# Актриса

Катя Ёж

Когда-то страх нищеты толкнул Стаса на подлость. Годы спустя, как водится, наступает час расплаты.

Мрачный город середины 90-х: время сомнительных авантюр и безумных денег, а где-то во мраке преследует жертву беспощадный охотник.

## Пролог

Он шел за ней почти до самого дома. Маршрут был изучен досконально: поворот, проход между гаражами, снова поворот, арка, двор, подъезд. Место и время были выбраны точно. Оставалась малая доля вероятности того, что она задержится, слишком поздно пройдет здесь, и он не успеет, прежде чем мигнет фарами подъезжающий автомобиль хозяина одного из гаражей. Однако люди ее типа редко меняли свои привычки. Не успевают закончить? Возьмут работу домой, но ни на минуту не задержатся. Он следил за ней месяц, и ни разу она не вышла за порог позже определенного времени. Другие — сколько угодно, она — никогда.

Первый поворот пройден. Еще сто метров. Гаражи.

Она услышала его за секунду до, но повернуться уже не успела. Его движения были отработаны и потому точны…

Отступив на шаг, он смотрел на конвульсивно дергающееся тело, шарящие по сухой листве и грязи руки.

Первая маска долой.

Он сорвет их все, обнажит ее истинное лицо, а потом ударит в последний раз, и это станет апофеозом.

## Глава 1

Мысль о разводе пришла в голову где-то между утренним душем и ожесточенным выдавливанием зубной пасты на щетку. Ничего не изменилось ни вокруг, ни в ней самой, просто она вдруг поняла, что больше не может видеть женщину с потухшим взглядом, которую каждое утро показывает ей зеркало.

“Я разведусь”, — сказал кто-то у нее в голове, и она замерла.

Всего лишь слова, но сердце будто провалилось вниз, и в груди образовалась сосущая пустота. Обещание свободы. А ведь так просто было произнести это еще год назад. Два. Пять лет.

Стало обидно до слез, и они не замедлили появиться, стекая по щекам, прочерчивая на бархатистой и все еще красивой коже бороздки. Да кому она врет?! Совсем не просто! Проще было вовсе не соглашаться на брак, сделавший несчастными сразу двоих, а уж коли промолчала и подчинилась, что ж теперь пенять!

— Ты скоро? — раздался за дверью мужской голос.

Она будто очнулась, одернула себя, ополоснула лицо холодной водой и ответила:

— Дай мне еще минуту!

Мощная струя обжигающего кожу воздуха ударила в лицо, разметала длинные темные волосы и высушила последние соленые капли, дрожащие на ресницах.

— Я ведь опаздываю, — упрекнул ее муж, встретив на выходе из ванной.

— Надо же, — равнодушно откликнулась она. — Ты не услышал будильник?

В ее голосе было столько льда, что его хватило бы на рефрижератор средних размеров. Она и чувствовала себя как на льдине: одинокой и промерзшей до самого нутра.

— Что с тобой? — спросил он.

— Ничего.

— Олеся!

Она вздрогнула как от удара. Сейчас, в эту минуту, ей невыносимо было слышать свое имя из его уст.

— Что?

— Не люблю, когда ты такая.

Он сделал шаг, кажется, даже хотел обнять ее или просто взять за руку, но она отпрянула. Решение, пришедшее лишь несколько минут назад, уже работало, расставляло все по своим местам, скрепляло раствором стену, давно сложенную между ними из недомолвок и недовольства, разных мелочей, о которых сначала говорить не хотелось, а потом стало невозможно. Только одного Олеся пока не могла понять: из чего же сделан раствор, намертво схватывающий все эти кирпичики. Из усталости, чувства вины, отвращения?

— Ты опаздываешь, — напомнила она, сдерживаясь, чтобы не выплеснуть бурлящие внутри эмоции.

Впрочем, нет, это она погорячилась с метафорой. Выплеснуть не получится. То, что сидит внутри, больше похоже на туго сплетенный клубок змей, жалящих ее саму и вынуждающих передавать яд дальше.

Пожалуй, это вина. Несомненно. Ничем другим не объяснить злость, охватившую ее. Злость на мужа. За то, что он ей верит.


***

У нее были маленькие крепкие груди с дерзко торчащими сосками, как раз в его вкусе. Он чуть сжал их, потом обхватил ее за тонкую талию и перевернул на спину. Она проснулась, нахмурилась и сонно заворчала:

— Стас, я же сплю…

— Мне некогда, детка, давай по-быстрому!

Он похлопал ее по бедру, заставляя раздвинуть ноги, и через секунду уже был сверху и в ней. Без ласк и прелюдий, не подготовив, и она сначала болезненно поморщилась, но уже через минуту хрипло постанывала в такт его движениями. Он гордился тем, что в свои сорок с хвостом способен завести и заставить извиваться от страсти даже восемнадцатилетнюю красотку с упругим телом.

После она потянулась за поцелуем, но он уже отвернулся и встал с постели.

— Мне пора. Лекция. Ты тоже поднимайся.

— Мне ко второй, цитологию отменили. Вечером увидимся?

— Нет, я буду занят.

Она не стала задавать вопросов: занят так занят. Но было обидно и немного страшно — а если появилась другая?

После его ухода она пошла в душ. По пути остановилась у большого зеркала в пол и долго рассматривала себя обнаженную. Красива, даже, как говорили, слишком, но победы среди сверстников ее не интересовали. Зато самый сексуальный препод, мечта всех девчонок с первого по выпускной курс — вот это была достойная планка, и она ее взяла! Стала единственной из студенток, с кем он не просто разок переспал. Их отношениям уже четыре месяца, и кто знает, может, любовник перейдет в статус мужа и составит ей протекцию, когда придет время выбирать место для интернатуры и ординатуры. Она усмехнулась: ради блестящих перспектив и возможности свалить наконец из бедлама, царящего дома, можно и потерпеть потребительское отношение, секс в любое время и в любом месте, где ему приспичит, и даже боль, которую она испытывает из-за его нетерпеливости.


***

Спускаясь по лестнице, Станислав Левашов напевал мелодию популярной песенки, с недавних пор зазвучавшей, как говорится, из каждого утюга. Новый хит удивил меломанов задорным ритмом, необычным для его исполнительницы, славящейся плачущим голосом, будто созданным для трансляции на публику девичьих страданий.

Слов Станислав не помнил, но что-то там было про добра молодца, бродящего невесть где, пока влюбленная героиня ждет его, сгорая в огне страсти.

Сам Левашов предпочитал спокойные беспроблемные связи. Например, с коллегами — врачами и медсестрами. Первые в силу занятости не требовали много внимания и чаще всего имели семьи, из которых уходить не планировали, а вторые просто млели от внимания красавца-доктора и готовы были к любому исходу. Текущий же роман был для Станислава не слишком типичен. С юными студентками он надолго не связывался, но уж очень хороша была настойчивая девица. Оставалось надеяться, что папа у нее не носит цепи с палец толщиной и малиновый пиджак, не то плохо придется Казанове, когда все кончится, а произойдет это, по его прикидкам, примерно через месяцок-другой.

Выйдя из подъезда, Левашов зябко поежился. Он задрал голову и с тоской поглядел в пузырящееся сизыми тучами небо. Опять обещали дожди. А ведь еще на прошлой неделе царил антициклон, и слепило глаза по-летнему яркое сентябрьское солнце. Начался октябрь — теплу конец. Станислав ненавидел резкую смену погоды, а как врач еще и опасался осенних обострений у разных шизиков. В стране и так черти что творится, даже у здоровых людей от безденежья кукушка съезжает, бандиты разгулялись, поэтому психи совсем-совсем не к месту…

— Послушайте, это же вы из сорок четвертой квартиры? Вот в этом подъезде? — раздался сбоку полный возмущения и претензий женский голос.

Повернувшись, Станислав уставился на обладательницу не слишком приятного тембра. Ею оказалась приземистая особа лет тридцати пяти в видавшем виды пальто, берете и потертых полусапожках, судя по виду, из кожзама. Смотрела она враждебно и, похоже, намеревалась скандалить.

— На пятом этаже, — добавила женщина. — Вы, вы, не отрицайте, я вас хорошо рассмотрела!

Левашов не понимал, что нужно вздорной бабе, и на всякий случай отодвинулся от неё, решив признательных показаний ни в коем случае не давать.

— Я вообще не здесь живу — в гостях был.

Женщина недобро ухмыльнулась и процедила:

— Рассказывайте! Я все уже разузнала. Вы там живете и девиц к себе водите!

— Послушайте… — его начал раздражать разговор, свернувший уже и вовсе на интимную тему.

— Я на вас заявлю, в суд подам! — воскликнула вдруг тетка, повергнув Левашова в состояние крайнего изумления.

— За что?!

— За разврат! — она выплюнула это слово в лицо Станиславу с такой злобой, что он опешил и принялся прикидывать в уме, какие из его действий на любовном фронте можно отнести к категории развратных, но тут женщина прошипела:

— Вы почему шторы не вешаете?!

Через минуту все разъяснилось.

Новостройка, в которой Станислав так удачно приобрел себе квартиру, выросла всего в нескольких десятках метров от старого пятиэтажного дома, где обитала собеседница. Жильцы и без того не были рады стройке, лишившей их сна и покоя на полтора года, а уж те, кому не повезло жить окна в окна с новыми соседями, и вовсе проклинали строителей и “зажравшихся олигархов”, купивших “хоромы”. Конкретно вот эта женщина, как понял Станислав, имела сына-подростка, чья спальня располагалась напротив окон квартиры Левашова. В результате мальчик, едва достигший четырнадцати лет, почти каждый вечер наблюдал за любовными играми абсолютно голых мужчины и женщины. Причем женщины периодически менялись.

— Он ребенок! — яростно выговаривала мамаша Станиславу. — Ему об уроках надо думать!

— Ну так пусть в тетрадки смотрит, а не в окно, — парировал Левашов. — Мне и без штор нормально. Почему вы их своему сыну не повесите?

— Есть у него шторы, мы люди приличные!

— Так пусть задернет и не подглядывает.

На это у женщины ответа не нашлось, и она молча захлопала глазами. Станислав, прошествовал мимо нее, ища взглядом машину, потому что не помнил, где оставил ее вчера.

— Да вы наглец! — услышал он за спиной и усмехнулся.

Конечно, какой пацан будет пялиться в учебник, когда ему такое “кино” показывают. Ну и ничего, все правильно. Пусть учится. Кто ему объяснит, откуда дети берутся и что с женщинами надо делать? Уж точно не эта курица, у которой, похоже, интим с мужем исключительно по праздникам. Интересно, кем она работает? По тону и манерам училка… Учительниц Станислав не любил, даже, можно сказать, ненавидел.

Некстати нахлынули воспоминания. Линейкой по пальцам, грозный окрик, подзатыльник… “Тварь, — подумал он, — какая ж ты тварь была…”

Белоснежная “Лада” обнаружилась у забора в дальнем конце двора. Кудахтанье женщины все еще слышалось за спиной. Она преследует его, что ли?!

