Слишком холодно для сна. Слишком отчётливо зудит ожог. Слишком ясно ощущается ткань штанов на голой коже и голая кожа там, где должна быть привычная защита.

Он сделал шаг – и белое не сопротивлялось, но и не приближало. Шаг ничего не менял. Как будто он шёл по месту. Ему захотелось закричать, просто чтобы услышать эхо, доказательство пространства, но он проглотил крик. В горле пересохло, а внутри ритм метки продолжал стучать, задавая свой темп, как метроном чужой воли.

Илья снова попробовал копнуть память, глубже, с нажимом. "Кто я? Где я был?"В голове поднялся густой шум, и среди него мелькнуло ощущение – не картинка, а вкус: горький, как пепел на языке. Он вздрогнул и отступил назад, хотя назад здесь не существовало.

– Илья… – повторил он вслух, будто закрепляя себя в мире.

Белое молчало. Только холод металла под кожей, только зудящий ожог, который дышал и стучал изнутри, и далёкий рев, словно под этой пустотой кто-то терпеливо ждал, когда он наконец поймёт, что проснулся не в спасении, а в начале.

Он так и стоял, распахнув рубашку, ловя глазами ожог, будто взглядом мог заставить его объясниться. Ритм под кожей ускорился, и вместе с ним белая пустота вдруг дрогнула, как тонкая ткань на сквозняке. Холод, который был везде, собрался в одну точку – в его грудь, в метку, и там же вспыхнуло тепло: коротко, больно, словно раскалённую монету прижали изнутри.

Свет… если это вообще был свет… начал гаснуть. Не темнеть, как в комнате, а именно сворачиваться, будто кто-то закрывал глаза миру. Белое стало сереть, потом уходить в свинцовую дымку, и на этом фоне ожог наконец приобрёл контраст. Края метки потемнели, внутри будто проступили тонкие линии – сначала хаотичные, как трещины на стекле, потом собранные в угловатые штрихи. Они жили, эти штрихи: вытекали, снова слипались, пока не сложились в буквы.

Илья не знал языка. Не помнил даже, какой он должен знать. Но смысл встал в голове сам, как удар в солнечное сплетение: первокурсник-корм. Не "первый курс"и не "ученик"– именно корм, то, что кидают, чтобы кто-то вырос сильнее.

– Нет… – выдохнул он, и слово вышло рваным.

Метка ответила пульсом, тёплой болью, как живое сердце, пересаженное под кожу. Тук… тук… тук… и каждое "тук"несло то же самое: ты уже записан. Ты уже числишься.

Рядом, буквально в шаге, которого он не видел, раздался смех. Не громкий, не злой – усталый, сиплый, как кашель человека, который давно перестал удивляться. Этот смех звучал так, будто его владелец слышал подобный приговор тысячу раз и каждый раз не находил сил даже на сочувствие.

– Ха… – протянул голос, и в нём было что-то мужское, ещё молодое, но изношенное. – Ну здравствуй, корм.

Илья резко обернулся. Белёсая мгла вокруг не дала ни силуэта, ни лица, только ощущение чужого присутствия – как тепло другого тела в темноте. От этого стало ещё хуже: значит, он здесь не один. Значит, это не его личный кошмар. Это процедура.

– Кто ты? – спросил Илья и сам услышал, как дрожит голос. Он попытался выпрямиться, сделать его ровнее, но рубашка на голой коже напомнила, то нелепой уязвимости.

– А какая разница, – ответил голос с тем же тихим смешком. – Имя тут мало что стоит. У тебя вот теперь имя есть получше.

Боль под меткой стала гуще, теплее, будто кто-то под кожей раздувал уголь. Илья машинально прижал ладонь к ожогу, пытаясь заглушить, но ритм не сбился, наоборот – будто радовался прикосновению. Он почувствовал собственную кожу, шероховатость выжженных линий и понял: это не нарисовано. Это в нём.

"Статистика". Слово всплыло само, холодное и взрослое. Таблица, отчёт, график выживаемости, где он – не человек, а строка. Первокурсник-корм: единица расходника.

– Это… что, какая-то академия? – выдавил он, цепляясь за мысль, что всё это можно объяснить: секта, эксперимент, больница, что угодно.

Смех рядом стал короче.

– Умный, – сказал голос. – Поздновато, но умный.

Илья сглотнул. В горле всё ещё было сухо, язык будто обсыпан мелом. Он снова посмотрел вниз: буквы на коже дышали лёгким жаром, как татуировка, сделанная огнём. И вместе с жаром в него вливалась ясность – не знание, а приговор, который не требовал перевода.

Он понял, что его уже куда-то внесли. В списки. В распределение. В чью-то ставку, в чей-то план, в чужую игру, где на него уже поставили крестик: пригоден к кормлению.

– Я не… – начал он, но слова рассыпались, как его память. Он не мог сказать "я не согласен", потому что согласия никто не спрашивал.

Рев под невидимым полом снова прокатился волной, и теперь Илья услышал в нём не просто зверя – ожидание. Как будто там, внизу, уже шевелились чьи-то глотки, и его метка стучала им в такт, сообщая: новый корм на подходе.

Белая мгла схлопнулась, как мокрая простыня на лицо, и Илья дёрнулся – не успев даже вдохнуть как следует. В следующий миг под ним уже была лавка: грубое дерево, холодное на бёдрах сквозь тонкую ткань штанов, заноза где-то в шве. Рубашка всё так же висела распахнутой, липла к груди вокруг горячей печати, и от этого он чувствовал себя выставленным напоказ, хотя смотреть было некому – или, хуже, было кому.

Он моргнул. Свет здесь был не белым, а грязно-жёлтым, как в старой мастерской. Ряды лавок уходили в стороны, и на них сидели такие же – новички, разного возраста, с одинаковым выражением лица, когда ещё не придумал, как правильно бояться. Кто-то держал руки на коленях слишком ровно, кто-то теребил рукав, кто-то смотрел в пол так, будто уже нашёл там ответ. Илья опустил взгляд на грудь: клеймо "первокурсник-корм"тянуло теплом, пульсировало глухой болью, как свежий ожог, который не даёт забыть о себе ни на секунду.

