Анна Полат
22 кофейных зёрнышка

Пролог

В аэропорту я поняла две вещи: у меня слишком тяжёлый чемодан и слишком лёгкая душа. Первое я узнала от тётки на стойке регистрации, которая с лицом прокурора взвесила мой багаж и сказала, что «придётся что-то оставить». Я кивнула и в первую секунду даже подумала: «может, страхи?». Страхи, как выяснилось, идут без багажа.

А второе я поняла, когда не заплакала на прощание. Я отошла в сторону и уставилась на белую кафельную стену. Всё, что было моей жизнью, осталось за спиной. Там же, где бежевый шарфик, который я так и не вытащила из стиральной машины. Удивительно, как быстро можно расстаться с чем-то важным. Вот, например, свитер, в котором я когда-то влюбилась, остался в шкафу. Кружка с надписью «don’t talk before coffee» – в коробке под диваном. Бывший муж, естественно, в прошлой жизни. Хотя, кажется, он этого ещё не заметил. Я давно не любила его. Мы жили, как два немых актёра в пьесе про брак, делали всё по тексту, но чувства давно ушли в гримёрку. Он считал, что я слишком много думаю и мало улыбаюсь. Я считала, что он не слышит, когда я плачу ночью в ванной. И мы оба были правы.

Последний наш диалог состоялся на кухне. Он посмотрел в телефон и сказал:

– Ты стала какой-то… другой.

– Просто я стала больше внимания уделять себе – ответила я.

Он пожал плечами.

– Ты же знаешь, я не против. Только чтоб без крайностей. Без этих…

А я, оказывается, была не против крайностей, даже наоборот.

Мама суетилась. Она всегда суетится, когда волнуется. Она суетилась, когда я впервые пошла в школу, когда выходила замуж и когда разводилась. Теперь она суетилась возле моего чемодана, будто могла сложить туда что-то, что меня спасёт.

– Вот тут я тебе положила сушёные яблоки на перекус. Не забудь, там внизу, в зелёном пакете. И таблетки от головы. У тебя же часто, когда волнуешься…

– Мама…

– Я знаю, я просто… Это же чужая страна. Вдруг там у них нет нормальных яблок?

Она говорила так, будто я собиралась не в Италию, а в джунгли Амазонии.

И я даже не спорила. Это был наш прощальный ритуал. Она заботилась, я сопротивлялась, и где-то в этой борьбе мы любили друг друга.

– Только не молчи, ладно? – Она посмотрела на меня. – Как прилетишь, звони, только без слёз, я не выношу, когда ты плачешь…

Я кивнула, но вслух сказать ничего не смогла. Горло защемило, но по привычке, не заплакала. Это была уже не боль. Просто… тишина, как будто внутри всё встало на свои места, и больше не нужно было кричать оттуда «помогите».

Рядом появилась Оля, моя подруга с подросткового возраста. Она держалась бодро, но слишком натянуто.

– Ну всё. Сбега́ешь. Поздравляю.

– Не сбега́ю, а улетаю.

– Сбега́ешь, – ухмыльнулась она.

Оля крепко и резко обняла меня.

– Не забудь, как нас зовут, когда выйдешь замуж за фермера.

– Я лечу в Палермо, а не на тракторный симпозиум.

– Угу. Именно там всё и случается. Ты посмотри на свою кинематографическую внешность, итальянцы падки на таких, с драмой в глазах.

– Спасибо, Оля. Я буду осторожна.

Она сунула мне в руку карамельку.

– Вот. От тоски. Если что – соси.

– Как поэтично ты выразилась.

Первый раз за утро мы засмеялись. Смех вышел неровный, но настоящий.

А потом они медленно, не оборачиваясь, ушли, как будто я уже улетела.

И я осталась одна, с чемоданом, билетом и ощущением, что где-то, на другом конце воздуха, начинается другая жизнь. Та, которую я всегда боялась даже представить.

Я села у окна. Оно было мутноватым, и сквозь него мир казался немного размазанным. Салфетку из подлокотника я аккуратно свернула и спрятала в карман, вдруг пригодится. Пассажиры вокруг переговаривались, кто-то уже жаловался на вентиляцию. Я же слушала тишину внутри, она была какой-то новой, совсем не тяжёлой, как раньше.

Самолёт оторвался от земли, и я вдруг представила, как из Москвы тянется тоненькая нить, как пуповина, и я её сама, тихо, без истерик перерезала.

Я подумала о бывшем. Как он в этот момент? Наверное, пьёт кофе. Может быть, с новой, может быть, один, и, скорее всего, даже не знает, что меня уже нет. Я подумала об Оле. О её карамельке и съела её, потому что на душе была тоска. Я подумала о себе, о том, какая я теперь и какой буду.

Палермо был где-то впереди. Южное солнце, апельсины, верёвки с бельём, развевающимся на ветру. Я это видела на картинках и вдруг поверила: да, это будет. Это правда случится. Скоро я буду есть пасту и путаться в языке, спотыкаться на булыжниках, влюбляться в неверных мужчин и находить себя в незнакомых переулках. И всё это не случайность, не побег и не ошибка, а взросление. Переход к новой версии себя.

Я достала блокнот из рюкзака. На первой странице было написано: «Глава первая: Маг». И я добавила карандашом: «Учусь выживать, чтобы не сойти с ума и не потерять себя».

Глава 1

Я проснулась оттого, что за стеной кто-то жарил чеснок. Пахло так, будто весь дом решил одновременно приготовить пасту и моё беспокойство на десерт. Запах был густой и настойчивый.

Открыв глаза, несколько секунд не понимала, где я. Москва? Нет. Квартира мамы? Тоже нет. Потом вспомнила: Сицилия. Палермо. Чужая квартира. И я здесь совсем одна. Кровать была странная, чуть ниже, чем положено, и с неё всё время съезжала простыня. На прикроватной тумбочке стоял искусственный кактус, и мне казалось, что он следит за мной. Я села, посмотрела на чемодан, который так и остался не разобранным, и подумала, что, возможно, надо поплакать. Но слёзы не шли. Вместо этого было ощущение, будто я временная, как наклейка на яблоке, которую потом всё равно снимут. В коридоре раздался голос синьоры Джулии, она выкрикивала по телефону какие-то слова, в которых я различила только «bambina» и «caffè». Я догадалась, что речь шла обо мне, маленькой девочке, которая приехала сюда со своей храбростью в кармане и слишком больши́м чемоданом. Я встала и осторожно открыла окно. Сразу же в комнату ворвался запах жареного хлеба и утреннего моря. Внизу под моим балконом, шумел рынок. Кто-то выкрикивал цены, кто-то ругался. Пахло базиликом и сыростью. На соседнем балконе сохло бельё, простыни колыхались на ветру, как флаги чьей-то победы. Или капитуляции. С какой стороны смотреть. Я достала телефон, чтобы узнать время. На экране горели три непрочитанных сообщения от Оли. «Ну что, ты уже королева Палермо?» «Напиши, а то я волнуюсь» «Серьёзно, хоть смайлик скинь». Я напечатала: «Всё хорошо», но передумала и отправила просто сердечко. После уставилась на электронный билет, который я покупала ночью, когда решила, что хочу начать жизнь заново. В ту ночь, когда я его покупала, я не думала о море или новой жизни. Я просто хотела проснуться в месте, где никто не знает, какой я была вчера. Я вдруг поняла, что самое трудное – это не переезд, не язык и даже не деньги, а это утро, когда никто не скажет: «Всё будет хорошо» и придётся поверить в это само́й. Я глубоко вдохнула. Запах чеснока был таким настоящим, что мне на секунду стало смешно. Если моё новое начало пахнет так – пусть.

Синьора Джулия выглядела так, будто всю жизнь репетировала роль доброй ведьмы в любительском театре. Невысокая, с густыми седыми волосами, собранными в пучок, и руками, которые всё время что-то перемещали: полотенце, телефон, кофейник, мои документы. Но больше всего фотографии. Они были повсюду: на холодильнике, на подоконнике, даже одна под стеклом на столе. Один и тот же мужчина в разные годы. Молодой, с усами и широкой улыбкой. Потом постарше, в белой рубашке. Потом совсем седой, с морщинами у глаз. Джулия заметила, что я смотрю на фотографии, и на секунду её руки замерли.

– Mio marito, – сказала она тихо. – My husband. (Мой муж)

Она провела пальцем по краю рамки, как будто проверяла, не стёрлось ли что-то важное.

– Он умер? – спросила я осторожно.

Джулия посмотрела на меня так, будто я задала неправильный вопрос.

– No (Нет). – Она покачала головой. – Lui vive. He lives. (Он живёт) – Она постучала себя по груди. – Qui. Here. (Здесь)

Потом резко развернулась и снова занялась документами, но я заметила, как её губы шевелятся. Она что-то говорила ему, как будто он всё ещё мог ответить.

– Bambina (детка) – сказала она, кивая в мою сторону. – Ты выглядишь как… – она поискала слово и, не найдя, вздохнула, – как человек, который потерялся.

Я кивнула. Это было самое точное описание за последнее время. Мы сидели за её маленьким столом на кухне, где всё было в цветочек: скатерть, кружки, даже шторы. Сеньора Джулия вытащила из старой папки договор аренды и начала медленно водить пальцем по строчкам.

– Questa stanza. (Эта комната) – Она ткнула в слово, которое, как я поняла, означало «комната». – Piccola, ma buona. (Маленькая, но хорошая).

Я всё время кивала. Кивала так усердно, что если бы это было спортивной дисциплиной, я бы уже получила золото.

– Se hai bisogno… (Если тебе что-то нужно) – она посмотрела поверх очков, – ты можешь звать меня. Sempre (Всегда).

– Грация, – сказала я тихо, стараясь выговорить хоть одно слово прилично.

Она улыбнулась так, что у меня подкосились ноги. В этом её взгляде было что-то, что напомнило мне мою бабушку. Только бабушка никогда не говорила по-итальянски и не варила кофе так, чтобы запах проникал даже в чужие сны.

Мы подписали договор. Синьора Джулия сказала, что это «на три месяца, а потом посмотрим», и я почувствовала себя котёнком, которого разрешили оставить в доме «пока не вырастет». Когда Джулия начала накрывать стол, я обратила внимание, что чашки она ставила строго на одинаковом расстоянии друг от друга. Ложки лежали параллельно краю стола, а салфетки одинаково сложены треугольником.

Она заметила, что я смотрю, и смутилась.

– Scusa… – Она махнула рукой, будто извиняясь. – Vecchia abitudine. (Старая привычка)

Я улыбнулась, стараясь показать, что всё нормально. Но Джулия уже отвернулась и начала медленно, методично, по часовой стрелке протирать столешницу. Три круга. Потом остановилась, посмотрела на тряпку, сложила её вчетверо и положила на край раковины.

Она выдохнула, будто завершила что-то важное.

– Bene (Хорошо), – сказала она себе.

Придя в квартиру, я обошла комнату. Мой чемодан стоял посредине, как молчаливое напоминание, что у меня есть прошлое. Кровать по-прежнему была слишком низкой, окно по-прежнему выходило на бельё и герань в горшке, но теперь эта комната была моей. На три месяца. А там…посмотрим. Я подумала о Джулии, о том, что она походила на женщину, убеждённую, что старость – это состояние, а не возраст. И ей удавалось держать это убеждение в порядке. Она вставала рано, покупала свежий хлеб, следила за осанкой и говорила себе, что у неё ещё всё впереди, хотя именно это «впереди» с каждым годом становилось всё более неопределённым. Страх старости садился рядом и оставался в тишине. Иногда он проявлялся в зеркале. Не в морщинах, нет, Джулия давно с ними смирилась, а в выражении глаз, где вдруг появлялась осторожность, почти робость, словно она боялась занять слишком много места в этом мире. В такие минуты она ловила себя на странной мысли, что ей не столько страшно состариться, сколько стать незаметной.

Я подошла к зеркалу над умывальником и посмотрела на себя. В отражении была женщина, которая не знала, как жить дальше, и всё равно решила попробовать.

 Я долго собиралась, дважды садилась обратно на кровать, проверила замок на чемодане, будто кто-то собирался украсть мои свитера и пару дешёвых романов. Наконец, взяла рюкзак и вышла. На лестнице всё так же пахло жареным хлебом и ещё мятой. Внизу синьора Джулия что-то напевала, перемежая итальянские слова с гортанными вздохами, я кивнула ей и быстро выбежала на улицу. Город сразу набросился на меня, воздух был такой влажный, как будто я дышала над супом, а солнце било по лицу без стеснения. Крики торговцев перемешивались с запахами рыбы, кофе и апельсинов. Я сделала несколько шагов и поняла, что не знаю, куда идти. Достала телефон, но карта в нём зависла. Конечно. Прекрасное начало новой жизни. Рынок кипел, люди толкались, перекрикивались, торговались так яростно, будто речь шла о жизни и смерти, а не о килограмме помидоров. Я пыталась протиснуться между лотками, но постоянно кому-то мешала.

– Bella! (Красавица) – крикнул кто-то сбоку.

Я обернулась. Мне махал старик в белом переднике, на его лавке была гора апельсинов, сверкающих, как лампочки.

– Vuoi? (Хочешь) – Он поднёс один фрукт ближе.

Я выдавила улыбку.

– Si. Grazie. (Да. Спасибо)

– Trenta centesimi. (Тридцать центов)

Я полезла в карман и достала горсть мелочи, пыталась вспомнить, сколько центов в евро, но мозг отказался сотрудничать. В итоге я протянула всё сразу. Старик выбрал нужное, остальное зажал в моей ладони.

– Per fortuna. (На удачу)

Он так уверенно махнул головой, и я поняла, что это действительно на удачу. Я кивнула в ответ, сжимая апельсин в руке как талисман. Дальше я пошла, чувствуя себя уже чуть увереннее. Я купила первый фрукт. Я почти местная. На витринах лежали огромные головки сыра и неприличного размера колбасы. Маленькие старушки сидели у дверей и, наверно, комментировали мою походку. Дети бегали босиком, визжа и что-то распевая. И вся эта жизнь кипела без меня, но я всё равно чувствовала, что мне здесь рады. Впереди я увидела в лавку с надписью Alimentari (Еда). Внутри за прилавком стояла женщина лет пятидесяти с крашенными фиолетовыми волосами и яркой помадой. Она разговаривала с пожилой покупательницей, и обе над чем-то смеялись. Я вошла и встала в сторонке, ожидая своей очереди. Старушка, наконец, ушла, и продавщица повернулась ко мне.

– Sì (Да)? – Она окинула меня быстрым оценивающим взглядом.

Я глубоко вдохнула.

– Buongiorno. Io… io cerco…(Я ищу) – Я запнулась, пытаясь вспомнить слово «молоко». – Latte?

Продавщица нахмурилась.

– Cosa (Что)?

– Latte, – повторила я громче, будто громкость могла компенсировать мой ужасный акцент.

Она посмотрела на меня так, будто я говорила на марсианском.

– Non capisco (Не понимаю).

Чёрт. Чёрт. Чёрт. Я попыталась объяснить жестами. Сложила руки, будто держу стакан. Потом изобразила, что пью.

Продавщица фыркнула.

– Acqua (вода)?

– No! – Я замотала головой. – Latte! Milk! (молоко)

И тут в отчаянии, сделала то, о чём мгновенно пожалела. Я изобразила руками корову. Подняла руки к голове, будто это рога, и сказала:

– Muuu… (мууу)

На секунду воцарилась тишина. Продавщица уставилась на меня. Потом её лицо дрогнуло, и она громко расхохоталась, так что слёзы выступили у неё на глазах.

Она обернулась к двери, ведущей в подсобку, и крикнула:

– Niko! Niko, vieni! Devi vedere questo! (Нико, иди сюда! Ты должен это увидеть!)

О боже. Она зовёт кого-то ещё. Из-за двери вышел мужчина лет тридцати в фартуке, с мукой на руках.

– Che cosa (Что)? – Он вытирал руки о полотенце.

Продавщица показала на меня пальцем, еле сдерживая смех:

– Lei… lei fa la mucca! (Она корова)

И она изобразила мой жест с рогами. Нико посмотрел на меня, потом на неё, и тоже засмеялся. Я почувствовала, как лицо вспыхнуло. Уши горели. Хотелось провалиться сквозь землю, выбежать отсюда и никогда не возвращаться. Идиотка. Полная идиотка. Зачем я вообще сюда приехала? За моей спиной кто-то хихикнул. Я обернулась. В дверях стояла старушка в чёрном платке, та самая, что только что ушла. Она вернулась, видимо, услышав смех и теперь смотрела на меня с любопытством.

Продавщица, наконец, прекратила смеяться, вытерла глаза и взяла себя в руки.

– Va bene, va bene…(хорошо) – Она всё ещё улыбалась. – Latte. Capito. (Молоко. Поняла)

Она развернулась, достала из холодильника бутылку молока и поставила её на прилавок. Потом посмотрела на меня, и в её глазах всё ещё плясали искорки смеха.

– Tourist? (Туристка)

Я сглотнула комок в горле.

– No. Io… vivo qui (Нет, я живу здесь).

Продавщица подняла брови.

– Ah. – Она переглянулась с Нико. Потом кивнула, будто приняла какое-то решение. – Bene (хорошо).

Протянула мне бутылку.

– Due euro (два евро).

Я дрожащими руками достала деньги и положила их на прилавок. Схватила бутылку и развернулась к выходу.

– Aspetta (Подожди)! – окликнула меня продавщица.

Я замерла. Она подошла ближе, взяла со стойки маленький листок бумаги и что-то быстро нацарапала. Потом протянула мне. На листке было написано: Latte – milk Pane – bread Acqua – water (молоко, хлеб, вода).

Продавщица похлопала меня по плечу.

– Domani… vieni ancora (Завтра… приходите снова). – Она улыбнулась, но теперь это было насмешкой.

Я посмотрела на листок.

– Grazie (спасибо), – выдавила я.

– Prego, mucca (Пожалуйста, корова), – сказала она и снова фыркнула.

Нико за её спиной покачал головой, но тоже улыбался. Я вышла из лавки, сжимая бутылку молока, апельсин и листок бумаги. Ноги дрожали, лицо всё ещё горело. Внутри клубком сидели стыд, унижение и странное, неожиданное облегчение. Я была идиоткой. Полной идиоткой. Но они не выгнали меня. И сказали: «Приходи завтра».

Я остановилась у стены дома, прислонилась к ней и закрыла глаза. В Москве я бы никогда не позволила себе выглядеть так глупо. Я бы развернулась и ушла после первого непонимания. Я никогда не стала бы изображать корову. Но здесь… здесь я была никем. И, может быть, это давало мне право ошибаться. Я разжала кулак и посмотрела на листок. Слова были написаны неровно, но разборчиво. Latte. Pane. Acqua. Первые три слова моего нового языка, добытые ценой унижения и смеха. Я сложила листок и сунула его в карман. Потом подняла голову, вдохнула влажный воздух, пахнущий морем и жареным хлебом, и пошла дальше. Да, я здесь чужая. Но впервые за долгое время я была чужой по своей воле, и это оказалось легче, чем быть чужой дома.

