Желько Максимович
Любовь, Двадцать лет рутины

Глава 1. Предупреждение астролога

15 января 2024, 14:30 – Уран входит в 7-й дом Виктора (3° Телец), квадрат к его натальному Солнцу в Водолее, Луна в последней четверти

Кабинет астролога Марины пах лавандой и старой бумагой – запах, который Виктор немедленно возненавидел. Он сидел в кресле с потрескавшейся кожаной обивкой, рассматривая стены, увешанные картами звёздного неба, и думал о том, сколько минут осталось до конца этого абсурда. Сорок пять минут сеанса. Людмила оплатила заранее, так что уйти раньше означало бы признать поражение, а Виктор никогда не признавал поражений. Даже в битвах, которые не выбирал.

Марина между тем раскладывала перед ним нечто, напоминающее чертёж безумного архитектора. Круг, разделённый на сектора. Линии, пересекающиеся под разными углами. Значки планет, рассыпанные по окружности, словно детская мозаика. И почерк – мелкий, старомодный, с завитушками.

– Ваша натальная карта, – произнесла она, не поднимая глаз. – Солнце в Водолее, одиннадцатый градус. Луна в Козероге, двадцать четвёртый. Асцендент Скорпион. – Пауза. Марина подняла взгляд, и Виктор поймал его – серый, проницательный, почти жёсткий. – Но сейчас нас интересует седьмой дом. Дом брака. Дом партнёрства.

Виктор поморщился. Двадцать лет его жизни с Людмилой – двадцать лет совместного быта, совместных кредитов, совместного молчания – свелись к линии и паре символов на бумаге. Он не верил в астрологию. Не верил в знаки, в предсказания, в то, что движение газовых гигантов за миллионы километров может влиять на то, будет ли он счастлив или несчастен в своей московской двушке.

– Понимаю ваш скептицизм, – сказала Марина, словно прочитав мысли. – Большинство приходит сюда либо из любопытства, либо из отчаяния. Вы – из вежливости. Жена настояла?

– Да, – коротко ответил Виктор. Зачем врать? Людмила действительно настояла, и он согласился, потому что в их браке так происходило последние годы: она предлагала, он соглашался, и оба продолжали жить, как живут поезда по рельсам – параллельно, не встречаясь.

Марина кивнула, словно это подтверждало какую-то её внутреннюю теорию.

– Уран, – начала она, и голос её стал тише, будто она говорила не столько с Виктором, сколько сама с собой, – входит в ваш седьмой дом. Три градуса Тельца. Это медленная планета, транзит продлится несколько лет. Но сейчас – только начало. Самое опасное время. Понимаете, что это значит?

Виктор пожал плечами. Он понятия не имел, что это значит, и не собирался притворяться заинтересованным. Марина, однако, не торопилась. Она провела пальцем по одной из линий на карте – длинная, красная, пересекающая круг по диагонали.

– Уран – планета революций, – продолжала она. – Революций внешних и внутренних. Он взрывает всё застывшее. Всё, что держится не на живой связи, а на привычке. В седьмом доме он требует одного: свободы. Свободы в отношениях. Но не той свободы, которую понимают как отсутствие обязательств. Нет. Свободы быть собой. Свободы не притворяться. Не играть роли.

– Мы в порядке, – буркнул Виктор, хотя слова прозвучали неубедительно даже для него самого.

Марина подняла бровь – один, левый, что придало её лицу выражение ироничной печали.

– В порядке? – повторила она. – Хорошо. Тогда ответьте на простой вопрос: когда вы в последний раз разговаривали с женой не о счетах и ужине?

Молчание.

Виктор открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли где-то на полпути между мозгом и языком. Когда они разговаривали? Действительно разговаривали, не просто обменивались служебной информацией, как сотрудники в офисе? Не «соль передай» и «оплати интернет», а… что? О чём они вообще когда-то говорили?

В голове Виктора всплыло вчерашнее утро. Кухня. Семь утра. Людмила сидела напротив, в своём застиранном халате, который она носила уже лет пять и никак не могла выбросить. Перед ней – чашка кофе, чёрного, без сахара. Перед ним – та же самая чашка, тот же самый кофе. Они пили молча. Виктор листал новости на телефоне. Людмила смотрела в окно.

Они сидели как два незнакомца в поезде. Рядом, но не вместе. В одном пространстве, но в разных мирах.

– Вижу, что вопрос застал вас врасплох, – заметила Марина, и в её голосе не было злорадства, только усталое понимание. – Так бывает. Люди живут годами бок о бок, и вдруг обнаруживают, что стали чужими. Не потому, что разлюбили. А потому, что перестали тратить усилия на то, чтобы любить. Любовь – это не чувство, которое само поддерживает себя. Это труд. Ежедневный. Незаметный. И когда этот труд прекращается, любовь заменяется привычкой. Привычка – это Сатурн. А Уран ненавидит Сатурн.

Виктор слушал и чувствовал, как внутри него что-то сжимается. Не от гнева. От узнавания. Слова Марины – про труд, про привычку – были неприятно точными. Он действительно давно перестал прилагать усилия. Когда это случилось? Пять лет назад? Десять? Или двадцать лет назад, в день свадьбы, когда он надел кольцо и подумал: «Вот, теперь всё решено»?

– Уран не спрашивает разрешения, – продолжала астролог, и голос её стал ещё тише, почти шёпотом. – Через три месяца транзит войдёт в точный аспект к вашему Солнцу. Квадрат. Это напряжённый аспект. Произойдёт что-то неожиданное. Встреча. Открытие. Шок. Что-то, что заставит вас проснуться. И тогда вам придётся выбирать: либо вы меняете брак изнутри, либо он разрушится извне.

– То есть, вы предсказываете мне развод? – Виктор попытался насмешливо, но вышло скорее испуганно.

Марина покачала головой:

– Я не предсказываю. Я читаю тенденции. Уран может принести как разрушение, так и обновление. Это зависит от вас. От вашей готовности меняться. Если вы останетесь прежним – упрямым, закрытым, контролирующим, – то да, брак не выдержит. Если вы решите открыться, стать уязвимым, отпустить контроль, – тогда есть шанс. Но это будет больно. Революции всегда больны.

Виктор посмотрел на карту. Круг. Линии. Планеты. Всё это казалось абстракцией, игрой ума, не имеющей отношения к реальной жизни. Но почему тогда у него сжималось сердце? Почему он вдруг ясно представил лицо Людмилы – не то, каким оно было вчера за завтраком, безразличным и усталым, а то, каким оно было двадцать лет назад, в день их свадьбы? Молодым. Светящимся. Полным надежды.

Где делась эта надежда?

– Будьте готовы, – закончила Марина, складывая карту. – Уран уже в пути. Он идёт медленно, но неумолимо. Вы не сможете его остановить. Но вы можете выбрать, как встретить его. С открытым сердцем или со сжатыми кулаками.

Сеанс закончился. Виктор вышел на улицу, и холодный январский ветер ударил ему в лицо. Москва была серой, как всегда в это время года – небо свинцовое, снег грязный, люди торопливые и хмурые. Он зашагал к метро, засунув руки в карманы куртки, и попытался забыть всё, что услышал в кабинете астролога.

Звёзды не управляют жизнью. Это он сам всё контролирует. Работа, деньги, дом. Всё под контролем. Всё стабильно.

Но почему тогда внутри было так пусто?

В метро он сел в угол вагона, достал телефон и уставился в экран, не видя ничего. Вопрос Марины крутился в голове, как назойливая муха: «Когда вы в последний раз разговаривали с женой не о счетах и ужине?»

Виктор попытался вспомнить. Неделю назад? Месяц? Год?

Ничего не приходило в голову. Их разговоры были функциональными. «Что на ужин?» «Оплати коммуналку». «Я задержусь на работе». «Хорошо». Всё. Диалоги роботов, обменивающихся данными.

А когда он последний раз смотрел Людмиле в глаза? Действительно смотрел, а не скользил взглядом мимо, спеша на кухню или в ванную?

Виктор закрыл глаза. В памяти всплыло воспоминание – тусклое, будто выцветшая фотография. Лет десять назад. Они лежали в постели, уже после секса – редкого, механического, по субботам. Людмила повернулась к нему, положила голову на его плечо.

– О чём ты думаешь? – спросила она.