Вместо доски перед ними была решётка. Не символическая, а настоящая – тяжёлая, чёрная, с прутьями толщиной в запястье. Она начиналась на уровне пола и уходила вниз, туда, где не было видно дна. За решёткой – темнота, плотная, как нефть. Из неё поднимался влажный жар, липкий, животный, пахнущий железом и мокрой шерстью.

Снизу пришёл рывок звука – гортанный, хриплый рык, от которого дрогнули лавки. Дерево под Ильёй будто вздохнуло, а у него внутри сжалось всё сразу, как при падении в лифте. Рыки были разные: один – длинный, с переливом, другой – короткий, злой, третий – будто кто-то скребёт горлом о камень. Илья поймал себя на том, что подсознательно пытается найти взглядом стену, дверь, хоть что-то, что обозначало бы выход. Стены были, но высокие, гладкие, без окон, и от этого аудитория казалась клеткой, только клеткой для тех, кто сидит сверху.

– Не дёргайся, – шепнул кто-то рядом. Тот самый усталый голос из белой пустоты. Теперь он принадлежал парню на соседней лавке: худощавый, с тёмными кругами под глазами, волосы слиплись, будто его недавно поливали водой. Он улыбался одним уголком рта, и эта улыбка была не дружелюбной, а экономной – как у человека, который знает цену любому движению. – Дёргаются – смешнее.

Илья хотел спросить "смешнее кому", но ответ уже стоял впереди.

У решётки, чуть сбоку, на помосте, расположился преподаватель. Высокий, сухой, в тёмной одежде без лишних деталей, будто ему вообще не надо было показывать статус – он и так здесь хозяин. Лицо спокойное, почти скучающее, как у человека, пришедшего на репетицию. Руки сложены за спиной. Он не делал ни жеста, чтобы успокоить аудиторию. Наоборот – смотрел на ряды так, будто выжидал, когда кто-то не выдержит и покажет слабость лицом: расплачется, вскочит, закричит, полезет к стенам.

Снизу снова ударил рык, и на этот раз в нём было что-то радостное, предвкушающее. Илья почувствовал, как по спине потекла холодная полоска пота, хотя снизу шёл жар. Он сжал пальцы в кулак, чтобы не выдать дрожь, и ощутил, как клеймо отзывается дополнительным тёплым толчком, будто слушает его страх и подстраивается.

– Это… – прошептал кто-то сзади, и голос сорвался.

– Тихо, – резко ответили ему, но без злости – с паникой, которая ищет, кого бы прижать, чтобы стало легче.

Слева от Ильи девушка – бледная, с коротко подстриженными волосами, в такой же простецкой рубашке, застёгнутой до горла, словно пуговицы могли защитить – шептала молитву. Едва слышно, на одном дыхании, как список покупок, который надо успеть до закрытия магазина. Шёпот дрожал и одновременно звучал так обречённо, будто она уже заранее сдаёт экзамен: "я не справлюсь, я не справлюсь"– только другими словами.

Илья поймал этот шёпот ухом и понял: сейчас ломаются не кости. Сейчас ломается лицо. То самое, которым человек притворяется, что у него есть выбор.

Преподаватель чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к молитве, и на губах у него мелькнуло нечто похожее на удовлетворение. Он не вмешался. Он ждал.

Илья посмотрел на решётку и попытался представить, что там, внизу, просто пустота. Но влажный жар не позволял. Запах не позволял. Рыки не позволяли. И собственное клеймо на груди – "первокурсник-корм"– тоже не позволило: оно пульсировало в такт рычанию, как будто между ними была нитка, протянутая через решётку.

Он втянул воздух и заставил себя сидеть ровно. Не потому что смелый – потому что понял простую вещь: здесь смотрят не на то, кто боится. Здесь смотрят, кто боится красиво, а кто – полезно. И если он уже чужая статистика, то пусть хотя бы не станет её смешной строкой.

Илья удерживал спину ровно, будто это что-то решало, и всё равно ощущал, как дрожь поднимается из живота к горлу, когда снизу снова прокатывался влажный, голодный рык. Он не смотрел на решётку – не потому что не хотел, а потому что понимал: стоит опустить глаза, и лицо даст слабину. Вокруг шуршали рубашки, кто-то сглатывал слишком громко, кто-то давил ладонью клеймо, пытаясь унять пульс, как зубную боль.

Он повернул голову чуть вправо – не резко, не демонстративно – и наткнулся на взгляд, который не метался, не дрожал и не пытался спрятаться. Девушка в дорогой форме сидела через проход, чуть выше, словно и лавка под ней знала своё место. Тёмная ткань кителя лежала идеально, швы резали силуэт как линейкой, воротник застёгнут, ни одной лишней складки. Волосы собраны так туго и аккуратно, что казались частью этой формы. Даже в этом аду она выглядела собранной, как оружие в кобуре: вытащили – и оно уже готово стрелять.

Её глаза – холодные, светлые, с тонким прищуром – прошли по нему не как по человеку. Сначала плечи, руки, посадка, как он держит дыхание, где напрягается, где старается выглядеть спокойнее, чем есть. Затем – грудь. Рубашка у Ильи была распахнута, и это вдруг стало не просто неудобством, а фактом, который читают. Клеймо "первокурсник-корм"на секунду жаром отозвалось, будто его тронули чужими пальцами.

Девушка увидела буквы. И уголок её губ едва заметно пополз в сторону – не улыбка, а гримаса, как если бы ей дали монету, и монета оказалась липкой, грязной, с чужим потом. Взгляд не стал мягче. Он стал точнее. В нём было простое деление: пригоден – не пригоден. Инструмент – мусор.

Илья почувствовал, как в груди поднимается злость, сухая, колючая. Ему хотелось сказать что-то грубое, чтобы пробить эту стеклянную уверенность, но он поймал себя на мысли: любая реплика здесь – уже ставка. Даже молчание может быть слабостью. Он сжал зубы и заставил себя не отвести глаза первым.

– Смотри-ка, – шепнул рядом тот худой парень с кругами под глазами, не поворачиваясь. – Нашлась чистенькая.

Илья едва шевельнул губами:

– Она кто?

– Та, у кого есть кому платить, – шепот был почти беззвучным, но в нём звенела усталость. – Или та, кто сама умеет платить так, что ей уступают. Запомни лицо. Таких лучше либо иметь рядом… либо не иметь против.