Он обернулся. Так и есть — ковыляет за ним, грозя пальцем и твердя про заявление в милицию и аморальное поведение. Станислав не вытерпел:

— Отвали! — Он так злобно глянул на женщину, что та отшатнулась. — Хоть бы законы учила, тупица. Нет больше статьи за аморалку, отменили летом! Теперь в уголовном кодексе хулиганство, и хрен ты мне его пришьешь, поняла? Я у себя дома и делаю что хочу. За сыном следи лучше!

Он дернул на себя дверь машины, обвалился на сиденье и вцепился в руль, стараясь успокоиться. Вдох-выдох, все хорошо, той больше нет, он свободен…

Женщина испуганно смотрела вслед выезжающей из двора легковушке.

— Псих, — пробормотала она. — Извращенец…


***

В лаборатории все было готово к опыту: электроды рН-метра зависли над раствором, самописцы настроены, бумажная бобина заряжена, центрифуга заполнена пробирками с густой темно-красной кровью. Палец Гриши Рябинина уже завис над кнопкой включения, когда его остановил встревоженный женский голос:

— Погоди, мы разве Станислава Константиновича ждать не будем?

— Шеф сегодня занят, сказал, что вечером заедет посмотреть на результаты.

Ирка, — Гриша наконец соизволил повернуть голову и посмотреть на собеседницу, худенькую молодую женщину с усталым лицом и мышиного цвета волосами, собранными в неопрятную гульку на затылке, — чего ты нервная такая?

— Но ведь финальная серия! — драматическим шепотом воскликнула она, поправляя очки в черной оправе, слишком большие и мрачные для ее лица и сильно давившие на переносицу.

Рябинин почесал затылок, с трудом добравшись до него через копну кудрявых каштановых волос, и пожал плечами.

— Ира, ну это же не первая и не последняя финальная-то! Мы уже немало работы провернули, к тому же Стас нам доверяет.

Ирина опустила голову, и Гриша мигом смекнул, в чем дело. Он улыбнулся, приглаживая усы, которые долго и любовно отращивал, полагая, что они придают мужественности его чересчур круглому лицу с мягким овалом. Из-за кудрявых волос его с детства дразнили барашком, а девчонки предпочитали более брутальных пацанов, так что усы для Гриши были больше, чем просто оформленной растительностью на лице — они служили манифестом мужественности. А еще они прекрасно маскировали его пухлые губы, тоже не слишком подходящие “настоящему мужику”.

— Слышь, Золотницкая, ты втюрилась, что ли, в шефа? — спросил он, отходя от центрифуги. — Думаешь, сейчас все шикарно тут проведем, и он от счастья воспылает к верной соратнице?

Ирина отвернулась, пряча покрасневшие щеки, и Рябинин поглядел на нее с сочувствием. Если он угадал, то беднягу можно только пожалеть: Левашов известный кобель, но женщин себе все-таки выбирает прихотливо, и у бедной невзрачной Иры шансов с ним никаких. Впрочем, Гриша не был совсем уж сволочью, поэтому ничего подобного говорить не стал, а похлопал коллегу по плечу и произнес:

— Иришка, ты пойми… Стас это все затеял не из любви к науке или к людям. Ему бабла всегда хотелось, и здесь он пытается его заработать. Ничего, кроме денег, его не волнует. Так что мы с тобой для него всего лишь помощники на пути к богатству. Инструменты.

— Зачем ты так?! — возмутилась Ирина. — Он же врач, он о пациентах думает! Если бы все было, как ты говоришь, Станислав Константинович давно бы уже в криминал пошел, заработать-то больше негде! А он преподает за копейки да еще в больнице принимает.

— Ой, — Гриша хохотнул, — ты такая наивная, что даже жаль тебя. Какой криминал? Зачем ему рисковать при его-то связях? Да только денег много не бывает, и если мы тут лекарство от рака сотворим, то на него заветные купюры просто посыплются — и, как ты понимаешь, речь совсем не о рублях. Так что давай за дело. Приблизим мечту Стаса о лучшей жизни!

Он вновь направился к центрифуге, готовясь осадить эритроциты. Это было лишь первым этапом в подготовке экспериментального препарата, и Рябинин ничуть не волновался, что работа движется без главного вдохновителя: Стас вполне может возникнуть на пороге в кульминационный момент, встать к станку и собрать все сливки, получив итоговый результат. Таким уж он был.

Еще лет семь-восемь назад, даже не будучи профессионалом, Гриша ни за что не стал бы работать с подобным человеком, тем более под его началом, но в новом рыночном государстве, стремительно растущем на руинах распавшейся “империи”, рыпаться было опасно. Безработица, мать ее, и медик-лаборант не то чтобы кому-то был сильно нужен. Зарплаты в его отрасли такие низкие, что порой думаешь, на что бы еды купить, не говоря уже о развлечениях, а ему тридцать пять, уже и жениться бы надо, да только какая женщина согласится на полунищенскую жизнь с ним? Разве что такая, как Золотницкая. Гриша исподтишка глянул на Ирину и тяжело вздохнул: такая, наверное, согласится. А он-то — нет. Так что берем себя в руки и пашем дальше, задорно улыбаясь.

Бросив на Ирину еще один взгляд, Рябинин даже испугался, что она прочитала его последние мысли, потому что на лице Золотницкой как раз сияла улыбка. Мгновение спустя причина ее неожиданного веселья разъяснилась: в дверях стоял Станислав Левашов.

— Что, коллеги, готовимся к откровению? — спросил он бодрым голосом, потирая руки.

Проходя мимо Ирины, он остановился, словно вспомнив что-то, вынул из кармана шоколадные палочки “Твикс” в золотистой обертке и протянул ей:

— Это тебе, Ириша.

Золотницкая, принимая презент, зарделась и заулыбалась еще шире, а Станислав уже шел к Рябинину.

— Что тут?

— Все готово, сейчас осадим, после подготовим препарат…

— Ага… угу… ясно… так… — Левашов оглядывал оборудование, проверяя настройки.

Потом он метнулся к вороху бумаг на столе, взял один лист, внимательно изучил.

— Ты эту партию зарядил, Гриша?

— Да.

Стас чуть поморщился. Не лучшая была кровь, Рябинин и сам понимал, но чем богаты.

— Станислав Константинович, — подала голос Ирина, — у нас на исходе фильтры, наборы индикаторов…

— Ирочка, ты список составь и мне дай, — Левашов отозвался почти ласково, но в глазах его мелькнуло раздражение.

Впрочем, связано оно было не с личность лаборантки. Расходы на содержание лаборатории и проведение исследований уже превысили выделенный главным врачом скудный бюджет, а с дополнительными источниками финансирования намечалась серьезная проблема: человек, на которого Станислав рассчитывал, планировал расширять бизнес, что, естественно, потребует вливаний. Казалось очевидным, что между своей фирмой и утопическими экспериментами Левашова бизнесмен выберет первое. Оставалась одна надежда — Олеся.

## Глава 2

Ада прекрасно знала, что ей откроют, стоит позвонить, но не хотелось ни с кем встречаться и разговаривать, а потому она как можно тише отперла дверь собственным ключом и мышью скользнула в прихожую.

Тишины в доме не было: в кухне, находящейся в конце длинного широкого коридора, шумела вода и гремели кастрюли, а сверху доносился заунывный речитатив:

— На мели мы лениво налима ловили, для меня вы поймали линя…

Ада усмехнулась: ясно, матушка готовится к спектаклю — разогревает аппарат. Она мельком глянула в зеркало, поправила растрепавшиеся волосы, смахнула осыпавшуюся с ресниц тушь и уже шагнула к лестнице, ведущей на второй этаж, но была остановлена мягким окликом:

— Ада!

Нехотя она повернулась к полноватой светловолосой женщине лет пятидесяти с окруженными лучиками морщинок голубыми глазами.

— Привет, Валя.

— Ты сегодня опять дома не ночевала, — укоризненно сказала Валентина.

— Ой, не начинай! Я предупреждала папу, чтобы буду у подруги на дне рождения.

— А мать? Она же за тебя волнуется!

— Да слышу я, как она волнуется.

Ада подняла глаза кверху. Теперь хорошо поставленный женский голос на приличной скорости и с изумительной четкостью произносил заковыристые скороговорки.

— Ей выступать сегодня, — прошептала, округлив глаза, Валентина.

— Да, и нельзя нервничать, я помню, — кивнула Ада. — Поэтому мы ей ничего не скажем. Я просто тихо возьму тетрадочки и убегу.

Она крадучись поднялась по лестнице, а Валентина только вздохнула. Что за девчонка выросла? Своенравная, эгоистичная, не чуткая совершенно. Отца она, вроде бы, слушает, потому как зависит от него! Мать же совсем ни во что не ставит, открыто подшучивает над ней. А та ведь актриса — создание деликатное, ранимое!

Сама Валентина, от искусства далекая, была в полном восторге, попав на работу в дом, где живет настоящая артистка. Она сразу прониклась к хозяйке восхищением и благоговела перед ней, строго следя за тем, чтобы служительница Мельпомены и думать забыла о домашних хлопотах. На сцене она ее ни разу не видела, но это было и не нужно: сценические монологи Валентина слушала почти ежедневно.

В прихожую по-прежнему на цыпочках спустилась Ада.

— Братец где? — шепотом спросила она. Валя хмыкнула и ответила:

— А тоже… у друга. Как ушел вчера на дискотеку какую-то, так и не возвращался. Ох, по кривой дорожке пойдет парень. Ты хоть учишься, а он… Насобирает себе проблем на пятую точку!

Ада беспечно махнула рукой:

— Чего бояться, когда папа адвокат? Мне пора, пока!

Валентина проводила ее неодобрительным взглядом. Она догадывалась, что девушка ночует вовсе не у подруг по учебе, как говорит родителям, но распространяться о своих подозрениях не спешила. Если предположение окажется клеветой, Валя лишится места, а поди поищи еще приличный заработок для домработницы в ее возрасте да без образования. У олигархов жены пальцы гнут, им гувернантку подавай со знанием языков и этикета; у бандюков просто страшно. Да и противно. Нет, эта семья — большая удача, и лучше с ними не ссориться. А кроме того, Валентине нравилось хвастать приятельницам, что она работает у самой настоящей звезды!

Женщина счастливо улыбнулась, потом посмотрела на большой фотопортрет на стене и бережно смахнула с него пыль.

— Богиня! — с чувством произнесла она.


***

— Стерва! — стоя у такого же примерно портрета, прошипела Рита Потехина, тряхнув копной свежезавитых светлых кудрей, еще распространявших запах каких-то сложных парфюмерных композиций. Ее ореховые глаза, вообще-то умеющие смотреть томно и с поволокой, сейчас метали молнии.