– О работе, – соврал он. На самом деле он ни о чём не думал. Просто ждал, когда можно будет повернуться на бок и заснуть.

Людмила помолчала, а потом сказала:

– Я иногда чувствую, что мы как два корабля. Плывём рядом, но в разные стороны.

Виктор не ответил. Притворился, что засыпает. И Людмила больше не говорила об этом. Никогда.

Почему он тогда не ответил? Почему промолчал? Может быть, потому, что её слова были слишком правдивыми? Слишком пугающими?

Теперь, спустя десять лет, он понимал: то молчание было началом конца. Они плыли в разные стороны, и он позволил этому случиться. Не исправил курс. Не крикнул: «Стой! Вернись!» Просто дал дистанции расти.

Метро остановилось на его станции. Виктор вышел, поднялся по эскалатору на улицу. Небо затянуло тучами – низкими, тяжёлыми, готовыми разразиться снегом. Он посмотрел вверх, и вдруг подумал: где-то там, за этими тучами, за атмосферой, в бесконечной черноте космоса, движется Уран. Ледяной гигант. Планета, которая вращается на боку, не как все остальные. Странная. Непредсказуемая. Революционная.

Виктор засмеялся – коротко, горько. Какая разница, где там движется Уран? Какое ему, Виктору, дело до планет? У него есть дом. Работа. Жена, которая ждёт его к ужину.

Всё стабильно. Всё под контролем.

Он достал телефон и написал Людмиле: «Выхожу с работы. Буду через час».

Ответ пришёл мгновенно: «Хорошо. Разогрею ужин».

Виктор убрал телефон в карман. Вот и весь их диалог. Информационный обмен. Координация графиков.

Он шёл по улице, и с каждым шагом слова Марины звучали громче в его голове: «Уран взрывает всё застывшее. В седьмом доме он требует свободы. Либо вы меняете брак изнутри, либо он разрушится извне».

Свобода. Что это значит? Развод? Измена? Или что-то другое?

Виктор не знал. Знал только одно: что-то внутри него надломилось сегодня. Какая-то опора, на которой он держался двадцать лет, дала трещину. Он чувствовал это – неопределённую тревогу, смутное предчувствие, что жизнь, которую он так старательно выстраивал, вот-вот рухнет.

И самое страшное: часть его хотела, чтобы она рухнула.

Потому что эта жизнь – стабильная, предсказуемая, безопасная – была невыносимо пустой.

Он вошёл в подъезд, поднялся на лифте на пятый этаж, открыл дверь квартиры. Пахло борщом. Людмила стояла на кухне, спиной к нему, помешивала что-то в кастрюле.

– Привет, – сказал Виктор.

– Привет, – ответила она, не оборачиваясь. – Как дела?

– Нормально.

Пауза. Звук ложки о кастрюлю. Бульканье борща.

– Был у астролога, – сказал Виктор, сам не зная, зачем. Может быть, хотел хоть какой-то реакции? Хоть какого-то интереса?

Людмила обернулась. Лицо усталое, без макияжа. Морщинки у глаз. Волосы собраны в небрежный пучок. Сорок три года. Она постарела. Он тоже.

– И как? – спросила она.

– Ерунда какая-то, – соврал Виктор. – Планеты, транзиты. Бред.

Людмила кивнула и снова отвернулась к плите. Тема закрыта. Она не стала спрашивать, что именно сказала астролог. Не заинтересовалась. Может быть, потому что её это не волновало? Или потому что боялась узнать правду?

Виктор прошёл в комнату, снял пиджак, бросил его на кресло. Сел на диван, включил телевизор. Новости. Политика. Экономика. Слова без смысла.

Через двадцать минут Людмила позвала его ужинать. Они сели за стол – борщ, хлеб, чай. Ели молча. Виктор смотрел на жену и думал: когда она стала чужой? Когда между ними выросла эта стена – невидимая, но непроницаемая?

И почему он только сейчас это замечает?

Людмила подняла глаза и поймала его взгляд. На секунду что-то промелькнуло в её лице – удивление? вопрос? – но потом она снова опустила взгляд в тарелку.

– Что? – спросила она тихо.

– Ничего, – ответил Виктор.

Ложь. Было что. Но он не знал, как это сказать. Не знал слов. Двадцать лет молчания убили язык между ними.

После ужина Людмила пошла в спальню – читать, как обычно. Виктор остался на кухне, мыл посуду и смотрел в окно. Небо совсем потемнело. Город светился миллионом огней – окна, фонари, вывески. Жизнь продолжалась. Люди жили, любили, ссорились, мирились.

А он? Он просто существовал. Двадцать лет существования в режиме автопилота.

Виктор вытер руки полотенцем, выключил свет на кухне и пошёл в спальню. Людмила лежала на своей половине кровати, читала книгу – любовный роман, судя по обложке. Он лёг на свою половину, отвернулся к стене.

– Спокойной ночи, – сказала Людмила.

– Спокойной, – ответил он.

Щёлкнул выключатель. Темнота.

Виктор лежал с открытыми глазами и слушал дыхание жены. Ровное. Спокойное. Чужое.

Где-то далеко, за стенами квартиры, за городом, за атмосферой, в холодной бесконечности космоса, Уран продолжал своё движение. Медленное. Неумолимое. Безразличное к человеческим иллюзиям стабильности и контроля.

Революция уже началась.

Виктор просто ещё не знал, как она закончится.

Но в глубине души – в той части, которую он так долго игнорировал, – он чувствовал: то, что было, уже не вернётся. Трещина появилась. И она будет расти, пока не разломит всё на части.

Вопрос был только один: что вырастет на обломках?

Людмила зашевелилась во сне, повернулась на бок. Рука её упала на пустое пространство между ними – нейтральная территория, которую они оба соблюдали годами. Не прикасаться. Не тревожить. Не будить.

Виктор посмотрел на эту руку – бледную в темноте, пальцы тонкие, обручальное кольцо тускло блестит. Двадцать лет назад он надел это кольцо ей на палец и пообещал любить и заботиться. Он сдержал обещание? Или просто имитировал его выполнение, путая привычку с любовью, обязанность с близостью?

Он не знал. И это незнание было страшнее всего.

Часы на тумбочке тикали. Секунда за секундой. Минута за минутой. Время двигалось вперёд, неумолимое, как транзит Урана по седьмому дому.

Виктор закрыл глаза и попытался заснуть. Но сон не шёл. В голове крутились слова астролога: «Будьте готовы. Произойдёт что-то неожиданное».

Что-то неожиданное.

Встреча. Открытие. Шок.

Он не верил в предсказания. Но почему тогда сердце билось так тревожно? Почему он чувствовал, что стоит на краю пропасти, и малейший толчок – и он полетит вниз?

А может быть, полёт – это и есть свобода?

Виктор повернулся на другой бок, лицом к Людмиле. Она спала, лицо спокойное, почти детское. В этот момент он вдруг увидел её – не как жену, привычную, растворившуюся в быте, а как человека. Отдельного. С собственными мыслями, мечтами, страхами. Когда он перестал видеть в ней человека? Когда она стала просто функцией – жена, хозяйка дома, партнёр по быту?

«Когда вы в последний раз разговаривали с женой не о счетах и ужине?»

Вопрос Марины был беспощаден, потому что был точен. Они перестали разговаривать. Перестали быть друг для друга интересными. Перестали быть.

И Уран, где-то там, в космической темноте, нёс в себе обещание перемен.

Виктор не верил в астрологию. Но верил в чувство пустоты, которое не давало ему дышать полной грудью. Верил в тоску, которая подступала по ночам, когда рядом лежал человек, ставший чужим.

Три месяца, сказала астролог. Через три месяца транзит войдёт в точный аспект.

Что случится тогда?

Виктор не знал. Но часть его – тайная, задавленная двадцатью годами контроля и рациональности, – ждала этого с нетерпением.

Потому что даже боль лучше, чем пустота.

Даже разрушение лучше, чем медленное умирание заживо.

Он закрыл глаза и, наконец, провалился в беспокойный сон, где за ним гнались волны – огромные, холодные, безжалостные. И он не знал: бежать от них или броситься в их ледяные объятия.

Революция уже началась.

И остановить её было невозможно.