На кухне синьора Джулия стояла у плиты и помешивала что-то в кастрюле, напевая старую песню. Когда она заметила меня, то резко оборвала мелодию на полуслове, будто я поймала её на чём-то неприличном.

– Ah, bambina! – Она вытерла руки о полотенце.

Джулия подошла ближе и неожиданно взяла моё лицо в ладони. Её руки пахли луком и лавандовым мылом. Она посмотрела мне прямо в глаза так пристально, что мне стало не по себе.

– Tu sei forte (Ты сильная), – сказала она серьёзно. – Capito (Поняла)?

Я не знала, откуда она это взяла. Я не чувствовала себя сильной. Скорее – потерянной.

Джулия кивнула сама себе, словно приняла окончательное решение.

– Sì. Forte. – Она отпустила моё лицо.

Потом добавила тихо, почти про себя:

– Brava, bambina (молодец, детка) – сказала она и вернулась к своей сковороде.

А я подумала, что, может, я и правда brava, и всё только начинается. Когда я поднималась по лестнице, то обернулась. Джулия стояла у плиты, и в её силуэте было что-то одинокое и не сломленное одновременно. Как дерево, которое осталось стоять после бури, но навсегда наклонилось в одну сторону. После рынка и лавок хотелось просто упасть в кровать, но, когда я поднималась на свою площадку, дверь соседней квартиры была приоткрыта. Оттуда пахло кофе, таким густым, будто он варился в бронзовом котле и собирался меня заколдовать. Я замерла. Внутри играла тихая, какая-то джазовая музыка с хрипловатым голосом певицы.

– Buongiorno (доброе утро), – на всякий случай осторожно сказала я.

Музыка не стихла, но из темноты коридора кто-то ответил:

– Buongiorno.

Голос был низкий, немного уставший. Потом появилась рука, с тонкими пальцами, и дверь распахнулась шире. Он стоял в проходе, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня, будто пытался вспомнить, видел ли он меня раньше. Я пожалела, что не подкрасила ресницы. На нём была светлая рубашка, небрежно закатанные рукава до локтей, и серые брюки. Лицо немного усталое, но милое. Густые чёрные волосы чуть падали на лоб, как у актёра, который всё время играет меланхоликов, и он отбросил их назад привычным жестом. Зелёные глаза, казались почти прозрачными. За круглыми очками в тонкой оправе они казались ещё больше. Он уже смотрел как бы сквозь меня, ища что-то за моей спиной. Потом моргнул и взгляд сфокусировался. Он был очень красивый.

– Sei la nuova vicina? (Ты новая соседка) – спросил он, и в его голосе была какая-то ленивая мягкость.

Я поняла ровно одно слово: «vicina» (соседка).

– Си. – Потом вспомнила про английский. – Yes. I am… nuova. (Да, я новенькая).

Он чуть улыбнулся одним уголком рта, как будто улыбаться целиком было слишком энергозатратно.

– New neighbor. (Новая соседка)

– Exactly (именно), – выдохнула я.

Неловкая пауза повисла между нами. Я почувствовала, что слишком долго смотрю на него, и отвела взгляд. Но тут же поймала себя на том, что снова смотрю на его руки, на то, как он держится за дверной косяк, на изгиб шеи. Боже. Соберись, Анна. Он, кажется, заметил, потому что снова улыбнулся, но теперь чуть шире, и в глазах мелькнуло что-то вроде любопытства. Я подумала, что он сейчас закроет дверь, но он протянул руку:

– Io sono Маttео (Меня зовут Маттео)

Я посмотрела на его ладонь. Длинные, чуть растопыренные пальцы. На указательном едва заметное чернильное пятно

– Я… Анна.

Наши руки встретились, и я почувствовала тепло. Его ладонь была тёплой и удивительно сухой. Он сжал мою руку крепче, чем требовалось для вежливого рукопожатия. В этот момент я ощутила, как сильно скучала по прикосновениям. Мы стояли так секунду. Его большой палец легко скользнул по моему запястью, и я почувствовала, как что-то дрогнуло внизу живота. Я отпустила его руку, будто обожглась и сделала шаг назад. Он, конечно же, заметил, и в его глазах мелькнуло что-то вроде удивления и удовлетворения. Он отступил вглубь квартиры, и я увидела, как свет падает на его лицо. Скулы, тень от длинных ресниц, лёгкая усмешка на губах.

– Vuoi caffè? Do you want? (Хочешь кофе)

Я не была уверена в желании выпить кофе, но почувствовала, что отказаться, значило остаться в одиночестве. А одиночества на сегодня было достаточно.

– Yes (да).

– Vieni (Проходи) – он кивнул, приглашая войти.

Он развернулся, не проверяя, иду ли я следом. Я переступила порог, и дверь за моей спиной мягко закрылась. Первое, что я почувствовала, был запах чего-то пряного. Может быть, корицы, а может быть, его личного спокойствия. В комнате было темновато, жалюзи наполовину опущены, и свет, просачиваясь, делал узкие полосы на полу и книгах. Книг было много. Целые колонны вдоль стен, маленькие стопки на подоконнике и даже несколько на столе, где стояла старая турка.

Он заметил, что я рассматриваю комнату, и сказал:

– Sorry. Un po’ di caos. (Извини, немного беспорядок).

Он говорил так, будто извинялся, но в его голосе не было ни капли раскаяния. Скорее лёгкая ирония. Я улыбнулась. Если это был «немного беспорядок», то у меня дома был бардак планетарного масштаба.

Маттео подошёл к турке, осторожно приподнял её и разлил кофе по двум маленьким чашкам. Руки у него были какие-то… неторопливые. Так двигаются люди, которые не торопятся в жизни вообще. Как будто им с детства ясно, что всё успеется. Я заметила, как свет упал на его руку. Тонкие вены под кожей, изгиб запястья. Представила, как эти пальцы переворачивают страницы книг. Или касаются чего-то ещё.

– Sugar? (Сахар) – спросил он оборачиваясь.

– Yes, please. (Да, пожалуйста)

Он насыпал пол-ложки сахара в мою чашку и протянул её мне. Наши пальцы на секунду снова соприкоснулись и в этот раз я точно знала, что это не случайно. Маттео сел на край стола, скрестив ноги в лодыжках. Поза была небрежная, почти ленивая, но в ней была какая-то кошачья грация. Он смотрел на меня, медленно потягивая кофе, и я чувствовала, как его взгляд скользит по моему лицу, шее, плечам. Он смотрел внимательно, как будто рассматривал картину в галерее, пытаясь понять нравится она ему или нет.

– You are from Russia? (Ты из России) – спросил он, садясь на край стола.

– Yes. Moscow. (Да. Из Москвы)

– I had… (У меня была) – он поискал слово, чуть поднимая брови, – a girlfriend from Moscow. Long ago. (подруга из Москвы. Давно).

Я почувствовала укол, конечно, у таких, как он всегда есть девушки.

–She taught me… (Она научила меня) – он поднял палец и с очень серьёзным лицом сказал по-русски: – «Я голодный».

Я чуть не поперхнулась кофе.

– Полезная фраза.

– Yes (да) – Он улыбнулся.

– Seriously? That’s what she taught you? (Серьёзно. Этому она научила тебя).

Он пожал плечами, и в его глазах заплясали искорки.

– She said it was important (она говорила, что это важно). – Пауза. – And she was right. I was always hungry around her (И она была права. Я всегда был голоден рядом с ней).

Он сказал это так медленно, с лёгким нажимом на слово hungry, что я поняла: он говорит не про еду.

Моё лицо вспыхнуло. Маттео заметил, и его улыбка стала чуть шире.

– But not the only thing I know (но я знаю не только одну вещь), – добавил он мягко.

– What else (что ещё)? – спросила я, стараясь держать голос ровным.

Он наклонил голову набок, рассматривая меня.

– Ты красивая.

Он произнёс это так небрежно, почти равнодушно, но его взгляд при этом не отрывался от моего лица.

Я замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз.

– Did she… did she teach you that too (этому тоже она тебя научила)?

– No. – Он покачал головой. – That I learned myself (этому я научился сам).

Пауза.

– For moments like this (для таких моментов).

Воздух между нами сгустился. Я сидела на стуле у окна, осторожно прижимая чашку к ладоням. Свет падал на его лицо, и я увидела у него в уголках глаз чуть заметные морщинки. Такие бывают у людей, которые много смеются или много думают. Иногда и то и другое. Я подумала, что в этом чужом городе всё совсем новое, но люди, кажется, всё равно похожи. Есть такие, рядом с которыми становится проще, хотя ты их знаешь меньше пяти минут. Мы оба замолчали. Он пил кофе, глядя куда-то поверх моей головы, а я рассматривала книжные корешки на полках. Там были названия на итальянском, английском и даже одно на французском. Я почувствовала, как внутри что-то успокаивается, как будто я, наконец, позволила себе просто посидеть в чужой квартире с чашкой кофе и ни о чём не думать. Мы сидели молча, пока остывал кофе. Я не знала, что положено говорить в таких случаях. В Москве, кажется, я бы просто извинилась и убежала. Но здесь всё происходило медленнее, и это мне нравилось. Маттео поставил свою чашку на стол и встал. Подошёл к окну, повернувшись ко мне спиной. Я смотрела на его силуэт в контровом свете: широкие плечи, узкие бёдра, руки, засунутые в карманы. Он стоял так, будто забыл, что я здесь.

Потом вдруг тихо, почти себе под нос спросил:

– Why did you move here? (Почему ты переехала сюда)

Вопрос был простой и совсем не простой одновременно. Я хотела ответить что-то вроде «ради моря», «ради перемен» или «просто хотелось».

Но вышло честнее:

– I was… tired. (Я устала)

Он кивнул так, будто это объясняло всё. И, может быть, действительно, всё объясняло. Маттео отошёл от окна и снова сел на стол ближе ко мне, чем раньше. Я почувствовала запах его одеколона, что-то древесное с нотками кедра и дыма.

– And now? (А сейчас) – спросил он.

Я посмотрела на него. Его лицо было совсем рядом. Я видела его тёмные ресницы за стёклами очков, маленький тонкий шрамик на брови, крошечную родинку над верхней губой. Сделала глоток. Кофе совсем остыл, но всё равно был вкусный.

– Now I try not to be tired anymore. (Сейчас я пытаюсь больше не уставать)

Он чуть улыбнулся. На этот раз улыбка была настоящая.

– Good project. (Хороший проект)

– Yes. Long-term. (Да. Долгосрочный)

Мы снова замолчали, но теперь в паузе не было неловкости. Просто два человека, которые случайно оказались рядом в нужный момент. Затем он вдруг спросил:

– Do you read (ты читаешь)?

Вопрос был неожиданный.

– Yes. Sometimes. (Да. Иногда)

– What (что)?

Я пожала плечами.

– Novels. Poetry. Whatever makes me feel less alone. (Романы. Поэзию. Всё, что заставляет чувствовать себя менее одинокой)

Маттео встал, подошёл к одной из книжных стопок и вытащил тонкую потрёпанную книгу в синей обложке.

– This, – сказал он, протягивая её мне. – Read this. (Это. Прочти это).

Я взяла книгу. Это был сборник стихов на итальянском.

– But I don’t speak Italian. (Но я не говорю по-итальянски)

– You will, – сказал он уверенно. – And until then… read it anyway. Sometimes you don’t need to understand words. You just need to feel them. (Заговоришь. А до тех пор… всё равно читай. Иногда тебе не нужно понимать слова. Тебе просто нужно их почувствовать).

Наши пальцы снова коснулись, когда он передавал книгу, и на этот раз он не отпустил сразу. Его большой палец медленно и осознанно скользнул по моему. Мы стояли так, глядя друг на друга, и я почувствовала, как воздух стал гуще. Его губы чуть приоткрылись, будто он хотел что-то сказать. Но не сказал. Вместо этого он отпустил книгу и отступил на шаг.

– Keep it, – сказал он. – Считай… welcome gift. (Держи. Приветственный подарок).

Я прижала книгу к груди.

– Thank you. (Спасибо)

Маттео посмотрел на меня ещё раз долгим, тяжёлым взглядом, от которого что-то внутри меня сжалось и растаяло одновременно.

Потом он отодвинул свою чашку в сторону и сказал:

– If you need something – call me. Or knock. (Если тебе, что-нибудь понадобится – звони мне. Или стучи) – Он сделал жест, будто стучит в дверь.

– Grazie, – произнесла я по-итальянски.

– Prego. (Не за что)

Когда наши взгляды снова встретились, он едва заметно нахмурился, словно внутри него что-то сдвинулось, нарушая порядок. Он автоматически улыбнулся, той улыбкой, которую годами оттачивают в общении. Но почти сразу понял, что я заметила, и это вызвало в нём странное раздражение на себя за эту отрепетированную форму и за готовность быть удобным. Мы спокойно, без лишней настойчивости разговаривали, и именно это сбивало его с толку. Он ожидал вопросов, интереса и, возможно, флирта, чего-то привычного для него. Ему хотелось казаться проще, но в то же время значительнее, чем он был на самом деле. Это противоречие жило в нём и обычно не поднималось на поверхность. Он поймал себя на мысли, что слишком тщательно выбирает фразы, как будто от этого вежливого разговора зависит нечто большее, чем просто знакомство, и это немного злило его. Я встала, поблагодарила ещё раз и направилась к двери. Перед тем как выйти, обернулась. Он стоял у окна, слегка прислонившись к подоконнику, и смотрел на двор. Как будто в его голове было какое-то другое кино, где ему было хорошо. Я тихо прикрыла за собой дверь и пошла в свою комнату. По дороге почему-то улыбалась. Я всё ещё ничего не понимала в этой стране. Не знала, где искать работу, чтобы практиковать язык, как правильно здороваться, как жить дальше. Но в этот миг я поняла одно: я больше не чувствую себя такой одинокой, как вчера. А это уже что-то.

На следующий день я долго собиралась. Сначала решила переодеться, вдруг здесь принято наряжаться, даже если ты просто идёшь устраиваться на работу. Потом передумала. В итоге вышла в простой белой футболке и своих единственных джинсах. Рюкзак на всякий случай набила всем, что могло понадобиться: паспорт, блокнот, ручка, зарядка и немного смелости.

Дорога шла мимо старых домов, выкрашенных в жёлто-терракотовый цвет, с облупленными ставнями. Повсюду висели таблички Affittasi – сдаются комнаты, квартиры, судьбы. Я шла медленно, потому что боялась прийти слишком рано и выглядеть отчаянной. По пути я повторяла фразы, которые накануне нашла в интернете: «Sto cercando lavoro.– Я ищу работу. Posso aiutare in cucina o con i clienti. – Могу помочь на кухне или с клиентами. Non parlo bene italiano. – Я плохо говорю по-итальянски». Последнее предложение особенно нравилось своей правдой. Я свернула на Виа Макуэда и сразу же утонула в потоке людей. Здесь никто не ходил, все двигались: старушки в чёрном, цепляющиеся за сумки на колёсиках; мужчины в костюмах, орущие в телефоны; туристы с картами, растерянно оглядывающиеся по сторонам; дети, носящиеся между ног взрослых с криками, в которых я не различала ни одного слова. Воздух был липкий от влажности. Солнце било прямо в лицо, и я пожалела, что не взяла очки. Запахи наваливались один за другим: жареный чеснок, свежий хлеб, рыба, базилик, выхлопные газы от мопедов, сладкая выпечка из пекарни, мусор из переулка, снова хлеб – всё сразу, всё вперемешку.

Слева от меня торговец выкладывал огромные, жёлтые, размером с кулак лимоны. Он орал во весь голос:

– Limoni! Limoni freschi! Tre euro! (Лимоны! Свежие лимоны! Три евро)

Справа – лавка с тканями. Яркие шёлковые платки развевались на ветру, как флаги какой-то цветной революции: красные, синие, золотые, с узорами, которые хотелось рассматривать часами.

Я остановилась у перекрёстка, пытаясь сориентироваться по карте в телефоне. Над головой, между зданиями, висело бельё, простыни, рубашки, детские штанишки, всё это колыхалось на верёвках, натянутых от балкона к балкону. Бельё здесь было повсюду, как часть архитектуры. Как будто город дышал через эти белые полотнища.

Я подняла голову. Здания были охристые, персиковые, выцветшие до бледно-жёлтого. Штукатурка облупилась, обнажая кирпич. Ставни, зелёные, голубые, кое-где покосившиеся, были распахнуты настежь. Из одного окна доносилась старая итальянская песня. Из другого – ругань. Женский голос, громкий, яростный, перемежающийся с мужским низким, примирительным.

Мимо меня промчался мопед, так близко, что я отшатнулась к стене. На нём сидели трое: водитель, девушка сзади и мальчик лет десяти, зажатый между ними. Девушка смеялась, запрокинув голову, её волосы развевались на ветру. Мальчик вопил что-то на итальянском, размахивая руками. Они скрылись за углом, и воздух наполнился запахом бензина.

Я пошла дальше, стараясь не сбиться с маршрута.

Справа открылась маленькая площадь Претория. Посредине стоял «фонтан стыда». Огромный, белый, с десятками скульптур: обнажённые тела, кони, вода, льющаяся из каменных ваз. Туристы сидели на краю фонтана, фотографировались, ели мороженое. Голуби толпились у их ног, выпрашивая крошки. Я остановилась на секунду, просто чтобы посмотреть. Это всё – настоящее. Это не открытка. Я здесь.

Слева от площади виднелась церковь Санта Катерина. Барочный фасад, потемневший от времени, с завитушками и дверью, распахнутой в прохладную темноту внутри. Из неё доносился запах ладана и старого камня. Я пошла дальше, сворачивая в узкий переулок.

Здесь стены домов почти смыкались над головой, так что солнце пробивалось только тонкими лучами. Под ногами лежала неровная брусчатка, на которой я несколько раз чуть не споткнулась. На стенах – граффити: чьё-то имя, сердце, нецензурное слово, нарисованная рыба.

В одном из дворов сидела старушка на пластиковом стуле. Она медленно чистила артишоки, методично складывая листья в металлический таз. Из окна первого этажа высунулась женщина лет сорока с сигаретой в зубах. Она вытряхивала скатерть, и крошки сыпались вниз, прямо на тротуар.

– Ciao, bella! (Привет, красотка) – крикнула она мне.

Я улыбнулась и помахала рукой. Она затянулась сигаретой и скрылась внутри.

Запахи снова сменились. Здесь пахло томатным соусом. Кто-то готовил обед, и аромат просачивался сквозь открытые окна. Базилик, чеснок, что-то сладковатое. У меня заурчало в животе.

Я свернула на Виа Рома. Здесь было людно. Магазины, витрины, уличные музыканты. Один с гитарой пел что-то грустное и надрывное. Перед ним стоял открытый футляр с монетами.