Девушка будто услышала сам факт этого шепота. Её взгляд снова встретился с Ильиным, и теперь в нём появилось раздражение – не страх, не злость, а брезгливое неудобство, как от грязи под ногтем. Она чуть наклонила голову, оценивая его ещё раз, и тихо, ровно произнесла, не повышая голоса, но так, что слова словно легли на стол:

– Застегнись.

Это не было заботой. Это было указание: приведи себя в вид, который не пачкает воздух.

Илья медленно свёл края рубашки и начал застёгивать пуговицы, пальцы послушно делали работу, хотя внутри всё кипело. Клеймо под тканью продолжало пульсировать, как живое, и каждый толчок напоминал: ты не в своей жизни, ты в чужом устройстве.

Девушка дождалась, пока буквы исчезнут под тканью, и только тогда её губы выпрямились. Она отвела взгляд, как отворачиваются от вещи, которую уже внесли в список: пригодится – возьмём, не пригодится – пусть сгорит.

Илья проглотил воздух вместе с обидой и вдруг ясно понял: здесь даже презрение – валюта. Оно выдаётся тем, кто может себе позволить. Кто-то шепчет молитву, сдаваясь заранее, кто-то смеётся устало, привыкнув быть кормом, а кто-то смотрит так, будто уже решает, сколько ты стоишь в следующей раскладке. И самое страшное – этот взгляд не был исключением. Он был правилом, которое только начинало проявляться.

Тишина в аудитории не наступила – её выжали. Сначала молитва слева сбилась, как зажёванная лента, потом замолчал усталый смешок рядом, потом даже дыхание стало осторожным, будто за него могли поставить минус в ведомости. Илья успел застегнуть рубашку до середины; ткань натянулась на груди, а под ней клеймо всё равно жило своей жизнью, толкаясь тёплой болью, как маленький зверёк под кожей.

Над головами прозвучал голос. Не крик, не усилитель, не эхо – просто голос, который возник сразу в каждом ухе, ровный и спокойный, словно кто-то говорил изнутри черепа. От него не хотелось заткнуть уши; от него хотелось сидеть прямо и не моргать. Каждое слово падало тяжело, как печать на бумагу: мягко – и окончательно.

– Добро пожаловать, – произнёс голос. – Новое пополнение.

"Пополнение"прозвучало так же буднично, как "партия товара". Илья почувствовал, как внутри что-то скребётся, ищет выход, но лицо он удержал. В первом ряду кто-то тихо всхлипнул и тут же подавил звук ладонью, будто сам себя наказал за лишнее.

– Вы здесь потому, что отобраны, – продолжил голос. – Потому, что в вас есть потенциал. Потому, что вы достойны чести носить печать Академии.

На слове "честь"внизу под решёткой что-то ударилось о прутья. Раз, второй. Металл глухо вздрогнул, дерево лавок откликнулось мелкой дрожью, а снизу поднялся влажный жар, как дыхание огромной пасти. Илья невольно напряг живот, будто мог этим удержать внутренности на месте.

– Дисциплина, – сказал голос, и это слово легло на зал, как ошейник. – Порядок. Подчинение регламенту. Здесь вы научитесь побеждать. Здесь вы научитесь платить.

Снизу снова удар. Теперь ближе, яростнее, с хрипом, как будто кто-то пытался просунуть голову между прутьев и не мог. Послышалось мокрое, рваное рычание и звук когтей – или ногтей – по металлу. Кто-то на лавке впереди зажмурился, как ребёнок, и за это тут же получил локтем от соседа: "не позорь".

– Не бойтесь зрителей, – произнёс голос так, будто говорил о гостях на балу. – Зрители – это внимание. Внимание – это возможность. Возможность – это ваш шанс подняться выше собственной печати.

Слова были гладкие, праздничные, как речь на вручении дипломов. Илью от этой гладкости замутило сильнее, чем от рыков. Он вдруг отчётливо представил невидимые ложи, чистые руки, бокалы, улыбки – и решётку внизу, как границу между теми, кто смотрит, и теми, кого кормят.

Девушка в дорогой форме – Серафина, имя вспыхнуло в голове без объяснения, как уже готовая подпись – сидела по-прежнему ровно, подбородок чуть приподнят. Она слушала не как жертва, а как человек, который уже ищет в речи правила и лазейки. Илья поймал её профиль и впервые понял, что ненавидит не её. Её презрение имело цену, да. Но голос над залом – вот что было настоящим ядром.

– Ваши страхи естественны, – продолжал ректор. – Но страх – это топливо. Мы научим вас сжигать его правильно. Мы научим вас быть полезными.

Внизу кто-то снова бился о прутья, и на этот раз сквозь рычание прорвался звук, похожий на человеческий стон, сорванный на полуслове. Он тонул в жаре и тьме, становился частью аккомпанемента, будто так и надо – как барабанная дробь под торжественную речь.

Илья почувствовал, как клеймо под рубашкой откликнулось на слово "полезными"особенно горячо. Тук… тук… тук… словно печать радовалась, что её смысл произнесли вслух. Он сжал пальцы так, что костяшки побелели. Злость не была вспышкой. Она была холодной, ясной, как лезвие, вынутое из воды.

Он не хотел выжить "правильно". Не хотел стать "полезным". Не хотел быть строкой в чужом отчёте, под которую подбирают красивую речь. Впервые с момента пробуждения он ощутил опору – не под ногами, а внутри: ненависть, которая не требовала памяти. Ей не нужно было знать прошлое, чтобы понять настоящее.

Голос над залом сделал короткую паузу – ровно настолько, чтобы новички успели вдохнуть надежду, – и в эту паузу снизу ударили особенно сильно. Решётка дрогнула, будто кто-то всем телом навалился на прутья, и по залу прокатилась волна тихих вскриков.

– Итак, – спокойно сказал ректор, как ведущий праздника, объявляющий следующий номер. – Начнём.

Слово «начнём» ещё висело в воздухе, когда где-то у решётки щёлкнул металл. Преподаватель на помосте не спешил – он сделал это нарочно медленно, будто открывал крышку ящика с инструментами. Прутья дрогнули, внизу на секунду стало слышно, как что-то сопит и скребётся, и влажный жар ударил в лицо плотной волной, пахнущей сырой шерстью и железом.