Глава 2. Двадцать лет рутины

Прошлое: март 2004 – Венера в соединении с Юпитером в Деве, Сатурн в Раке (стабильность), их синастрия показывала Луна-Сатурн (долг, привычка)

Свадьба состоялась в конце марта, когда снег ещё лежал серыми островами во дворах, но воздух уже пах оттепелью и надеждой. Людмиле исполнилось двадцать три – возраст, когда девушки её круга уже начинали тревожиться, если не появлялся жених. Виктору было двадцать пять, и он казался воплощением разумного выбора: инженер на стабильном предприятии, трезвомыслящий, без дурных привычек.

Венчались в маленькой церкви на окраине. Гостей было человек тридцать – родственники, несколько друзей. Не было оркестров, лимузинов, фейерверков. Была простота, граничащая с аскетизмом. Людмила в белом платье из проката выглядела трогательно и немного испуганно. Виктор держал её руку крепко, как будто боялся, что она передумает в последний момент.

– Ты надёжный, – сказала она ему накануне, когда они сидели в её однокомнатной квартире, пили дешёвое вино из гранёных стаканов. – Я знаю, что с тобой не пропаду.

Это прозвучало как высшая похвала. Виктор улыбнулся, польщённый, не заметив, что в её словах не было ни слова о любви. Надёжность – качество автомобиля, холодильника, банковского вклада. Не человека, с которым собираешься прожить жизнь.

Но они оба выросли в семьях, где любовь считалась чем-то второстепенным, почти легкомысленным. Важны были стабильность, порядок, общие цели. Страсть выгорает за год, говорила мать Людмилы, а быт остаётся навсегда.

Синастрия их карт выглядела безопасно, как схема надёжного механизма. Солнце Виктора в Водолее образовывало спокойный секстиль к Солнцу Людмилы в Стрельце – они понимали друг друга без слов, не сталкиваясь лбами. Её Луна в Козероге делала трин к его Сатурну – эмоциональная стабильность, способность вместе переживать трудности. Но холодная стабильность, лишённая тепла.

Астролог, если бы они пошли к астрологу, сказал бы: это брак для совместного быта, для строительства дома, для воспитания детей. Но где Венера-Марс? Где притяжение, страсть, огонь, который заставляет сердце биться быстрее при одном взгляде?

Их не было. Или был когда-то, в первые месяцы знакомства, но такой слабый, что выветрился раньше, чем они успели его заметить.

Через месяц после свадьбы Виктор взял ипотеку на двухкомнатную квартиру в панельной девятиэтажке на севере Москвы. Район безликий – серые коробки, детские площадки с облупившимися качелями, магазин у дома, поликлиника в десяти минутах ходьбы. Но своё. Их собственное пространство, которое нужно было обустраивать, обживать, превращать в дом.

Людмила взяла отпуск и неделю клеила обои, выбирала шторы, расставляла мебель. Виктор после работы помогал – сверлил, прибивал, таскал тяжести. Они работали молча, слаженно, как опытная бригада. Иногда Людмила варила пельмени, они ели прямо на кухне, сидя на табуретках, потому что стол ещё не собрали.

– Хорошо, правда? – спрашивала она, и Виктор кивал.

Хорошо. Спокойно. Безопасно.

Но ночью, когда она засыпала рядом, он иногда смотрел в темноту и думал: это всё? Это та самая жизнь, о которой мечтают? Почему-то ожидалось что-то большее. Не знал что именно – просто другое.

Людмила устроилась учительницей русского языка в школу неподалёку. Виктор работал инженером-конструктором на заводе, делал чертежи, рассчитывал нагрузки. Жизнь потекла размеренно, как река на равнине – медленно, без порогов и водопадов. Работа-дом-работа-дом. Раз в год отпуск – две недели на море, Турция или Египет, по путёвке.

Вечерами они сидели в разных комнатах. Людмила в спальне, читала романы – Джейн Остин, сестёр Бронте, современные любовные истории, где героини страдали и обретали счастье на последних страницах. Виктор в зале, перед телевизором, смотрел новости, футбол, иногда документальные фильмы.

Разговоры становились всё короче.

– Как день?

– Нормально. Твой?

– Тоже ничего.

– Ужинать будешь?

– Да, спасибо.

Слова теряли смысл, превращались в ритуал, пустую форму вежливости.

Первые три года они ещё пытались. Ходили в кино по выходным, приглашали друзей на ужин, планировали совместные поездки. Но постепенно всё сошло на нет. Друзья обзаводились детьми, пропадали в своих заботах. Кино смотреть дома на компьютере оказалось проще. Поездки требовали усилий, а энергии после работы не оставалось.

Секс тоже стал редким. Сначала два-три раза в неделю, потом раз в неделю, потом по субботам, если оба не слишком устали. Механический, предсказуемый – одни и те же позы, одни и те же движения. Виктор иногда ловил себя на мысли, что думает о работе даже в эти моменты. Людмила закрывала глаза и, кажется, тоже была где-то далеко.

Потом и это стало происходить раз в месяц. Потом реже.

Они не обсуждали это. Вообще не обсуждали ничего важного. Разговоры скользили по поверхности, как камешки по воде – быт, счета, погода, новости.

– Может, к психологу сходим? – однажды предложила Людмила.

– Зачем? – удивился Виктор. – У нас всё нормально.

– Нормально, – повторила она тихо и больше не поднимала эту тему.

Нормально. Их любимое слово. Щит от реальности.

Самой больной темой были дети. Точнее, их отсутствие.

Первые полгода они не предохранялись, надеясь, что всё случится само собой. Не случилось. Год прошёл – ничего. Людмила начала волноваться, купила тесты на овуляцию, вела графики базальной температуры. Виктор сдал анализы – всё в норме.

– Может, это я, – шептала Людмила по ночам, уткнувшись ему в плечо. – Может, я не могу.

– Не говори ерунды, – успокаивал её Виктор, но голос звучал неуверенно.

Они обошли трёх гинекологов, двух репродуктологов. Диагноз туманный – «необъяснимое бесплодие». Анализы в порядке, органы здоровы, но зачатие не происходит. Врачи разводили руками:

– Бывает. Не зацикливайтесь. Живите спокойно, и всё получится.

Но чем больше они не зацикливались, тем меньше получалось. Людмила плакала первые три года. Потом слёзы высохли. Она привыкла к пустоте, перестала надеяться.

Виктор молчал. Он вообще не умел говорить о боли – своей или чужой. В его семье мужчины не жаловались, не показывали слабость. Проблему надо либо решить, либо стоически переносить. Но эту проблему решить было нельзя, а переносить означало замолчать, замкнуться, отгородиться.

Иногда он видел, как Людмила смотрит на детские коляски во дворе. Взгляд пустой, потухший. Как будто что-то внутри неё умерло и больше не оживёт.

А он не знал, что сказать. Поэтому молчал. И молчание росло между ними, как стена.

Лет через пять Людмила перестала читать любовные романы. Перешла на детективы, триллеры – истории без счастливых концов, где все немного виноваты и никто не обретает спасение.

Виктор стал засиживаться на работе допоздна. Не потому что было много дел – просто не хотелось возвращаться домой. Туда, где тишина звенела в ушах, где жена сидела в спальне и листала книгу, не поднимая глаз, когда он входил.

Они не ссорились. Никогда. Это казалось достижением, признаком зрелых отношений. Друзья завидовали:

– Вы как образцовая пара. Двадцать лет вместе и ни одного скандала!

Виктор улыбался. Людмила улыбалась. Оба врали.

Отсутствие ссор было не признаком гармонии, а симптомом безразличия. Ссорятся, когда небезразлично. Когда есть что отстаивать, защищать, за что бороться. А когда нет ни страсти, ни боли, ни живого чувства – зачем ругаться?

Тишина между ними густела, как туман в осеннем лесу. Иногда Виктор ловил на себе взгляд жены – долгий, изучающий, почти клинический. Как будто она рассматривала незнакомца, пытаясь вспомнить, где они встречались раньше.

«Кто ты?» – казалось, спрашивала она молча.

Он не знал ответа. Кто он? Муж по привычке? Сосед по квартире? Партнёр в бизнес-проекте под названием «семья»?

Где-то за эти двадцать лет они потеряли друг друга в лабиринте быта. Свернули в разные коридоры и теперь блуждали порознь, иногда встречаясь на перекрёстках, чтобы обменяться дежурными фразами и разойтись снова.