Дальше шла лавка с аранчини, золотистые рисовые шарики, обжаренные до хруста. Продавец, толстяк с усами, выкладывал их на витрину. Запах был такой, что я едва удержалась, чтобы не купить. Мимо меня прошла пара, он в пёстрой рубашке, она в красном платье. Они шли, обнявшись, и что-то шептали друг другу. Он наклонился и поцеловал её в шею. Она звонко и беззаботно засмеялась. Они скрылись за углом, и я почувствовала приступ одиночества.

Я посмотрела на карту. До кафе оставалось два квартала. Два квартала до того, как моя жизнь, может быть, изменится. Я глубоко вдохнула. Всю оставшуюся дорогу я поглядывала на карту в телефоне. На всякий случай делала вид, что переписываюсь, чтобы не выглядеть совсем потерянной. Хотя кому было до этого дело?

Кафе находилось в конце улицы. Никакой большой вывески, только деревянная доска над дверью, на которой бледными буквами было выведено: Bar Piccolo Mondo (Бар Маленький Мир). Внутри было темно и прохладно, пахло кофе, старым деревом и чем-то сладким, может, ликёром. Я разглядела только стойку и силуэт человека за ней. Глубоко вдохнув, на всякий случай поправив волосы, шагнула внутрь. Это кафе походило на место, где люди проводят по половине жизни, сидя у окна с одной чашкой эспрессо, обсуждая новости и своих родственников. Стойка из тёмного дерева, пол устлан мелкой плиткой в цвете морской волны. На стенах висели фотографии, пожелтевшие от времени: кто-то в чёрно-белом костюме, кто-то с уловом рыбы, кто-то с бокалом вина и сияющей улыбкой. Я подумала, что здесь всё как-то по-настоящему, не для туристов, не для показухи, просто место, где жизнь идёт своим чередом.

Человек за стойкой стоял ко мне боком, внимательно протирая кофейную машину. Он был невысокий, сутулый, с седыми волосами и лицом, которое всегда улыбалось. На нём был светло-синий фартук и очки на цепочке, в них он выглядел как профессор, который случайно зашёл в чужое кафе и остался. Он заметил меня и медленно повернулся. Его глаза были тёмные, внимательные, словно он умел сразу видеть, что у тебя на душе.

– Buongiorno, – сказал он негромко.

– Buongiorno… – я чуть запнулась.

Сердце ухнуло в живот.

– Dimmi… (скажи мне) – Он подмигнул, подбадривая, будто я была его застенчивой племянницей.

Я постаралась вспомнить заученные фразы:

– Sto… cercando lavoro. (Я ищу работу)

Слова звучали неуверенно, и я тут же пожалела, что не прорепетировала их ещё раз перед зеркалом.

Джузеппе, я сразу решила, что его так зовут, хотя на самом деле не знала, внимательно посмотрел мне в глаза и чуть заметно улыбнулся.

– Ah… lavoro… – Он кивнул и сделал жест, мол, подожди минутку.

Положив тряпку на стойку, он снял очки и подошёл ближе. Вблизи я увидела, что на его лице было то самое выражение, когда человек видел в жизни и хорошее, и плохое, и всё равно не перестал быть добрым. Он сделал приглашающий жест, показывая на маленький, круглый столик у окна:

– Siediti… sit down. (Садись)

Я послушно села. Руки дрожали, и я положила их на колени, чтобы не выдать себя. Это было первое место, где я решилась заговорить о работе, и мне казалось, что если сейчас что-то пойдёт не так, то я просто уйду домой и буду притворяться, что ничего не случилось.

– Come ti chiami? (Как тебя зовут) – спросил он, мягко.

– Mi chiamo Anna. (Меня зовут Анна)

– Bene, Anna… (Хорошо, Анна) – Он снова кивнул, будто проверял, совпадает ли моё имя с тем, что он ожидал.

– Io sono Giuseppe. (Моё имя Джузеппе)

Я мысленно выдохнула. Ну вот, теперь я знала его имя по-настоящему.

Он сел напротив, положил руки на стол и переплёл пальцы.

– Italiano… poco? (Итальянский… немного)

– Poco, – призналась я, показывая двумя пальцами.

Он чуть усмехнулся.

– Ma…hai lavorato prima? (Работала ли ты раньше)

Я кивнула, не зная, как объяснить весь мой московский опыт, который здесь был так же полезен, как зонтик под водой.

– In caffè… no. – Я подняла глаза. – But I learn fast. (В кафе нет. Но я быстро учусь)

Джузеппе молчал. Он смотрел на меня так долго, что я начала потеть. Мне казалось, что сейчас он скажет: «Извини, но нет».

Потом он вздохнул и встал.

– Vieni (проходи), – сказал он, кивая в сторону стойки.

Я поднялась и пошла за ним, не понимая, что происходит. Он подошёл к массивной, блестящей, со множеством рычагов и кнопок кофейной машине, и повернулся ко мне.

– Sai fare un caffè? (Ты умеешь готовить кофе)

Я моргнула.

– Coffee? Espresso? (Кофе? Эспрессо?)

– Sì. Espresso. (Да. Эспрессо)

О боже. Он хочет, чтобы я прямо сейчас приготовила кофе. Я посмотрела на машину. Она была огромная, сложная, и я понятия не имела, как ею пользоваться.

– I… I never used this kind of machine (я никогда не пользовалась такой машиной), – призналась я.

Джузеппе кивнул, будто так и ожидал.

– Prova. (Попробуй)

Он отступил в сторону, скрестил руки на груди и стал смотреть. Я подошла к машине, пытаясь вспомнить, как это делают бариста в московских кофейнях. Взять холдер… насыпать кофе… утрамбовать… вставить в машину… нажать кнопку…

Я взяла холдер. Он был тяжёлый, металлический, и в моих руках выглядел как инопланетный артефакт.

– Qui (здесь), – сказал Джузеппе, указывая на банку с молотым кофе.

Я открыла банку и начала насыпать кофе в холдер. Слишком много. Нет, слишком мало. Чёрт. Я добавила ещё.

– Premi (нажми), – сказал Джузеппе, показывая жестом, что нужно утрамбовать.

Я взяла темпер, тяжёлый металлический пестик, и попыталась утрамбовать кофе. Надавила слишком слабо, потом надавила сильнее. Темпер соскользнул, и кофе рассы́пался по столу.

– Scusa (Прошу прощения)! – выдохнула я, хватаясь за тряпку.

– Va bene (всё в порядке), – сказал Джузеппе спокойно. – Ancora (ещё раз).

Я снова насыпала кофе. Снова утрамбовала, на этот раз получилось чуть лучше. Вставила холдер в машину, повернула его, как видела в видео на YouTube.

Потом посмотрела на кнопки. Какую нажимать? Господи, их так много! Наугад я нажала одну. Машина зашипела. Потом взревела, так громко, что я подпрыгнула. Из сопла начала литься вода прямо на пол.

– No, no, no! (нет, нет, нет) – Я в панике начала нажимать другие кнопки, но машина не останавливалась.

Джузеппе шагнул вперёд и спокойно нажал красную кнопку. Машина смолкла. Я стояла с холдером в руках, мокрая от пота, и смотрела на лужу воды на полу. Всё. Я облажалась. Джузеппе посмотрел на лужу. Я ждала, что он скажет: «Извини, но это не твоё».

Но вместо этого он вздохнул, взял тряпку и начал вытирать пол.

– Siediti (садись), – сказал он, не глядя на меня.

Я опустила холдер на стойку и села за столик. Руки дрожали. Идиотка. Полная идиотка.

Джузеппе вытер пол, повесил тряпку на крючок и снова подошёл к машине. Он взял чистый холдер, насыпал кофе, быстро утрамбовал одним точным движением, вставил в машину и нажал кнопку.

Машина, на этот раз правильно, зашипела. Через несколько секунд в чашку потекла тонкая струйка тёмного кофе. Джузеппе взял чашку, подошёл ко мне и поставил её на стол.

– Drink (выпей).

Я посмотрела на него. На его лице не было ни раздражения, ни насмешки. Только спокойствие. Я взяла чашку и сделала глоток. Кофе был обжигающий.

Джузеппе сел напротив и посмотрел мне в глаза.

– Hai paura (испугалась)?

Я кивнула.

– Yes. (да)

– Ma la paura… – Он сжал кулак. – …non deve fermarti. Capito? (но страх не должен тебя останавливать. Поняла)

– Capito, – прошептала я.

Джузеппе кивнул, будто это было важнее всего остального.

– Domani… vieni. (Завтра приходи). – Proviamo. (Давай попробуем)

Он сделал широкий жест, как будто приглашал меня не просто в кафе, а в свою маленькую Вселенную.

– Graziа, – сказала я, стараясь не звучать так, будто сейчас распла́чусь.

Он встал, протянул мне руку, и я снова ощутила какое-то взрослое и совсем не снисходительное спокойствие. Как будто он уже видел сотню таких девочек, приехавших сюда, чтобы найти своё место, и каждой давал шанс. Джузеппе умел молчать так, что это молчание не тяготило. В нём не было той навязчивой доброжелательности, за которой обычно прячут желание понравиться. Он стоял за стойкой своей кофейни как за границей между миром и собой и редко переходил её без необходимости. Когда-то он мечтал о большем, хотя теперь и сам мог бы с трудом сказать о чём именно. Эти мечты осели внутри, как кофейная гуща на дне чашки. Его жизнь сложилась просто и ровно, и в этой простоте была не смиренность, а выбор. Он знал, что потерял и за что именно не стал бороться. Я представила, как вечерами, когда кафе пустело, Джузеппе медленно протирал стойку, словно откладывая момент, когда придётся остаться наедине с собой.

Когда вышла из кафе, солнце светило в лицо особенно ярко. Я шла медленно, и внутри было странное чувство смеси паники и лёгкости. Паники, оттого что завтра мне придётся делать что-то, чего я не умею. И лёгкости, оттого, что кто-то здесь сказал: «Приходи».

Я подумала, что если Маг – это первый аркан, где человек учится пользоваться своими инструментами, то, может, мои инструменты это смелость и маленькие шаги. И что, даже если завтра я всё испорчу, я всё равно сделаю ещё один шаг.

Идя обратно домой, я старалась запомнить дорогу, но Палермо жил своей жизнью, и улицы менялись быстрее, чем я успевала их узнавать. То ли это было другое кафе на углу, то ли тоже, но с новой вывеской. Дети бегали по мостовой и играли в какую-то шумную игру, смысл которой мне был непонятен. Старушки снова сидели на скамейках, и одна из них одобрительно кивнула мне, как будто я сдала какой-то местный экзамен на храбрость.

Подойдя к дому, я на секунду почувствовала себя почти своей. Но эта иллюзия мгновенно рассеялась. Я полезла в рюкзак за ключами и не нашла их. Проверила карманы – пусто. Мгновение паники и я уже представляла, как ночую на лавке. Эта перспектива казалась мне наиболее выносимой, чем признаться сеньоре Джулии, что я растеряшка. Но потом до меня дошло, что я сунула ключи в передний кармашек рюкзака, где обычно держу жвачку. Ключи победно звякнули в руке. Я вошла в подъезд и начала подниматься по лестнице. На втором этаже неожиданно вышла синьора Джулия, с пучком лука-порея в одной руке и телефоном в другой.

– Ah, bambina! – Она окинула меня взглядом. – Sei stanca? (Ты устала)

Я догадалась, что она спрашивала, устала ли я.

– Stanca, sì.

– Vieni domani, mangiamo insieme! (Приходи завтра, вместе поедим) – бодро сказала она и скрылась за дверью.

Я подумала, как мило, что меня пригласили поесть, и что теперь нужно просто дожить до завтра, не потеряв остатки смелости. Я поднялась в комнату, скинула рюкзак, села на кровать и с удивлением обнаружила, что улыбаюсь. В комнате продолжало чуть-чуть пахнуть чесноком с первого этажа и слегка апельсином – моим трофеем с рынка. Я включила плитку, чтобы вскипятить воду для кофе, и заметила соседского кота. Массивный серый зверь сидел на балконе напротив и с таким презрением смотрел на меня, словно проверял, достойна ли я жить в этом доме.

– Привет, – пробормотала я.

Он моргнул и ушёл, не сказав ни слова. Я налила себе кофе в самую маленькую кружку, ту, что нашла на полке у раковины, с облупленным рисунком какого-то футбольного клуба. На всякий случай повернула кружку рисунком от себя. Мне всё равно, кто там чемпион, сегодня я была победительницей по версии собственной смелости. Сев на край кровати, я зацепила пяткой чемодан, он так и стоял посреди комнаты, как памятник тому, что я до конца ещё не решилась здесь обживаться. Может быть, потому, что всё ещё верила, что проснувшись, опять окажусь дома, и все эти итальянские слова, апельсины и улыбки окажутся просто сном. Я сделала глоток кофе. Он был чуть горький, зато настоящий. В этом был какой-то символизм: пусть пока всё немного не так, зато по-настоящему. На балконе, напротив, снова появился тот же серый кот. Он устроился в ящике с цветами и явно следил за мной. Мы встретились взглядами, и я мысленно представилась: «Анна. Новая соседка. Профессия – испуганный турист с амбициями». Я взяла со стола книгу, которую дал мне Маттео. Провела пальцами по обложке. Открыла на первой странице и прочитала посвящение, написанное его рукой: «Per chi scappa. Per chi resta. Per chi cerca. – Matteo» Для тех, кто убегает. Для тех, кто остаётся. Для тех, кто ищет. Я листала страницы, не понимая слов, но чувствуя их ритм. Итальянские стихи были похожи на песню. Положила книгу на прикроватную тумбочку, рядом с искусственным кактусом, который, кажется, перестал за мной следить. Или я просто привыкла. Я подумала, что, может быть, мы ещё встретимся на лестнице. Может быть, он снова пригласит меня на кофе, расскажет что-нибудь ещё по-русски. А может быть, нет. Может, он из тех людей, которые появляются в твоей жизни на мгновение, дают что-то важное и исчезают.

Я подумала, что за эти дни я сделала всё, что могла: нашла работу, познакомилась с Маттео и с Джузеппе, не убежала и не разревелась. Неплохой результат для первой недели. В животе было странное ощущение пустого места, которое раньше занимали страхи. Теперь там было что-то другое. Что-то вроде осторожной веры, что я справлюсь. Что всё получится. Что можно быть магом собственной жизни, даже если у тебя нет волшебной палочки, а есть только старая кружка с футбольной эмблемой и немного смелости на донышке.

Я подняла чашку и тихо сказала в пространство:

– За новую жизнь.

Завтра мне предстояло идти на новую работу и учить незнакомые слова. Город жил своей жизнью, и я была уверена, что дальше будет только интереснее, и ясно почувствовала, что с этого момента жизнь начинает проходить через меня. Я допила кофе, поставила кружку на подоконник и легла на кровать. На меня навалилась приятная усталость. Я проваливалась в сон, и последнее, что я слышала, была музыка из квартиры Маттео. Тихая и далёкая, как воспоминание.

Глава 2

 Я стояла за стойкой, протирая уже и без того чистую витрину, и думала, что могла бы написать книгу про то, сколько разных видов кофе может заказать человек за один день. Джузеппе, как обычно, сидел в углу, листая газету и изредка поднимая глаза, чтобы убедиться, что я не сбежала. Дверь звякнула, я подняла голову, и в кафе ворвалась рыжая буря. Это была девушка лет двадцати семи. Высокая, худая настолько, что джинсы на ней держались, наверное, на силе характера. У неё были рыжие, длинные, слегка растрёпанные волосы, будто она перед приходом решила попробовать себя в роли рок-звезды. На носу сидели очки в огромной красной оправе, которые выглядели так, словно их украли у клоуна. Она уверенно подошла к стойке и сказала на идеальном итальянском что-то длинное и сложное.

Я выдала свою коронную реплику:

– Mi dispiace… Italiano… poco. (Извините, я плохо знаю итальянский).

Она закатила глаза с такой преувеличенной театральностью, что мне стало смешно.

– Oh! – воскликнула она. – You speak English? (Ты говоришь по-английски).

– Yes! – радостно выдохнула я, будто только что выиграла лотерею.

– Perfetto! (Отлично) – Она одобрительно хлопнула ладонью по стойке, отчего вся посуда жалобно звякнула.

– Cappuccino e cornetto… and… (Капучино и круассан и) – она задумалась, – your name. (Твоё имя)

Я моргнула.

– My name? (Моё имя)

– Of course. (Конечно). You work here. You must tell me your name, or how will I gossip about you later? (Ты работаешь здесь. Ты должна сказать, как тебя зовут, или как я потом буду сплетничать о тебе).

Я засмеялась.

– Anna. (Анна) – Протянула я руку.

– I am Laura. Nice to meet you. (Я Лаура. Приятно познакомиться.)

Лаура схватила мою руку и пожала её так крепко, что я почувствовала тепло её ладони. У неё был такой напористый энтузиазм, что мне одновременно захотелось и сбежать, и обнять её. Сбежать, потому что люди, которые так легко входят в чужое пространство, всегда пугали меня. Они забирают воздух, занимают место и требуют ответной энергии, которой у меня часто не было. Обнять, потому что я устала от одиночества. Оттого, что единственные разговоры в моей жизни – это «cappuccino e cornetto» и «grazie». Я пожала ей руку и поймала себя на мысли, что хочу, чтобы она стала моей подругой. А следом пришла новая мысль, что если она станет моей подругой, я снова начну подстраиваться. В Москве я научилась быть удобной. Соглашаться. Не спорить. Улыбаться, когда внутри всё кипело. И именно это в итоге и загнало меня сюда, в Палермо, где я обещала себе быть другой. Но вот стоит передо мной рыжая буря по имени Лаура, и я уже чувствую, что снова готова стать удобной, лишь бы не остаться одной. Я налила ей капучино и пододвинула корзинку с круассанами. Она выбрала самый большой, у которого явно были амбиции занять отдельную тарелку.

– So… Anna from Russia. (Итак… Анна из России)

Она сказала это так, словно я была героиней документального фильма: «Анна из России. Редкий вид, мигрирующий в Палермо».

– Yes. From Moscow (да, из Москвы)– кивнула я.

– Oh, Moscow! – Она театрально закатила глаза. – Big, cold, and… depressing? (Большая, холодная и депрессивная).

Я пожала плечами.

– Sometimes. (Иногда)

Она откусила кусок круассана, жестикулируя свободной рукой так, что я напряглась, что кофе сейчас польётся через край.

– You came here alone? (Ты прилетела сюда одна)

– Yes. (Да)

– Why? (Почему)

Вопрос был простой, но в нём было столько любопытства, что я опять почувствовала себя персонажем документалки и сделала вид, что очень занята протиранием стойки.

– Just… wanted a change. (Просто… захотела перемены)

Она внимательно на меня посмотрела поверх своих нелепых очков.

– You know, I respect that. (Знаешь, я уважаю это)

– What? (Что)

– Women who do crazy things alone. (Женщин, которые совершают безумные вещи в одиночку)– Она серьёзно кивнула. – Most people are so scared. (Большинство людей боятся).