– Наглядный урок, – произнёс преподаватель ровно, без удовольствия и без жалости, и в этой ровности было хуже, чем в крике.

Решётку приоткрыли на ладонь. Этого хватило. Из тьмы выстрелило тело – средний зверь, и первой мыслью Ильи было: волк. Но слово тут же оказалось слишком чистым. Тварь была похожа на волка только формой: вытянутая морда, мощные лапы, хребет дугой. Всё остальное – кошмар. Шерсть клочьями, будто обугленная, кожа местами светилась сырой розовой плотью, зубы торчали неровно, как битое стекло, а глаза… глаза были мутные и злые, как у существа, которому боль – привычная еда. Он не оглядывался. Он сразу выбрал ближайшего.

Первокурсник в третьем ряду даже не успел встать. Тварь прыгнула на него, сбила с лавки, и раздался звук удара – дерево, кость, воздух, всё вместе. Парень завопил, тонко, сорвано, и это было похоже на первую и последнюю попытку убедить мир, что он человек. Волк – нет, не волк, зверь – вцепился ему в плечо, дёрнул, как тряпку, и мясо отдалось с влажным хрустом. Когти рвали ткань и кожу, будто бумагу. Крик оборвался на булькающий всхлип, когда зубы нашли горло.

Илья сидел, вцепившись пальцами в край лавки, и не мог моргнуть. На пол брызнула кровь – тёплая, густая, она разбрызгалась по сапогам соседей, по доскам, по чьим-то коленям. Кто-то сзади застонал и начал тихо, без слов, мотать головой, как будто мог отменить увиденное. Тварь не просто убивала – она ела. Рвала куски, глотала, снова рвала, жадно, деловито. Через несколько секунд на месте человека уже была красная лужа, клочья одежды, несколько белых обломков, похожих на косточки, и влажное, чавкающее дыхание.

Над всем этим голос ректора не сбился ни на полтона.

– Честь, – сказал он спокойно, будто перечислял пункты устава. – Это умение смотреть на правду без истерик. Дисциплина – это умение не терять форму, даже когда вас пытаются разорвать.

Преподаватель смотрел на новичков, выискивая тех, кто сломается. Его взгляд скользил по лицам, как нож по коже. Илья чувствовал, как внутри поднимается холодная ненависть, но теперь к ней примешивалось другое – животное оцепенение, когда мозг фиксирует детали для выживания: расстояние до прохода, высота решётки, скорость твари.

И тут из-под приоткрытой решётки проскользнуло ещё что-то – маленькое, почти незаметное на фоне тьмы. Не прыжок, не бросок. Будто клубок дыма выкатился наружу и на секунду принял форму зверька: щенок, комок сажи с ушами, которые то проявлялись, то растворялись. Он не пах кровью. Он пах костром. Илья услышал тихое потрескивание, как если бы в ладони догорал уголёк.

Маленький дымный зверёк шмыгнул вдоль пола, обогнул чужую ногу и вдруг вцепился в ботинок Ильи крошечными, тёплыми лапами. Не больно – цепко. Он прижался к коже через кожу обуви, как ищут тепло. Илья замер, чувствуя странный жар у щиколотки, и понял, что не хочет отдёрнуть ногу. Не хочет пнуть. Не хочет выдать его.

Преподаватель на помосте впервые изменился. Его бровь дёрнулась вверх, лицо на секунду потеряло скучающую маску. Он сделал шаг вперёд, будто не поверил глазам.

– Что… – выдохнул он тихо, и это прозвучало как сбой в механизме.

Ректор продолжал, будто ничего не произошло:

– Зрители любят силу. И они презирают жалость. Вы научитесь отличать одно от другого.

Илья опустил ладонь к ботинку, медленно, будто просто поправляет штанину. Дымный щенок поднял мордочку – там не было нормальных глаз, только два тёмных уголька, но Илья всё равно почувствовал взгляд. Потрескивание стало тише, доверчивее. Он накрыл зверька ладонью, как прикрывают огонь от ветра, и пальцы ощутили не шерсть, а тёплый дым, который почему-то держал форму и не обжигал.

На полу рядом всё ещё хлюпала кровь. Тварь внизу, насытившись, рыскала мордой по останкам, оставляя после себя мокрые следы и пару белых обломков, которые уже никому не принадлежали. Илья сидел ровно, как требовал голос сверху, но внутри у него всё горело одним ясным смыслом: его сделали кормом – и прямо сейчас под его рукой случилось что-то, чего не должно было быть. И он это не отдаст.

Глава 1. Проснулся – значит должен

Он проснулся рывком, будто его вытащили за шкирку из сна и бросили на матрас. Потолок был низкий, серый, в трещинах, и от него тянуло сыростью. Воздух в комнате стоял плотный: пот, старое железо, мокрая ткань, чужая кожа. Пахло так, как пахнет место, где давно не бывает тишины и чистоты – только пересменки тел. Илья лежал на узкой койке, простыня под ним была жёсткая, как наждачка, а рубашка прилипла к груди.

Он сел, огляделся. Комната тесная, на четыре койки, две заняты. Решётки на окне – не декоративные, толстые, с потёртой краской. Дверь… дверь была, но выглядела не как выход, а как крышка: тяжёлая, с глазком, с металлической накладкой, будто её делали для ударов, а не для людей. В углу – ржавая раковина с тонкой струёй воды, рядом – ведро и запах хлорки, который не перебивал, а только подчёркивал грязь. На полу следы обуви, засохшие пятна, чёрные полосы.

На соседней койке, закинув руки за голову, лежал парень и смотрел на него так, будто ждал именно этого момента. Глаза живые, цепкие, не пустые. Улыбка слишком уверенная для места, где пахнет страхом. Волосы короткие, тёмные, на подбородке щетина, а на шее тонкая цепочка, которую здесь, казалось бы, должны были давно сорвать. Он приподнял бровь, оценил Илью одним быстрым взглядом и усмехнулся.

– Ну всё, очнулся, – сказал он тихо, но бодро, словно речь про обычное утро. – Слушай сюда, пока у тебя голова ещё не встала дыбом окончательно. Я Тимур. Для своих – Шпора.