Был один момент, который Виктор запомнил особенно ярко. Зимний вечер, лет десять назад. Они сидели на кухне, пили чай. За окном падал снег, крупными хлопьями, медленно. Красиво.

– Смотри, – сказала Людмила, кивнув на окно. – Как в сказке.

Виктор посмотрел, кивнул:

– Да. Красиво.

Пауза. Людмила смотрела на снег, и вдруг в её глазах блеснули слёзы.

– Что? – встревожился Виктор. – Ты чего?

Она покачала головой:

– Ничего. Просто… мне вдруг так грустно стало. Без причины.

Виктор не знал, что сказать. Протянул руку через стол, накрыл её ладонь своей. Они так и сидели минуты две, молча. Потом Людмила убрала руку, вытерла глаза:

– Извини. Глупости.

– Ничего, – пробормотал Виктор.

Они допили чай. Разговор не возобновился.

Но этот момент застрял в памяти как осколок чего-то важного. Виктор потом часто вспоминал этот вечер и думал: может, это был знак? Может, Людмила тогда пыталась что-то сказать, открыть какую-то дверь, а он не понял, прошёл мимо?

А может, она сама не понимала, что именно хотела сказать. Просто чувствовала пустоту и не знала, как её назвать.

Постепенно они выработали сложную систему сосуществования. Как два дипломата враждебных держав, которые вынуждены жить в одном доме и соблюдать протокол.

Утро начиналось в семь. Виктор вставал первым, шёл в душ, потом на кухню – варил кофе, поджаривал тосты. Людмила просыпалась в семь двадцать, заходила на кухню, когда он уже почти закончил завтрак.

– Доброе утро.

– Доброе.

Он уходил на работу к восьми. Она к восьми тридцати. Вечером возвращались почти одновременно, часов в семь. Ужинали вместе – молча, изредка обмениваясь фразами о погоде или новостях.

После ужина каждый уходил в свою комнату. Виктор – в зал, к телевизору. Людмила – в спальню, к книге. В одиннадцать вечера они ложились спать. Иногда Виктор пытался обнять её, она позволяла, но тело её оставалось неотзывчивым, деревянным. Он убирал руку. Засыпали, повернувшись друг к другу спинами.

Суббота – уборка, стирка, магазины. Воскресенье – либо дома перед телевизором, либо к родителям – сначала к его, потом к её. Обязательные визиты раз в месяц, не чаще. Родители тоже чувствовали натянутость и не настаивали на частых встречах.

Отпуск раз в год – путёвка на две недели. Турция, Египет, иногда Греция. Отель, пляж, шведский стол, экскурсия на автобусе. Они загорали рядом, плавали, ходили по магазинам. Фотографировались на фоне достопримечательностей. На фотографиях улыбались – натянуто, как улыбаются для камеры люди, которым не о чем больше говорить.

Друзья постепенно исчезли. У всех свои жизни, свои проблемы. Олег, лучший друг Виктора со студенческих времён, ещё заходил иногда, но и он стал приходить всё реже. Его жена ушла три года назад, он остался один, пытался склеить жизнь заново. Они сидели с Виктором на кухне, пили водку, говорили о работе, о политике, о футболе. Людмила подавала закуску и уходила в комнату.

– Повезло тебе, – говорил Олег, глядя вслед. – Жена хорошая. Тихая, спокойная.

– Да, – кивал Виктор. – Повезло.

Ложь. Или правда? Он сам уже не знал.

Был ещё один эпизод, всплывший в памяти позже, когда Виктор пытался понять, где именно они свернули не туда.

Их пятнадцатилетие свадьбы. Виктор пришёл домой с букетом роз и бутылкой шампанского. Людмила накрыла стол – салаты, горячее, торт.

Они сели, чокнулись.

– За нас, – сказал Виктор.

– За нас, – эхом откликнулась Людмила.

Выпили. Молчание. Виктор искал слова, что-то важное, значительное, подходящее для такого дня. Не находил.

– Пятнадцать лет, – наконец произнёс он. – Быстро прошло.

– Да, – согласилась Людмила. – Быстро.

Ещё пауза.

– Ты счастлива? – вдруг спросил Виктор, сам удивившись своей смелости.

Людмила подняла глаза, посмотрела на него долго, оценивающе. Потом улыбнулась – грустно, устало:

– А ты?

Он не ответил. Она тоже. Вопрос повис в воздухе, как дым.

Они доели ужин, выпили шампанское. Виктор подарил ей серьги. Людмила поблагодарила, примерила – сидят хорошо. Убрала в шкатулку.

– Спасибо, – сказала она.

– Пожалуйста.

Вечер закончился. Как и все остальные вечера. Ничего не изменилось.

А где-то далеко, в космической бездне, гигантская планета Уран медленно двигалась по своей орбите. Восемьдесят четыре земных года на один оборот. Неспешный, методичный, неумолимый.

Уран – планета революций, неожиданных перемен, электрических разрядов. Он входит в дома гороскопа раз в семь лет и взрывает всё застывшее, окаменевшее, мёртвое. Будит тех, кто спит. Ломает иллюзии. Требует свободы.

Зимой 2024 года Уран входил в седьмой дом Виктора – дом брака, партнёрства, отношений. Он уже приближался, гигант среди планет, несущий электрические бури.

Виктор и Людмила не знали об этом. Они не верили в астрологию, считали это шарлатанством. Но звёзды не спрашивают разрешения. Они просто движутся, и движение их меняет мир.

Катализатор уже был готов войти в реакцию. Оставалось только зажечь спичку.

И она зажглась январским днём, когда Людмила настояла на визите к астрологу. «Просто посмотрим», – сказала она. Виктор согласился из вежливости, не придавая значения.

А Марина разложила карту на столе и произнесла:

– Уран входит в ваш седьмой дом. Дом брака. Понимаете, что это значит?

Виктор не понимал. Но уже очень скоро ему предстояло узнать.

Революция началась. Двадцать лет сна подходили к концу. Впереди было пробуждение – болезненное, разрушительное, но необходимое.

Как сказала бы Урсула Ле Гуин: «Чтобы родиться заново, нужно сначала умереть. А это всегда страшно. Но кто сказал, что трансформация должна быть лёгкой?»

Глава 3. Командировка в Санкт-Петербург

Сцена повторяется, звезде спрашивают, сможешь сказать НЕТ.

12 апреля 2024, 18:45 – Уран 5° Телец в точном квадрате к Солнцу Виктора, Марс в Овне (импульсивность), Венера в Рыбах (иллюзии)

Самолёт качнуло на снижении, и Виктор прижался лбом к иллюминатору. Внизу Петербург разворачивался серым веером: Нева, мосты, шпили. Город чужой. Безопасный своей чуждостью.

Когда колёса коснулись полосы, он почувствовал что-то вроде облегчения – физическое расстояние между ним и Людмилой теперь измерялось сотнями километров. Три дня. Семьдесят два часа передышки от молчания, натянутого меж ними, как провод под напряжением.

Пулково встретило его дождём. Не ливнем – мелкой изморосью, что висела в воздухе туманом. Виктор вышел из здания терминала, и ветер ударил в лицо – резкий, солёный, пахнущий заливом и чем-то ещё. Свободой, что ли. Он усмехнулся собственной глупости. Какая свобода? Командировка. Конференция по инновациям в энергетике. Доклад о теплообменниках нового поколения, который он готовил три недели и который никого не взволнует.

Такси везло его через город. Виктор смотрел в окно: фасады цвета охры и пепла, каналы, отражающие небо, прохожие под зонтами. Всё это существовало без него, без его разрешения, без его присутствия. Мысль странная, почти пугающая. Дома всё было знакомо до боли – каждая трещина на потолке, каждый скрип половицы. Здесь он был никем. Инженером из Москвы с чемоданом и презентацией в ноутбуке.

Гостиница оказалась новой, стеклянной, безликой. Номер на одиннадцатом этаже. Виктор разложил вещи – рубашки на вешалки, бритву в ванную, ноутбук на стол. Движения автоматические, отработанные. Сколько таких командировок было? Десять? Двадцать? Он не считал.

Подошёл к зеркалу над умывальником. Лицо смотрело в ответ – сорок пять лет, виски седые, морщины у глаз, залегшие глубже, чем он помнил. Когда это случилось? Он же ещё недавно был молодым. Женился молодым. Любил молодым. Где это всё делось?