Я чуть не сказала, что тоже боюсь, но решила приберечь это признание на потом. Лаура шумно отпила кофе, посмотрела по сторонам и наклонилась ко мне:

– Do you have any friends here? (У тебя есть здесь друзья)

– Not really. (Нет)

– Perfect.(Отлично) – Она довольно хлопнула ладонью по стойке. – I will be your first. (Я буду первой).

Лаура сказала это так, словно вручила мне официальный сертификат дружбы. Я поймала себя на мысли, что хочу ей верить. Хочу, чтобы кто-то сказал мне: «теперь ты не одна». И пусть даже она слишком громкая и странная, но сейчас это казалось лучшей идеей на свете. Лаура достала ярко-жёлтый, с какими-то наклейками и потёртыми углами телефон.

– Give me your number (Дай мне свой номер) – велела она.

Я продиктовала, и она тут же набрала, чтобы я сохранила её номер.

– Now you can call me anytime. (Теперь ты можешь звонить мне в любое время)

Она улыбнулась и немного смягчилась.

– I was alone too when I came here. (Я тоже была одна, когда переехала сюда)

Я подняла глаза.

– Really? (Правда)

– Really. – Она кивнула и вдруг замолчала.

Я поняла, что в ней есть не только этот бешеный напор, но и что-то ещё. Что-то уязвимое, как трещинка в керамической чашке. Лаура производила впечатление человека, которому необходимо присутствие других так же остро, как и воздух. Она говорила, потому что в словах пряталась от тишины. В её смехе было что-то излишне громкое, почти вызывающее, как будто она всё время подтверждала своё право на существование. И всё же я почти сразу почувствовала, что в этой женщине было слишком много неразрешённого, невыраженного и спрятанного под слоями привычной яркости. Лаура словно давно приняла решение не заглядывать внутрь себя, опасаясь обнаружить там безымянный страх оказаться ненужной и незамеченной. Секунду мы просто посмотрели друг на друга и мне стало тепло, но ровно через две секунды она снова включила свой режим вечного двигателя.

– So! Tomorrow you are free after work? (Итак. Завтра ты свободна после работы).

– I think so… (думаю да)

– Perfect. We will go to the market. I will show you the best cheap fruits in Palermo. (Отлично. Мы пойдём на рынок. Я покажу тебе самые дешёвые фрукты в Палермо).

– Cheap fruits? (дешёвые фрукты) – Я хмыкнула. – Sounds very… exotic. (Звучит очень экзотично).

– Trust me (доверься мне), – она сделала серьёзное лицо, – cheap fruits are the secret of survival. (Дешёвые фрукты – это секрет выживания)

Я засмеялась.

– See? (Видишь?) – Лаура довольно кивнула. – I knew you could be fun. You looked so… how to say… grey when I walked in. Like Moscow girl who forgot how to smile. (Я знала, что ты можешь быть весёлой. Ты выглядела такой… как сказать… серой, когда я вошла. Как московская девочка, которая забыла, как улыбаться.)

Улыбка застыла на моём лице. Серая? В Москве меня называли «слишком яркой» и «слишком эмоциональной», а здесь я серая.

– What time tomorrow? (Во сколько завтра?) – спросила я, старательно удерживая голос ровным.

– Ten! Perfect time for market! (Десять! Идеальное время для рынка!) – Лаура помахала рукой и вышла, оставив после себя запах духов и слово "grey", которое засело занозой под рёбрами.

Я прислонилась к стойке. Серая. Может, она права. Может, я и правда стала серой от усталости притворяться, что всё в порядке. От попыток быть невидимой, чтобы не мешать. От страха снова оказаться «слишком».

Я проснулась от крика под окном, от голоса, который орал что-то про «pomodori» так, будто объявлял начало революции. Палермо всегда громко просыпался. В Москве утро наступало постепенно с нарастающим шумом машин, гудящим метро под землёй. Люди шли на работу молча, уткнувшись в телефоны. Здесь утро врывалось в дом, как непрошеный гость, со скрипом ставен, лаем собак, рёвом скутеров и воплями соседок, перекрикивающихся через улицу.

– Mariaaa! Mariaaaa!

Я открыла глаза и посмотрела в потолок. На нём расползалась тонкая трещина, похожая на реку на карте. Я проследила её взглядом до угла, где она терялась в тени. Телефон завибрировал. Лаура: “Ciao bella! Ready for the market?” (Привет, красотка! Готова к рынку?) Я вздохнула, встала и подошла к окну. Внизу старик в выцветшей майке вытащил на улицу два пластиковых стула и сел, скрестив руки на груди. Через минуту рядом появился второй, потом третий. Они уселись в ряд, как зрители в театре, и уставились на улицу, как будто ждали, когда начнётся представление. Я улыбнулась. В Москве так не делают. Там люди прячутся в квартирах, в своих мирах. Здесь шумная жизнь текла на улице, вечно в чужих делах. Я налила себе воды из-под крана. Она была тёплой, с привкусом ржавчины. «Надо купить фильтр», – подумала я в сотый раз и снова забыла.

Мы шли по узким улицам, где тень почти не доставала до мостовой. Солнце било сверху, превращая камни в раскалённые сковородки. Воздух был густой, пропитанный запахом горячего асфальта, мусорных баков и жареного чеснока из чьего-то открытого окна. Лаура шла впереди, размахивая руками и что-то рассказывая. Я кивала, но слушала вполуха. Меня накрывал город. Скутер взревел за спиной, и водитель проехал в сантиметре от моего плеча, даже не притормозив. Лаура обернулась и рассмеялась:

– Welcome to Palermo! Here scooters are kings! (Добро пожаловать в Палермо! Здесь скутеры – короли!)

Мы свернули в переулок. Из окна второго этажа свешивалась пожилая синьора в цветастом халате. Она орала что-то вниз, размахивая мокрой тряпкой. Внизу ей отвечал мужчина с корзиной хлеба. Я не понимала ни слова, но было ясно, что это не ссора, а просто разговор.

– They are always like this, – пояснила Лаура, заметив мой взгляд. – Italians need to be loud. Otherwise, how do you know we are alive? (Они всегда такие. Итальянцам нужно быть громкими. Иначе как узнать, что мы живы?)

Рынок находился в лабиринте улиц, где каждый поворот казался одинаковым. Если бы я шла сюда одна, я бы уже навсегда поселилась у чьего-нибудь подъезда, с табличкой «Ищу выход». Но Лаура шла впереди, размахивая руками и рассказывая истории с такой скоростью, что я только кивала и пыталась не потеряться.

– Fresca! Fresca la frutta! (Свежие! Свежие фрукты!)

– Pesce! Pesce di oggi! (Рыба! Сегодняшняя рыба!)

– Signoraaaa! Guardaaaa! (Синьора! Смотрите!)

Голоса сплетались в один гул, пробиваемый рёвом скутеров, лаем собак и визгом детей. Где-то настойчиво звенел колокол церкви, но его почти не было слышно за базарным шумом.

– You see that man? (Видишь этого мужчину) – шептала она заговорщически, указывая на прилавок с помидорами.

– He always gives me better price. Because he is in love with me. (Он всегда продаёт мне по лучшей цене. Потому что влюблён в меня)

– Are you sure? (Ты уверена) – осторожно спросила я.

– Absolutely. (Абсолютно) – Она театрально закатила глаза. – I can feel these things. (Я могу чувствовать такие вещи).

Мы свернули за угол, и рынок раскрылся перед нами всеми запахами. Солёная вонь анчоусов смешивалась с ароматом жареного миндаля. Сладкий запах переспелых персиков спорил с едким дымом от жаровни, где шипели сардины. Пряный базилик, горький кофе из крошечной кофейни на углу, тёплый дрожжевой дух от лотка с хлебом – всё это обрушивалось разом, не давая вздохнуть.

В глазах рябило от красок: лимоны, персики, баклажаны, томаты. Все кричали, торговались, махали руками так, будто собирались устроить массовый спектакль.

– This is the best place in Palermo (Это самое лучшее место в Палермо), – сказала Лаура, и я почему-то ей поверила.

Она схватила меня за руку и потащила к прилавку с апельсинами.

– You must try Sicilian oranges. They will change your life. (Ты должна попробовать сицилийские апельсины. Они изменят твою жизнь.)

– My life? (Мою жизнь) – переспросила я смеясь.

– Yes. – Она очень серьёзно кивнула. – One bite and you forget all ex-boyfriends. (Один укус и ты забудешь всех бывших).

– Sounds powerful. (Звучит мощно)

– It is. (Так и есть) – Она подмигнула.

Я взяла один апельсин в руки. Он был тяжёлый, тёплый от солнца, и вдруг почувствовала, как внутри распускается что-то похожее на радость. Такое маленькое, но настоящее.

– Peel it. Now. (Почисти его. Сейчас.)

Я начала ковырять кожуру ногтями, толстая и плотная, она пружинила под пальцами. Из-под кожуры брызнул сок, попав на руки. Я вытерла ладонь о джинсы, но она осталась липкой, пахнущей цитрусом и сладостью.

– No, no, like this! (Нет, нет, вот так!) – Лаура выхватила у меня апельсин и ловко сорвала кожуру одним движением, по спирали.

– See? Easy. (Видишь? Легко.)

Я взяла дольку и откусила. Тёплый, сладкий сок потёк по подбородку. Я засмеялась, вытирая лицо рукой, и поймала себя на мысли, что никогда в жизни не ела апельсин на улице. Но здесь было нормой. Жизнь текла, на виду у всех, а я всё ещё пыталась спрятаться.

Мы подошли к прилавку с сыром. За ним стоял пожилой мужчина с пышными усами и красным носом. Он с важным видом нарезал тончайшие ломтики пекорино и выкладывал их на бумагу. Увидев нас, расплылся в улыбке:

– Belleeee! Che voleteeee? (Красавицы! Что хотите?)

Лаура тут же нырнула в разговор. Говорила быстро, громко, размахивала руками так, что чуть не задела стоявшую рядом женщину. Мужчина слушал, кивал, перебивал, смеялся. Я стояла рядом и чувствовала себя невидимой. В Москве покупка сыра занимала тридцать секунд: ткнул пальцем, заплатил, ушёл. Здесь даже выбор пармезана превращался в трёхактную драму с аплодисментами.

Лаура обернулась:

– Anna, you want to try? (Анна, хочешь попробовать?)

Я подошла. Мужчина протянул мне тонкий ломтик сыра на ноже. Я взяла его пальцами, он был маслянистым, скользким, и осторожно откусила. Сыр взорвался во рту солью, остротой, чем-то ещё, чего я не могла назвать.

– E allora? (Ну как?) – Мужчина наклонился ко мне, ожидая реакции.

– Buono. (Хорошо).

Лаура закатила глаза:

– Buono! – передразнила она мой тихий голос. – Anna, you need to say BUONISSIMO! (Анна, ты должна говорить ОЧЕНЬ ВКУСНО!) – Она повернулась к продавцу и прокричала: – È FANTASTICO!

Мужчина довольный засмеялся. Лаура купила сыр, и мы пошли дальше.

– You are too quiet, – сказала она, не глядя на меня. – In Italy, if you are quiet, people think you don’t like them. (Ты слишком тихая. В Италии, если ты тихая, люди думают, что ты их не любишь.)

Я хотела сказать, что В России, если ты громкая, думают, что ты хамка, но промолчала.

Мы пошли дальше, и я чувствовала себя слегка оглушённой от всех этих запахов, криков и итальянской безмятежной уверенности, что покупка еды это целый ритуал. Лаура внезапно остановилась у прилавка с зеленью и схватила огромный пучок базилика.

– Smell this. (Понюхай)

Я поднесла листья к лицу и вдохнула. Запах был настолько сильным и свежим, что мне захотелось купить сразу весь прилавок.

Пока я смотрела на цукини, она повернулась к торговцу и спросила:

– Quanto costa questo basilico? (Сколько стоит базилик)

Он назвал цену, и Лаура тут же начала с ним спорить, с таким выражением лица, будто от этого зависел мировой порядок. Я смотрела, как торгуется Лаура, размахивая руками, и думала, что никогда бы так не смогла и да и не хочу устраивать спектакль из-за двух евро. Хотя я ведь тоже устраиваю представление только для одного зрителя и называется он «я в порядке».

В какой-то момент торговец махнул рукой и сказал:

– Va bene! (Хорошо)

Лаура повернулась ко мне победительницей Олимпиады.

– See? (Видишь)

Следующим пунктом программы стала лавка с оливками. За ней стоял низенький, очень серьёзный дедушка в клетчатой кепке. Он смотрел на нас так, будто лично вырастил каждую оливку. Лаура обратилась к нему с таким пылом, что я подумала: «Вот сейчас он ей всё отдаст бесплатно».

– Vogliamo assaggiare. (Мы хотим попробовать)

Он молча кивнул и достал огромную ложку с оливками.

– You first (ты первая), – сказала Лаура, протягивая мне пластиковую вилку.

Я аккуратно подцепила зелёную оливку и осторожно откусила половину. В этот момент дедушка чуть наклонился вперёд и внимательно посмотрел мне в глаза, оценивая реакцию.

– Buona? (Вкусно)

Я кивнула так энергично, что чуть не подавилась.

– Buonissima! (Очень вкусно)

Он удовлетворённо кивнул и отступил. Лаура прыснула со смеху.

– Oh my God, Anna! – Она закрыла рот рукой, но смех прорывался сквозь пальцы. – You are like… how to say… puppy who wants to please everyone! (Ты как… как сказать… щенок, который хочет всем угодить).

Она сказала это со смехом, но я услышала правду. Я и правда была щенком. Тем, кто виляет хвостом, чтобы его погладили. Кто соглашается, даже когда была не согласна. «Но разве Лаура не такая же?» – защищалась я внутри. «Разве она не делает то же самое, только по-другому? Она тоже боится. Боится тишины. Боится остаться одна, вот и заполняет пустоту словами, смехом и спектаклями».

– Yes, yes, – Лаура похлопала меня по плечу, как утешают ребёнка, – you like everything. Always polite, always yes, yes, buonissima! (Да, да. Тебе нравится всё. Всегда вежливая, всегда да, да, очень вкусно!).

Получается, везде я делаю что-то не так. Она сказала это с такой лёгкой насмешкой, что у меня внутри что-то дрогнуло. Я поняла, что за её смехом иногда прячется оттенок снисхождения. Тонкий, почти незаметный, как перчинка, которую сначала не чувствуешь. Но в следующий момент она уже снова смеялась, и я решила не обращать внимания. В конце концов, у меня и так хватало комплексов, чтобы из ничего придумывать трагедии.

Я взяла пакет с оливками и пробормотала:

– Grazie.

Лаура уже ушла вперёд, а я стояла с пакетом в руках и думала: «Сколько можно подстраиваться? И почему мне стыдно за то, что я вежливая?» Мне захотелось сказать ей: «Я не щенок. Я просто не хочу быть хамкой». Но язык, как всегда, не повернулся.

Мы продолжили путь. Лаура рассказывала мне истории о местных – кто с кем спал, кто кого ненавидит, кто когда-то уехал в Милан и там разорился. Я кивала и чувствовала себя как зритель, которого пустили в закулисье. И где-то под этим ощущением новой дружбы жила маленькая мысль: «А точно ли я хочу, чтобы она знала обо мне всё»?

Мы вышли с рынка, и солнце ударило мне в лицо как пощёчина. Жара была липкой, густой, почти осязаемой. Рубашка прилипла к спине. Волосы слиплись на затылке.

– Hot, yes? (Жарко, да?) – Лаура обмахивалась рукой.

– Very. (Очень.)

Мы сели на край фонтана. Вода в нём была мутная, зеленоватая, но хотя бы давала иллюзию прохлады. Я опустила пальцы в воду, она оказалась почти горячей. Рядом кто-то включил радио на полную громкость. Итальянская попса, визгливая и бодрая. Город не умолкал ни на секунду. Я закрыла глаза и вдруг почувствовала, что этот город был слишком громким, слишком ярким, слишком живым. Он требовал присутствия, участия, реакции. Нельзя было просто молча пройти мимо. Нельзя было спрятаться в наушниках и своих мыслях.

– You okay? (Ты в порядке) – Лаура толкнула меня локтем.

Я открыла глаза:

– Yes. Just… hot. (Да. Просто… жарко)

– Andiamo! (Пошли) – Она вскочила. – I show you best granita in Palermo! (Я покажу тебе лучшую граниту в Палермо).

Я встала и пошла за ней, чувствуя, как город горячо обнимает меня, и не была уверена, что мне это нравится. Внутри меня шевельнулось странное чувство, словно я уже знала, что Лаура станет зеркалом. Тем, что покажет мне не только мою смелость, но и мои самые тонкие раны. Когда шла домой, я подумала, что жизнь здесь многому учит меня. Например, тому, что дружба может пахнуть и радостью, и солью.

В следующие дни всё происходило почти по расписанию. Лаура писала мне каждое утро. «Ciao complicata! Caffè oggi?» (Привет, сложная). «Annaaaa, vieni, ho trovato un negozio di scarpe pazzo!» (Анна, ну же, я нашла сумасшедший обувной магазин). «Don’t be boring, come!» (Не будь занудой, ну же)

Иногда мне это нравилось. Иногда казалось, что меня куда-то тянут за руку, и я не успеваю понять, хочу ли туда идти. Лаура избегала одиночества с той же настойчивостью, с какой я стремилась к нему. Для неё тишина была опасным пространством, где нечем было прикрыться, для меня же она становилась единственным местом, где можно было, наконец, перестать быть кем-то для других и позволить себе просто быть собой.

В один из вечеров мы сидели в маленьком кафе на углу. Лаура сразу начала рассказывать какую-то длинную историю про бывшего парня из Милана, который «не понимал её глубины». Я честно старалась слушать, но после третьего упоминания «он был идиотом», начала разглядывать свою чашку.

– And then I told him «You don't know anything about me»… (И тогда я сказала ему: «Ты ничего не знаешь обо мне!») – закончила она с трагическим вздохом.

– And what did he say? (И что он сказал)

– He said… – пауза для драматического эффекта, – You are too much. (Тебя слишком много.)

Она посмотрела на меня, ожидая поддержки. Я открыла рот, чтобы сказать что-то успокаивающее, но Лаура не дала мне вставить слово:

– Can you believe? TOO MUCH! Me! (Ты можешь поверить? СЛИШКОМ МНОГО! Меня!) – Она ударила ладонью по столу. – He was just boring. Boring Italian man who thinks woman should be quiet and cook pasta. (Он был просто скучным. Скучный итальянец, который считает, что женщины должны молчать и готовить пасту).

Я кивнула.

– You understand me, right, Anna? (Ты понимаешь меня, правда, Анна)

– Yes… (Да…)

– You always understand. – Она взяла мою руку. – This is why I like you. You never judge. Not like other people. (Ты всегда понимаешь. Вот почему ты мне нравишься. Ты никогда не осуждаешь. В отличие от других людей).