За этим бурным выплескиванием эмоций наблюдал с загадочной улыбкой грузный бородач с щегольски закрученными вверх усиками и проседью в некогда пышных, а теперь изрядно поредевших пшеничных волосах.

— Ну чем она лучше меня, Нестор? — трагически взвыла Рита. — Одни кривляния и заламывания рук.

— А зритель ее любит и голосует рублем, — ответил бородач.

— Вообще, я и помоложе, и пофактурнее буду!

Нестор Ильич Лыков, художественный руководитель и главный режиссер театра “Диорама”, окинул собеседницу взглядом, задержав его на самой выдающейся части означенной “фактуры”, и кивнул.

— Марго, в твоих очевидных достоинствах сомнений никаких нет, иначе ты бы у меня в театре и не играла. Но Майер приносит деньги. А вот на тебя я пока ставить опасаюсь.

Он выразительно указал подбородком на дверь:

— Приведи мне спонсора, готового платить, и я поставлю для тебя любой спектакль, дам главную роль — что угодно. А пока извини. И кстати… Объективно она все-таки красивее.

Он развел руками и откинулся на спинку кресла, давая понять, что более сказать ему нечего.

Маргарита яростно ткнула пальцем в лицо женщины на снимке и воскликнула:

— Да у нее даже глаза ненастоящие. Не бывает в природе такого цвета!

Лыков не сдержал смех и мелко затрясся всем телом, прикрывая рот рукой.

— Что смешного? — обиделась Рита.

— Это у тебя кое-что ненастоящее. Все, хватит скандалить. Брысь!

Рита с ненавистью, исказившей ее симпатичное лицо, удалилась, хлопнув напоследок дверью. От удара, сотрясшего стены, с потолка на пол посыпалось некоторое количество известки, и режиссер испустил полный скорби вздох. Извечные закулисные бои, интриги, подсиживания. Никогда они не прекратятся. Всегда будет прима и будут те, кто желает занять ее место.


***

Михаил Ревенко вышагивал взад и вперед по маленькому предбаннику, нервно теребя узел галстука. Наконец из-за двери высунулась голова с суровым очкастым лицом, и сухонькая ручка сунула Михаилу лист бумаги. Ревенко жадно схватил его, чуть ли не вырвав, и заскользил глазами по написанному. Дойдя до раздела с заключением эксперта, он нахмурился, потер пальцами щетинистый подбородок, который никогда не выбривал до гладкости, стремясь походить на крутого мена из американских боевиков. Перечитав текст несколько раз, он подошел к двери и резко постучал. Ему открыли, и появилась все та же голова.

— Это как понимать? — потряс Михаил бумагой перед носом головы.

— Все написано в заключении, — ответил ему гнусавый голос.

— Мне другое надо!

— Принесете другой препарат — будет другое заключение. А на вашу отраву только такое! — дерзко ответила голова и скрылась, прежде чем запылавший от негодования Михаил успел что-либо ответить.

Шумно засопев, он вышел в коридор, зло оглянулся на табличку “Лаборатория” и понесся к лифтовому холлу.

— Куда летишь, Миша?

Уваров, ядрен батон! Ревенко остановился на бегу, чуть не впечатавшись в шефа, и завел руку с протоколом за спину. Серые глаза пытливо обшарили его озабоченную физиономию.

— Что там у тебя?

— Да вот…

Михаил нехотя отдал листок и пробормотал недовольно:

— “Фаринол” токсикологию не прошел.

Уваров изучил протокол, прищелкнул языком и задумался ненадолго.

— А мы хотели под него инвестиции просить у партнеров, — плаксиво добавил Михаил.

— Ладно, не ной. Доработаем.

— Доработаем?! Ты, может, забыл, во что нам встало производство опытной партии, а ведь фармакология там отличная…

— Вот именно. Действие оказывает — осталось убрать побочку. Идем, обсудим.

Но следуя за шефом, Михаил думал не столько о том, как изменить состав волшебной таблетки, сколько о вселенской несправедливости, сделавшей его подчиненным, а Серегу Уварова боссом.


***

Голова болела. Нет, не так: голова трещала, медленно разламываясь по швам на черепе, названий которых Глеб даже на знал. Спросить надо будет потом у сеструхи.

Разлепив веки, он тут же зажмурился снова — глаза резануло светом, бившим с улицы. Черт, надо запретить строить дома окнами на восток!

Он осторожно пошевелился, приподнял голову и сморщился. С трудом повернулся на живот и встал на четвереньки. Неплохо они вчера зажгли на дискотеке. Чем там обычно лечатся наутро? Надо разбудить приятеля Сеньку, может, у него найдется таб…

— Ай! Поаккуратнее, кабан!

Возмущенный девичий вопль совпал с ощущением чего-то живого и мягкого под коленом. Глеб отпрянул и прижался спиной к висящему на стене ковру. Спина была голая, а ковер — колючий, и стало неприятно.

Напротив него сидела девчонка, с виду ровесница. Тоже без одежды, что и понятно — они же оба были в постели.

Красивая, даже очень. Глаза интересные, желто-карие. “Глаза тигра”, — вспомнилась услышанная где-то фраза.

— Ты кто? — спросил он осипшим голосом.

Девчонка вытаращилась на него:

— Вообще офигел?!

Он потер лоб, пытаясь вспомнить. Из клуба, ясен перец. Где еще-то он мог ее подцепить? Не проститутка, нет… Чистенькая такая, симпотная.

— Глеб, — решил он на всякий случай представиться.

— Да пошел ты…

Девчонка отвернулась и, обиженно засопев, принялась что-то искать внизу у кровати. Потом вскочила и с охапкой шмотья в руках бросилась к двери.

— Отвернись, — потребовала она, потому что Глеб во все глаза разглядывал ее, про себя радуясь, что спьяну не затащил в постель какую-нибудь жабу.

Ему попалась настоящая принцесса. Хороша, реально хороша!

— Бомба, — честно признался он, наблюдая за процессом облачения.

Девушка состроила презрительную гримаску:

— Это все, на что способен твой интеллект, чтобы выразить восхищение? Словарный запас Эллочки, неумение пить, провалы в памяти… Да и в постели ты, мягко говоря…

Этого Глеб терпеть уже не собирался и вскочил на ноги, намереваясь тоже одеться и наконец поговорить с нахалкой на равных, но она, похоже, пережившая ночь без последствий для организма, оказалась куда резвее и с визгом выскочила из комнаты. Глеб же, осознав, что на нем нет даже трусов, забуксовал и кинулся назад, шаря глазами вокруг. Разумеется, когда он выбежал в коридор, девчонки и след простыл, а в прихожей стоял, почесывая зад, Сенька. Увидев друга, он расцвел в улыбке:

— Живой? Давай приводить себя в порядок, родаки с дачи вот-вот явятся. Надо валить, не то просекут, что я универ прогулял.

— Телку видел?

— Телку? — Сенька опять почесался — видимо, сегодня ягодичная мышца заменяла ему мыслительный орган.

— Девчонку, — нетерпеливо пояснил Глеб, — такую… ну…

Он попытался жестами обрисовать соблазнительную фигурку незнакомки, и Сенька заржал. Глеб с досадой махнул рукой и, чувствуя, как каждый произнесенный им звук отдается в черепе тупой болью, простонал:

— Дай от головы что-нибудь…


***

Дождь так и не пролился, а он был нужен Олесе как никогда. Остались запыленными окна — ничего не прояснилось и для нее. Действовать следовало как можно скорее. Промолчит — увязнет окончательно.

Близился вечер. Солнце медленно наливалось цветом будто созревающий на ветке плод. Отравленное яблочко, которым она сегодня угостит мужа.

## Глава 3

Валентина охнула и схватилась за сердце от неожиданности.

— Александр Германович, напугали! — пробормотала она и виновато улыбнулась.

В самом деле, чего вздрагивает? Кого, кроме членов семьи, она может встретить на кухне вечером буднего дня?

Сидевший за столом мужчина с русыми волосами и мягким, слегка рассеянным, как у многих близоруких людей, взглядом темно-карих глаз повертел очки, которые держал в руке, вынул из кармана платок, протер стекла и водрузил оправу на нос.

— Извини, Валюша. Задумался, вот и сидел тихо.

Домработница заметно сконфузилась. Ей стало не по себе от того, что хозяин дома перед ней извинился, и она решила сгладить неловкость вопросом:

— Над делом каким-то?

Александр Майер подвизался на ниве адвокатской деятельности, причем защитником слыл блестящим. В последнее время он брал только самые заковыристые случаи, удовлетворяя свою страсть к головоломкам и, конечно же, зарабатывал неплохие деньги.

— Не над делом, — ответил Александр.

Работу свою он любил, но следил за тем, чтобы она не вторгалась в его личную и семейную жизнь. С годами это становилось все более важным: дети взрослели и требовали пристального внимания, а жена… В отношениях с женой у Майера назревал кризис.

— Нет, — повторил он. — Просто рефлексирую.

На это у Валентины не нашлось что сказать. К дискуссии на экзистенциальные темы она была не готова и вместо ответа спросила:

— Вам чайку еще подлить? Я с ужином чуток подзадержалась, уже скоро.

— Да не нужно, не люблю один есть. Бутербродом вполне обошелся, — отмахнулся Майер.

Он поднялся и вышел из кухни. Постояв в коридоре, прошелся по гостиной, поднялся на второй этаж и пошатался там, сунувшись поочередно в комнаты домочадцев: никого, все разбежались.

Последней была их с женой спальня. На ее половине, как обычно, беспорядок: подушки раскиданы, домашняя одежда скомкана и брошена как попало. Майер ненавидел хаос, а она, казалось, была его воплощением — порывистая, неистовая, неукротимая… Александр машинально поднял с пола длинный шарф из тончайшего шелка, поднес к лицу и вдохнул аромат духов. Ее запах. Он оставался на всем, что она носила, чего касалась: верхние ноты легкие, чуть терпкие, потом неожиданно глубокое “сердце”, кружащее голову, а в послевкусии внезапно намек на сладость.

Майер опустился на кровать, положил шарф на колени и разгладил — бережно, будто вместо ткани под пальцами была ее кожа.


***

Стоя перед зеркалом, Уваров не спеша застегнул рубашку на все пуговицы и взялся за галстук. Затем наступила очередь пиджака. Расправив и разгладив все лишние заломы и складки, Уваров оглядел себя в зеркале со всех сторон и удовлетворенно кивнул. Он обожал порядок, был аккуратен и опрятен до педантизма, за что прослыл занудой, однако нелестная в глазах многих характеристика радовала его, поскольку служила отличной рекомендацией среди клиентов. Неукоснительное соблюдение правил — залог успеха в любом деле, а в фармацевтике — условие выживания.

На часах короткая стрелка приближалась к семи, вот-вот должны были прийти гости. Супруга изящным изваянием застыла у окна в гостиной, глядя вдаль на катящееся к крышам домов блекло-рыжее солнце.