Телефон завибрировал на тумбочке. Виктор подошёл, взял его в руки.

«Приехал нормально?» – сообщение от Людмилы.

Он посмотрел на экран. Десять слов за двадцать лет брака. Даже не вопросительный знак – точка. Утверждение, а не интерес.

«Да», – набрал он и отправил, не добавляя ничего.

Точка. Вся их связь умещалась в односложные эсемески. Приехал. Да. Нет. Куплю. Забыл. Хорошо.

Виктор бросил телефон на кровать и прошёлся по номеру. Окно выходило на проспект, мокрый от дождя. Машины ползли в пробке, их фары размазывались по асфальту. Он мог бы позвонить Людмиле. Сказать что-то. «Город красивый». «Как у тебя дела?». «Соскучился». Мог бы.

Не позвонил.

К вечеру дождь унялся. Виктор спустился в холл отеля – там обещали бар и ужин для участников конференции. Он не любил эти корпоративные сборища, но сидеть в номере было тоскливее. Переоделся в чистую рубашку, побрился, посмотрел в зеркало ещё раз. Респектабельный инженер средних лет. Надёжный. Людмила когда-то сказала: «Ты надёжный». Он гордился этим. Теперь слово казалось синонимом к «скучный».

Бар располагался на первом этаже, через холл направо. Полумрак, приглушённая музыка, барная стойка из тёмного дерева. За столиками сидели люди – кто-то в костюмах, кто-то в джинсах. Виктор узнал несколько лиц с прошлых конференций. Кивнул, не подходя. Не хотелось разговоров о работе. И не о работе тоже не хотелось.

Сел за стойку, заказал виски. Бармен молча налил – два пальца янтарной жидкости, лёд. Виктор отпил, и тепло разлилось по груди. Достал ноутбук, открыл презентацию. Завтра в десять утра его доклад. Сорок слайдов про коэффициенты теплопередачи. Сорок слайдов того, чем он занимался последние двадцать лет.

– Этот стул свободен?

Голос – низкий, с хрипотцой. Виктор поднял глаза.

Женщина. Лет тридцати пяти, может, чуть больше. Рыжие волосы до плеч, растрёпанные, будто она шла под дождём без зонта. Синее платье, простое, без украшений. Лицо… не красивое в журнальном смысле, но живое. Глаза зелёные, с искрой любопытства. Улыбка лёгкая, без заискивания, без намёка.

– Свободен, – кивнул он и машинально закрыл ноутбук.

Она села рядом, положила на стойку маленький блокнот и ручку. Бармену:

– Мартини, пожалуйста. Сухой.

Потом повернулась к Виктору:

– Вера. Тоже на конференцию?

– Виктор, – представился он. – Да, завтра выступаю.

– О чём?

– Теплообменники. – Он усмехнулся. – Скучная тема.

– Почему скучная? – Вера приняла мартини у бармена, отпила. – Всё, что работает, интересно. Я архитектор. Проектирую дома. Без хороших теплообменников дом – это просто коробка, где зимой холодно, а летом душно.

Виктор неожиданно засмеялся. Когда он последний раз смеялся? На работе – формально, на автопилоте. Дома – не помнил.

– Вы подняли статус моей профессии, – сказал он.

– Я просто сказала правду. – Вера улыбнулась и достала сигарету. – Тут можно курить?

– Не думаю.

– Жаль. – Она покрутила сигарету в пальцах и положила обратно в пачку. – Бросаю. Уже третий раз за год.

– Получится, – сказал Виктор, сам не зная почему.

– Спасибо за веру. – Она посмотрела на него внимательно. – Вы из Москвы?

– Да. А вы?

– Из Питера. Живу здесь пять лет. До этого Москва, до этого Екатеринбург. Кочевница.

Разговор завязался сам собой. Они говорили о городах, о работе, о том, как Петербург красив под дождём – Вера утверждала, что солнечный Питер слишком туристичен, а настоящий проявляется в серости и мокрых крышах. Виктор слушал, и ему было легко. Она не ждала, что он будет занимательным, не оценивала, не молчала с упрёком. Просто говорила, и паузы между её словами были не пустотой, а передышкой.

– А вы женаты? – спросила Вера внезапно, и Виктор замер.

Вопрос прямой, без экивоков. Он посмотрел на обручальное кольцо на своей руке – золотой ободок, потёртый за двадцать лет.

– Да, – сказал он. – Двадцать лет.

– Долго, – заметила Вера без интонации. Не одобрительно, не осуждающе. Просто факт.

– Долго, – согласился Виктор.

– Дети?

– Нет. Не получилось.

– Жаль. – Она допила мартини. – Хотели?

– Людмила хотела. Я… не знаю. Наверное, да. Но потом привыкли вдвоём.

Он говорил правду, и это было странно. С Людмилой о детях они давно не говорили. Тема закрылась сама собой, как дверь, которую перестали открывать.

– А вы? – спросил Виктор.

– В разводе. Пять лет как. Детей нет. Муж хотел традиционную жену – борщи, уют, никаких своих проектов. Я хотела строить дома. Не сошлись.

Она рассмеялась, и смех был горьковатым, но не обиженным.

– Вы не жалеете? – спросил Виктор.

– О разводе? Нет. О том, что вышла за него – да. Надо было раньше понять, что мы про разное. Но в двадцать пять кажется, что любовь всё решит. – Вера заказала второй мартини. – А вы счастливы в браке?

Вопрос завис между ними, тяжёлый, как камень.

Виктор молчал. Честный ответ требовал слов, которых у него не было. Счастлив? Что это значит? Они не ссорились. Не изменяли (до Питера). Платили ипотеку, ездили на море, говорили о погоде. Это счастье?

– Не знаю, – сказал он наконец. – Мы привыкли друг к другу. Это и есть счастье, наверное.

Вера посмотрела на него долго. В её глазах мелькнуло что-то вроде сочувствия.

– Привычка – это Сатурн, – сказала она тихо. – Счастье – это Юпитер. Разные планеты.

Виктор засмеялся:

– Вы в астрологию верите?

– А ты?

Он вспомнил Марину-астролога, её карту, разложенную на столе две недели назад. Уран в седьмом доме. Революция в браке. Тогда казалось бредом.

– Жена водила меня к астрологу, – признался он. – Сказала, что нас ждут перемены.

– И?

– И я не верю в звёзды. Жизнь – это выбор, а не предопределённость.

– Может, и то, и то, – предположила Вера. – Звёзды показывают поле, а ты выбираешь, куда ступить.

Бармен принёс ей второй мартини. Виктор допил виски и заказал ещё. Алкоголь растворял границы, которые он строил годами. Он чувствовал, как внутри что-то оттаивает. Опасно. Неправильно. И невозможно остановить.

Они проговорили до полуночи. Бар опустел, бармен протирал стаканы, намекая, что пора закругляться. Виктор посмотрел на часы – двенадцать двадцать. Завтра доклад в десять. Надо выспаться.

Но не хотелось. Хотелось продолжить этот разговор – лёгкий, живой, без груза прожитых вместе лет.

– Пойдём прогуляемся? – предложила Вера. – Дождь кончился.

Виктор колебался секунду. Потом кивнул.

Они вышли из отеля. Ночной Петербург был пуст и тих. Мостовые блестели от влаги, фонари отражались в лужах двойниками. Пахло водой, старым камнем, ночью.

Вера шла рядом, не торопясь. Руки в карманах платья. Виктор думал, что надо что-то сказать, но молчание было комфортным. Они свернули к Неве.

Набережная. Река текла тёмная, почти чёрная. Мосты подсвечены, как декорации. Город дышал во сне.

– Люблю это время, – сказала Вера. – Когда город принадлежит только тебе.

– Вы часто гуляете по ночам?

– Когда не могу уснуть. Или когда проект не идёт. Хожу и думаю. Город помогает.

Они остановились у перил. Внизу вода шуршала о камни. Виктор посмотрел на Веру – профиль её казался вырезанным из мрака и света. Что-то сжалось в груди. Не влюблённость. Тоска. По живости, которой не было в его жизни.

– У вас есть кто-то сейчас? – спросил он.