Илья не ответил сразу. В горле было сухо, во рту привкус металла. Он попытался вспомнить, как оказался здесь, и вместо воспоминаний поднялась только белая пустота, решётка, кровь и то тихое потрескивание у ноги. Он опустил взгляд: ботинки стояли у койки, как их поставили – аккуратно. Слишком аккуратно.

– Илья, – выдавил он наконец, будто проверяя, не рассыплется ли имя. – Где… это?

Тимур хмыкнул, перекатился на бок, опёрся на локоть.

– Общежитие. Академия. Добро пожаловать в мясной сезон, Илюх. Тут простая арифметика: если у тебя клеймо "корм", ты либо учишься бегать… либо учишься умирать тихо, чтобы не мешать остальным спать.

От слова "корм"у Ильи внутри всё сжалось, но не от стыда – от ярости. Он машинально потянулся к рубашке, распахнул её на груди и увидел метку. Буквы уже не плясали, но будто жили под кожей, впитались в неё. Он провёл пальцами по ожогу – и сразу ощутил тепло, настоящее, плотное, как от печки. Клеймо грело кожу, пульсировало, и этот ритм был отдельным от сердца, как чужая воля в его теле.

– Оно… горячее, – сказал он глухо.

– Ага, – Тимур кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то не насмешливое, а почти сочувственное, только быстро спрятанное обратно в ухмылку. – Привыкай. Оно не просто так для красоты. Оно тебе будет напоминать, кто ты в их табличке. И чтобы ты не забывал, когда захочешь поиграть в героя.

Илья сжал ткань рубашки в кулаке, заставляя себя дышать ровно. Снаружи, где-то в коридоре, прошуршали шаги, кто-то кашлянул, стукнуло железо – как будто по клетке провели пальцем. Комната отозвалась гулом, и Илья вдруг остро понял: тут всё сделано так, чтобы ты чувствовал себя запертым даже при открытых глазах.

– Ты давно здесь? – спросил он, не глядя на Тимура, потому что боялся увидеть в ответе приговор.

Тимур свёл плечами.

– Достаточно, чтобы перестать верить в сказки. И достаточно мало, чтобы ещё злиться. Это полезно, кстати. Злость – топливо. Только не дай ей жрать тебя вместо них.

Илья снова приложил ладонь к клейму. Тепло было реальным, как ожог после утюга, только утюгом здесь ставили не ткань, а судьбу. Он поднял глаза на решётку окна, на дверь-крышку и понял, что проснулся – значит должен. Не им. Себе. Хотя бы понять правила, пока его не внесли в статистику окончательно.

Тимур спрыгнул с койки так легко, будто это была не тесная клетка, а его личный номер в гостинице. Он пошёл к раковине, плеснул в ладони воды и провёл по лицу, не заботясь о том, что капли пахнут ржавчиной. Потом вытер руки о штаны, словно экономил даже чистоту, и снова посмотрел на Илью теми самыми живыми глазами, где улыбка была крючком.

– Слушай, Илюх, – сказал он, понизив голос, хотя в комнате и так никто лишний не слышал. – Тут правила не на стене висят. Тут правила в словах. Не выучишь – будешь биться лбом о них, пока не кончишься.

Илья застегнул рубашку выше, до горла не стал – не из упрямства, а потому что ткань тёрла клеймо, а клеймо отвечало тёплым зудом, как живое. Он кивнул, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит ненависть к голосу сверху, но теперь эта ненависть искала форму, в которую можно упаковать действие.

Тимур ткнул большим пальцем себе в грудь.

– Первое слово: "корм". Это ты. Это я. Это все, кто без крыши. Называют так не чтобы обидеть. Чтобы не путать.

– Уже понятно, – хрипло сказал Илья.

– Не, не понятно, – Тимур усмехнулся, но без веселья. – Понятно станет, когда тебя первый раз "просто так"толкнут в коридоре и никто даже бровью не поведёт. Дальше. "Пересдача".

Он произнёс это слово почти ласково, и от этой ласки Илье стало не по себе.

– В нормальной жизни пересдача – это позор и лишняя неделя нервов, – продолжил Тимур. – Здесь пересдача – это когда тебя не добили сразу, а решили, что ты ещё можешь пригодиться… или что тебя можно красиво сломать. Если ты не нравишься кафедре, пересдача почти гарантия, что ты не проснёшься на следующий день.

– Кафедре? – Илья поймал слово, как камень, и перекатил на языке.

– Кафедре, – Тимур кивнул. – Тут не учителя. Тут кафедры. Они как пасти. У каждой свой вкус. Не понравился – тебя не учат. Тебя списывают.

Илья почувствовал, как язык сам, помимо воли, укладывает новую реальность в старые слоты: "кафедра"– это не аудитория с доской, это власть; "пересдача"– это не шанс, это отсроченный приговор. Слова цеплялись к мозгу, как ошейник, и затягивались, пока не становилось трудно дышать.

Тимур подошёл ближе и сел на край Ильиной койки без приглашения, будто демонстрировал: личное пространство тут тоже условность.

– Второе слово: "допуск". Запомни его лучше своего отчества.

– Что это?

Тимур посмотрел на дверь с глазком, как на живого надзирателя.

– Это когда тебя вообще пускают. На тренировку, к снаряге, к лекарю без очереди, в нормальный сектор, в информацию, даже в нормальную уборную. Допуск важнее дружбы, потому что дружба не откроет дверь, которая иначе станет гробом. Понимаешь? Тут есть двери, за которыми воздух другой. И есть двери, за которыми тебя просто ждут.

Илья медленно кивнул. Внутри всё сопротивлялось: "как это – важнее дружбы?", но клеймо на груди пульсировало теплом, будто подтверждало словами Тимура собственную правоту.

– А если… – Илья запнулся, потому что не хотел произносить это вслух. – Если допуск не дают?

– Тогда ты добываешь, – ответил Тимур просто. – Лапками. Зубами. Улыбкой. Чем умеешь. Или остаёшься кормом в чистом виде.

Он поднял палец, как будто читает короткую лекцию.

– Ещё есть "допуск на арену"– это вообще отдельная песня, но пока не лезь туда. Сейчас тебе главное – не попасть на пересдачу и не светиться так, чтобы кафедра тебя запомнила как удобную мишень.