Их браку уже десять лет. Вручить подарок сейчас или оставить до конца вечера? Наверное, стоит подождать, ведь она все равно не наденет его — не подходит к платью. Ее безупречный вкус был еще одним поводом для Уварова гордиться супругой. За все годы совместной жизни он ни разу не пожалел о своем выборе — они идеальная пара. Вот только в последние недели что-то не ладилось: эмоциональная нестабильность, уныние, мрачный настрой. Скорее всего, осенняя хандра. Или какой-нибудь гормональный сбой. Ничего, среди приглашенных к ужину будет врач — проконсультирует.

Раздался переливчатый свист. Уваров невольно отметил, как медленно, словно опутанная дремотой, повернула голову жена.

— Я открою, — сказал он и исчез, но уже через минуту вернулся в комнату с букетом из роз нежнейшего оттенка.

— Мой первый на сегодня, но отнюдь не главный подарок. Поздравляю с маленьким юбилеем.

Она застыла на месте, не сделав даже попытки взять цветы, освещенная сзади раскаленным оранжевым шаром, рождавшим пламенеющий ореол вокруг ее грациозной фигуры в облегающем платье из золотистой ткани.

— Спасибо. Поставь, пожалуйста, в вазу. Маникюр свежий, боюсь содрать шипами лак.

Уваров мельком взглянул на ее изящные кисти с длинными тонкими пальцами. Руки пианистки или скрипачки. Ей бы подошло. Он не мог представить себе жену за обыденным занятием — всегда виделось что-то возвышенное — искусство, например, или дизайн, флористика. Под стать ее красоте и элегантности. Потому и посадил дома и категорически противился попыткам выйти на работу. Не для того она вышла за него замуж, чтобы тратить силы в неподобающем месте. Если не нашла дело себе под стать, пусть этим делом станет семья.

Семья... Дети… О детях он мечтал, пожалуй, больше всего и терпеливо ждал. Сначала ждал, пока новоиспеченная супруга привыкнет к своему статусу; потом ждал, пока ее в сердце поселится хотя бы намек на любовь к нему, потом — пока пройдет один кризис, другой… Уже десять лет он ждет — пожалуй, хватит. Они не молодеют. Сегодня же вечером, когда все разойдутся, им придется поговорить и об этом тоже.


***

Глеб Майер и Арсений Глотов не просто дружили. Их союз имел под собой основу, старую как мир и потому прочную — взаимовыгодное сотрудничество. Глеб, душа любой компании, лучше всего разбирался в увеселительных заведениях, причем умудрялся узнавать о новых ночных клубах еще до того, как они откроются. Сенька объяснял это наличием огромного количество свободного времени у Майера: после школы тому, несмотря на деньги, потраченные отцом на репетиторов, не удалось поступить в вуз ни в первый год, ни во второй. Каким образом добивался Майер-старший отсрочек от армии для своего отпрыска — разговор отдельный. Сенька великолепно знал, что его собственный батя, хоть и был куда состоятельнее пусть и успешного, но всего лишь юриста, и копейки не потратил бы на то, чтобы отмазать сына, поэтому учился, усердно вгрызаясь в науку, которой пичкали его в институте. Роль Глотова в союзе была ключевой — добыча денег на развлечения.

Так они и жили: Глеб приносил новости об очередной крутой дискотеке, открывшейся в городе, а Сенька уламывал отца финансировать загул. Разумеется, юный Глотов не просто так клянчил бабки — он их отрабатывал “зачетами” и оценками “отлично” во время сессий.

Перед каждым походом в клуб Сенька выслушивал батин инструктаж и демонстрировал наличие обязательного резинового изделия в своем кармане. Мать Сеньки страшно возмущалась педагогическим подходом мужа, но тот отвечал коротко:

— Тебе вон там на пороге нужна какая-нибудь ушлая Марфуша с приплодом? Нет? Ну и молчи.

Впрочем, куда больше мать беспокоилась из-за Сенькиной дружбы с Глебом. Она считала, что тот дурно влияет на Арсения и способен довести ее сына до беды.

— Кто их знает, что они в этих клубах делают, — волновалась она. — Столько молодежи уже перепортили — то ВИЧ, то наркотики!

Заверения сына, что он “ни-ни и никогда” спокойствия женщине не добавляли. С ее точки зрения, Глеб Майер воплощал зло, от которого Сенечку, единственного сына, необходимо изолировать, вот только достижению этой благой цели мешало полное отсутствие у нее авторитета в глазах Арсения. Друг, открывший ему новую взрослую жизнь, стал ключевым элементом в схеме познания жизни. Принцип “расслабься и получай удовольствие” затмил собой все.

— Бабосы есть. Куда идем? — радостно спросил Сенька, потрясая пачкой купюр перед носом у Глеба.

Услышав, что они отправятся в тот же клуб, где были накануне, парень изумился:

— Зачем?!

— Да девчонку ту хочу найти. Может, будет сегодня там, — пояснил Майер.

— В упор не помню, о какой девчонке речь, но ладно, — пожав плечами, сказал добродушный Сенька.

Хочет Глеб искать зазнобу? Пусть ищет. А он, Сенька, просто оттянется.


***

Переливчатая трель вновь возвестила о чьем-то прибытии, и Уваров пошел к двери. На этот раз пришли именно они — приглашенные на торжество друзья. Причем явились одновременно. Случайность или вместе теперь? Оба охочи до мимолетных связей.

Он испытующе поглядел на вошедших и сдержанно поздоровался:

— Рад видеть, прошу…

Первой его обняла женщина — кудрявая пышногрудая блондинка. Уваров слегка коснулся губами благоухающей незнакомой парфюмерией нарумяненной бархатистой щечки и еле увернулся от ее куда более нескромного поцелуя.

— Выглядишь прекрасно, Рита!

Затем он протянул руку мужчине с пронзительными черными глазами и улыбкой опытного сердцееда:

— Стас, как дела?

Позади зашелестел подол платья. Всего на миг в глазах Риты промелькнула досада, вспыхнул злой огонек, и Уваров это заметил, однако она быстро справилась с собой и первая шагнула навстречу вышедшей к гостям хозяйке дома:

— Здравствуй, дорогая! Ох, какой роскошный наряд!

— Спасибо.

А потом вперед выступил Стас.

— Ну? Чего стоишь как неродная? — и он сгреб ее в охапку. — Олеська!

## Глава 4

— Слушай, вот такая дура с антенной — и говоришь откуда угодно. Хоть посреди моря. Лишь бы вышка была рядом.

— Вышка?

— Ну, сотовая! Башенка такая, с нее тебе на эту антенну сигнал передают.

— Как радио, что ли?

— Наверное, как радио… Олеська, я тебе что, физик? Я актриса! Что видела, то и пересказываю.

Сергей усмехнулся над попытками Маргариты донести до Олеси суть работы мобильных телефонов. Они в стране только появились, стоили баснословных денег, да и тарифы первых сотовых компаний не радовали кошелек. Кроме того, немалого размера аппараты здорово оттягивали карман, если вообще в него помещались. Однако это был донельзя удобный способ связи, куда лучше пейджеров, и Уваров планировал в следующем году обзавестись мобильником. Интересно, где Ритка-то такое видела?

— Марго, а Марго, — лениво позвал ее Сергей. — Кто тебе сотик показывал?

Та вздернула нос, в ореховых глазах появилось выражение превосходства.

— Любовник! А тебе-то что?

Уваров пожал плечами, пряча ухмылку. Ох, Ритка… Десять лет как расстались, а она, похоже, никак не переварит обиду. И на Олесю порой косится недобро, хоть и называет себя ее подругой.

— Не знала, что у тебя кавалер завелся, — удивленно заметила Олеся.

Ее голос звучал мягко и гораздо тише, чем Риткина сирена, и Сергей предпочел бы, чтобы чаще говорила она, вот только Олеся была не из болтушек. Тихая, спокойная, задумчивая — она его этим и зацепила. Ему твердили: “Провинциалка! Молчит, потому что сказать нечего!” И ошибались. Просто Олесе хватало ума не выставлять себя напоказ, а ведь ей как никому было что сказать. И вовсе не за красоту он ее полюбил, а за ту глубину, что крылась за ней.

— Мы вместе недавно, — между тем принялась объяснять Рита, добавив не без гордости: — Может, на постановку с моим участием денег даст!

— То есть скоро увидим тебя на сцене в главной роли? — ехидно спросил Стас.

Уваров неодобрительно глянул на него. Левашов в своем репертуаре: подкалывает бедолагу, хотя прекрасно знает, что она из кожи вон лезет, чтобы сделать карьеру. И на пробы ходит, в кино сниматься пытается. Только с хорошим кино сейчас не очень, а голой грудью в кадре трясти Марго не хочет — боится, что из театра тогда поганой метлой погонят. Да и возраст уже не для эротики. Ровесница Олеси, тридцать шесть, и на пятки давно наступают куда более молодые и боевые девчонки.

На реплику Станислава Маргарита ответила тяжелым вздохом.

— Говорила с режиссером-то своим насчет ролей? — участливо поинтересовалась Олеся.

— Да! И ничего мне у него не светит, пока там эта гадина, чтоб ей провалиться!

— Какая гадина? — живо заинтересовался Левашов.

Риту Потехину он задирал не просто так: Олеся приходилась ему родной сестрой, и Стасу очень не нравилась ее дружба с Уваровской бывшей. Чего доброго, вспомнит Потехина прошлое да и начнет вешаться на Олеськиного мужа. И вообще… Какая-то противная эта актриска, фальшивая… Ее рассказы о жестоком театральном мире, ополчившемся против нее, одинокой и беззащитной, не имеющей денег, Станислава раздражали. Интересно, как другие-то пробивают себе дорогу в этой суровой реальности? Неужели через постели режиссеров и продюсеров? Взять хоть неизвестную Левашову “гадину”, стоящую на пути Марго к славе — кто она?

— Вета Майер, — буркнула Рита. — Примадонна наша. Ха! В гробу я таких примадонн видала!

Олеся, сидевшая рядом с Ритой, успокаивающе похлопала ее по плечу и, поджав губы, бросила испепеляющий взгляд на брата. “Хватит!” — потребовали ее глаза, такие же черные, как у него. Она жалела подругу. Неудачи сыпались на ту все время: и в профессии, и в личной жизни. Иногда Олеся, хоть никому и не говорила этого, винила в ее несчастьях себя. Если бы они со Стасом не появились в городе, если бы брат не познакомился с Сергеем, если бы не был так одержим идеей выдать сестру замуж за человека со связями, которых, конечно, не было у молодого фармацевта, но были у его отца, члена ЦК партии…

Клубок змей внутри снова зашевелился, и Олеся почувствовала, как их маленькие язычки сканируют пространство вокруг себя, проверяя, есть ли еще куда ужалить, куда впрыснуть яд, чтобы она излила его на тех, кто рядом…

Она резко поднялась и протянула руку Марго.