«Не сужу». Правильно. Я не сужу. Я просто киваю, соглашаюсь, улыбаюсь. Даже когда внутри кричу: «А что со мной? Ты хоть раз спросила, как у меня дела? Почему я вообще здесь?» Я улыбнулась, но внутри что-то дрогнуло. Я поняла, что боюсь сказать что-то не то. Боюсь, что если не соглашусь, она отстранится. Как будто я должна подтверждать её картину мира, чтобы сохранить наше хрупкое союзничество. А ведь это не такая уж и дружба, подумала я, но тут же отмахнулась: «Не будь занудой. У тебя, наконец, появилась подруга». В её рассказах было слишком много злости. И всё же я понимала, что она говорит так не от жестокости, а от обиды, той глубокой обиды, которая остаётся, когда человек раз за разом убеждается, что его не выбирают. Унижая прошлое и настоящее, Лаура словно пыталась уменьшить его значение и сделать утраты менее болезными. За всеми этими колкими словами скрывалось отчаянная попытка оправдать собственную ненужность.

– Anna? – Лаура нахмурилась. – Why so serious? (Почему ты такая серьёзная).

– Nothing. (Ничего) – Я отвела взгляд. – Just tired. (Просто устала)

– Again tired! – Она закатила глаза. – You are always tired, or working, or… I don't know. Sometimes I think you don't want to be my friend. (Снова устала. Ты постоянно усталая, или работаешь, или… я не знаю. Иногда мне кажется, что ты не хочешь со мной дружить).

Что-то внутри меня щёлкнуло.

– That's not fair. (Это нечестно.)

Слова вышли тише, чем я хотела. Лаура замерла с чашкой в руке.

– What? (Что)

Я сглотнула. Сердце билось так, будто я сейчас прыгну с обрыва.

– I said it's not fair. (Я сказала, это нечестно.) – Я подняла глаза. – I… I am tired. Really tired. Not because I don't want to be here. But because… (Я… я устала. Очень устала. Не потому, что не хочу здесь находиться. А потому что…)

«Потому что мне нужно время для себя. Потому что я не могу каждый день быть «понимающей подругой». Потому что я устала притворяться, что мне весело, когда мне хочется тишины». Но слова застряли в горле. Я посмотрела на Лауру, на её растерянное лицо, на приоткрытый рот и испугалась. Испугалась, что сейчас она скажет: «Okay, if you don't want…» (О’кей, если ты не хочешь) и уйдёт. И я снова останусь одна.

– Because what? (Потому что… что) – Лаура наклонилась ближе.

Я выдохнула.

– Because I work a lot. (Потому что я много работаю) – Голос звучал жалко. Как оправдание. – Sorry. (Прости)

Лаура откинулась на спинку стула.

– Uff, okay. – Она махнула рукой. – I thought you are angry with me or something. Don't be so dramatic, Anna! (Я думала, ты злишься на меня или типа того. Не будь такой драматичной, Анна)

Она засмеялась, как будто ничего не произошло. А я сидела и чувствовала, как внутри меня всё сжимается в один горячий комок стыда и злости.

Злости на себя за то, что снова не смогла. Снова выбрала «не поссориться», вместо «быть честной».

– Let's go! (Пойдём) – Лаура встала. – I show you one more place. Very beautiful! (Я покажу тебе ещё одно место. Очень красивое)

– I really need to go home… (Мне правда нужно домой…)

– Just five minutes! Come on, don't be boring! (Всего пять минут! Ну же, не будь занудой!)

Я встала и пошла за ней. Потому что так проще. Потому что «нет» всё ещё было самым страшным словом в моём словаре.

Мы шли по узким улочкам. Лаура что-то рассказывала, смеялась. Я шла рядом и чувствовала себя разделённой надвое. Одна Анна улыбалась, кивала, делала вид, что слушает. Другая кричала внутри: «Мне нужна тишина. Мне нужно побыть одной».

Лаура обернулась:

– Let’s go to bar! Just one drink! (Пойдём в бар! Только по одной!)

«Нет», – сказала внутренняя Анна.

– I’m tired… (Я устала…) – сказала внешняя.

– Always tired! (Всегда уставшая) – Лаура закатила глаза.

Я почувствовала себя занудной старухой, которой всё в тягость. Хотя на самом деле я просто хотела домой, лечь, выключить телефон и ни с кем не разговаривать. Лауре нужен был другой человек, чтобы почувствовать себя реальной. Глядя на неё, моё раздражение сменилось состраданием, потому что она не была способна вынести долгую встречу с собой.

Дома я скинула сумку на пол, прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Телефон завибрировал. «Grazie for today! You are the best! Tomorrow caffè?» (Спасибо за сегодняшний день! Ты лучшая! Завтра кофе?) Я смотрела на сообщение и не знала, что чувствовать. Тепло? Раздражение? Вину за то, что раздражаюсь? Пальцы сами набрали: «Of course!» (конечно). Я отправила и сразу пожалела. Всегда «конечно». Всегда «да». Даже когда хочется сказать: «Нет, Лаура, не завтра. Не послезавтра. Мне нужно время. Мне нужна тишина. Мне нужно перестать быть удобной». Я бросила телефон на диван и достала блокнот. «Сегодня я снова предала себя. Предала, когда промолчала. Предала, когда согласилась. Предала, когда написала «конечно» вместо «мне нужен перерыв». Почему я так боюсь? Боюсь, что она обидится? Уйдёт? Скажет, что я плохая подруга? Но разве я хорошая подруга, если постоянно вру? Если говорю «да», когда думаю «нет»? Рука дрожала. На странице появилось мокрое пятно. Я вытерла глаза и дописала: «Я не знаю, какая я. Но знаю, какой НЕ хочу быть. Не хочу быть той, которая соглашается из страха. Не хочу быть удобной. Не хочу быть невидимой».

Я закрыла блокнот и посмотрела на телефон. На экране – непрочитанное сообщение от Лауры три сердечка. Как печать одобрения. «Хорошая девочка, Анна. Ты сказала то, что я хотела услышать».

Я встала и подошла к окну. Внизу трое стариков всё ещё сидели на стульях. Молча смотрели на улицу. Один курил. Второй дремал. Третий просто сидел.

Им не нужно было заполнять тишину. Им не нужно было быть интересными. Они просто были. Я завидовала им. Завидовала Лауре за её лёгкость. Презирала за её поверхностность. Жалела за её страх. И жалела себя за то, что не могу быть честной даже сама с собой.

Наутро я проснулась с ясной, прозрачной головой, будто за ночь внутри меня что-то расслоилось: чужие ожидания ушли на одну полку, мои желания – на другую. И между ними, наконец, появилась тонкая перегородка. Я заварила кофе и встала у окна. Улица просыпалась. Кто-то внизу перекрикивался с соседом через балкон. Где-то лаял пёс. Я подумала, что именно ради этого утра я и приехала сюда. Чтобы жить. Чтобы узнавать, кто я, когда никто не диктует, кем мне быть. Телефон молчал, Лаура не писала. И пусть эта тишина немного колола, в ней было больше свободы, чем обиды. Я поняла, что буду с ней общаться, но мне больше не нужно будет всё время стараться понравиться. Не нужно будет жертвовать своим покоем ради чужой яркости. Я снова открыла блокнот и рука сама вывела строчку: «Я имею право быть сложной и имею право быть собой». В этот момент я почувствовала, как внутри становится тихо. И в этой тишине жила осторожная вера, что я всё ещё учусь, но с каждым днём всё меньше прячу своё настоящее лицо. Когда я вышла на улицу, солнце ярко светило в глаза. Я зажмурилась и улыбнулась. Жрица внутри меня шептала:

– Ты знаешь всё, что нужно. Просто начни доверять.

Глава 3

Сегодня я проснулась рано. Свет падал и отражался в пыльных уголках, напоминая о том, что все привычные маршруты мыслей исчезли. В комнате было тихо. Тишина была похожа на вакуум, с одной-единственной мыслью: «Ну и что ты теперь будешь делать»? Каждая попытка придумать план мгновенно рушилась. В теле ощущалась странная тяжесть и одновременно лёгкость. Я встала и открыла окно. Во дворике на первом этаже уже пили кофе два соседа, пожилые сеньоры с лицами, словно высеченными из старого оливкового дерева. Один поднял глаза и кивнул мне, будто мы знакомы сто лет.

– Buongiorno, signorina! (Доброе утро, синьорина)

– Buongiorno… – сказала я.

 Я сварила кофе в турке, которую купила два дня назад. Пахло обжаренными зёрнами и чем-то почти настоящим. Усевшись за стол, я долго смотрела на кружку, как будто оттуда мог кто-то выйти и подсказать, как дальше жить. В Москве я всегда спешила. Там у меня был график, тревоги, списки дел. А здесь только пустота. От этой мысли по спине побежали мурашки. Я подняла голову, и впервые за много дней позволила себе признать, что мне очень страшно.

После второго кофе я всё же решила выйти. Сидеть в квартире и разглядывать трещины на плитке – занятие не самое продуктивное. Я надела своё обычное «универсальное» платье: серое, не мнущееся и не запоминающееся. Палермо дышал солнцем. У лавки с булками уже стояла очередь, в воздухе пахло корицей и жареными орехами. Я медленно шла вдоль витрин, чтобы хотя бы на пару часов отвлечься от ощущения пустоты. Маленький магазин одежды, который я обычно обходила стороной, казался мне слишком нарядным, «не про меня». Но сегодня я остановилась. Витрина была выложена тканями в приглушённых оливковых и пудровых оттенках. Среди них висело простое, цвета персика, платье. Никаких ярких деталей, только мягкая складка по подолу и тонкий пояс. От платья веяло чем-то очень спокойным и радостным. Я сделала полшага ближе.

– Нет, ну зачем тебе это? Ты же приехала сюда с одним чемоданом и планом экономить. Ты не та женщина, которая покупает себе такие платья.

Я поймала своё отражение в стекле. Там стояла девушка с усталыми глазами и бледной кожей. Девушка, которая всю жизнь ждала разрешения быть красивой. В груди что-то кольнуло. Я отошла от витрины и пошла дальше, но с каждым шагом платье всё отчётливее стояло у меня перед глазами.

Дойдя до конца улицы, я повернула обратно. Шла медленно, как будто что-то удерживало меня за плечи. На подходе к витрине сердце застучало чаще.

– Ты правда пойдёшь туда? Ты ведь никогда так не делаешь. Это нерационально.

Я остановилась. Платье по-прежнему висело там, в мягком свете, как будто знало, что я всё равно вернусь. Я глубоко вдохнула и толкнула дверь. Внутри пахло едва слышными духами. Магазин был маленьким, всего пара стоек с вещами и столик с украшениями ручной работы. За прилавком стояла женщина лет пятидесяти с чёрными короткими волосами и очень спокойным лицом.

В своём воображении я стояла в примерочной, но на самом деле я так и не сделала этот шаг. Не решилась даже попросить снять платье с витрины. Я стояла, осторожно касаясь пальцами ткани, будто так могла примерить его хоть краешком души. Платье казалось абсолютно чужим. Слишком лёгким, слишком красивым, одним словом, не для таких, как я.

Внутри кто-то скептически фыркнул:

– Ты серьёзно? Ты переехала в другую страну, чтобы разориться на какой-то тряпке? Это глупо.

Я отошла, и моё сердце сжалось. В горле встал ком, который я знала очень давно, из того времени, когда мне объяснили, что женственность опасна. Что красота – это слабость и я должна быть практичной. Я ещё раз посмотрела на платье. Оно висело там, чуть колышась от вентилятора, как будто ждало, что я всё же решусь. Но я только сильнее сжала ремешок своей сумки и отвернулась. Нет. Не сегодня. Не время.

Колокольчик над дверью звякнул ещё раз, и я обернулась. В магазин вошла женщина неопределённого возраста, как хорошее вино или любимая книга без даты издания. На ней было простое чёрное платье, но оно сидело так, будто было создано исключительно для того, чтобы подчёркивать её присутствие, а не фигуру. Высокая, с чуть серебряными прядями в тёмных волосах, она двигалась медленно, словно пространство должно было подстроиться под неё, а не наоборот. Это была не та красота, которая старается понравиться. Это была красота, которая разрешила себе быть. Она огляделась, легко кивнула продавщице и сразу направилась к стойке с самыми яркими платьями. Без суеты сняла одно, второе, третье.

– Это слишком, – пробормотала я себе под нос.

Женщина, услышав, обернулась и улыбнулась.

– Слишком – это мой любимый размер, – сказала она спокойно. – Всё остальное обычно бывает маловато.

– Простите, – сказала я, – вы… очень красиво это сказали.

– Я знаю, – без тени кокетства ответила она и протянула руку. – Меня зовут Виола.

– Анна, – сказала я.

Виола посмотрела на меня внимательно, будто заглядывая чуть глубже, чем принято между незнакомыми людьми. Она взяла охапку платьев и направилась к примерочной, обернувшись на ходу:

– Если хочешь, потом пойдём выпьем кофе. Такие встречи редко бывают случайными.

И она исчезла за занавеской, оставив после себя ощущение, как будто в моей жизни только что открылось окно, чтобы внутрь вошёл воздух. Из примерочной Виолы доносился негромкий шорох ткани. Занавеска отъехала, и Виола вышла в платье цвета тёмного изумруда. Оно бережно обнимало её фигуру, как будто знало, что перед ним женщина, с которой нужно обращаться уважительно.

– Ну как? – спросила она, смотрясь в зеркало.

– Вам… очень идёт, – сказала я, и это прозвучало честнее, чем все комплименты, которые я когда-либо говорила.

– Я знаю, – снова сказала Виола, но теперь мягче. – Но знаешь, так было не всегда.

Она посмотрела на меня через отражение, и этот взгляд вдруг стал тяжелее, как у людей, которые помнят свои прежние версии.

– Когда-то я заходила в такие магазины, как ты сейчас, – продолжила она, медленно поправляя бретельку. – Стояла и думала: «Это не для меня. Мне бы что-нибудь незаметное, чтобы не привлекать внимания. Чтобы не раздражать». Я была идеальной серой мышью. Даже слишком хорошей в этом.

Я почувствовала, как внутри что-то болезненно отозвалось.

– И что изменилось? – спросила я тихо.

Виола пожала плечами.

– Я устала быть маленькой. Устала жить так, будто моя задача никому не мешать своим существованием.

Она сняла платье и аккуратно повесила его обратно.

– Ты знаешь, – сказала она, – самое странное не в том, что мы не любим себя. Самое странное, что нас этому очень хорошо научили.

Я молчала. В голове всплывали знакомые фразы: «будь скромнее», «не высовывайся», «кому ты такая нужна».

Виола взяла ещё одно светлое, почти молочное платье.

– Это я возьму, – сказала она. – А ты?

Я посмотрела на своё персиковое платье. На своё отражение. На женщину напротив, которая когда-то была такой же сомневающейся и зажатой.

– Я ещё думаю, – сказала я.

Виола усмехнулась.

– Конечно, думаешь. Мы же с тобой умные девочки. Только, – она наклонилась ко мне и сказала почти шёпотом, с лёгкой усмешкой, – иногда думать – это просто красиво названное «бояться».

И в этот момент мне вдруг стало ясно, что эта женщина появилась здесь не случайно. Она была как живая версия того, кем я могла бы стать, если перестану бояться.

Виола вошла в кафе тихо, почти скользя по полу, но её присутствие ощущалось сразу: лёгкая осанка, аккуратный поворот головы, взгляд, который одновременно наблюдает и оценивает. Мы сидели в маленьком кафе за углом, где столики стоят так близко друг к другу, что чужая жизнь невольно становится частью твоей. Пахло кофе и апельсиновой цедрой.

– Я всегда любила такие кафе, – сказала она, – здесь никто не притворяется. Все просто живут.

Она заказала эспрессо и воду.

– Ты ведь думаешь, что я такой родилась? – спросила Виола, помешивая кофе. – Вот эта уверенная женщина, которая без колебаний примеряет яркие платья и не извиняется за своё присутствие?

Я пожала плечами.

– Кажется, что да. Что есть такие люди… из другого теста.

Виола почти грустно усмехнулась.

– Я была классическим гадким утёнком. Худая, сутулая, с вечно опущенными глазами. Я умела быть незаметной так, что могла растворяться в комнате. И знаешь, что самое обидное?

– Что? – спросила я.

– Мне это нравилось. Потому что быть невидимкой безопасно. Когда на тебя не смотрят, тебя не могут отвергнуть.

Она говорила спокойно, и каждое слово как будто попадало в заранее приготовленные места внутри меня.

– Я долго думала, что женственность – это что-то опасное, – продолжила Виола. – Что если я стану красивой, меня обязательно ранят. Используют. Осудят. Или что ещё хуже, полюбят не меня, а образ.

Она пристально посмотрела на меня, пытаясь разглядеть не лицо, а внутренний пейзаж. Я почувствовала, как у меня сжались пальцы на чашке.

– И что вы сделали? – спросила я.

– Я перестала ждать разрешения. Сначала было очень неловко. Я училась смотреть на себя не глазами других, а своими.

Она улыбнулась.

– Лебедем я стала не потому, что выросли крылья. А потому что перестала прятать шею.

– У вас очень… точные метафоры, – сказала я.

– Это профессиональная деформация бывших серых мышей, – подмигнула она. – Мы долго сидим в тени и много думаем.

Мы замолчали. За соседним столиком кто-то спорил о жизни, бариста звякал чашками, а я почувствовала, что мне не хочется никуда бежать. Мне хотелось остаться в этом разговоре, в этой новой возможности быть собой. Виола была человеком, чья внешняя лёгкость и уверенность скрывают целый внутренний мир борьбы и переживаний. На первый взгляд это женщина, которая умеет жить красиво и легко, словно сама жизнь ей улыбается. Но под этой поверхностью кроется прошлое, полное обид, сомнений и серых лет. Её лицо, мягкое, но с острыми чертами выражало одновременно и зрелость, и лёгкую печаль. В глазах стояла глубокая ясность и тихая строгость, как у человека, который видел свои слабости и научился превращать их в силу. Её уверенность была не наградой, а результатом долгой внутренней работы, а каждая улыбка проявлением глубокой внутренней свободы, которая не требует подтверждения извне. Она одновременно загадка и наставница, мягкая и строгая, прекрасная и реальная, с тенью прошлого, которое она уже научилась любить.

Виола наклонила голову, посмотрела на меня и сказала:

– Давай сделаем маленькую вещь. Это не магия, а просто разговор с собой. Попробуй.

Она положила руки на колени, закрыла глаза и глубоко вдохнула.

– Сначала, – объяснила она, – представь себя пятнадцатилетней. Ту, которая боялась хотеть и пряталась, чтобы быть «правильной». Позволь ей сесть рядом и тихо скажи: «Я вижу тебя».

Я закрыла глаза и ощутила странную тяжесть на плечах, тяжесть всех «нельзя» и «не положено». Постепенно с каждым вдохом, эта тяжесть начала смещаться вниз, словно мягкий песок.