– Нет. – Вера повернулась к нему. – Был. Недолго. Кончилось, потому что я не хотела серьёзности. После развода боюсь повторения. Лучше одной, чем снова в клетке.

– Брак – это клетка?

– Если партнёры не дают друг другу свободы – да.

Виктор задумался. Он давал Людмиле свободу? Она ему? Или они просто существовали параллельно, не мешая, не касаясь?

– А у вас? – Вера склонила голову. – С женой? Вы друг другу свободу даёте?

– Мы… не мешаем друг другу.

– Это не то же самое, – заметила она тихо.

Пауза. Виктор чувствовал, как внутри разворачивается что-то острое и болезненное. Правда, которую он не хотел видеть.

– Мы потерялись, – сказал он вдруг. – Где-то за эти двадцать лет. Она читает книги, я смотрю новости. Мы спим в одной постели, но живём в разных мирах.

Вера положила руку ему на плечо. Прикосновение лёгкое, почти невесомое. Но разряд прошёл через всё тело. Электричество. Уран.

– Знаешь, – сказала она, и переход на «ты» прозвучал естественно, – бывает, людям нужен толчок. Чтобы проснуться. Иногда этот толчок – чужой человек, который показывает, что ты ещё жив.

Виктор смотрел на неё. Зелёные глаза отражали огни города. Сердце билось громко, неровно.

– Пойдём ко мне, – сказала Вера тихо. – Кофе. Просто поговорим.

Он знал, что это не про кофе. Знал, что это граница, за которой уже ничего не будет прежним. Двадцать лет верности, и вот он стоит на набережной чужого города рядом с чужой женщиной, которая предлагает…

Что предлагает? Измену? Свободу? Жизнь?

Марс в Овне – импульс. Венера в Рыбах – иллюзия. Уран в квадрате к Солнцу – революция.

– Хорошо, – услышал он свой голос. – Пойдём.

Они шли по пустым улицам. Вера жила недалеко – старый дом у Сенной площади, парадная с облупленной краской, лестница скрипучая. Пятый этаж без лифта. Виктор поднимался следом, и каждый шаг был выбором. Мог остановиться. Сказать: «Извини, я не могу». Уйти.

Не уходил.

Квартира маленькая – комната-студия, окно на крыши, стол у окна, заваленный чертежами. Пахло кофе и чем-то пряным – корица, что ли.

– Садись, – Вера сняла туфли, прошла на кухню. – Правда сварю кофе.

Виктор сел на диван. Старый, мягкий, с пледом. На стене – фотографии домов, наверное, её проекты. Красивые, странные, не похожие друг на друга.

Вера вернулась с двумя чашками. Села рядом. Близко. Не касаясь, но так, что чувствовалось тепло её тела.

– Ты не обязан, – сказала она, глядя в чашку. – Если думаешь, что я тебя соблазняю – нет. Я просто… хотела, чтобы ты не был один. Понимаешь?

Виктор понимал. Она видела его одиночество. То, что Людмила перестала видеть. Или никогда не видела.

– Я двадцать лет не изменял, – сказал он.

– Знаю. – Вера посмотрела на него. – Видно.

– Тогда зачем?

– Затем, что ты живой. И я живая. И иногда живым людям нужно касаться друг друга, чтобы помнить об этом.

Она положила руку на его ладонь. Пальцы тёплые, тонкие. Виктор смотрел на их руки – его большая, в мозолях от инструментов, её изящная, в пятнах чернил.

– Вера…

– Тихо, – шепнула она. – Не думай. Хоть раз не думай.

И поцеловала его.

Виктор замер. Губы Веры мягкие, вкус мартини и мяты. Его Уран вспыхнул, сломав все плотины Сатурна. Он ответил на поцелуй – жадно, отчаянно, как тонущий хватается за воздух.

Они целовались, и мир сжимался до этой комнаты, до этого дивана, до их двух тел, которые искали друг в друге то, что потеряли в собственных жизнях.

Вера откинулась на подушки, притягивая его к себе. Виктор чувствовал, как внутри что-то размораживается – лёд двадцати лет молчания, рутины, безжизненности. Марс в Овне горел, требуя действия.

– Останься, – прошептала Вера. – Сегодня. Просто побудь со мной.

Виктор смотрел в её глаза. Зелёные, честные. Она не обещала любви. Не требовала будущего. Просто предлагала настоящее.

Он кивнул.

Они занимались любовью медленно, без спешки. Вера смеялась, когда он неловко стягивал с неё платье. Шептала что-то, чего он не разбирал, но интонация была нежной. Её кожа пахла дождём и ванилью.

Секс был не техничным – он был настоящим. Виктор забыл, каково это – чувствовать желание, а не исполнять супружеский долг. Вера двигалась под ним, обнимала, царапала спину, и он чувствовал себя не сорокапятилетним инженером с залысинами, а мужчиной. Живым.

Потом они лежали в темноте. Вера обняла его за плечо, дыхание её выравнивалось. Виктор смотрел в потолок. Трещина через всю комнату, как разлом.

Что он сделал?

Изменил. Предал. Разрушил двадцать лет верности одним порывом.

Меркурий ретроградный шептал: «Никто не узнает. Это была случайность. Командировка. Город. Момент слабости». Но Виктор знал: случайностей не бывает. Он выбрал. Сознательно. И теперь будет нести это.

Вера зашевелилась во сне, прижалась ближе. Виктор осторожно высвободился, сел на краю дивана. Оделся в темноте, стараясь не шуметь.

– Уходишь? – спросила Вера сонно.

Он обернулся. Она лежала, укрывшись пледом, волосы растрёпаны.

– Мне… нужно подумать, – сказал Виктор.

Вера кивнула:

– Я понимаю. Но знай: я не жалею.

– Я тоже, – ответил он и понял, что это правда.

Не жалел. Это пугало больше всего.

Виктор вышел на улицу. Рассвет подступал – серый, холодный, беспощадный. Город просыпался: дворники мели площади, первые трамваи скрежетали по рельсам.

Он шёл по набережной обратно к отелю. Шаги гулкие, мысли путаные. Что теперь? Сказать Людмиле? Молчать? Вернуться к Вере? Забыть?

Уран не даёт ответов. Он только ломает структуры, а дальше – твой выбор.

Виктор достал телефон. Сообщений от Людмилы не было. Она спала сейчас в их кровати, в Москве, за тысячу километров. И не знала, что муж, которого считала надёжным, только что пересёк черту.

Он набрал: «Доброе утро», но не отправил. Удалил. Какое, к чёрту, доброе?

В кармане телефон завибрировал. Сообщение от Веры:

«Спасибо за эту ночь. Ты не обязан ничего. Но если захочешь снова поговорить – я здесь».

Виктор остановился посреди моста. Внизу Нева текла безразличная. Наверху небо светлело.

Он сохранил её номер.

Уран-разрушитель. Что он наделал?

И почему чувствовал себя впервые за годы живым?

Глава 4. Венера встречает Уран

Сцена повторяется, звезде спрашивают, сможешь сказать НЕТ.

13 апреля 2024, 23:17 – Венера 15° Овна точно на Уране Виктора, Луна в Скорпионе (страсть), Плутон наблюдает из 8-го дома

Бар на первом этаже гостиницы пах кофе, дорогим алкоголем и чем-то ещё – предчувствием. Виктор сидел в дальнем углу, листал презентацию на планшете, не видя цифр. Буквы расплывались, строчки теряли смысл. В голове звучал голос Людмилы, произнесённый утром перед его отъездом: «Не забудь позвонить, когда приедешь». Не «Я буду скучать», не «Береги себя». Просто техническая инструкция, как напоминание вынести мусор.

Двадцать лет. Когда разговоры стали списком дел?

– Этот стул свободен?

Виктор поднял взгляд и застыл. Женщина стояла рядом с его столиком, одной рукой придерживая бокал мартини, другой – небольшую чёрную сумочку. Рыжие волосы до плеч волнами, синее платье, которое облегало фигуру так, будто его шили специально для неё. Но не это заставило Виктора забыть, что хотел ответить. Её глаза – серо-зелёные, с золотистыми искрами – смотрели прямо, без кокетства, без заискивания. Просто смотрели, как смотрят на равного.

– Свободен, – выдавил он наконец.

Она улыбнулась – уголки губ поднялись едва заметно – и опустилась на стул напротив.