— Ты хотела ремонт посмотреть? Идем, все покажу!

Рита, загрустившая было, оживилась и с удовольствием поспешила следом.


***

Ремонт в квартире Уваровых действительно стоил того, чтобы его увидеть и потом еще долго обсуждать. На стенах чередовались приятные глазу и на ощупь текстуры дерева и кирпич, только не тот терракотово-рыжий, из какого складывали стены домов, а небольшие аккуратные плашки, умело стилизованные под камень и выкрашенные в белый цвет. В сочетании с деревом это создавало атмосферу уюта, особенно возле кухонного гарнитура с фасадами нежного сливочного оттенка, но без глянца, набиравшего обороты. Сергею удалось добиться разрешения на перепланировку квартиры, и Уваровы объединили кухню с большой комнатой, превратив их в единое пространство, в котором можно было одновременно готовить, есть и общаться с друзьями, для чего у одного из окон разместили диван, кресла, журнальный столик, а на положенном расстоянии поставили телевизор с довольно большим экраном. Впрочем, смотрели его редко — Уваров целыми днями пропадал на работе, а Олеся нынешнему телевидению предпочитала книги.

Восхитившись гостиной и кухней, Рита отправилась вслед за Олесей осматривать остальные помещения, замирая то у нового вместительного шкафа-купе, то задрав голову, оценивая свежеустановленный гипсокартонный потолок и молдинги на стенах, а от точечных светильников, казавшихся ей верхом стильности, актриса просто пищала, окончательно впав в эйфорию. При этом нельзя было сказать, что интерьер перегружен деталями и тяжеловесен — дизайном, к вящей гордости Уварова, Олеся занималась сама и с присущим ей тонким вкусом и сдержанностью создала элегантный минималистичный интерьер.


***

Пока Олеся водила подругу по комнатам, мужчины оставались одни, чем Станислав не преминул воспользоваться, чтобы обсудить с Сергеем животрепещущую тему — деньги.

— Стас… — после небольшой заминки сказал Уваров. — Сейчас не лучшее время.

Левашов помрачнел. Да, он знал, что зятю не до транжирства — все средства в дело вкладывает. Хотел же через Олесю, хотел…

— Боюсь, неприятности грядут, — добавил между тем Сергей, задумчиво оперев подбородок на сложенные лодочкой ладони.

— Какие неприятности? — встрепенулся Станислав. — У тебя? Наезжают?!

— Нет. В воздухе что-то витает. С зарубежными партнерами недавно общался, и такое впечатление сложилось, что перегрев...

Он откинулся в кресле и поднес к губам бокал с вином. Отпил не спеша, посмаковал и проглотил.

— Что за перегрев? Говори понятнее, я ж не бизнесмен, я врач!

— В экономике, в экономике… Но не могу ничего пока толком сформулировать, Стас, — отмахнулся Уваров. — Может, мне кажется только. А может, до нас не докатится.

— Так что с деньгами, Серега? — продолжил наступление Левашов.

— Ладно, — сдался тот. — Пиши заявку. И лучше приложи смету, расценки… Желаемых поставщиков. Я кину аналитикам, пусть глянут.

— Спасибо! Ты же знаешь, у меня на одного тебя вся надежда. А дело-то нужное делаю, между прочим.

— Не кипятись. Если бы я и сам так не думал, то не вкладывался бы в твою лабораторию. Результаты хоть есть?

Стас повертел в воздухе рукой.

— Как бы есть…

— А как бы и нет, — закончил Уваров со смешком. — Это онкология, Левашов, с ней нахрапом не получится. Сколько уж люди бьются.

— У меня получится, вот увидишь! — глаза Стаса сверкнули, густые черные брови сошлись над орлиным носом. В такие моменты вид у него становился даже пугающим. — Я всем докажу. Разработаю методику, запатентую…

— И купишь себе остров в Тихом океане! — не сдержавшись, рассмеялся Сергей.

Станислав замолчал с обиженным видом. Неприятно, когда окружающие догадываются о твоих истинных целях, особенно если они не такие уж и благие. Никаким спасением человечества от рака Левашов на самом деле не грезил: он банально мечтал о безбедной жизни и возможности никогда и ни в чем не нуждаться. А вот откуда в нем эта патологическая тяга к богатству, ни сам Стас, ни его сестра никогда никому не рассказывали.


***

Вечер неспешно близился к концу, наваливалась приятная усталость от разговоров и смеха. Больше всех, трещала, конечно, Рита. Она вообще была болтлива, к тому же привыкла, что на любом празднике ее считают бесплатным тамадой — машиной по производству шуток и забавных тостов. Подняв бокал, она принялась за очередной монолог. Сергей предложил Олесе еще вина. Она отказалась и тут же перехватила одобрительный взгляд Стаса.

— Правильно, тебе достаточно, — очень тихо, лишь для нее, сказал он.

— Сосчитал? — резко бросила она.

В душе снова все перевернулось, змеи зашипели. Сколько еще он будет ею помыкать? Диктует, всю жизнь диктует. Какой ей быть, с кем, где. По праву старшего брата — так он говорит. Но разве братья делают то, что сделал он?

— Уже поздно, я пойду, — раздался голос Станислава.

— Детское же время! — возмутилась Рита.

— Тебя никто не гонит, — сказала ей Олеся.

Сергей вздохнул. Он-то очень хотел наконец остаться наедине с женой и посмотрел на Маргариту в надежде, что его взгляд достаточно красноречив и достучится до ее затуманенного алкоголем сознания. Ему повезло: количество выпитого не притупило смекалку Потехиной, и она, хоть и с сожалением, поднялась с места.

— Да. Пора в путь-дорогу!

Гости и хозяева переместились в прихожую.

— Олеся, Олеся, Оле-е-е-ся-а-а-а! — фальшиво пропел Стас, раскидывая руки, намереваясь на прощание обнять сестру, но она ловко увернулась и отошла на безопасное расстояние.

Объятий Олеся не любила с детства, в котором родительская нежность пахла водкой и оставляла синяки.

Рита, посмеиваясь, нетвердым шагом подошла к Сергею и изобразила воздушный поцелуй. Олеся смотрела на это без всякой ревности, даже с сочувствием: как бы не влипла Потехина в приключение по дороге.

— Стас, довези ее, пожалуйста, до дома.

— Машину же можно поймать, — скривился тот, но Олеся зыркнула на него своими глазищами, и он шутливо поднял руки: — Сдаюсь, сдаюсь, уговорила. Пошли, королева Марго, пока карета в тыкву не превратилась.

Рита, однако, не спешила, и продолжала торчать возле Уварова.

— Сережа, я с тобой кое-что обсудить хотела… Можно позвоню или приду к тебе в офис?

Уваров кивнул со вздохом: он не испытывал особого желания встречаться с Ритой наедине. Получив его согласие, Потехина удалилась под ручку с Левашовым.

После ухода Стаса и Риты в квартире Уваровых повисла та особая тишина, что длится недолго, пока хозяева, проводив гостей, выдыхают и постепенно переключаются.

Сергей потянулся, расправил плечи, ослабил узел галстука и расстегнул пиджак. Сейчас самое время вручить Олесе подарок, который он приготовил. Из укромного места в тумбочке был извлечен бархатный кейс. Раскрыв его, Уваров чуть повернул и удовлетворенно улыбнулся, оценив игру света в гранях розового бриллианта, украсившего тонкое платиновое кольцо. Он решил, что вручит его Олесе, в ту же секунду, как увидел. Оно идеально подходило ей.


***

Олеся, опустив в задумчивости голову, стояла посреди гостиной. В одной руке она держала подушку, поднятую с пола, пальцами другой растирала висок — побаливала голова. Как некстати! Ей так хотелось быть в форме и ясно соображать, когда она начнет тяжелый разговор с мужем. Она закусила губу в попытке мысленно построить начало фразы. Как сказать ему? Какими словами? Сердце ухало в груди, и Олеся вдруг испугалась, что не доведет дело до точки, не сможет.

Послышались шаги — Сергей шел к гостиной.

— Олеся! — позвал он.

Позвал ласково, с теплотой в голосе. Неужели он все-таки любит ее сильнее, чем она пыталась себя убедить, чтобы оправдаться? Если это правда, тогда она сейчас разобьет ему сердце. Как потом жить? Сережа ведь не заслужил. Он хороший человек. Он не виноват, что оказался сыном своего отца, и Стас его просто выбрал, как на рынке выбирают. А потом на том же рынке продал ему Олесю.

Нет, стоп, опять Стас виноват?! Она одернула себя, мысленно укорила: что за мысли? Она не лошадь, ее нельзя было продать — сама согласилась! Значит, и вина только ее. И отвечать ей.

— Олесенька, — он подошел и едва коснулся ее плеч, зная, как неохотно она принимает физическую ласку.

Сейчас или никогда. Глубокий вдох. Не поворачиваться, не смотреть в глаза.

— Сережа, давай разведемся.

## Глава 5

В наступившей тишине послышался легкий стук. Олеся медленно, ощущая скованность во всем теле, повернулась.

Сергей отступил на шаг и стоял, засунув руки в карманы брюк, спокойно глядя на жену. Олеся посмотрела на него исподлобья, застыв в ожидании. Она сказала, что хотела, — теперь его подача. Что же он молчит-то… Как долго, невыносимо долго молчит! Сама того не сознавая, она сцепила руки, принялась хрустеть пальцами и поняла, что делает, только увидев, как Сергей морщится. Он ненавидел и звуки, и саму эту ее привычку. Тем лучше, может, так она его подстегнет, заставит выйти из себя и заговорить.

— Перестань, — сказал он.

Олеся еле сдержала улыбку облегчения.

— Ты слышал меня? Ты понял?

— Слышал. Но не понял. Почему?

— Что “почему”?

— Почему ты хочешь развода?

Олеся сцепила трясущиеся руки в замок, сжала изо всех сил и сама сжалась. Ее била дрожь. Только бы зубы стучать не начали. Ох, и как только лезут в голову подобные глупости? А он все смотрит на нее. По-прежнему спокойно, даже ласково. Будто не верит, что она это всерьез. Какие глаза у него теплые… Почему она никогда раньше не смотрела ему в глаза? Или смотрела, но не видела?

— Олеся, может, объяснишь нормально? Что с тобой творится?

Она глядела на него, пока он приближался к ней, замедляясь, словно время постепенно замирало, пока не оказался на расстоянии, когда смог бы схватить ее, если бы захотел. А ей отступать некуда — позади диван, за ним окно, пятый этаж.

— Неужели ты считаешь, что у нас все настолько плохо? — снова спросил Сергей. — Почему именно сейчас ты решила развестись? Что-то случилось?

И тут Олеся поняла, какой дать ответ. То простое, чего она никак не могла сформулировать раньше, короткой яркой вспышкой озарило сознание.