– Теперь вспомни, – продолжала Виола, – то платье, которое ты так хотела. Почувствуй ткань на коже, запах нового, лёгкость. Представь, что оно твоя свобода. Смотри на себя глазами, которые любят.

– И последний шаг, – сказала Виола. – Подними плечи. Почувствуй шею и скажи: «Я имею право быть красивой, мягкой и сильной».

Я тихо повторила слова и почувствовала, как будто давно закрытая дверца, наконец распахнулась.

– Видишь? – улыбнулась она, открывая глаза. – Это не платье делает тебя лебедем. Это внимание к себе. К своим желаниям. К своим маленьким радостям.

Мы вышли из кафе уже в сумерках. Палермо в этот час выглядел будто, наконец, позволял себе быть не выспавшимся, немного растрёпанным и от этого особенно живым. Виола шла рядом, легко, без суеты, как человек, который давно никуда не торопится, потому что уже пришёл.

На следующее утро я проснулась без будильника. Сделала кофе и села за стол на кухне. Сквозь окно доносились звуки жизни, в которой меня пока не было: внизу кричал мальчик, уронивший мяч, кто-то громко разговаривал по телефону, сосед на балконе поливал свои растения и напевал под нос. А я сидела и думала: «Что я вообще здесь делаю?» У меня не было плана, как жить. Не было даже смелости признаться, что я уехала не «начинать новую жизнь», а просто убежала. И вот теперь, когда никто меня не тормошил, я впервые столкнулась лицом к лицу с пустотой. Это была очень честная пустота. В ней не было ничего, кроме меня само́й.

Я посмотрела на свои руки, тонкие запястья, которых я всегда стеснялась. В этом свете я казалась себе какой-то особенно незащищённой. И всё же где-то глубоко шевельнулось странное: «Может, эта пустота и есть шанс»?

Чтобы хоть чем-то занять руки, я начала уборку. Протирала полки с таким рвением, будто пыль была причиной всех моих страхов. Переставила книги по цветам, перемыла чашки, аккуратно сложила свои три свитера – один чёрный, два серых. Наблюдая за этим унылым рядом, я подумала: «Я же сама себя когда-то превратила в человека без цвета».

В комнате пахло средством для мытья пола с лимоном, и я открыла настежь окно. В лицо сразу ударил жаркий воздух. Откуда-то снизу пахло свежей выпечкой. Я села на край кровати и позволила себе задать вопрос: «А если бы мне можно было всё? Если бы я могла выбирать не из страха, не из экономии, не из вины… А просто потому, что хочу»? Ответ пришёл очень быстро: «Я бы купила то платье». Я даже рассмеялась от абсурдности этой мысли. В моей семье такие поступки считались верхом легкомыслия.

– Зачем? Ты что, королева? – сказала бы мама.

– Это деньги на чёрный день! – сказала бы бабушка.

И всё же внутри оставалась крошечная искра, что может, я правда имею право на что-то красивое?

Вечером я надела своё унылое серое платье и вышла. На улице светило золотое, мягкое солнце, будто город хотел загладить мою утреннюю тоску. Я медленно шла и смотрела по сторонам, как турист, который разглядывает жизнь через стекло. Смотрела на фасады домов с потемневшими ставнями, на верёвки с бельём, на собак, лениво дремавших у порогов. Все эти сцены казались мне декорацией чужой жизни, в которую я так пока и не вписалась. Когда я снова подошла к тому самому магазину, сердце тихо кольнуло. Платье висело на том же месте. Витрина отражала меня с растрёпанными волосами, в безликом сером платье, с этим моим усталым, но уже чуть более живым взглядом.

– Ты ведь даже не знаешь, куда его наденешь, – пробормотала я себе под нос.

– И что? – ответила я же, чуть громче, чем собиралась.

Я прижала ладонь к холодному стеклу и вдруг услышала внутри голос мамы, такой чёткий, как будто она стояла рядом.

– Зачем тебе эти глупости? Платье – это пустая трата. Купи себе что-то практичное. Ты опять хочешь выглядеть как кукла? Лучше отложи деньги. В жизни всё непредсказуемо.

В детстве я слышала эти фразы так часто, что они проросли в меня, как сорняки. Сначала я с ними спорила, а потом просто согласилась. Было проще стать «разумной», «скромной», «удобной». Я вспомнила, как в пятнадцать лет копила карманные деньги на летнее платье в мелкий цветочек с тонкими лямками, которое увидела в журнале. Когда я всё-таки купила его и пришла домой, мама даже не взглянула.

– Ты что, собираешься в нём по улицам шататься? У тебя вообще голова есть?

Тогда я молча убрала его в шкаф, так и не надев, а потом подарила соседской девочке. Сейчас, глядя в витрину, я вдруг поняла, что во мне всё ещё живёт та пятнадцатилетняя девочка. Она стояла внутри меня, чуть ссутулившись, и всё ещё спрашивала:

– Можно мне хоть раз что-то просто потому, что мне хочется?

Грудь сдавило, и слёзы подступили к глазам. Я быстро их смахнула, чтобы никто не заметил. Вокруг всё было так буднично: люди куда-то спешили, звякали велосипеды, где-то лаяла собака. А я стояла в этом шуме, и мне казалось, что если сейчас уйду, то снова предам ту девочку, которая так и не позволила себе быть красивой. Я глубоко вдохнула и сказала себе почти шёпотом:

– Ты взрослая. Ты имеешь право выбирать, даже если никто не одобрит.

От этого шёпота мне стало немного легче. Я стояла так ещё, наверное, минуту. Эта минута показалась длиннее всех месяцев подготовки к переезду. Внутри шёл настоящий бой:

– Ты не можешь позволять себе роскошь.

– Это не роскошь. Это маленькая радость.

Я сделала шаг. Дверь открылась с тихим звоном колокольчика. В комнате царила мягкая полутень, и я ощутила странное ощущение, как будто переступила невидимую черту. Продавщица узнала меня и приветливо улыбнулась.

– Buonasera, signora (добрый вечер, синьора), – тихо прозвучало в полутьме.

Я кивнула в ответ.

– Buonasera.

Я показала на платье.

– Posso… provarlo? (Я могу примерить)

– Certо (конечно), – сказала она и так легко сняла его с вешалки.

Я прошла в примерочную. Занавеска плотно закрылась, и мир снаружи исчез. Я осталась один на один со своими страхами и с этим платьем. Сняв своё серое, бесформенное платье, я повесила его на крючок. Потом надела новое, и ткань мягко скользнула по коже. Я стояла и смотрела на своё отражение не мигая. В этом зеркале не было привычной женщины, которая всё время извиняется за себя. Не было серого фона. Не было того вечного взгляда «я просто мимо проходила, не обращайте на меня внимания». В зеркале стояла кто-то новая, спокойная, как будто всё напряжение последних лет спало с плеч. Я вспомнила все свои детские желания, которые так и не сбылись. Все моменты, когда я отказывалась от красивого, потому что «не положено», «не практично», «слишком дорого для тебя». Себя пятнадцатилетнюю с тем платьем в мелкий цветочек, которое так и не надела. И вдруг мне стало так горько за эту девочку. За то, что никто не сказал ей: «ты можешь». Что никто не поддержал её хрупкие желания. Я поняла, что во мне не было прежнего сопротивления, возможно, это заслуга вчерашнего знакомства с Виолой.

– Я возьму его, – сказала я себе почти шёпотом.

 Когда я вышла из примерочной, продавщица встретила меня всё той же спокойной улыбкой.

– Molto bello (Очень красиво), – сказала она мягко.

– Sì… – я кивнула и добавила тихо: – Lo prendo. (Я возьму)

Она не стала спрашивать, уверена ли я, и аккуратно сложила платье в бумажный пакет. Расплачиваясь картой, я старалась не смотреть на сумму. Деньги на экране мелькнули и исчезли, но внутри осталось странное, почти детское чувство, что я сделала что-то важное.

Когда я вышла на улицу, солнце уже садилось. Я шла так осторожно, будто несла в руках что-то хрупкое, что может разбиться от любого резкого движения. Пакет в руке казался почти невесомым, но в нём лежало то, что весило больше, чем ткань. На улице всё казалось чуть ярче, свет фонарей был теплее, а воздух мягче. Люди обходили меня, торопясь домой, а я словно замедлила время.

В голове всё ещё звучали знакомые голоса:

– Зачем тебе это?

– Ты опять делаешь глупости.

– Будешь потом жалеть.

Но я больше не хотела им верить. Я слишком долго жила так, как будто любое моё желание нужно сначала согласовать с невидимой комиссией, спрашивать разрешения у прошлого, страхов и маминых взглядов.

Открыв дверь квартиры, я замерла на пороге. Вечерний свет падал в комнату под таким углом, что она выглядела такой уютной. Такой… моей. Хотя совсем недавно я думала, что это просто вре́менное укрытие. Накатила странная уверенность, что я могу быть хозяйкой своей жизни, даже если всё вокруг ещё не идеально. Даже если у меня пока одна пара нормальной обуви и неясное будущее.

 Я осторожно развернула пакет, ткань чуть шуршала. Взяв платье в руки, оно было такое лёгкое, что казалось, сейчас взмахнёт и улетит, я подняла его перед собой и вдруг, совсем по-детски, улыбнулась. С той самой чистой радостью, которую всегда прятала. Я привыкла бояться даже маленьких удовольствий, как будто они непременно обернутся наказанием. Как будто за каждое «хочу» нужно расплачиваться. Но сейчас никто не стоял за моей спиной с укоризненным взглядом. Никто не говорил «ты опять делаешь глупости». Никто не отбирал мою радость. Я положила платье на стул, отошла на пару шагов и посмотрела. Вечерний свет ложился на него мягко, почти торжественно. Где-то внутри всё ещё дрожал голос тревоги: «Зря ты… Неразумно»… Но он звучал уже тише. И другой голос, тот самый, маленький, робкий уже говорил громче: «Посмотри, как это красиво. Ты имеешь право на красоту просто так».

Повесив платье на вешалку так бережно, будто оно могло обидеться от неосторожного жеста, я подошла к кухонной полке и достала свой единственный красивый бокал. Тот самый, что всё время берегла «для особого случая». Смешно, как часто мы откладываем радость. Как будто она обязана приходить только в сопровождении каких-то грандиозных событий. Открыв бутылку вина, которую купила ещё в первую неделю, я налила немного и села у окна. За стеклом медленно угасал день. Палермо в этот час становился особенно мягким, будто город сам уставал от своей дневной суеты. Я смотрела, как в окнах напротив зажигается свет, как женщина на балконе поливает герань, а пожилой сосед выносит на улицу стул. И впервые я не чувствовала себя лишней, не чувствовала, что должна заслужить право на этот вечер. Я подняла бокал. Сначала за себя. Потом за девочку, что так долго боялась хотеть. А потом за женщину, которой я постепенно становлюсь.

– За тебя, – сказала я тихо.

Я закрыла глаза и позволила себе эту минуту без вины, тревоги и оглядки. И когда я снова посмотрела на платье, мне показалось, что оно улыбается мне в ответ.

Глава 4

Это случилось во вторник, когда я решила, что жить нужно с достоинством, даже если в холодильнике только лимон, открытая баночка маслин и забытая половинка лука. Я нарядилась в то самое платье с витрины. Оно выглядело как компромисс между римской богиней и женщиной, которой просто надоели чёрные легинсы. Я надела его и пошла в библиотеку, потому что там был кондиционер. В библиотеке пахло бумагой, кофе и старой мебелью, как будто здесь хранилась не просто литература, а чужие жизни. Забравшись в угол у окна с видом на апельсиновый дворик, я открыла книгу и сделала умное лицо. Рядом с книгой я положила на салфетку дольку лимона из воды, которую взяла на входе. Он лежал на столе, как маленький жёлтый якорь. Именно в этот момент я почувствовала чей-то взгляд. Это был не взгляд «скользнувший случайно», а такой пристальный, словно кто-то проверял настоящая я или опять прикидываюсь. Я подняла глаза. Он стоял у полки с книгами по архитектуре и смотрел. Высокий, темноволосый, в сером пиджаке поверх белой рубашки, которую нормальные люди надевают только на свадьбы или на похороны, а он просто в библиотеку. Его глаза были бодрящие, как чёрный кофе без сахара. И конечно же, он заговорил первым, потому что такие мужчины не ждут приглашения. Он подошёл к полке с книгами, взял толстенный том по истории сицилийского барокко, полистал его, и бросил короткий взгляд в мою сторону.

– Вы читаете Перекрестова? – спросил он, кивнув на книгу в моих руках.

Я посмотрела на обложку. Это был «Психоанализ пространства», я схватила его чисто из-за обложки.

– Да… – сказала я неуверенно. – Очень… глубокий.

– Глубокий, да, – он усмехнулся, – как тарелка минестроне у моей бабушки. Там и макароны, и картошка, и мясо, и непонятно, зачем всё сразу.

Он говорил без акцента. С этим ленивым сицилийским тембром, который будто бы шепчет: «У нас всё под контролем. Даже ты».

– Я Леонардо, – сказал он, легко, почти изящно поднимая бровь. – Но, прошу, без «да Винчи».

– Анна, – ответила я, стараясь не выдать внутреннюю панику. – Просто Анна, без Каренина.

Он усмехнулся.

– А у вас, русских, всегда так, литературная отсылка, как форма флирта?

– Нет, – пожала плечами я. – Иногда это просто защита от таких, как вы.

Он не растерялся.

– Тогда я приму это как комплимент. У вас есть любимое место для кофе? – спросил он, как будто мы не в библиотеке, а в старом фильме, где герои с первой сцены знают, что им суждено целоваться под дождём. Я удивлённо моргнула, на секунду забыв, где я и кто я. Ведь я сюда шла исключительно за кондиционером и самоидентификацией, а не за кофе с Леонардо в льняном пиджаке.

– Я… – начала я.

– Есть одно место с видом на море. Пахнет как настоящий Палермо – немного кофе, немного соли, и чуть-чуть дизеля.

– Романтично, – заметила я.

Он подмигнул.

– Идеальное комбо для русской души.

– Вам не кажется, что вы слишком уверенно рассуждаете о русской душе, зная меня меньше трёх минут?

– Я архитектор и много работаю с конструкциями.

Он подался ближе.

– А русская душа – одна из самых красивых.

У меня внутри будто включили сигнализацию. Не громкую, а как у холодильника, когда ты слишком долго держишь дверь открытой: «пи-и-и-и-и-и» – определись уже, ты берёшь что-то или просто замерла в нерешительности. Он казался мне одновременно очень правильным… и чуть-чуть опасным. Даже слишком правильным, как красиво сложенный чемодан, на который приятно смотреть, но если вытащить одну рубашку всё развалится. Он говорил уверенно, но вдруг запнулся, листая книгу, которую всё ещё держал в руках. Том выскользнул и глухим звуком ударился о пол. Леонардо тихо, почти смущённо выругался по-итальянски. В этот момент он перестал быть собранным «архитектором системы» и стал просто мужчиной, которому неловко.

– Ненавижу, когда падают вещи, – сказал он, поднимая книгу. – Всё должно быть под контролем.

– Иногда полезно отпустить контроль.

– Вы так думаете?

– Я стараюсь так жить.

Лео внимательнее посмотрел на меня. Между нами повисла пауза. Он кивнул, как человек, не ожидавший возражений, но принял их с интересом. Шагнув ближе, насколько это было возможно, но не навязчиво, спросил.

– Так как насчёт кофе?

Я посмотрела на дольку лимона, он уже подсох и стал матовым, потеряв свою дерзкую яркость, и всё же, кивнула.

– Ладно. Один кофе,– сказала я. – И только потому, что мне интересно, как пахнет дизель в вашем понимании.

Он улыбнулся.

– Один – это всегда начало.

Мы вышли из библиотеки, и воздух обрушился на нас как горячее полотенце из турецкой сауны. Я немного пожалела, что надела платье, ткань липла к коже, а Леонардо шагал так легко, как будто с утра подружился с погодой лично. Он шёл чуть впереди, но не настолько, чтобы это выглядело грубо. Скорее демонстративно, словно подсказывал: «Следуй. Я веду». Меня это одновременно раздражало и… привлекало. Ненавижу это чувство. Когда ты вроде бы взрослая, осознанная, учила психоанализ и гештальт, но всё равно хочешь понравиться. Чтобы тебя похвалили, одобрили. Поставили галочку: «хорошо адаптируется, можно взять с собой».

Он рассказывал что-то про здание рядом, как его проектировали, про колонны и архитектора. Я слушала вполуха, потому что всё внимание ушло на ощущение кто я рядом с ним? Вроде женщина. Вроде самостоятельная. Но как только он начал говорить уверенным голосом, часть меня автоматически села на стульчик и сложила ручки. Ужас. Нежный, интеллигентный ужас. Снаружи – лёгкий флирт. Внутри – метафорическая кнопка «тревога» мигала красным.

Кафе оказалось и правда с видом на море. Небольшое, шумное, с цветными стульями и ощущением, что здесь все друг друга знают с рождения. Официант кивнул ему, как старому другу и сказал мне:

– Ты с Лео? Тогда тебе сразу эспрессо, sì?

Ты с Лео. Меня кольнуло, но я улыбнулась, потому что именно в такие моменты, между эспрессо и чужими фразами, рождаются первые предчувствия, что ты, возможно, не просто зашла на кофе, а зашла в чужую систему координат и очень скоро придётся выбирать жить в ней или выйти.

Мы сели у самого края. Море блестело, как витрина дорогого магазина. Леонардо рассказывал про Палермо, про здания, которые «должны стоять веками» и немного о своей жизни.

– Я люблю порядок, – сказал он, размешивая кофе. – Он успокаивает. Когда все на своих местах, мир становится предсказуемым.

– А если мир не хочет быть предсказуемым? – спросила я.

Он посмотрел на меня чуть прищурившись.

– Тогда его нужно направить.

Я отпила свой кофе. Леонардо сидел напротив меня, и я ощущала, что передо мной не просто человек, а сложная, почти недоступная конструкция. Его лицо было правильным, созданным по строгим правилам красоты и меры, но глаза выдавали скрытую усталость, о которой он никогда не говорил, как будто это было слишком личное, чтобы делиться с миром. В этой усталости таилась едва заметная уязвимость, но она делала его живым человеком, который борется с внутренними штормами, даже если внешне он кажется холодным и уверенным. Осанка была прямой, но не горделивой, скорее напряжённой, словно каждый мускул держал его в узде. Я думала о нём с тревогой и восхищением одновременно, каждое его слово, каждый жест казались тщательно продуманными и складывались в невидимую схему, по которой он управлял пространством между нами. В этом контроле одновременно была забота и давление, и я чувствовала, что нахожусь на грани, словно стою на краю, откуда можно шагнуть и потеряться в его мире или остаться на своей стороне и сохранить себя.