– Вера, – представилась она, протягивая руку. Рукопожатие крепкое, ладонь тёплая. – Тоже на конференцию?

– Виктор. Да, завтра выступаю. – Он убрал планшет в сторону, вдруг осознав, что впервые за вечер действительно присутствует здесь, а не витает мыслями где-то между Москвой и нигде.

– О чём доклад? – Вера сделала глоток мартини, не отводя взгляда.

– Энергетика. Альтернативные источники для промышленных объектов. – Виктор поймал себя на том, что говорит оживлённо, чего не случалось уже давно. – Звучит скучно, знаю.

– Почему скучно? – Вера наклонила голову, рыжие пряди упали на плечо. – Энергия – это же основа всего. Без неё мир останавливается. Города гаснут, люди замерзают. Вы буквально держите цивилизацию на плаву.

Он засмеялся – коротко, удивлённо:

– Так никто ещё не формулировал. Обычно говорят: «Ну да, важная работа», – и переходят к другой теме.

– Люди не умеют слушать, – просто сказала Вера. – Они ждут своей очереди говорить. Это разные вещи.

Бармен принёс Виктору второй виски – он не помнил, когда успел заказать. Лёд звякнул о стенки бокала. За окном Питер медленно погружался в ночь, фонари на набережной зажигались один за другим, как звёзды, упавшие в Неву.

Они говорили. О работе – Вера оказалась архитектором, проектировала частные дома, в основном за городом. О том, как она ушла из крупного бюро пять лет назад, потому что устала рисовать типовые коробки для застройщиков, которым важен только метраж и прибыль.

– Дом – это не просто стены, – говорила она, и в её голосе звучала страсть, которую Виктор давно не слышал ни в чьих словах. – Это пространство, где человек становится собой. Где он может дышать. Я проектирую не квадратные метры. Я проектирую возможность жить, а не существовать.

– А ваш бывший муж понимал это? – спросил Виктор, не зная, откуда взялась смелость задать такой личный вопрос.

Вера усмехнулась:

– Олег считал, что я занимаюсь ерундой. «Дом – это инвестиция, – говорил он. – Главное, чтобы потом дороже продать». Мы развелись через два года после того, как я открыла своё бюро. Он не простил мне, что я выбрала мечту вместо стабильности.

– Жалеете?

– Ни секунды. – Она посмотрела на него так, будто видела насквозь. – А вы? Вы счастливы?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинцовая гиря. Виктор открыл рот, чтобы солгать – автоматически, как делал всегда, когда кто-то спрашивал о личном. «Да, конечно, всё отлично». Но слова не вышли. Вместо них – тишина, в которой он вдруг услышал собственное сердцебиение.

– Не знаю, – сказал он наконец, и голос прозвучал чужим. – Мы с женой… мы привыкли друг к другу. Двадцать лет вместе. Это ведь и есть счастье, наверное?

Вера медленно покачала головой:

– Привычка – это Сатурн. Он даёт структуру, безопасность, предсказуемость. Но счастье – это Юпитер. Рост, радость, ощущение, что жизнь больше, чем ты думал. Разные планеты, Виктор.

Он вздрогнул, услышав своё имя из её губ. Странное ощущение – будто она знала его давно, а не двадцать минут.

– Вы в астрологию верите? – спросил он с усмешкой, пытаясь вернуть разговор в безопасное русло.

– А ты?

Виктор замолчал. Вспомнил Марину, астролога, её карту, натянутую между пальцами, как сеть судьбы. «Уран входит в ваш седьмой дом. Революция в отношениях. Будьте готовы». Он тогда не поверил. Звёзды не управляют людьми. Но сейчас, глядя на Веру, он вдруг подумал: а может, они просто показывают то, что мы сами боимся увидеть?

– Не знаю, – повторил он. – Мне недавно одна астролог сказала, что в моей жизни скоро произойдут перемены. Неожиданные.

Вера улыбнулась – и в этой улыбке было что-то знающее, почти заговорщическое:

– И вот ты здесь. В чужом городе. Разговариваешь с незнакомкой в пустом баре. Может, она была права?

Бармен объявил, что через пятнадцать минут закрывается. Зал действительно опустел – они остались вдвоём, два силуэта в полумраке, две планеты, случайно оказавшиеся на одной орбите.

– Пойдём прогуляемся? – предложила Вера, допивая мартини. – Дождь кончился. А Питер ночью – это отдельная вселенная.

Виктору следовало сказать «нет». Следовало подняться в номер, позвонить Людмиле – формально, как она просила, – и лечь спать. Завтра доклад, ответственное мероприятие, нужно быть в форме. Но вместо этого он кивнул:

– Пойдём.

Они вышли на улицу, и Питер встретил их влажным ветром с Невы, пахнущим водой, камнем и чем-то ещё – свободой. Набережная была пуста. Фонари отражались в реке длинными золотыми полосами, мосты светились, словно декорации к спектаклю, который разыгрывался специально для них двоих.

Вера шла рядом, не касаясь, но Виктор чувствовал её присутствие всем телом – как магнитное поле, как невидимую силу притяжения. Они молчали какое-то время, просто шли, слушая шум воды и редкие шаги прохожих вдалеке.

– Знаешь, – заговорила Вера, останавливаясь у перил и глядя на тёмную Неву, – я когда-то думала, что любовь – это когда двое становятся одним целым. Половинки, которые дополняют друг друга. Всё такое романтическое.

– И что изменилось?

– Я поняла, что это ловушка. – Она обернулась к нему, и в свете фонаря её лицо казалось выточенным из мрамора. – Люди теряют себя, пытаясь слиться с другим. Забывают, кто они. Превращаются в функции: муж, жена, родитель. А потом просыпаются в сорок лет и не узнают своё отражение.

Виктор сглотнул. Её слова попадали точно в цель, как стрелы, выпущенные опытным лучником.

– А как правильно? – спросил он тихо.

– Быть двумя целыми, – ответила Вера. – Не половинками. Каждый – своя вселенная. И эти вселенные иногда пересекаются, создавая что-то новое. Но они не растворяются друг в друге. Они остаются собой.

Она положила руку ему на плечо – просто, легко, по-дружески. Но разряд прошёл через всё тело Виктора, от точки касания вниз, к солнечному сплетению, дальше. Уран-Венера. Электричество. Та самая революция, о которой предупреждала Марина.

– Пойдём ко мне, – сказала Вера тихо, и в её голосе не было вызова, только приглашение. – Кофе. Просто поговорим. У меня вид на Неву с седьмого этажа. Ты должен это увидеть.

Виктор стоял на перекрёстке. Буквально и метафорически. Прямо – дорога к гостинице, к номеру, к безопасности привычного. Направо – с Верой, в неизвестность, туда, откуда нет возврата.

Он думал о Людмиле. О том, как они сидели за завтраком три дня назад, перед его отъездом. Она читала новости на телефоне, он смотрел в окно. Ни слова. Даже «хорошего дня» не сказали друг другу. Когда это стало нормой? Когда молчание стало их языком?

Он думал о словах Веры про две вселенные. Про то, что он давно перестал быть вселенной. Он стал спутником в чужой системе, вращающимся по заданной траектории, без права на отклонение.

– Хорошо, – сказал он, и собственный голос показался ему голосом другого человека. – Пойдём.

Они шли по ночному городу, и Виктор чувствовал, как с каждым шагом старая жизнь отдаляется, словно корабль, отчаливший от пристани. Страшно? Да. Но впервые за много лет он чувствовал себя живым. Не функционирующим. Живым.

Гостиница «Нева-Плаза». Лифт вверх. Коридор седьмого этажа, устланный бордовым ковром. Вера достала ключ-карту, открыла дверь номера 712.

Внутри – простор, минимализм, огромное окно на всю стену. За стеклом – Нева, мосты, Петропавловская крепость вдалеке, подсвеченная прожекторами. Город-призрак, город-мечта.

– Вот, – сказала Вера, подойдя к окну. – Я сказала тебе правду. Такой вид стоит того, чтобы подняться сюда.

Виктор встал рядом. Их отражения в стекле – два силуэта на фоне города. Он впервые за годы видел себя со стороны. Сутулый. Уставший. Постаревший.

– Когда ты последний раз делал что-то просто потому, что хотел? – спросила Вера, не оборачиваясь. – Не потому, что надо. Не из долга. А просто потому, что душа просила?