— Да как раз не случилось, Сережа. За десять лет ничего не случилось.

Он чуть сдвинул брови, наверное, уже перебирает в уме варианты того, что она могла иметь в виду, а ведь оно на поверхности.

— Я не смогла тебя полюбить.

В лице Сергея ничего не дрогнуло, а она еле сдерживалась, чтобы не расплакаться. Безумно жаль и его, и себя. Жаль потерянных лет. Они оба могли найти свое счастье.

Олеся почувствовала, как подступают слезы, и отвернулась. Только бы Сережа не вздумал подойти к ней и обнять или сделать еще что-то подобное. Она сейчас как динамит с дотлевающим запалом — рванет, а потом пожалеет, но будет уже поздно.

Он не подошел. Тяжело вздохнул, потом сказал:

— Я приготовил для тебя подарок. Надеюсь, понравится. Об остальном поговорим завтра. Сегодня мы устали, не стоит вот так, сгоряча…

Подарок? О каком подарке он говорит, когда она просит развода?! Олеся оглянулась, но Сергея уже не было в комнате — быстрые шаги слышались где-то в коридоре. Она поискала глазами и увидела небольшой кейс на журнальном столике. Ей не хотелось брать его в руки. Если возьмет, это будет сродни капитуляции и отказа от всего, что она сказала и вознамерилась сделать. А кейс манил, и Олеся решила, что лишь посмотрит украдкой, но ни за что не возьмет себе. Она приподняла крышечку.

Какая красота! Олеся вынула кольцо, надела его и подставила руку под льющийся с потолка свет ламп. Сердце болезненно сжалось, и слезы все-таки выступили. Олеся опустилась на диван, закрыла лицо руками и беззвучно зарыдала. Она не имела права ни на этот подарок Сергея, ни на его ласковый взгляд — ни на что. Она дрянь, дрянь, дрянь, которая всего лишь хотела настоящей любви. Как у других.


***

Глеб нарезал уже десятый круг по залу. Ноги гудели, временами клонило в сон, но стряхивать дремоту безумными плясками сил не было. Он доплелся до барной стойки и, взобравшись на высокий табурет, устало обвалился на столешницу.

— Нет ее? — поинтересовался Сенька.

Майер огорченно мотнул головой. Улетно красивая девчонка, с которой он провел ночь, но даже не запомнил этого, действительно не появлялась.

— С чего ты вообще взял, что она снова потащится на дискотеку и опять сюда же?

Глеб пожал плечами. Интуиция, наверное.

— И на старуху бывает проруха, — буркнул он, вспомнив любимую поговорку домработницы Валентины.

Сенька одним махом осушил бокал с коктейлем и отставил его. Глеб обратил внимание, что вся стойка уставлена пустыми стаканами, рюмками и прочими емкостями, а единственный бармен уже сбился с ног, пытаясь одновременно успеть убрать все это и обслужить гостей, которых сегодня в клубе отчего-то было навалом.

— Где помощница? — крикнул ему Глеб, стараясь перекрыть бьющую по ушам музыку: диджей старался вовсю, не давая танцполу заскучать, и от бесконечного бита звенели стекла в маленьких окошках наверху.

Еще вчера за стойкой вместе с парнем-барменом вертелась женщина лет сорока по имени Яна. Майер с ней немного поболтал — это он помнил. Яна открыла клуб вместе с мужем и помогала за стойкой, на кассе, а после ночного веселья натягивала перчатки и брала в руки швабру для уборки помещения — словом, была настоящей боевой подругой.

— В начале вечера тут крутилась, — крикнул в ответ бармен. — Полчаса назад отошла покурить и с концами. Может, с мужем что-нибудь решают…

— Зашиваешься? — спросил Глеб, прекрасно видя, что вопрос излишний.

Конечно, молодой парень с ног валился, а ночь-то в самом разгаре и до утра еще далеко. Глеб тоскливо огляделся: вот где хотелось проводить жизнь: среди шума, музыки и веселья, а не над учебниками, за которые отец рано или поздно засадит. Ну почему, почему его судьба должна быть такой?! Он же не сестра, у которой вместо башки калькулятор!

Глеб часто думал, что, пожалуй, пошел в мать. В душе он артист, и скучные серые будни в каком-нибудь НИИ или душном офисе не для него.

А что, если… Мысль еще не успела до конца оформиться, а с языка уже сорвалось:

— Хочешь, помогу?

Бармен с сомнением покачал головой, но Глеб почувствовал азарт. Может, устроиться сюда на работу, уйти из дома? Поступить так, как велит сердце, а не папа?!

— Я чисто грязную посуду приберу. Вернется Яна, сразу метнусь в зал! — заверил юноша, и замотанный парень за стойкой наконец кивнул.

— Эй, я думал, мы домой! — Сенька захлопал глазами, увидев, как друг одним прыжком перемахнул через стойку.

— Будь спок, у меня родился план на жизнь!

Сенька поглядел на часы и спросил бармена, есть ли в клубе телефон. Придется звонить отцу и отчитаться о вынужденном опоздании. Вставая с табурета, Глотов едва не оказался сметен волной молодых девчонок, заметивших, что за стойкой появился еще один симпатичный бармен.


***

Александр проснулся словно от толчка в полной темноте. Несколько секунд ушло на то, чтобы освободиться от шарфа, обмотавшего шею, — во сне он почти затянулся тугим узлом. Ты чуть не убила меня, дорогая!

Ее не было. Майер повел носом. Обычно она возвращалась, неся на себе смесь запахов табака, вина и цветов, кутаясь в эхо оваций и комплиментов будто в самое дорогое манто. Ничего подобного сейчас не было.

Он нашарил рукой соскользнувшие с носа очки, надел их, посмотрел на часы, потом в окно. Луна висела высоко и сияла так, что слепила глаза не хуже солнца.

В доме стояла тишина — разумеется, все давно спят. Хотя кто — все? Одна Валя. Глеб на дискотеке, а Ада… Ада опять, наверное, там.

Майер знал, что дочь ему врет: он верил в отлучки якобы к подругам на дни рождения и подготовку к зачетам, пока не нашел выпавшие из ее сумочки ключи. Это были ключи от квартиры, и ему тогда стало физически больно. И от того, что дочь обманывает, и от того, что она уже выросла. Выросла, завела любовника, а родители узнают об этом случайно и даже права не имеют спросить, потому что спросить вот так — это конец доверию. Навсегда. Но кулаки все равно невольно сжались от мысли, что какой-то парень тискает его девочку… И не просто тискает — в квартиры не ходят пообниматься!

Мысли снова завертелись вокруг жены. Это она должна поговорить с Адой, она же мать, она женщина, в конце концов! Но он ей даже ничего не сказал… Сидит здесь и ждет, переживает, волнуется, потому что уже слишком поздно, чтобы идти одной по улицам! Такси в их глухомань в такой час не поедет, а попутки могут оказаться пострашнее гопоты на дороге.

Может, Нестор ее подвезет? Не сволочь же он, в самом деле. Или кто-то из труппы… А если с кем-то из этой самой труппы у нее роман, потому и не пришла еще?

Он больше не мог усидеть на месте. Вскочил, вылетел из комнаты, пронесся по этажу, потом вернулся, очень тихо приоткрыл дверь в спальню Ады, и сердце легонько екнуло: дочь в кровати. Значит, сегодня дома. Стало неизъяснимо легче, но тревога еще грызла.

Теперь вниз, в прихожую. Возле телефонного аппарата книга с номерами. Надо позвонить в театр. Вахтер скажет ему, ушла ли она, и если ушла, то как давно и… с кем.

Но Майеру не пришлось никуда звонить. Спустившись, он почувствовал все тот же аромат, что исходил от шарфа — надо же, он все еще сжимал его в руке.

Она нашлась в погруженной в полумрак гостиной — силуэт на фоне окна.

— Давно вернулась? Почему не поднялась? Я волновался.

Он протянул было руку к торшеру, но почувствовал ее мягкую теплую ладонь на запястье. Она прижалась к нему, вынуждая обнять. Что-то случилось. Неудача? Не может быть. Не с ней. Ее обожают. Ноздри наполнила сладковатая горечь лилий. Ну да, возле окна свалены в кучу прямо на полу букеты — все, какие она смогла унести сама.

— Как прошло?

Вместо ответа она обвила его шею руками, потянулась жадными губами за поцелуем. Затылок, плечи и спину поочередно накрыло волной мурашек, стоило ей всего лишь взъерошить ему волосы. Он снял очки, отложил в сторону — главное, не лечь на них всем весом, как уже случалось. Ладони легко скользили по гладкой умопомрачительно пахнущей коже ее обнаженных плеч, по платью вниз, к бедрам. Чулки… Только ей могло прийти в голову надеть чулки в такой холод. Она сдавленно зашептала ему в самое ухо, умоляя продолжать, и он пошел дальше, чувствуя, как бьется ему в грудь ее сердце, как она извивается, подстраиваясь под него.

Оба не произнесли больше ни слова. Уже давно намеки и подсказки им не требовались. Поза, темп, ритм выбирались интуитивно. Даже миг небытия, кульминация, ради которой все затевалось, наступал одновременно, и они, растворяясь друг в друге, синхронно умирали и тут же возрождались — сплетенные в едином порыве.

После он обнял ее и крепко держал, пока затихали последние сладкие судороги. С чего он решил, что у них проблемы? Откуда такие мысли? Все хорошо. Все идеально. Они вместе, они одно целое, как и прежде.


***

Сеньку Глеб нашел у лестницы, ведущей на улицу из подвала, в котором располагался ночной клуб. Глотов вполголоса разговаривал о чем-то с прыщавым парнем, без конца сплевывающим на пол. Глебу стало противно от одного его вида, и он, ухватив друга за плечо, потянул к выходу. Свежий воздух наполнил легкие, и стало ясно, какая духота и смрад царят внизу.

— Что за чувак? — спросил Майер, кивнув в сторону подозрительного плевуна, который тоже вышел и в этот момент удалялся от клуба в сторону темных дворов вокруг стоящих рядом панелек.

— Да так, — замялся Сенька.

Глеб прищурился и прямо спросил:

— Барыга? Дебил, не вздумай!

Он любил повеселиться, оттянуться, мог перепить, но никогда — ни-ког-да — и мысли не допускал о том, чтобы начать употреблять. Отец-юрист давно ему объяснил, что такое наркомания и даже кое-что показал, решив, что лучше травмировать неокрепшую психику сына, чем потом искать его по притонам. Глеб при всей своей пассионарности и желании идти наперекор внял-таки отцовским речам и дурь в свою жизнь не впускал даже в виде намека.

А если быть совсем честным, то, даже пожелай он попробовать, ему было бы просто-напросто не на что покупать дозы. Вот Сенька при той финансовой свободе, которую обеспечивал ему отец, деньгами располагал и вполне мог себе позволить.

Сейчас в ответ на реплику друга Глотов опустил глаза, и Глеб убедился, что был прав.