Через несколько дней я пришла на встречу на двадцать минут раньше, потому что мне нужно было освоить территорию. Я выбрала кафе, в котором уже была. Хотела, чтобы хоть что-то в этом уравнении было мне знакомо. Официантка, видимо, меня узнала и кивнула с полусонной улыбкой. Я села у окна, заказала стакан воды с лимоном и попыталась ровно дышать. Было ощущение, будто я снова восемнадцатилетняя. Слишком напряжённая, и на всякий случай готовая сбежать, если разговор пойдёт не туда.

Леонардо пришёл вовремя, ни на минуту позже, ни на минуту раньше. На нём был новый пиджак, снова белая рубашка, и всё тот же запах дорого парфюма, который чувствуется, но не навязывается. Именно такой аромат мог бы называться: «Вы в надёжных руках».

– Ты пришла пораньше, – заметил он, присаживаясь напротив. – Это приятно. Значит, ты из тех, кто уважает время.

– Или из тех, кто всё время боится всё испортить, – усмехнулась я, прикрывая неловкость.

Он наклонился чуть ближе и пристально посмотрел:

– Я не думаю, что ты можешь что-то испортить.

Мой желудок сжался от того, как легко я снова начала искать в чужих глазах подтверждение собственной ценности.

Он заказал себе кофе, а мне, не спросив, лимонад.

– Я подумал, что сейчас слишком жарко для кофе. Ты согласна?

– Ну… да. В принципе.

– Видишь, как просто.

В этот момент я ещё раз убедилась, что он не просто мужчина, он тот, кто знает, как всё должно быть. Тот, кто выбирает меню за тебя, потому что уверен, что так будет лучше. Я пыталась не напрягаться, ведь это забота вроде бы. Леонардо расспрашивал о работе, о том, как долго я в Палермо, шутил про моё «литературное лицо», и с лёгкой иронией заметил, что я «слишком много анализирую». Я рассмеялась, но где-то внутри появилась маленькая трещинка, потому что я слышала это раньше.

– Ты всё усложняешь.

– Ты слишком чувствительная.

– Ты просто устала, тебе показалось.

Старые слова. Но пока я делала вид, что всё в порядке, потому что он был обаятельный. Лео держал пространство и смотрел на меня так, как будто знал, кто я. И это было… притягательно.

Леонардо проводил меня до дома и остановился на углу не навязываясь. Улица была почти пустой, лишь редкие фонари бросали мягкий свет на тротуар.

– Мне было приятно.

– Мне тоже, – ответила я, не в силах точно разобрать, это правда или желание соответствовать.

Леонардо встал рядом, и между нами повисла тишина, похожая на бархат. Я ощущала тепло его тела, едва заметное, но проникающее в меня как электрический ток. Он наклонился чуть ближе, и я почувствовала его дыхание на своей коже. В этот момент весь мир за пределами этой улицы перестал существовать, остались только мы, тихий вечер и запах его парфюма со смесью древесного сандала, свежести и чего-то глубоко мужского почти животного, который сводил меня с ума. Его взгляд задержался на моих губах, и внутри меня забилась смесь тревоги и сладостного ожидания. Я хотела отвести взгляд, но не смогла, он как магнит притягивал меня, и каждая клетка моего тела кричала: «Сдайся». Я чувствовала, как напряглось моё тело, по спине пробежала лёгкая дрожь, а сердце начало биться быстрее, отражая внутренний огонь, который он разжёг своим присутствием. Мы стояли так, почти касаясь друг друга.

Он протянул руку. Я вложила в неё свою, и на секунду почувствовала, что мне хочется, чтобы он меня удержал. Чтобы всё стало понятно. Чтобы я перестала сомневаться. Чтобы кто-то просто решил за меня, как жить. Но тут же испугалась этой мысли, на этот раз я хотела остаться с собой. Хотела… Но не знала как.

Через несколько дней Леонардо пригласил меня в музей архитектуры. Точнее, он не совсем «пригласил» – скорее, сообщил.

– В субботу ты свободна? – спросил он.

– Вроде да, – ответила я, раздумывая, стоит ли уточнять, что суббота – мой день стиральной машины, душевной тишины и попыток понять, зачем я вообще сюда переехала.

– Отлично. В 11:30 я заеду, надень удобную обувь.

Он сказал это так, будто знал, что я ношу, куда хожу, и когда мой мозг в рабочем состоянии. И я опять… согласилась. Потому что, если мужчина говорит с такой уверенностью, внутри сразу поднимается голос: «Ну он же знает, что делает. Наверное, это и есть быть в надёжных руках»?

Он действительно приехал на машине в 11:30. Уточню: чёрный «Альфа Ромео», чистый до зеркального блеска, внутри не было ничего лишнего, даже ароматизатора. Всё было стерильно и выверено, как его речь, жесты, складки на рубашке. Путь в музей занял минут двадцать. Всё это время он рассказывал, как раньше преподавал в Риме, как скучал по Палермо, как устал от «псевдодемократии в архитектуре», я кивала, не совсем понимая, что именно он имеет в виду, но звучало впечатляюще. Я пыталась ловить себя на мыслях, нравится ли он мне как человек? Или я просто… очарована внешностью?

В музее он повёл себя как экскурсовод из документального фильма. Говорил медленно, размеренно, будто знал, как укладываются слова в мою голову. Иногда он останавливался и смотрел на меня с выражением: «Ну ты же поняла, да? Это важно». Я слушала, восхищалась и одновременно чувствовала, что внутри где-то нарастают мысли, которые стыдно думать: «А он вообще интересуется мной? Или я здесь для антуража»? В какой-то момент мы остановились у макета старого кафедрального собора. Я сказала, что мне он кажется немного пугающим, слишком монументальный, словно создан, чтобы подавлять.

– Пугающим? – удивился Леонардо. – Нет, Анна, ты просто неправильно его воспринимаешь. Это не про подавление. Это про вечность, про порядок.

Он говорил с лёгким укором, как учитель, у которого ты опять не сделала домашку. Я смутилась, глупо улыбнувшись, хотя внутри пронеслось: «А почему я должна воспринимать вещи правильно?». Не давая ответа, я уставилась на миску с декоративными, глянцевыми лимонами, стоявшую на подоконнике. Они были идеальными, но фальшивыми и совершенно не пахли.

После музея он повёл меня в ресторан, без вопроса хочу ли я этого.

– Здесь лучшие равиоли в городе. Ты ела с рикоттой и лавандой?

Я не ела. Я и не думала, что такое вообще бывает, и сказала:

– Нет, но хочу попробовать.

Он кивнул с удовлетворением, как будто это был правильный ответ. Пока мы ели, он рассказывал о своём детстве. О том, как отец учил быть «точным». Что на кухне не должно быть беспорядка и чтобы иметь вес в этом мире, нужно быть последовательным.

– Мир хаотичен, Анна, – сказал он. – Мы либо структурируем его, либо он разрушает нас.

Я кивала, но внутри чувствовала, что мне хочется встать и уйти. Потому что я не про структуру, я про хаос. Про то, что жизнь иногда течёт по кривым дорожкам, но в этом и есть её прелесть.

Он проводил меня домой, не спрашивая, устала ли я и что я чувствую. Он просто делал то, что считал «правильным». Мы снова стояли возле моего дома, не решаясь переступить последнюю, самую тонкую грань. Вечер был тёплым, излишне доверчивым, и в нём как будто всё нарочно замедлилось, и даже свет фонаря, под которым мы остановились, казался мягче обычного, почти интимным. Я держала в руке ключи, металл холодил ладонь, возвращая к реальности, и всё же она не спешила. Лео стоял слишком близко, не касаясь, но так, что между нами возникло напряжение, от которого кружилась голова сильнее, чем от вина. Его взгляд был внимательным, и мне показалось, что он видит меня насквозь. Я решила первой нарушить это хрупкое равновесие и чуть приподняла голову, проверяя, не отступит ли он. Лео не отступил. Наши дыхания смешались, и в этом мгновении я почувствовала, как всё внутри сжалось в предвкушении. Его рука медленно поднялась и коснулась моей щеки. Это прикосновение было таким бережным, что в нём было больше признания, чем страсти. Его губы были тёплыми, уверенными и в то же время сдержанными, словно он держал тормоз внутри себя. Я ответила слишком искренне, и от этого внутри что-то вспыхнуло, как сухая трава от искры. Мир сузился до губ, ладони на моей щеке и собственного учащённого пульса. В этот момент Лео отстранился. Он провёл больши́м пальцем по моей скуле, как будто извиняясь за это отступление, и тихо сказал:

– Нет, подожди. Это слишком быстро, я не хочу так. Это не правильно.

Я ошарашенно кивнула, не веря его словам.

– Спокойной ночи, Анна, – сказал он мягко.

– Спокойной ночи, Лео.

Он ушёл, не оглядываясь, а я ещё долго стояла под фонарём, чувствуя на губах след поцелуя. И знаете, что самое странное? Я почти поверила, что это и есть забота.

Всё началось с маленького замечания.

– Ты носишь слишком яркие цвета.

Я в тот день была в оранжевом сарафане. В нём я чувствовала себя как цитрусовая богиня. Как мандарин, который сбежал с новогоднего стола и начал жить свою жизнь. Но Леонардо смотрел на меня так, будто я пришла на похороны вкуса.

– Я просто обожаю тёплые оттенки, – пробормотала я, по инерции улыбаясь.

Он кивнул.

– Понимаю. Но тебе бы пошло что-то более приглушённое. Глубокое, как ты сама.

И вот это «как ты сама» прозвучало почти как диагноз. Мол, не высовывайся, сиди тихо, сливайся с фоном. Сначала я подумала: «ну, бывает, мужчина с чувством вкуса, он же архитектор, они всё видят по цветовой палитре. Наверное, это забота? Он же хочет, чтобы я выглядела гармонично. И вообще, я слишком чувствительно реагирую. Да»?

Потом была история с губной помадой. Я накрасила красной, как у Софи Лорен, и вышла к нему с намерением быть женщиной с характером. Он молча поцеловал меня в щёку, но потом, уже за столиком в кафе, сказал:

– Красный немного «агрессивен» для тебя.

Я не ответила, как обычно, только улыбнулась. Улыбка – мой старый защитный механизм. Иногда мне кажется, я могла бы улыбнуться даже полицейскому в момент ареста.

Позже он стал «легко» комментировать меня.

– У тебя очень интересное чувство цвета. Необычное. Чуть-чуть… хаотичное, – говорил он, делая паузу, как будто оставлял пространство для самокритики.

Я благодарила, но внутри всё чаще слышала тревожный колокольчик. Перед встречей я начала думать: «А что надеть? А как я скажу? А вдруг я слишком громко смеюсь?» Я перестала носить яркое. Отложила красную помаду. И всё это не потому, что он что-то прямо запрещал. Нет. Он просто «давал рекомендации». С добротой и уверенностью.

– Ты же хочешь быть лучше, правда?

Иногда я слышала в его фразах голос своего бывшего мужа:

– Не драматизируй.

– Это всё твоя чувствительность.

– Ты воспринимаешь всё слишком бурно.

Я думала, что ушла от этого, что больше не буду в отношениях, где кто-то «лучше знает». Но видимо, привычка быть удобной не уходит так быстро. Она сидит в теле, жестах, в том, как ты держишь вилку и какие выбираешь слова.

В какой-то вечер я плакала от странного внутреннего чувства, что теряю себя, даже не успев до конца найти. Потом вытерла слёзы, надела нейтральную кофточку цвета «взрослая зрелость», улыбнулась в зеркало и пошла на встречу.

Это был обычный вечер. Мы сидели у него на балконе: вино, сыр, разговоры. Его квартира была такой же, как он сам. Ровные линии, минимум вещей, нейтральные цвета. Никаких следов спонтанности. Даже книги стояли, как будто их расставили по инструкции. Я рассказывала про курс, который мечтаю в будущем запустить, про цвета, образы, терапию через рисование. Он внимательно слушал, с тем особым выражением лица, которое появляется у взрослых, когда ребёнок взахлёб делится идеей построить дом из картона. Улыбка, и немного покровительственности.

Он налил ещё вина.

– Ты очень эмоциональная, – продолжил он. – Это прекрасно, но иногда тебе нужно остыть. Я знаю как. Моя мать была… эмоционально нестабильной. В один день она плакала, в другой смеялась, а потом на пару дней исчезала.

– А если я не хочу остывать? – спросила я почти шёпотом.

– Тогда ты будешь страдать, – сказал он мягко. – А я не хочу, чтобы ты страдала.

Он сказал это как отец, который объясняет дочке, почему нельзя есть мороженое перед сном. И на секунду во мне возникло ощущение, что я снова в прошлых отношениях. Только в этот раз всё красивее, элегантнее, но суть та же: тебе объясняют, как правильно чувствовать.

– Значит, эмоции для тебя опасны? – спросила я.

– Неконтролируемые, да, – ответил он. – Особенно женские.

– А для меня опасно, когда мои эмоции кто-то пытается отрегулировать.

Он долго смотрел на меня.

– Ты не понимаешь, – наконец сказал он. – Я хочу, чтобы тебе было легче.

– Мне становится легче, когда мне разрешают быть разной. И даже иногда неудобной! – ответила я.

После этого разговора я стала чаще замолкать. Когда он говорил, я слушала. Однажды я заплакала у него в машине. Была длинная неделя, жара, тоска, не прожитая злость, и ещё эта вечная его уверенность. Я сидела, смотрела в окно и не могла остановить слёзы.

Он молчал. Потом сказал:

– Ты стала слишком напряжённой. Надо съездить на выходные в спокойное место. Я всё организую.

Не спросил: «Почему ты плачешь»? Не обнял. Он сразу предложил решение, и в этом решении не было места моим чувствам. Только функция: устранить, заменить, сгладить.

Я сидела в маленьком кафе на углу, где подают самый кислый капучино в Палермо и самые лучшие пирожные с рикоттой. Заведение было шумным, солнечным и полным жизни. Именно таким, как мне нравилось до… До Леонардо. Сейчас всё казалось неуместным. Слишком ярким. Слишком живым. Я достала блокнот и начала рисовать, как всегда, что-то абстрактное. И вдруг услышала за соседним столиком фразу:

– …если ты рядом с ним теряешь себя это не любовь. Это договор о молчании.

Я подняла голову. Две женщины, лет сорока и шестидесяти. Мать и дочь. Или подруги? Они пили кофе и говорили громко, по-итальянски, с жестами и страстью.

И в этот момент у меня внутри щёлкнуло, как будто я услышала собственную мысль, произнесённую чужим голосом. Я встала, подошла к зеркалу в туалете кафе. На мне был бежевый пиджак, джинсы, прозрачный блеск для губ, почти нейтральное лицо и глаза без внутреннего света. Я поняла, что за последние недели ни разу не говорила с собой по-настоящему. Всё было в режиме: «Успокойся. Не преувеличивай». Я захотела назад к той, которая бредит на кухне, ревёт под фильмы и поёт в душе так фальшиво, что соседи, наверное, крестятся.

Леонардо прислал сообщение: «Сегодня у меня встреча, но я освобожусь к восьми. Заберу тебя. Надень то синее платье, в нём ты особенно красива». Я нажала «ответить». Потом стёрла, открыла сообщение заново и написала: «Мне нужно немного побыть собой. Без рекомендаций. Надеюсь, ты поймёшь». Я не знала, что он ответит и будет ли продолжение. Но я точно знала, что сейчас я выбрала себя. И это было чертовски трудно, и чертовски правильно.

После того сообщения прошло несколько дней. Мы встречались ещё дважды с той самой тяжестью в воздухе, которую уже нельзя было игнорировать. Первая встреча была в кафе, том самом, где я впервые почувствовала себя чужой в его мире. Он снова говорил об организации жизни, порядке и том, как важно «не распыляться на ерунду». Я слушала и пыталась согреть внутри ту девушку, которая полюбила яркие цвета и бесшабашные мечты.

– Анна, – сказал он тихо, – если хочешь быть с кем-то, кто тебя понимает, нужно иногда ставить свои чувства на паузу. В противном случае – это бесконечные конфликты и разочарования.

Я посмотрела на него и увидела в глазах не мужчину, а диктатора, который верит, что знает, что лучше для всех. И вдруг осознала, что устала пытаться вписаться в этот шаблон. Мы молчали. Я подумала, что возможно, лучше бы мне просто уйти.

Следующая встреча произошла через неделю, уже в его квартире, просто привычный ужин, обсуждение планов, правил и того, как мне следует «вести себя» в новой стране.

– Ты меня не понимаешь, – выдохнула я, не скрывая усталости. – Мне нужно быть собой, а не твоей копией.

Он только пожал плечами.

– Я пытаюсь помочь тебе стать лучше. Если ты этого не видишь, значит, мы идём разными дорогами.

Именно тогда, я почувствовала, что пора сказать «прощай».

После той последней встречи я долго сидела в своей комнате, наблюдая, как солнце медленно садится за сицилийские крыши. Свет окрашивал стены в тёплые оттенки, но внутри было холодно и пусто. Я перебирала в голове все наши разговоры, как старые записи, которые уже потеряли смысл. Каждое его слово звучало теперь как оковы. Цепь, в которую я сама себя вольно или невольно заковала.

Ночью я не спала. Каждую секунду чувствовала, как внутри что-то ломается и одновременно рождается хрупкое, но бескомпромиссное желание жить по своим правилам.

Утро встретило меня нежным солнцем и шумом города. Палермо просыпался медленно: запах свежей выпечки пробивался в окна, где-то дети бежали в школу, крича на итальянском, как будто это был их ритуал пробуждения. Я лежала в кровати, пытаясь почувствовать, что сейчас происходит внутри? Страх? Грусть? Облегчение? Всё смешалось в одном клубке. Мне казалось, что я иду по канату, который раскачивается под ногами. Каждый шаг – это вызов себе и миру. Но в момент, когда я закрыла глаза и глубоко вдохнула, где-то в глубине прозвучал тихий голос: «Ты свободна».

За окном кто-то смеялся, ветер играл с занавесками, я улыбнулась сама себе и поняла, что впереди новая глава. И это было так волнительно, что хотелось одновременно и плакать, и смеяться.

Глава 5

Проснулась я от ощущения, что что-то сломалось. Не как в детстве, когда у куклы отвалилась голова, и ты понимаешь, что теперь у тебя две игрушки вместо одной, а как будто внутри что-то щёлкнуло и выключилось. Я лежала в кровати с открытыми глазами и слушала, как кто-то внизу ругается по-итальянски, как звенят колокола церкви Санта-Мария-дель-Аммиральо и как тихо, почти незаметно потрескивает моя жизнь. Впервые я не хотела ничего исправлять в себе. Не хотела становиться лучше, стройнее, успешнее и ещё на чём там обычно настаивает внутренний контролёр с погонами. Хотелось просто… встать, и это было подозрительно.

«Или я выздоровела, или умерла», – подумала я и пошла на кухню проверять пульс через чашку кофе.

На кухне тосты подгорели, чашка треснула, окно запотело от сырости. За окном пальма качалась на ветру, сбрасывая сухие листья на мокрый асфальт. Раньше я бы ругала себя за невнимательность, за то, что даже не могу нормально поджарить тост, сейчас я просто выбросила угли в мусорку и налила кофе в треснутую чашку.