Илья поймал себя на том, что уже думает этими словами. Не "экзамен", а "пересдача". Не "разрешение", а "допуск". Не "преподаватель", а "кафедра". Система не просто окружала – она входила через язык, через привычку называть вещи так, как им выгодно.

– Это и есть ошейник, да? – тихо спросил он, глядя на Тимура.

Тимур ухмыльнулся, но в глазах мелькнуло что-то острое.

– Ага. Только ошейник тут не чтобы ты не сбежал. Сбежать почти никто не может. Он чтобы ты сам начал считать, что клетка – нормальная.

В коридоре снова раздались шаги, ближе, тяжёлые. Кто-то ударил по металлу, и звук прошёл через стену, как по кости. Илья автоматически положил ладонь на грудь поверх рубашки. Под тканью клеймо грело кожу, ровно, уверенно, как чужая печка в чужом доме. Он вдохнул, и вместе с воздухом в него вошла новая мысль: если язык встраивает его в систему, значит, языком же можно искать щели. Но пока – надо выучить, как здесь называют смерть, чтобы не назвать её случайно вслух.

Слова Тимура ещё звенели в голове, как железо по железу, когда под Ильиной койкой что-то тихо шевельнулось. Не скрип матраса, не крыса – движение было мягким, осторожным, будто кто-то боялся, что его услышат. Илья замер, прислушался, и в нос ударил едва уловимый запах костра: сухой дым, сажа, тёплая гарь без пламени.

Он медленно спустил ноги на холодный пол и наклонился, заглядывая вниз. В полумраке под койкой лежал комок тьмы, который не был тенью. Комок дрожал, будто в нём жили искры. Две угольные точки моргнули – не глазами даже, а намёком на взгляд. Дымный щенок. Тот самый, что проскользнул из-под решётки и вцепился в его ботинок. Илья на секунду подумал, что это просто срыв, галлюцинация после шока, но щенок втянул воздух, жалобно, по-звериному, и на досках под ним остались тёмные следы, будто его лапы были вымазаны пеплом.

Илья сглотнул. Сердце ударило чаще, а клеймо на груди ответило тёплым толчком, как будто признало: да, это реально. Он протянул руку, не полностью, а только пальцы, оставляя себе шанс отдёрнуть. Дымный комок шарахнулся глубже, прижался к стене, и потрескивание стало тоньше, испуганнее, как уголь, который вот-вот погаснет.

Тимур заметил движение не по звуку – по тому, как Илья напрягся. Он перестал улыбаться мгновенно, будто кто-то снял маску.

– Ты чего там нашёл? – шепнул он, и в этом шёпоте впервые прозвучала настоящая тревога.

Илья не ответил сразу. Он понимал, что любое слово – это уже ставка. "Питомец"в академическом аду звучал как сказка, а сказки здесь либо продают, либо за них режут. Он осторожно сдвинулся, закрывая собой обзор под койку.

– Тихо, – выдохнул он. – Не шуми.

Тимур подошёл на полшага, наклонился, и в тот же миг застыл, как от удара током. Его глаза стали шире, живость в них на секунду сменилась пустым расчётом: оценить риск, найти выход, решить, кому выгодно. Он увидел пепельные следы на досках и понял всё без объяснений.

– Это… не может быть, – прошептал он так, будто произнёс запрещённое слово. – У первачков… не бывает. Это не по правилам.

Илья почувствовал, как холодом тянет по позвоночнику, хотя в комнате и так было душно. "Не по правилам"здесь значило не "ошибка", а "повод". Повод для кафедры, для старших, для тех, кто любит чужие сбои. Он машинально сжал пальцы, и ногти впились в ладонь, чтобы удержать дрожь.

– Значит, есть, – глухо сказал он. – И если кто-то узнает…

Тимур резко выдохнул, будто ему дали в живот. Он оглянулся на дверь с глазком, на решётку окна, на щель под дверью, как будто ожидал, что прямо сейчас туда просунется чужой взгляд.

– Если узнают, тебя порежут быстрее, чем арена успеет открыть пасть, – сказал он уже без шуток. – Не "могут". Сделают. Питомец – это ресурс. Ресурс – это драка. А первокурсник-корм с ресурсом – это подарок.

Дымный щенок снова шевельнулся и тихо, жалобно потрескивал, будто подтвердил каждое слово. Илья опустился на корточки и прикрыл пространство под койкой ладонью, как заслоняют свечу от сквозняка. Тёплый дым коснулся кожи, не обжигая, и на секунду он ощутил странную связку – не мысль, не команду, а инстинкт: "свой".

– Спрячься, – прошептал Илья, сам не понимая, кому это больше – себе или зверьку. – Не вылезай.

Щенок прижался глубже, и пепельные следы стали короче, будто он старался не пачкать. Треск стих до почти неслышного, как тлеющий уголёк в золе.

Тимур присел рядом, но так, чтобы не видно было из коридора, и заговорил быстро, сквозь зубы:

– Слушай внимательно. Никому. Вообще. Даже если тебе будут "по-дружески"улыбаться. Даже если предложат допуск за правду. Питомец – это крючок, на который тебя поймают.

Илья поднял глаза на него. В груди горело клеймо, под ладонью тлела неправда, которая стала фактом. Он впервые ясно понял: эта маленькая тёплая тень может оказаться единственным шансом… и самым быстрым способом умереть. Он медленно кивнул, ощущая, как язык уже подбирает слова системы: "ресурс", "допуск", "повод", "пересдача". Ошейник затягивался. Илья только сильнее прижал ладонь к полу, прикрывая Уголька от мира, который умеет жрать чудеса так же легко, как мясо.

Тимур выждал, пока в коридоре стихнут шаги, и только потом дёрнул дверь. Металл вздохнул, петли скрипнули, как предупреждение. Илья вышел следом и сразу почувствовал: здесь пахнет не комнатой – здесь пахнет системой. Пот, мокрая шерсть, дешёвое мыло, лекарственные настойки и старое железо, будто сами стены были сделаны из изношенных наручников. Свет под потолком дрожал жёлтыми пятнами, и от этого лица людей казались усталыми масками.