— Купил у него?!

— Не, ты ж подошел…

— Не надо, Сенька! Реально, не стоит. Мне отец такое рассказывал — ты охренеешь! Подсядешь — не слезешь, и тогда в задницу учеба, будущее…

Сенька прыснул:

— Майер, тебя че, за стойкой торкнуло? Ты говоришь, как училка!

— Да пошел ты, — обиделся Глеб.

Он шутливо толкнул хихикающего Сеньку, тот не остался в долгу, и на пару минут юноши сошлись в бодании, но быстро остыли.

— По хатам? — спросил Сенька. — Или ко мне?

— Давай к тебе. Отолью только.

Глеб огляделся и направился за угол дома. Глотов удивленно окликнул его:

— Да внизу же тубзик!

Майер, не оборачиваясь, отмахнулся и крикнул:

— Там дышать нечем уже, я лучше на свежем воздухе.

Он скрылся в темноте, а Сенька остался ждать под единственным фонарем. Время от времени мимо него шмыгали парочки и компашки, шедшие в клуб или уже из него. По прикидкам Сеньки прошло около пяти минут, но Глеб все не возвращался. Юноша ощутил неприятную слабость в животе. На подгибающихся ногах он сделал пару шагов в ту сторону, куда ушел Майер, и вдруг тот сам выскочил ему навстречу — с дикими глазами и разинутом в немом крике ртом.

— Т-ты ч-чего? — выдавил из себя Глотов, чувствуя, как тело пробирает мелкая дрожь.

— Там… — Глеб как заведенный тыкал пальцем назад. — Там… Яна…

## Глава 6

К пяти утра зарядил мелкий дождь, почти не ощущавшийся и не требующий зонта, но моментально покрывший все неприятной влажной пленкой. Хотя еще не рассвело, и было непросто сориентироваться, Валерий сразу понял, куда идти: рядом с местом гомонила сдерживаемая участковым толпа.

Женщина лежала на боку, подогнув ноги и зарывшись лицом в прелую листву, густо пропитавшуюся кровью, казавшейся в сумерках черной.

— Панасюк Яна Витальевна, пятьдесят второго года рождения, — отрапортовал кто-то из оперативников. — Из этого вот клубешника. Владелица. Вышла покурить, больше живой не видели.

— А чего на улицу поперлась?

— Клуб в подвале, вентиляция так себе.

— Кто труп нашел?

— Пацан пошел отлить и наткнулся.

Валерий потер красные от вечного недосыпа глаза и склонился над телом. Горло перерезано, но это все, что он пока может сказать. Придется ждать группу. В свете фонарей блеснул металл. Оп-па!

— Это не орудие ли часом? — он указал на обычный с виду кухонный нож, лежащий возле окровавленных рук потерпевшей.

— Похоже. Мы сами ничего не трогали, криминалист скажет.

— Свидетель где?

Проходя мимо кучки взволнованно переговаривающихся молодых людей, Валерий обратил внимание на сидящего прямо на асфальте мужчину, держащегося руками за голову и тихонько подвывающего. Его придерживала за плечи девушка в куртке поверх медицинского халата, поодаль стояла машина скорой помощи.

Обнаружившему тело парню на вид было лет восемнадцать.

— Глеб, — представился он.

Валерий отметил про себя отсутствие признаков нервозности у юноши. Что это, шок или до такой степени обдолбан? Он присмотрелся, но непохоже было, что тот под кайфом. Скорее всего, успел прийти в себя, однако нервная система все равно завидная. Рядом с ним терся еще один мальчишка — вот там и паника в глазах, и пересохшие губы…

— Ладно, Глеб, рассказывай, как было дело. Сейчас побеседуем, а к следователю тебя повесткой вызовут. Восемнадцать есть?

— Есть, — кивнул тот и скрестил руки на груди, подозрительно глядя на Валерия. — А вы чего не представляетесь? Вдруг вы журналист на самом деле? Я с прессой говорить не стану.

Не подав виду, что удивлен, Валерий вытащил удостоверение.

— Майор Важенин, звать Валерий Викторович, — произнес он с легкой улыбкой.

Хваткий парень. Может, что полезное выдаст.

— А с журналистами почему общаться не хочешь? Прославился бы.

Парень хмыкнул:

— На фига мне такая слава?

— Ладно. Что в клубе делал?

— Отдыхал.

— Ты опознал Панасюк — знаком с ней?

— Ну так… Они недавно открылись, я вчера был здесь, а она за баром стояла.

— Не молод ты еще, по дискотекам каждую ночь гулять? — не удержался Валерий от упрека, на что Глеб ответил очередной ухмылкой, но ничего не сказал вслух. Удивительно сдержанный паренек… Неужели имел дело с милицией и есть приводы?

— Как нашел тело?

— Собрались с другом домой… — Глеб заметно подобрался и посерьезнел — вспоминает, стараясь не упустить ни одной детали, молодец. — Вышли на улицу…

— В котором часу?

— Около четырех. Народу стало меньше, бармен справился бы и один, поэтому я решил, что можно сваливать.

— Стоп, при чем тут бармен?

— Он зашивался, и я предложил помощь.

— Не понял, объясни.

— Яна за стойкой стояла вместе с другим парнем. Когда мы пришли, она еще была. Потом куда-то делась, и я встал на ее место, потому что наплыв конкретный, и бармен не вывозил. Чисто помочь захотел. Бесплатно.

Валерий прищурился и оглядел Глеба. На вид юноша не бедный, одет модно да и клуб — удовольствие не из дешевых, а он зависает здесь уже вторую ночь. Значит, мажорчик решил развлечься и немного поработать! Интересно, кто его родители?

— А когда ты заметил, что Панасюк нет на месте?

— Этого не помню. Я уже устал порядком, наплясался.

— Ты встал за бар часа в два, — подал голос молчавший до того паренек рядом.

— А ты кто, почему запомнил? — резко повернулся к нему Важенин.

— Сенька, — промямлил тот и поправился: — Арсений Глотов. Я отцу позвонил из автомата, сказал, что остаемся в клубе на ночь. Он и… это…

Валерий усмехнулся в пшеничные усы. Папаша, поди, орать начал: мол, два часа ночи, где шляешься… Ясно.

— Спасибо, Арсений, — серьезно поблагодарил он мальчишку и снова обратился к Глебу: — Дальше. Ты помогал бармену до четырех часов утра и…?

— Потом мы с Сенькой вышли на улицу. Я захотел отл… пописать. Пошел за угол.

— В клубе нет туалета?

— Не хотелось возвращаться, душно там.

— Понял, дальше.

— Ну… сделал свои дела… А потом… Там, короче, наср… кхм… кучу кто-то наложил. Я в нее вляпался. Ну, и отошел подальше, хотел найти траву, лопухи, чтобы кроссовки обтереть.

Глеб помолчал несколько секунд и закончил:

— Споткнулся. Разглядел, что человек. Сначала решил, пьяный лежит. Наклонился, хотел как-то повернуть, разглядеть… Темно же было совсем, и я не сразу увидел, что она мертвая. А потом луна выглянула, яркая такая…

Валерий кивнул, поощряя говорить еще, но юноше больше нечего было добавить.

— На этом все. Я оттуда выбежал — и в клуб, к телефону.

— Ты молодец, Глеб, все четко сделал. Скажи, к телу прикасался?

Тот задумался и кивнул:

— Пожалуй, да, за плечо потрогал, когда еще не понял…

Валерий вздохнул. Ну вот, придется тащить парня на отпечатки, чтобы потом их исключить.

— Покажи мне того бармена, которому ты помогал. И свой телефон продиктуй. Есть дома телефон?

Глеб продиктовал номер, после чего назвал свое полное имя. Ручка Важенина зависла в воздухе.

— Глеб Александрович Майер? — Он поднял голову и уставился на Глеба. — А адвокат Александр Майер не родственник тебе?

— Отец, — просто ответил парень, и Важенин удивленно чертыхнулся про себя.


***

Валентина, обмирая от страха, постучала в дверь спальни. А как было не постучать — Александра Германовича к телефону просят аж из милиции! Но если сейчас вместо супруга проснется хозяйка, не сносить Вале головы — нрав у артистки крутой, может и бросить чем.

Валентине повезло: из комнаты выглянул сам Майер.

— Что случилось? Который час?

— Седьмой, Александр Германович. К телефону вас просят, — запинаясь проговорила домработница. — Милиция…

— Что?

Александр на миг нахмурился, а потом его будто ледяным душем окатило: Глеб! Допрыгался! За одну минуту он натянул штаны, накинул рубашку и скатился вниз по лестнице, успев подумать, что надо бы установить еще один телефонный аппарат на втором этаже.

— Майер! — отчеканил он, схватив трубку.

Выслушав абонента, Александр с непроницаемым лицом пошел назад, бросив Валентине:

— Я уезжаю, о звонке пока никому.

Однако с предупреждениями он опоздал: навстречу спускалась Ада.

— Папа, что за тайны? Кто звонил в такую рань?

— По работе.

Как ни озабочен был Александр тем, что его сын почему-то задержан и находится даже не в участке, а в городском управлении МВД, он все же с гордостью отметил, какая у него прелестная дочь. Правда, настроение тут же омрачилось воспоминанием о неизвестном мужчине, с которым эта самая дочь слишком тесно общается, но сейчас переживать некогда — нужно вытаскивать Глеба.

Ада же, будучи отпрыском юриста, давно уже постигла азы физиогномики и сказала бы, что отец так встревожен отнюдь не из-за работы, но раз он молчит, значит, на то есть причины. С другой стороны, случись что-то серьезное, сказал бы сразу. Проведя нехитрый мысленный анализ, Ада сочла за благо промолчать и не расспрашивать ни о чем, тем более что Майер явно спешил и все равно не стал бы давать никаких объяснений. Однако, как только отец скрылся у себя, девушка подлетела к стоявшей столбом Валентине и тихо спросила:

— Откуда ему звонили?

— Так из милиции же… — промямлила Валентина. — Но это все, что я знаю.

Ада разочарованно выпятила губу. Что ж… Может, и впрямь ничего важного и интересного не случилось, и речь об очередном отцовском клиенте.


***

Сергей нашел Олесю за кухонным столом. С чашкой в руках она сидела у самого окна с отрешенным видом.

— Где ты спала? — спросил Уваров.

— Я не ложилась.

Он зачем-то прошелся по кухне, открыл шкаф с посудой, снял с сушилки пустую чашку и замер, тупо глядя в нее. Ощущение дискомфорта усиливалось неловкостью молчания. Что-то надо было сказать, но за ночь Сергей так и не придумал достойного возражения на Олесино “не люблю”. Она его не “больше не любит”. С “больше не любит” он бы что-нибудь сделал. А она и не любила. Не смогла заставить себя. “Поговори же с ней, не молчи…” — убеждал он себя.

— Я сделаю тебе кофе, — сказала наконец Олеся.

