# Роман с моими детьми

Дарья Иванова

Меня зовут Даша, мне 33 года, и я мама четверых детей. И если я зайду в ночной клуб, то у меня наверняка попросят документы.

Эта книга не о воспитании и не о том, как все успеть. Это мой честный рассказ о том, как посреди бесконечных "надо" и бытового хаоса я вдруг начала по-настоящему видеть своих детей. О том, как в суете сборов в школу и укладывания спать я открыла для себя удивительную истину: они растут не только телом, но и душой, и вместе с ними расту я.

Это история моей трансформации. Каждый из моих четверых детей стал для меня отдельной вселенной, учителем и зеркалом. На этих страницах поиск того самого предназначения, которое оказалось совсем не там, где я искала. Это не просто дневник, это признание в любви к тем, кто сделал меня собой.

## Глава 1

Глава 1. Чужие взгляды и мои собственные

Помню, как это раздражало меня. Еще лет десять назад, когда я была свободной девушкой без графика кормлений и подгузников. В кафе, где я пила кофе с подругами, и куда кто-то приходил с коляской. В самолете, когда сзади садилась семья с малышом. В очереди в поликлинику, куда я ходила по своим «взрослым» делам, и где вечно орали чужие дети.

Тогда я думала: «Куда лезете с младенцем?», «Не можете успокоить ребенка — сидите дома». Я искренне считала себя очень циничной и прогрессивной.

А еще я работала официанткой. И там, в ресторане, я отлично усвоила правила сервиса: семьи с детьми — это зона повышенного риска. Их нужно обслужить быстро, четко и «до свидания». Пока они не начали разводить антисанитарию, пока дети не разрисовали скатерть и не уронили вилки. Мы, официанты, даже соревновались, кому достанется «тот столик с коляской» — это считалось наказанием. Чаевых от уставших родителей не жди, зато проблем — выше крыши. Я смотрела на них и думала: «Я-то точно буду другой. Я сначала для себя поживу. Нагуляюсь. Найду себя. Построю карьеру. Не буду таскать детей по кафе и портить людям вечер».

Сейчас мне 33, и я очень отчетливо помню ту девушку. Ту, которая искренне верила, что жизнь — это черно-белое кино, где дети — это «потом», обуза и ограничение.

Я родила в 23. Это не рано и не поздно. Это ровно в тот момент, когда многие мои ровесницы еще искали себя в клубах и командировках, а я уже искала себя в бессонных ночах и бесконечной нежности. И знаете, что самое смешное? Тогда, в 23, я тоже была растеряна. Мне казалось, что я что-то пропускаю. Что где-то там, за окном моей квартиры с погремушками, идет настоящая жизнь, в которой я должна себя найти, встроить в эту жизнь свою уникальную личность.

Но дети не спрашивают, нашла ты себя или нет. Они просто приходят. Сначала один, потом, когда я чуть выдохнула — второй, потом, когда жизнь уже казалась налаженной — третий и четвертый. И с каждым разом мир вокруг будто проверял меня на прочность.

Сейчас я смотрю на прохожих, которые касаются взглядом моей компании, когда мы идем в парк. Я вижу в их глазах то, что когда-то жило в моих: осуждение, недоумение, иногда жалость. «Ого, сколько!», «И как вы только справляетесь?», на выходе из школы охранник кричит мне: «Девушка, это все ваши дети?». В этих взглядах читается: «Бедная, небось, не живет своей жизнью, только в пеленках и варениках».

А еще я захожу в кафе. Теперь уже с другой стороны стойки. Со своим выводком. И я вижу этих молоденьких официанток, которые переглядываются, завидя нашу компанию. Я вижу, как они мысленно бросают жребий, кому обслуживать «этот стол». И я их не виню. Я сама была такой. Просто теперь я знаю что-то, чего тогда не знала.

И вот тут происходит главное удивление. Я вдруг понимаю, что я не бедная. Я богатая. И я смотрю на них — на тех, кто спешит мимо, кто ищет себя где-то в хайпе, карьере, тусовках — и вижу себя прежнюю. Ту, которая была другой.

Я не ищу себя. Я уже здесь. Я не должна встраивать себя в эту жизнь. Мои дети и есть моя жизнь, моя главная роль, моя самая сложная и прекрасная работа. И если раньше меня раздражал шум детской площадки под окнами, то сегодня я засыпаю под этот шум и просыпаюсь с мыслью, что это и есть самый правильный звук на земле.

Общество учит нас цинизму. Оно шепчет: «Сначала возьми от жизни всё». А жизнь оказалась мудрее. Она взяла меня и просто вручила четверых, чтобы я наконец прозрела и поняла: никакого «потом» нет. Есть только сейчас. Есть их ладошки в моей руке, есть их вопросы, их обиды, их радость. И это и есть то самое место, где меня не надо искать. Я здесь. Дома.

И это не простой путь. Знаете, иногда мне кажется, что я шагаю собственными нервами, усталостью и слезами. Потому что становиться мамой — это не щелчок переключателя. Это долгий, мучительный и прекрасный процесс сближения друг с другом.

Я не родилась «мамой». Я ей становлюсь. Каждый день. По миллиметру.