– Тосты горят значит, я что-то делаю, – пробормотала я вслух. – А чашка треснула на счастье.

Я села за стол, передо мной лежала красивая, почти девственная тетрадь. С прошлого раза в ней было всего три фразы:

 1. «Я уехала».

 2. «Пальма под окном».

 3. «Паника по утрам – это тоже традиция».

 Я открыла тетрадь на новой странице и добавила четвёртую: «А вдруг я в порядке?» Рука дрогнула, и буквы вышли кривыми. Эта фраза прозвучала страшнее, чем если бы я написала: «Я больше не хочу жить». Потому что если я не сломана, то и чинить нечего. А чем тогда заниматься? Кто я без этого вечного проекта под названием «Работа над собой». Я закрыла тетрадь и посмотрела в окно. Сосед на балконе напротив неспешно, как будто у него не было других дел, поливал герань из старой пластиковой бутылки. Вода стекала тонкой струйкой, герань кивала тяжёлыми красными головками, а сосед стоял в выцветшем халате и курил. В этом была какая-то простая, почти неприличная мудрость, которую я только начинала понимать: может, счастье – это когда ты можешь спокойно поливать цветы, не думая, правильно ли ты это делаешь.

Телефон завибрировал, пришло сообщение от мамы: «Ты там как? Уже нашла работу получше? Познакомилась с кем-нибудь?»

Пальцы сжались вокруг чашки, трещина под больши́м пальцем стала шире, ещё чуть-чуть и она треснет пополам. Дыхание застряло где-то между рёбрами. Старый рефлекс: оправдаться, объяснить, доказать, что я не зря трачу время. Я посмотрела на экран, потом на тетрадь и дальше взгляд переместился на соседа с геранью. Пальцы зависли над клавиатурой, но потом я просто выключила телефон и положила экраном вниз. Сердце колотилось, как будто я совершила первое за тридцать два года преступление. Сегодня я решила быть с собой, а не отчитываться перед комиссией по проверке правильности жизни.

Я сварила себе ещё кофе без пенки и молока, зато с горечью, как и положено честным чувствам, и села у окна. На коленях покоилась та же тетрадь. Перед глазами стояла влажная улица Палермо, где собака гонялась за голубем, а я за смыслом жизни. Я открыла тетрадь и написала: «Если я в порядке, почему же мне всё равно тревожно?» Ответ пришёл быстро в виде внутреннего голоса моей бабушки: «Потому что ты слишком много думаешь. А надо просто жить и вкусно кушать». Не удовлетворившись этой «мудростью поколений», я решила поговорить с собой уже как взрослый человек. Вопрос был простой: «Когда я вообще начала верить, что со мной что-то не так?» и в этот момент внутри словно открыли старый ящик и воспоминания посыпались одно за другим.

Первый класс. У всех есть ластики с блёстками, а у меня советская «резинка», которая стирала вместе с буквой половину тетради.

Десятый класс. Кабинет литературы. Я плачу над «Гранатовым браслетом», все смеются, и учительница сказала, что я слишком чувствительная и таким в жизни тяжело.

Университет. Психфак. Мы изучали неврозы, и я в каждом видела себя. Особенно в параграфе про тревожно-избегающий тип привязанности.

 Я усмехнулась, выходит, я годами таскала в себе диагнозы, которые сама же и поставила. Без врача и анализов просто взяла и поверила, что раз чувствую не как все, значит, это не правильно. Так и жила с книгами по самопомощи на полке, списком того, что надо исправить в голове и с ощущением в теле, будто я старый жигуль, которому каждое утро надо стучать по капоту, чтобы он завёлся.

Я решила поставить чайник и заварила мяту, потому что она пахла детством и бабушкиным огородом. Я чувствовала себя не просто человеком с разбитым сердцем, а почти гуру, который решил отпустить всё ненужное, попивая зелёное варево. Телефон лежал рядом в режиме полёта. Моя душа тоже находилась в режиме полёта, но с пересадками и задержкой. Рядом стояла простая свеча из супермаркета за 2 евро, я зажгла её и подумала: «А может, духовность – это не про смысл жизни, а про то, чтобы никто не трогал тебя до девяти утра?» За окном взвизгнул мопед и кто-то заорал: «Марчелло иди сюда, сволочь!» Потом хлопнула дверь, залаял пёс и снова наступила та самая южная тишина, пропитанная пылью и запахом жаренного. Я не медитировала и не искала знаков Вселенной в виде облаков, я просто сидела в тишине и вдруг поняла, что так тоже можно. Ко мне пришла, на мой взгляд, гениальная мысль, что если Иерофант – это тот, кто передаёт знание, то, может, я и есть себе Иерофант? Только слегка растрёпанный, в пижаме с катышками и кофейным следом на тетради. И я поняла, что это не просто утро, это инициация в жизнь, где я, наконец, доверяю себе. За окном снова пробили колокола, и голуби с карниза взлетели, наверх прочертив небо серыми штрихами. Я надела сандалии, взяла сумку и вышла на улицу в этот тёплый день, где меня никто не ждал.

Следующим утром я подумала, что если в начале новой жизни тебя никто не инициировал в шаманы – инициируй себя сама. Я заварила чашку ромашкового чая, потому что кофе вызывает у меня диалог с внутренним критиком на повышенных тонах, открыла тетрадь и написала сверху: «Мои утренние практики. Версия 0.1 не для перфекционистов». Я решила, что каждый день буду делать три вещи: не смотреть в телефон хотя бы полчаса после пробуждения, задавать себе один вопрос и пытаться найти на него нетоксичный ответ и ничего из этого не превращать в обязанность, потому что иначе мой внутренний контролёр снова вылезет и начнёт отчитывать за недостаточную глубину самопознания.

Первое утро прошло почти идеально. Я встала, не полезла в телефон, вместо этого посмотрела в окно. Пальмы, солнце, сосед, курящий на балконе в халате с тиграми. И это, знаете ли, уже зрелище, достойное «практики осознанности». Потом я записала вопрос: «Что я чувствую сейчас?». Ответ пришёл мгновенно: «Симпатичную пустоту. Как в холодильнике после генеральной уборки. Ничего нет, но зато чисто» и мне это понравилось, потому что раньше в моей голове был не холодильник, а вокзал с поездами, криками, и ещё бабушкой, продающей страхи на развес. Теперь наступила тишина, и пусть пока не знаю, что туда положу, но точно не старую колбасу из чужих ожиданий.

На третий день я поняла, что никакие практики не работают, если ты в них не веришь. А вот если веришь, то даже мытьё чашки превращается в буддийский ритуал. Сегодня я мыла свою любимую и единственную целую кружку и думала, что как же приятно вычищать что-то от налёта. Жалко, с мозгом так не выйдет. Потом решила добавить в свою утреннюю рутину музыку. Подумала поставить себе что-то итальянское, но не оперу, я пока не доросла до того, чтобы слушать трагедии натощак. Выбрала старый джазовый альбом, где саксофон звучал так, как будто он в депрессии, но не сдаётся. Я поняла, что впервые наслаждаюсь утром, которое не построено вокруг пользы. Не проснуться – зарядка – вода с лимоном – благодарности – аффирмации – визуализации – инфаркт. А просто: проснуться – помолчать – послушать музыку. Иногда съесть булочку с маслом и без вины.

На четвёртый день я поймала себя на мысли, что мне нравится быть с собой. Без спецэффектов и страстей, от которых потом три дня выворачивает наизнанку. В этот день я даже без причины накрасилась, просто так, для себя, посмотрела в зеркало и сказала:

– Ну, здравствуй.

На улицу я вышла с ощущением, что пахну мятой и покоем. Сосед на балконе с сигаретой в зубах, смотря на меня, кивнул, и я кивнула в ответ. Мы ничего не сказали, но в этом было всё: он понял, что я пришла в себя, а я поняла, что это и есть главное возвращение.

Кафе называлось Dolce Vita и, надо сказать, назвали его с изрядной долей иронии. Внутри пахло подгоревшим молоком, столики были липкими, а бариста выглядел, как будто жизнь его глубоко разочаровала. Но солнце било в окна, за ними цвели олеандры, и я решила, что это сойдёт за сладкую жизнь. Заказав капучино и корнетто, слоёную булочку с кремом, я села у окна. С собой у меня был блокнот, ручка и намерение записать что-нибудь гениальное вроде: «Когда ты перестаёшь спасать других, ты находишь, что давно пора спасти себя», но вместо этого записала: «Булочка вкусная. Сахар – враг, но такой обаятельный». Раньше я бы съела половину и потом час корила себя за слабоволие и искала в интернете, сколько приседаний надо сделать, чтобы сжечь лишние калории.

После кафе я случайно оказалась на незнакомой улице. Свернула не туда задумавшись, почему вообще «работа над собой» звучит как наказание, а не как приятная прогулка по душевному парку. Улица была узкой, вымощенной серым камнем, стёртым до блеска поколениями ног. Дома стояли вплотную друг к другу, балконы нависали так низко, что, казалось, протянешь руку и достанешь до развешанного белья. Где-то пела канарейка в клетке, кто-то готовил обед и пахло томатами.

На углу я увидела магазин. Он был таким незаметным, что его легко можно было пройти мимо. Простая деревянная дверь цвета выцветшего мха, потрескавшаяся от времени и солнца. Над ней висела маленькая медная табличка с гравировкой: Cose per l’anima (Вещи для души). Витрина была крошечной, одно окно, за которым стояли свеча в глиняном подсвечнике, раскрытая книга и старая бронзовая статуэтка женщины с поднятыми руками. На стекле белой краской аккуратным почерком было выведено: Entra. Non aver paura (Входи. Не бойся).

Я немного зависла, потому что фраза «вещи для души» звучит как-то подозрительно. Что там? Мягкие тапки? Книга про чакры? Амулеты от сглаза? Но меня потянуло внутрь. Дверь открылась с тихим скрипом, и над головой зазвенел колокольчик с глухим звуком. Я вошла и на секунду замерла на пороге, потому что внутри было не то, чего я ожидала. Каменные, неровные стены, побелённые известью, но так, что кое-где проступал старый кирпич. На них висели зеркала в резных рамах, потемневшие от времени, гравюры с изображением святых и языческих богинь, венки из сухих трав лаванды, розмарина, шалфея. Пахло корицей, ладаном, старой бумагой и чем-то ещё тёплым, древним, будто этот запах пришёл из другого века и застрял здесь, между стенами.

Потолок был низким, с деревянными балками, на которых висели связки сушёных цветов, стеклянные подвески, ловцы снов из перьев и ниток. Они покачивались от сквозняка, отбрасывая на стены причудливые тени. Света было мало. Он скупо проникал сюда через маленькое окно витрины. Настоящие восковые свечи горели неровным пламенем, которое вздрагивало и плясало, как живое. Пол был каменным, покрытым старыми персидскими коврами с потёртыми узорами, которые когда-то были яркими.

Я медленно прошла вглубь. Деревянные массивные полки стояли вдоль стен. На них было много книг. Старые, в кожаных переплётах, с золотым тиснением на корешках. Некоторые лежали стопками, другие стояли вертикально, подпёртые бронзовыми статуэтками Будды, Мадонны, египетской кошки и греческой богиней с вазой. Названия книг были на разных языках. Рядом с ними лежали десятки колод таро, в коробочках, обёрнутых бархатом или шёлком.

Дальше красовались настоящие, ручной работы свечи. Высокие, тонкие, толстые, витые. В глиняных подсвечниках, в стеклянных стаканах, просто на блюдцах. Одни пахли лавандой, другие – сандалом, третьи – морем и дождём. На одной из полок находились эфирные, настоянные на травах масла в тёмных стеклянных пузырьках. Рядом лежали мешочки с сушёными растениями: ромашка, зверобой, роза, полынь, и каждый подписан старинным почерком. В углу, на низком столике, стояла керамическая широкая, расписанная вручную синими узорами чаша. В ней лежали камни: розовый кварц, аметист, чёрный обсидиан, лунный камень. Они блестели в свете свечей, как будто внутри каждого была заперта своя маленькая вселенная. Я остановилась перед полкой с блокнотами. Одни были в кожаных обложках, потёртых, с медными застёжками, другие – в ткани, вышитой вручную, а третьи – в мягкой замше, которая так и просила, чтобы её погладили.

Я взяла один, бумага была плотной, кремовой, шероховатой. На первой странице тонким почерком было написано: «Non sei qui per caso» (Ты здесь не случайно).

– Ti piace? (вам это нравится) – раздался голос.

Я вздрогнула. Из-за прилавка, который я едва различила в этом полумраке, вышла женщина. Ей было лет шестьдесят, а может, и больше, но возраст её был какой-то особенный. Лицо с таким выражением, что невольно хотелось смотреть, как смотрят на древнюю икону, потемневшую от времени, но оттого ещё более привлекательную. Глубокие морщины, особенно у глаз и уголков рта, не уродовали, а, напротив, придавали лицу какую-то строгость и достоинство. Седые, густые волосы, собранные в низкий пучок на затылке, были обёрнуты платком цвета морской волны. На ней было льняное длинное платье, на шее висели несколько тонких цепочек, и на каждой что-то висело: крестик, восточная хамса и маленький ключик. Странное сочетание христианского и языческого, но на ней это казалось скорее примирением, чем противоречием. Меня поразили её руки, крупные с выступающими венами, руки женщины, которые всю жизнь работали. Каждый палец украшали кольца: золотые, серебряные, с камнями и без, тонкие и массивные. А её глаза. Боже мой, эти глаза! Тёмные, почти чёрные и глубокие, в которых, кажется, можно исчезнуть без следа, они смотрели не на меня, а сквозь, как будто видели что-то спрятанное внутри, о чём я, и сама, может быть, не знала. В этом взгляде было спокойное, почти печальное понимание.

Я кивнула, показав на блокнот.

– Fidati di te… (доверься себе) – повторила она с лёгкой улыбкой. – Questa è la cosa più difficile per una donna. (Это самое трудное для женщины, доверять себе).

Хозяйку звали Грация, и она была именно такой, какой я бы хотела стать в старости, без нужды кому-то что-то доказывать, но с огоньком внутри.

– Ты только приехала? – спросила она по-русски с сильным акцентом.

Я кивнула.

– Ну что же, хорошее начало. Начало похоже на тесто, ему нужно дать подойти, а не тыкать пальцем каждые две минуты.

Она достала с полки маленькую открытку, с рваными краями, на которой от руки было написано: «Доверие – это не вера в то, что не будет плохо. Это вера в то, что ты не пропадёшь, когда это плохо настанет», – и протянула мне:

– Это подарок.

Потом внимательно посмотрела на меня и спросила:

– Ты знаешь, почему женщины теряют свой голос?

Я моргнула.

– Какой голос?

– Свой, – повторила она просто. – Тот, что говорит правду и знает, чего ты хочешь.

Я молчала.

– Садись, – сказала Грация и кивнула на старый стул у прилавка.

Я села. Она прислонилась к стене, скрестила руки на груди. Кольца на пальцах тихо позвякивали. Она начала медленно и негромко говорить, как рассказывают сказки перед сном.

– Есть старая сицилийская легенда, – сказала она. – О девушке по имени Коломбо. Её звали так, потому что она была тихой, незаметной, почти бесшумной. Ходила лёгкой походкой и редко неслышно смеялась. Как голубка, что прячется в тени крыш и боится ступить на землю. Жила Коломба в маленькой деревне у подножия горы Пеллегрино и работала в доме богатого купца. Мыла полы, стирала бельё, готовила обеды с рассвета до заката. Руки у неё были красными от щёлочи, спина болела, но она никогда не жаловалась. Никто не знал, какая она на самом деле, потому что она никогда ничего не говорила. Люди думали, что она немая, но это было не так. Коломба просто не знала, как говорить. Потому что с самого детства её учили молчать. Мать говорила: «Тихая девочка – хорошая девочка. Мужчины любят тех, кто не перечит». Отец говорил: «Слушайся. Делай, что велят. Не задавай вопросов». Священник говорил: «Терпение – главная добродетель женщины. Бог любит смиренных». И Коломба молчала годами, десятилетиями. Она забыла, что у неё вообще есть голос. Внутри неё жили тысячи, миллионы слов, но они застревали в горле как кости. Каждый день она просыпалась с ощущением, что задыхается, а каждую ночь засыпала с комом в груди, тяжёлым, как камень. Но она думала, что так и должно быть, что все женщины живут с этим камнем и это нормально.

Грация замолчала, посмотрела на свечу, горящую на прилавке. Я сидела и слушала, не шевелясь.

– Однажды, – продолжила она, – поздней осенью, когда море почернело и небо повисло низко, Коломба шла по берегу. Был шторм, волны били о скалы с такой яростью, что брызги долетали до её лица. Ветер выл, срывал платок с головы и трепал юбку. Небо было чёрным как сажа, и где-то далеко гремел гром. И вдруг она услышала крик и остановилась. Крик повторился, он был такой отчаянный, пронзительный, полный такой боли, что Коломба замерла. У самой воды, меж острых камней металась голубка. Крыло у неё было сломано, и птица не могла взлететь. Она пыталась раз, другой, третий, но только падала обратно на камни и кричала. Кричала так, будто внутри неё горел огонь. Коломба опустилась на колени. Холодная волна накрыла её, но она не отпрянула. Она смотрела на птицу и поняла, что голубка кричала, потому что хотела жить. Потому что внутри у неё был этот крик, и она не могла его сдержать. Даже если никто не услышит, даже если это ничего не изменит.

Грация подняла на меня глаза.

– Коломба подняла птицу. Бережно завернула её в платок и понесла домой. Всю ночь она сидела у очага, держала голубку на коленях, капала ей в клюв воду, шептала сама не знала что. Может, молитву, а может, просто слова, которые копились внутри годами. Птица выжила. Коломба выхаживала её несколько недель, кормила размоченным хлебом, меняла повязку на крыле, гладила по голове. Голубка смотрела на неё тёмными бусинками глаз, и в этом взгляде было что-то человеческое и понимающее. Когда крыло зажило, Коломба вынесла птицу на улицу. Голубка взлетела, сделала круг над головой Коломбы, потом ещё один и улетела в сторону моря. А Коломба осталась стоять посреди пустой улицы, смотрела ей вслед и вдруг поняла, что внутри неё тоже есть этот крик. Голос, который она прятала, давила, заталкивала обратно, потому что боялась. На следующий день Коломба пришла на рыночную площадь. Торговцы кричали, зазывая покупателей. Женщины перебирали рыбу. Дети бегали между телег. Коломба стояла посреди этой толпы – маленькая, незаметная, в выцветшем платье, и никто не обращал на неё внимания. И тогда она открыла рот и закричала долгим, диким из самой глубины криком. Все замерли и уставились на неё. Слёзы текли по её лицу, грудь её вздымалась от рыданий, но она не останавливалась. Она кричала, пока не кончился воздух, а потом хрипло сказала: —«Я здесь. И у меня есть голос».