Виктор молчал. Не мог вспомнить.

– Я заварю кофе, – сказала она и пошла к мини-кухне в углу номера.

Но кофе они не пили.

Вера вернулась с двумя чашками, поставила их на столик у окна. Села на диван, поджав ноги. Виктор опустился рядом – осторожно, оставляя дистанцию. Безопасную. Приличную.

– Расскажи мне о ней, – попросила Вера. – О жене.

– Зачем?

– Потому что ты здесь. Со мной. А не с ней. Значит, есть причина.

Виктор откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. Где начать?

– Людмила, – произнёс он имя, которое за двадцать лет стёрлось, как монета в кармане. – Мы поженились, когда мне был двадцать пять. Она – учительница. Добрая, правильная. Надёжная.

– Ты её любил?

– Тогда? Да. Или думал, что любил. Это была… тихая любовь. Без бурь. Мы подходили друг другу, как детали конструктора. Всё сложилось логично: встреча, свадьба, ипотека, планы на детей.

– А дети?

– Не получилось. – Виктор открыл глаза, посмотрел в потолок. – Врачи не нашли причин. «Просто не складывается», – говорили. Людмила плакала первые годы. Потом перестала. Замолчала вообще. И я замолчал. Мы замолчали вместе.

Вера слушала, не перебивая. Её присутствие было странно успокаивающим – не давящим, не требующим. Просто человек рядом, готовый услышать.

– И вот прошло двадцать лет, – продолжил Виктор. – Мы живём в одной квартире, спим в одной кровати. Но мы чужие. Иногда я смотрю на неё утром и думаю: кто эта женщина? Что она чувствует? О чём мечтает? Я не знаю. И она меня не знает.

– Ты пытался спросить?

– Нет. – Он усмехнулся горько. – Боюсь услышать, что она тоже не знает, кто я. Или, хуже, – что ей всё равно.

Вера протянула руку и коснулась его ладони. Тепло её пальцев обожгло.

– Виктор, – сказала она тихо, – ты не предаёшь её, сидя здесь со мной. Ты предал себя, когда перестал чувствовать.

Он посмотрел на неё – на серо-зелёные глаза, на рыжие волосы, освещённые светом города за окном. И вдруг понял: она не соблазняет его. Она просто показывает то, что он забыл, – как это, быть живым.

– Я не знаю, что делать, – признался он.

– Никто не знает, – улыбнулась Вера. – Мы все блуждаем в темноте, надеясь споткнуться о что-то настоящее.

Она наклонилась к нему – медленно, давая время отстраниться, сказать «нет», встать и уйти. Но Виктор не двигался. Замер, как кролик перед удавом. Нет – не так. Замер, как человек перед пропастью, собираясь прыгнуть.

Их губы встретились. Мягко, осторожно. Вкус мартини и чего-то ещё – корицы, может быть. Виктор забыл, когда целовал кого-то по-настоящему. С Людмилой поцелуи стали формальностью – чмок в щёку утром, сухое касание губ перед сном.

Это было другое. Это был разговор без слов. Вопрос и ответ. Вера целовала его, как археолог, раскапывающий артефакт, – осторожно, с уважением к тому, кто скрыт под слоями времени.

Виктор ответил. Руки сами легли на её талию, притянули ближе. Она села к нему на колени, не прерывая поцелуя. Волосы упали на его лицо, пахли чем-то цветочным и свежим.

– Ты не обязан, – прошептала она, отстранившись на миллиметр. Дыхание смешалось. – Скажи «стоп», и я остановлюсь.

– Знаю, – выдохнул он.

Но не сказал.

Они целовались долго, жадно, будто пытались наверстать годы голода. Вера расстегнула пуговицы его рубашки – одну, вторую, третью. Её пальцы скользили по его груди, и Виктор чувствовал, как тело просыпается, как кровь бежит быстрее, как в висках стучит барабанная дробь.

Он снял с неё платье – синяя ткань соскользнула на пол, как кожа, сброшенная змеёй. Под ним – чёрное кружевное бельё, кожа молочно-белая, веснушки на плечах.

– Ты красивая, – сказал он, и голос сел.

– А ты слепой, – улыбнулась она. – Раз заметил только сейчас.

Они переместились на кровать – широкую, с белоснежным постельным бельём. За окном Нева текла безразлично, мосты светились, город дышал. Где-то там, в трёхстах километрах, Людмила спала в их квартире, не зная, что её муж пересекает точку невозврата.

Виктор целовал Веру – шею, ключицы, грудь. Она тихо смеялась, шептала что-то, чего он не разбирал. Её руки были везде – в его волосах, на спине, на бёдрах. Она исследовала его тело, как карту незнакомой страны, и он делал то же самое.

Когда он вошёл в неё, мир на мгновение остановился. Вера выгнулась, обняла его за шею, прижалась лбом ко лбу. Они двигались медленно, не спеша, как будто время перестало существовать.

Это не был секс ради секса. Это было что-то другое – мост между двумя одиночествами, попытка найти в другом то, что потерял в себе.

Вера кончила первой – тихо, с задержанным дыханием, вцепившись в его плечи. Виктор следом – волна накрыла его, смыла остатки старого себя.

Они лежали рядом, переплетясь ногами, слушая, как за окном город готовился к рассвету. Вера провела пальцем по его груди, рисуя невидимые узоры.

– Ты жалеешь? – спросила она.

Виктор думал долго. Жалеет ли? Предал ли жену, двадцать лет брака, обещания, данные перед алтарём?

– Не знаю, – ответил он честно. – Спроси меня завтра.

Вера кивнула:

– Честный ответ. Я ценю.

Она повернулась к нему, положила голову на его плечо. Виктор обнял её, чувствуя, как тепло её тела смешивается с его собственным.

– Что теперь? – прошептал он в темноту.

– Теперь ты спишь, – сказала Вера. – А утром проснёшься и решишь, кто ты. Человек, который сделал ошибку. Или человек, который наконец что-то почувствовал.

Виктор закрыл глаза. Сон не шёл. В голове вертелись мысли, острые, как осколки стекла. Что он наделал? Как смотреть Людмиле в глаза? Как жить дальше, зная, что способен на это?

Но под мыслями, глубже, была другая правда. Впервые за много лет он чувствовал себя живым. Не мёртвым роботом, выполняющим функции. Живым человеком, с кровью в жилах, с желаниями, со страхом и стыдом и радостью – всё вместе, сложный коктейль, который и есть жизнь.

Уран в седьмом доме. Революция в отношениях.

Марина была права.

Революция началась.

Глава 5. Импульсивная измена

Сцена повторяется, звезде спрашивают, сможешь сказать НЕТ.

14 апреля 2024, 01:30 – Марс в Овне делает квадрат к Плутону (страсть-одержимость), Меркурий ретроградный (секрет останется скрытым… на время)

Лифт поднимался медленно, словно давая Виктору последний шанс передумать. Семь этажей. Семь кругов, семь уровней решения, от которого нет возврата. Зеркальные стены кабины отражали его лицо – незнакомое, напряжённое, с горящими глазами человека, стоящего на краю пропасти и готового шагнуть в неизвестность.

Вера стояла рядом, не касаясь его, но он чувствовал исходящее от неё тепло, как от камина в холодной комнате. Она смотрела на светящиеся цифры этажей, улыбаясь едва заметно, и в этой улыбке не было ни торжества, ни расчёта – только принятие момента таким, каков он есть.

Двери открылись. Коридор пуст, тих, пахнет свежими полотенцами и лавандовым освежителем. Их шаги по ковровому покрытию беззвучны, словно они призраки, скользящие между мирами – миром ответственности и миром свободы.

Номер 707. Вера достала карточку, провела по считывателю. Зелёный огонёк, щелчок замка. Дверь открывается, впуская их в пространство, которое станет местом преступления против двадцатилетнего брака.

Виктор переступил порог и замер.

Панорамное окно занимало всю стену. За ним расстилался ночной Санкт-Петербург – Нева текла тёмной лентой, усеянной отражениями фонарей, мосты парили над водой, подсвеченные золотым и синим, Петропавловская крепость светилась вдали, как корабль-призрак. Город спал и бодрствовал одновременно, дышал в своём особом ритме, равнодушный к человеческим драмам, разыгрывающимся в его гостиничных номерах.