Временами этот путь тяжел настолько, что я не выхожу из дома. Буквально. Когда четверо болеют по очереди, когда у младшего режутся зубы, у старшего — переходный возраст, а у меня внутри — пустота и желание зарыться лицом в подушку и не вставать. Когда на тебя смотрят эти четыре пары глаз и чего-то ждут, а ты сама не знаешь, где взять ресурс. Тогда мир сужается до размера квартиры, и кажется, что ты никогда уже не выйдешь в люди, не сядешь в кафе с чашкой кофе, не поговоришь ни о чем, кроме оценок и каш. Это правда. Темная сторона материнства, о которой не говорят в рекламе памперсов.

Временами он увлекателен. Как детектив, где ты пытаешься разгадать, почему этот конкретный ребенок сегодня грустит, а этот вдруг начал задавать вопросы о смерти, а этот в четыре года рассуждает о вселенной. Каждый день — расследование. Каждый день — открытие. И ты ловишь себя на мысли, что это интереснее любой работы, любых книг и путешествий.

Временами он самый прекрасный. Когда они спят в обнимку, переплетясь руками и ногами, и ты стоишь в дверях и боишься дышать, потому что это счастье такое хрупкое и такое огромное, что оно не помещается в груди. Когда младший впервые говорит «мама» не просто слогом, а осознанно, глядя в глаза. Когда старший приходит и говорит: «Мам, ты самая лучшая, я тебя люблю» — просто так, без повода.

И в этом танце — от отчаяния к восторгу, от бессилия к всесилию — я постепенно превращаюсь из той циничной девушки, в женщину, которая понимает: дети — это не то, что отнимает жизнь. Это и есть жизнь. Во всей ее полноте. И я не стыжусь больше ни своей усталости, ни своей неидеальности, ни того, что иногда мне хочется сбежать. Потому что я знаю: сбежать не получится. Я уже соединилась с этими прекрасными душами, а они - со мной.

## Глава 2

Та, что смотрит на меня

Ей десять. Моей старшей. Той, кто помнит, как я была просто мамой, а не женщиной с туманом в голове, и наоборот. Той, кто всегда была сообразительной — с самых пеленок, кажется, смотрела на мир внимательными глазами и схватывала всё на лету.

Но сейчас, в моем кризисе, она раскрылась с новой стороны. И это удивляет и пугает одновременно.

Она стала заботливой. Не по-детски, не наигранно. Она приносит чай, когда я зависаю над раковиной с грязной посудой. Спрашивает тихо: «Мам, как ты?» — и смотрит так, что хочется соврать и сказать «нормально», но язык не поворачивается. Она интересуется. Не выпытывает, а именно интересуется — как взрослая, как подруга, которой не всё равно.

И я ловлю себя на мысли, что хочу ее оградить. Завернуть в вату, закрыть шторкой, чтобы не видела, как мама иногда разваливается на части. Чтобы не знала, что взрослые тоже плачут. Чтобы детство у нее было легче моего.

Но внутри сидит другое, более честное знание: ограждение еще никого не спасало. Никого и никогда. Отгородишь — вырастет в теплице, а жизнь вышвырнет в открытый космос без скафандра. Я не хочу ей такого.

Она видит. Она наблюдает. Она больше всех понимает, что происходит. Иногда я ловлю ее взгляд — изучающий, взрослый, чуть тревожный. Она проверяет, плакала ли я. Смотрит на глаза, на веки — ищет следы. И я понимаю, что теперь даже поплакать по-человечески нельзя. Не потому что стыдно. А потому что она увидит. И будет переживать. И полезет в свою детскую голову с вопросами, на которые у меня нет ответов.

Я не выросла в тепличных условиях. Меня не берегли. И я плохо умею сдерживать эмоции — гнев приходит волной, слезы тоже. Я в детстве ломалась под этим. Гнулась. Становилась жертвой обстоятельств, потому что не знала, как по-другому. Во мне не было стержня, и жизнь легко меня сгибала.

А она — другая. Она растет, и вопреки всему крепнет. Она смотрит на мою боль и не прогибается, а выпрямляется. Она не дает мне снижать планку — когда я готова опустить руки и лечь лицом вниз, ее присутствие рядом заставляет встать и идти дальше.

Она как лучшая версия женщины. Более новая. Более стрессоустойчивая. Более цельная.

Но я вижу и другое: внутри она ранимая. Очень. Она тоже переживает, просто по-своему — не в истерике, а в тишине, в рисовании, в том, как подолгу гладит собаку. И это значит, что ей нужны не ограждения, а объяснения. Честные. По возрасту, но честные.

Поэтому я говорю с ней. И сочиняю сказки. Не вываливаю всё, но объясняю то, что можно объяснить. Про то, что взрослые иногда перестают понимать друг друга. Про то, что можно любить, но не мочь быть вместе. Про то, что мама иногда грустит, но это не навсегда. И про то, что она — моя опора, хотя это не должно быть ее работой.

Ее мнение мне важно. Очень. Я всегда хочу, чтобы она понимала, что происходит и почему. Не для того, чтобы взвалить на нее груз, а чтобы она не додумывала страшного. Потому что дети склонны додумывать, и их фантазия иногда хуже реальности.

И знаете, что еще? Благодаря ей я становлюсь лучше. Она как зеркало, в котором я вижу не только себя, но и ту, кем хочу быть. Ради нее хочется вылезать из болота, улыбаться, держать спину ровно.

Она делает меня лучшей версией меня. И это, наверное, самое большое чудо из всех, что случились в моей жизни.