Она встала, подошла, взяла из его рук чашку, и тут Уваров ожил и молниеносно схватил ее за плечи, встряхнул. Чашка полетела на пол, разбилась и какой-то из черепков больно резанул по ступне, но ему было все равно — рушился привычный мир.

— Олеся!

Она, не ожидавшая подобного выпада, онемела и застыла в его руках словно каменное изваяние. Близко-близко он увидел ее побелевшее лицо и огромные глаза на пол-лица. Идиот! Сергей тут же разжал руки.

— Прости, прости меня!

Олеся отшатнулась от него, чуть не упала, обежала стол и встала там, напряженная, готовая в любой момент стремглав умчаться, если только он двинется в ее сторону. Уваров вытянул руки, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно:

— Олесенька, давай поговорим. Не руби с плеча. Ну, не любишь, не полюбила… Но я же тебя люблю!

Она покачала головой, медленно приходя в себя.

— И ты не любишь. Мы с тобой не знаем, как это. Не представляем даже.

— Ты за меня-то не решай. Чего тебе не хватало? Чего я не дал тебе? Любовь! — Сергей с горькой усмешкой потряс в воздухе руками. — Миллионы людей живут вместе по привычке. Им не надо страстей, любви безумной — просто нормальная спокойная жизнь.

— Мертвая.

— Да что за бред?! — не выдержал Уваров и вдруг остановился, неуверенно улыбнулся и закивал, вытянув в сторону жены палец: — А, я понял! Завела любовника. Теперь ясно. Нашла себе мужика и решила, что вот это у вас с ним настоящее! А со мной-то что не так? Чем я тебе не мил? Не удовлетворял? Нет, ты скажи, может, тебе мало было, так я добавлю, я постараюсь!

— Сережа, не надо, пожалуйста…

— Иди сюда!

Он ринулся к ней прямо через стол, сметая на своем пути салфетницу, вазочку с сухими цветами — любовно составленную ей композицию. Олеся на подгибающихся ногах добралась до перегородки, за которой начиналась гостиная, вжалась в нее и во все глаза смотрела не на нависшего над ней мужа, а именно на эти растоптанные тщедушные стебельки. Это был крах ее брака, а возможно, и всей жизни. Она не видела искаженного в бешенстве лица Сергея, не слышала, как он со всей силы ударил кулаком по перегородке рядом с ее головой. Ей хотелось просто истончиться, рассыпаться в пыль и улететь подальше отсюда. Олеся зажмурилась и закрыла уши руками…


***

— А я вам говорю, никто вашего сына не задерживал. Он свидетель по делу, допросят и отпустят!

— На каком основании отпечатки пальцев снимают?!

Голос Майера разносился по всему коридору, и Валерий Важенин из своего кабинета его, конечно же, узнал.

Еще возле клуба, услышав имя отца парнишки-свидетеля, Важенин понял, что они встряли: Майера знала каждая собака — этот куда угодно без мыла пролезет и такой скандал устроит, что мало не покажется. Но все-таки у Валерия, пожалуй, единственного из всего управления, была возможность слегка приглушить сирену адвокатской глотки, и он решил оказать сослуживцам эту услугу.

Александр Майер готовился размазать следователя, осмелившегося несколько часов продержать Глеба на допросе без еды и возможности нормально устроиться и, хотя понимал, что именно так и следует действовать, опрашивая свидетелей по горячим следам, не мог ничего с собой поделать — сын все-таки. Увлекшись дискуссией, он не заметил высокого худощавого мужчину, подошедшего сзади, и обернулся, лишь услышав:

— Сашка! Чего буянишь?

Александр обернулся, готовясь выдать очередную порцию праведного гнева, но тут узнал говорившего и тоже воскликнул:

— Валера? Вот так встреча! Ты здесь, что ли?

— А где ж мне еще быть? — усмехнулся Важенин, протягивая Майеру руку.

— Не знал, — смущенно ответил тот.

— Потому что вы, адвокаты, со следаками любите общаться, а нас, простых оперов, разве что в крайнем случае вспоминаете. Так что за шум?

— Сын у меня здесь.

— Глеб? Это я его привез. Он, Саш, у нас пока главным свидетелем проходит по делу об убийстве. Труп нашел, прикасался к нему, вот я его сюда и определил. Ничего страшного пока не произошло, не надо кричать.

Майер глубоко вдохнул и выдохнул.

— Вы с ним закончили? Домой когда отпустите?

— Да закончили, закончили, — подал голос следователь, благодарно поглядывая на Валерия и производя недвусмысленные движения руками: мол, забери своего дружбана, уведи подальше.

Важенин понял его моментально и, положив Майеру руку на плечо, увлек его за собой:

— Пойдем, воссоединю тебя с ребенком, заодно объясню в двух словах, что произошло.

Через полчаса Глеб уже сидел в машине отца, а Майер сердечно прощался с бывшим одноклассником, а ныне почти коллегой.

— А что вообще по убийству-то? — спросил Александр Валерия, но тот помотал головой:

— Ничего пока не скажу, Саш. Женщина убита, не ограблена, похожих случаев нет, так что версии только строятся еще.

— Разборки? — предположил Майер. — Крышевать хотели или бизнес оттяпать?

— Так она же не одна — муж в доле.

— А если он?

— На киллера не похоже: уж очень жестоко ее прикончили. А у самого супруга, вроде, алиби… Поговорим с ним, может, яснее станет. Ты, Сашка, мальца своего пока придержи дома. Пусть шляется поменьше. Хрен знает, что там в клубе этом творится.

— Понял, — кивнул Майер.

— И это… — Важенин понизил голос и пригладил бороду. — Все, что я тебе сейчас сказал, строго между нами.

— Обижаешь! Могила.

— Ну, давай, рад был встрече.

— Погоди, — остановил адвокат собравшегося было уйти майора. — Сам-то как, что? Женат? Я ж тебя сто лет не видел.

— Все, как у всех: жена, два парня. Дениска, старший, на пару лет младше твоего Глеба — по моим стопам собрался, мелкий в школе. А у тебя сын один?

— Нет, к нему в нагрузку девчонка шла, — пошутил Майер. — Жена, знаешь как рада? Родила один раз, а детей сразу двое. Ладно, поеду, отвезу домой оболтуса.

Глеб из машины видел, как отец болтает с ментом, привезшим его сюда, будто они старые приятели. Когда Майер сел в машину, юноша спросил об этом, и получил утвердительный ответ:

— Мы с Валеркой в школе вместе учились. Потом он в армию отправился, я на юрфак — так жизнь и развела. В принципе, мы могли и раньше встретиться, сфера-то одна, но он все в полях, вот и не пересекались.

Тут Александр повернулся к сыну и очень серьезно сказал:

— Глеб, притормози с дискотеками.

— Почему?

— Потому что пока непонятно, с чем связано это убийство. Мне не хотелось бы, чтобы ты в один прекрасный вечер угодил под перекрестный огонь в каком-нибудь клубе, который не поделят между собой местные авторитеты.

— Думаешь, Яну бандиты убили?

— Не знаю! — раздраженно ответил Майер. — Это дело милиции — думать и искать. Я не знал убитую, и мне не нравится, что ты водишь дружбу с подобными людьми. Пойми, Глеб, там все замазаны: бизнес редко честным путем создается.

Глеб надулся и пробурчал:

— Яна нормальная была. Классная тетка, по-матерински ко всем…

А еще она была очень красивая, но этого своего мнения Глеб отцу решил не высказывать. Если бы он не нализался в прошлый раз и не подцепил непонятную девчонку, то мог бы замутить и с Яной. При его небогатом сексуальном опыте такая женщина оказала бы неоценимую услугу, да и Яна, как показалось Глебу, была вовсе не прочь преподать пару уроков смазливому парню. Эх, все, нет больше Яны. Глеб прикрыл глаза и задремал. Александр покосился на сына: ну и нервы! Споткнулся о мертвое тело, тесно пообщался с милицией — и дрыхнет себе! Может, ему тоже стоит подумать о юриспруденции или службе в органах? И Ада тоже — из себя вообще не выведешь. Даже странно, что такие уравновешенные дети родились именно у них с женой, которая вся сплошной комок нервов и эмоций…


***

Таким убитым Михаил Уварова еще не видел.

— Что с тобой? — спросил Ревенко шепотом, пока технолог бубнил свой традиционный утренний доклад, суть которого сводилась к нехватке денег на то, чтобы дерьмовые таблетки стали классными.

Сергей чуть скривил губы, и Михаил решил, что у него мигрень. Сам он, если прихватывало, именно так и шевелил мышцами лица — едва заметно, стараясь не вызвать водопады искр из глаз.

— Обезбол дать? — шепнул Ревенко снова, но Уваров недоуменно приподнял брови и качнул головой.

Видимо, не мигрень. Михаил не успел придумать новое объяснение мрачному расположению духа шефа: технолог уступил очередь следующему докладчику, и атмосфера в кабинете, где проходило совещание, стала еще тягостнее.

Препарат, на который возлагалось столько надежд, как в коммерческом, так и в медицинском отношении, провалил самый главный тест. Да, спрессованный в таблетку порошок, обещавший женщинам быстрое избавление от нежелательной беременности на ранних сроках, функцию свою выполнял безукоризненно. Вот только вместе с плодом неминуемо погибла бы и несостоявшаяся мать, поскольку побочным действием чудо-пилюли оказалась тромбоцитопения. Проще говоря, таблетка вызывала столь мощное кровотечение, что остановить его можно было только в больнице, а значит, ни о каком применении в домашних условиях не шло и речи.

Присутствующие молчали, украдкой поглядывая на Сергея, а он не мог выбросить из головы Олесю.

— Ау, Серега! — Михаил толкнул его локтем, когда оперативка закончилась и все вышли. Тот вздрогнул, потряс головой:

— Что?

— Не спи! “Пренастоп” забракован. Начисто, его нельзя выпускать! Понимаешь, что это значит?

Уваров все еще не мог включиться и смотрел на Ревенко, помаргивая словно пробуждающийся от спячки варан.

— Михаил Леонидович, вы здесь? — в кабинет заглянула секретарь. — Вам звонили уже несколько раз…

— Кто?

Секретарь посмотрела на листок бумаги, который держала в руке.

— Улита Юльевна какая-то, — прочитала она растерянно.

Услышав имя, Михаил напрягся и сглотнул. Сергей, казалось, пропустил сказанное мимо ушей.

— Пойду, пожалуй, перезвоню, — сказал Ревенко. — Это по каплям в нос… там формальности… Серега, я потом заскочу и обсудим, ладно?

— Иди, — махнул рукой Уваров.

Михаил торопливо вышел из кабинета шефа и бросился к себе. Заперев дверь, он рывком сорвал телефонную трубку с аппарата, набрал номер и, едва ему ответили, рявкнул:

— Это я. Зачем ты звонила? Снова помучить меня?!