Коридор был длинный, с рядами дверей и решётками на окнах. Но главное он понял не по решёткам. Иерархию здесь было видно по походке. Старшие шли так, будто пол принадлежит им по праву рождения: плечи раздвигают воздух, шаг уверенный, медленный, нарочно неторопливый – демонстрация, что им некуда спешить. Младшие, наоборот, текли вдоль стены, уступая дорогу ещё до того, как старший приблизится. Никаких слов – только рефлекс: прижаться, опустить глаза, убрать локти.

Мимо прошла группа старших – трое, в форме плотнее и чище, чем у остальных, на рукавах какие-то нашивки. Один из них провёл взглядом по Илье так, будто проверял товар на складе. Илья почувствовал, как клеймо под рубашкой откликнулось тёплым зудом, и стиснул зубы, чтобы не сделать шаг назад слишком заметно. Тимур едва заметно толкнул его плечом к стене – не грубо, скорее как инструкцию.

– Не пялься, – шепнул он, губами почти не двигая. – Пялиться – значит бросать вызов. А ты пока не дорос даже до нормальной драки.

Илья сделал вид, что рассматривает пол. Доски были исцарапаны, местами потемневшие, как после пролитой крови, которую пытались смыть. Он шёл и учился смотреть боковым зрением, запоминая всё, что может пригодиться: где поворот, где камера-дырка в стене, где стол, где доска объявлений.

У стены висели листы. Много листов, аккуратно приколоченных, как в школе, только от них веяло не "учёбой", а приговором. Сверху жирно: «ЛИЦА СЕЗОНА». Под заголовком – имена, метки, отметки, значки вроде рейтинга. У некоторых – пометки "допуск", у некоторых – "контракт", у некоторых – короткие, сухие "выбыл". Илья поймал себя на том, что взгляд сам ищет знакомое: Серафина Вейрн – имя резануло памятью о холодных глазах. Рядом стояли цифры и знак, похожий на печать. Чистая строка, как идеально натянутая нить.

Ниже висело расписание. Оно выглядело как календарь казней: даты, окна времени, названия занятий, номера залов, пометки "обяз."и "допуск обяз."Илья прочитал несколько строк и почувствовал, как внутри поднимается желание сорвать бумагу, смять, разорвать, чтобы хотя бы так доказать, что он не согласен. Пальцы даже дёрнулись.

Тимур поймал движение и резко схватил его за запястье.

– Руки убрал, – прошипел он, и улыбки в нём не осталось. – Это не листы. Это глаза. Порвёшь – тебя заметят. А заметят – внесут в список по другому столбцу.

Илья заставил себя разжать пальцы. Он стоял так близко к бумаге, что видел следы от чужих пальцев и жирные разводы. Расписание было реальным. Холодно-реальным. Клеймо под рубашкой снова пульсировало, будто подтверждая: ты уже в графике.

Он начал запоминать. Не красиво, не по-человечески, а жадно, как вор: время подъёма, первая тренировка, отметка "медосмотр", "сбор у зала", "допуск". Слова Тимура снова всплыли: допуск важнее дружбы. Илья почувствовал, как язык внутри головы сам произносит: "сезон", "лицо", "выбыл". Он ненавидел это, но запоминал, потому что ненависть без информации здесь была просто позой.

По коридору проскользнул первокурсник, весь в синяках, с перевязанной кистью. Он увидел старшего впереди и почти вжал себя в стену, как будто хотел стать штукатуркой. Старший прошёл мимо и, не меняя шага, ткнул его пальцем в грудь – не сильно, но унизительно. Парень даже не поднял голову. Илья почувствовал, как внутри поднимается жар, и на секунду представил, как срывает все эти "лица сезона"и "расписания", как ломает эту доску об колено, как заставляет хоть что-то здесь дрогнуть.

Он вдохнул и проглотил картинку. Сейчас у него были только две вещи: живое клеймо на коже и дымный щенок под койкой, которого нельзя светить. Всё остальное – потом.

– Запомнил? – шепнул Тимур, отпуская его запястье.

– Запомнил, – ответил Илья тихо, и удивился, как ровно прозвучал его голос.

Они пошли дальше по коридору, и Илья уже видел: здесь действительно есть иерархия по походке. И чтобы однажды идти как хозяин, сначала придётся научиться не умирать как тень.

Коридор вывел их к лестнице, и вниз пахнуло ещё гуще: к потом добавился кисловатый дух лекарств и мокрой бумаги, как в поликлинике, где вместо очереди – очередь на смерть. На стенах висели такие же листы, только ниже и ближе к рукам, и от этого они казались опаснее. Илья шёл следом за Тимуром, стараясь держать шаг ровным, но внутри всё подрагивало: чужие взгляды здесь чувствовались кожей, как сквозняк.

Внизу, у большой доски объявлений, стояли люди, которые не были старшекурсниками. Они держались иначе: спокойно, как хозяева склада. Плотная форма, чистые рукава, на груди знаки кафедр – не яркие, но такие, которые замечаешь сразу, как замечаешь иглу. Один высокий, с сухим лицом, держал планшет и делал отметки стилусом; другой, ниже, с гладко зачёсанными волосами, лениво перекатывал в пальцах металлическую печать, будто монету. Рядом – женщина с холодным взглядом и губами, сжатыми в линию, как у бухгалтера, которому неприятно считать трупы, но он всё равно считает.

Илья почувствовал, как на нём задержался взгляд – не взгляд человека, а взгляд оценщика. Словно его раздевают до костей: кожа, мышцы, реакция, дрожь, попытка спрятать дрожь. Он поймал себя на желании прикрыть грудь, будто клеймо видно через ткань, но удержался. Пульс под рубашкой пошёл горячее, метка словно радовалась вниманию.

Тимур наклонился к его уху, шепнул так, что губы почти не шевельнулись:

– Кураторы. Кафедры. Они нас сейчас… взвешивают. Не стой столбом, но и не суетись.

Илья сделал вид, что читает листы на доске. Глаза скользили по строкам, а внутри он считал дыхание, чтобы не выдать, как хочется развернуться и уйти. На доске были фамилии, номера групп, пометки "допуск", "испытание", "пересдача". Печатные слова выглядели как железные.

Один из кураторов поднял голову и посмотрел прямо на него. Не в глаза – чуть ниже, как будто видел сквозь рубашку и кожу. Илья ощутил это физически: будто холодный палец коснулся ребра. Куратор медленно кивнул кому-то рядом и поставил отметку в планшете. Так просто, как ставят галочку напротив "доставлено".

– Они смотрят ради обучения? – выдавил Илья, не оборачиваясь, только шепотом.

Тимур коротко усмехнулся, но смех был без веселья.

– Некоторые – да. А некоторые смотрят, как мясник смотрит на тушу: где жир, где сухожилие, сколько выйдет выручки. Ставки, Илюх. Тут даже кураторам есть на что ставить.

Слово "ставки"легло на затылок тяжёлой рукой. Илья снова вспомнил ложи, чистые бокалы, спокойный голос ректора под аккомпанемент рыков. Ненависть внутри стала яснее, холоднее. Не кипела – резала.

В этот момент из тени у его ботинка поднялось тихое, едва слышное ворчание – не громкое, но злое, как искра, которая не хочет гаснуть. Илья почувствовал на щиколотке тёплое касание дыма: Уголёк был рядом, прятался в складках тени, будто его можно было не увидеть, если не знать, куда смотреть. Пепельная крошка легла на доску пола.

Тимур заметил это по Ильиной микропаузе и напрягся всем телом, но виду не подал.

– Тсс, – прошептал он так, будто обращался к воздуху. – Сиди тихо, чудо.

Уголёк снова тихо зарычал, и Илья понял: он тоже чувствует, что их оценивают, что их берут на вес. Инстинктом он чуть сдвинул ногу, заслоняя тень, и ладонь опустил к карману так, будто просто поправляет ткань. Под пальцами на секунду стало тепло, сухое, костровое – как обещание, что он не один.

Куратор с металлической печатью лениво улыбнулся кому-то за спиной Ильи и сказал вслух, громко, будто не про людей:

– Эти… быстро выгорят.

Илья не повернулся. Он заставил себя запомнить лица, знаки на груди, манеру держать подбородок, чтобы потом отличить тех, кто "учит", от тех, кто "ставит". Язык внутри снова встраивал его в систему, но теперь он использовал язык как нож: отмечал, раскладывал, фиксировал.

Тимур тихо подтолкнул его плечом в сторону, уводя из зоны прямого обзора.

– Пошли. Здесь долго не стой. Когда на тебя смотрят как на скот, лучше не давать им времени выбрать, где резать.

Они отошли от доски так, будто просто устали читать, и только когда между ними и кураторами встала колонна с облупленной краской, Тимур наконец выдохнул. Коридор здесь был шире, но от этого не легче: ширина лишь давала взглядам больше места разгуляться. Илья поймал себя на том, что идёт тише, чем нужно, как будто каждый звук может стать поводом. Под рубашкой клеймо грело кожу ровно, настойчиво, словно напоминало: ты уже помечен, ты уже учтён.

Тимур остановился у стены, где висела старая схема этажа, исчерканная чьими-то заметками, и заговорил почти без эмоций – так говорят не для убеждения, а для вбивания.

– Первое правило выживания простое. Не выделяйся, пока не сможешь ударить первым.

Илья посмотрел на него. В голове рвано вспыхнули сцены: зверь, который жрёт человека по кускам; ректорский голос, ровный как нож; холодный взгляд Серафины, оценивающий как инструмент. "Не выделяйся"звучало как приказ ползать. Но Тимур добавил тише, с нажимом:

– "Не выделяйся"не значит "будь тряпкой". Это значит: выбирай момент. Здесь за любое лишнее движение тебя заметят те, кто хочет, чтобы ты кончился красиво.

У Ильи у щиколотки снова пошло тепло – сухое, костровое. Уголёк, прячась в тени, тихо потрескивал, будто ему было тесно в чужом воздухе. Илья не ответил словами. Он опустил ладонь вниз, как будто поправляет штанину, и на ощупь нашёл тёплый дымный комок. Уголёк дрожал, оставляя на пальцах невесомую сажу.

Илья медленно погладил его по "спине"– там, где под пальцами ощущалась не шерсть, а тёплая, плотная дымка, удерживающая форму. Щенок затих, потрескивание стало мягче, доверчивее. Это было почти нежно, почти нормальное человеческое движение, и от этого оно ощущалось дерзостью сильнее любого слова.

Тимур заметил. Его взгляд на секунду метнулся вниз, и он тут же сделал вид, что рассматривает схему.

– Ты совсем, что ли… – прошептал он так, будто ругался на сквозняк.

Илья стянул с вешалки у стены серую куртку-робу, висевшую на гвозде среди таких же безликих вещей, и накинул на себя. Ткань пахла чужим потом и мылом, но давала главное – скрывала. Он прижал полы куртки к животу, и Уголёк, будто поняв, юркнул внутрь, устроился у его рёбер тёплой тенью. Снаружи это выглядело как обычная поза: руки скрещены, человек мёрзнет. Внутри же у Ильи под ладонью тлело маленькое невозможное.

Тимур хмыкнул – коротко, без смеха.

– Нежно и нагло, – сказал он почти беззвучно. – Прям плевок в регламент.

Илья поднял на него глаза.

– Я не собираюсь отдавать это, – произнёс он тихо. Не обещание героизма – констатация.

Тимур задержал взгляд на его лице, будто проверял, не дрогнет ли он. Потом кивнул едва заметно, и в этом кивке было уважение, которое он тут же спрятал под привычную ухмылку.

– Ладно. Тогда второе правило. За дерзость здесь платят зубами. Иногда своими, иногда чужими. Но платят всегда.

У Ильи под курткой Уголёк едва слышно зарычал, как искра, которая не боится темноты. Илья провёл ладонью по тёплому дыму ещё раз – коротко, успокаивающе, и почувствовал, как собственная ненависть становится собраннее. Не в крик – в прицел.

Тимур оттолкнулся от стены.

– Пошли. Тебе надо увидеть, где тут можно жить, а где тут умирают "тихо". И запомни: пока ты не можешь ударить первым – делай вид, что ты просто ещё один корм. Но в голове держи список тех, кто на тебя смотрел как на кусок мяса. Он пригодится.

Глава 2. Порог Академии

Дверь на улицу открылась не наружу, а как люк – тяжело, с глухим вздохом металла. Илья шагнул следом за Тимуром и сразу понял разни