Юрий Аганин
Следы на стекле

Фельшерица

— Всё, Васька, я, кажись, околеваю, беги за фельдшерицей, — бабушкин голос был слаб и больше напоминал стон.

Васька сперва даже не разобрал, что там бабуля лопочет.

— Что? — говорит. — Не понял.

— За фельдшерицей беги, — немного громче повторила бабушка, приподнявшись с кушетки. — Околеваю я.

Ваську аж передёрнуло. Миллион мыслей ворвались в его юную голову:

«Как это околевает? Как же без бабушки-то?» — думает.

Васька был совсем мальцом, лет шести от роду. Белобрысый паренёк без половины зубов во рту. Но дед всегда говорил, чтобы Васька не переживал, мол, обязательно новые вырастут. А Васька и не переживал.

— А что фельдшерице сказать? — надев стоптанные сандалии, спросил Васька.

— Что сказать? — бабушка задумалась. — Так и скажи, что бабушка околевает.

— А болит-то у тебя что? — не унимался заботливый внук.

— Да, кажется, всё болит. Иди уже, фельдшерица придёт, разберётся, что у меня болит, — бабушка начала нервничать, и её голос перешёл на хрип.

— Ладно, побежал я, ты только не околей без фельдшерицы-то, — Васька по деревне не ходил, всё бегом. Тем более бабушка заболела. До медпункта было километров пять, а может, и больше — он находился в соседней деревне. Ну, Васька и побежал.

— Куда бежишь, Василий? В продуктовый, что ли, бабка отправила? — окликнул паренька сосед дядя Миша, махающий топором на колке дров.

— Не, дядь Миш, в медпункт бегу, за фельдшерицей, бабушка околевает, — Васька остановился рассказать обстановку.

— Да ладно? — дядя Миша отложил топор и распрямился. — Вчера ж ещё носилась как угорелая. Ладно, Васька, беги, схожу я к ней.

Не успел Васька далеко от дяди Мишиного дома отбежать, как на пути повстречалась бабка Дуня — она как раз из магазина плелась. Это было понятно по большой тряпичной сумке в руках, из которой выглядывал кирпич пшеничного хлеба.

— Куда, Василий, торопишься? — бабка Дуня вся запыхалась, и разговор с мальчуганом начала больше для приличия.

— В медпункт, баба Дуня, бабушка околевает, — Васька отвечал совсем не запыхавшись, да и когда было запыхаться, пробежал-то не больше километра.

— Да как же? — затараторила Дуня. — Вчера же у вас в гостях сиживала, совсем здорова Полина была. Ладно, Вася, ты беги-беги. А я к ней загляну.

Василий бежал и думал: надо ли к деду на работу завернуть? Дед Ефим работал шофёром колхозного грузовика, гаражи находились немного не по пути, и, если к нему заворачивать, то это лишних три километра только в одну сторону. Дед был очень строгим и мог сильно заругаться, а то и ремень достать из штанов, если что не по-егонному происходит. Так до дорожной развилки в своих мыслях и добежал Васька, а как добежал, так и встал. Куда дальше, так и не решил: налево — в медпункт, или направо — к деду в колхозные гаражи.

«Всё-таки бабка велела к фельдшерице, а не к деду. Так и скажу ему, если ругаться вздумает», — твёрдо решил Василий.

До медпункта добрался уже быстро, но там, как назло, никого не оказалось. На двери висела табличка на верёвочке с надписью «На вызовах». Хорошо, что Васька уже читать умел — бабушка научила. Сидели вместе с ней на кухне, газеты районные читали. Ваське было позволено читать заголовки, а бабуля уж всё остальное читала.

— На вызовах, — вслух пробубнил Василий. — Где же мне теперь её искать?

И тут Вася не выдержал, заревел во всю глотку. Всё накопившееся вырвалось наружу с громким рёвом. Надо было сразу к деду бежать. Что есть сил помчался теперь Васютка в гараж к деду — бежит и ревет. Не заметил, как и километры промелькнули. Метнулся в колхозный гараж к деду, благо он был на месте, а сквозь слёзы и сказать ничего не может — только всхлипы одни и мычание непонятное. А за парнем толпа мужиков уже собралась. Знают шофёры Ваську, часто он в гараж к деду прибегает, а тут на тебе — весь в слезах пожаловал.

— Успокойся, Вася, на вот, воды попей, — дед протянул полную кружку воды. И правда, пока Васька пил, истеричные всхлипы почти закончились.

— Ну, говори, что случилось? — дед строго посмотрел на внука.

— Бабушка околевает, послала меня в медпункт за фельдшерицей, а её нет, на вызовах, где теперь её искать?

— Как это околевает? Утром же ещё всё нормально было, — дедушка очень заволновался. — Поехали к дому.

Дед взял Васю за руку и, сквозь расступившихся мужиков, направился к своему грузовику.

Мигом домчались до дома. Конечно, на машине — не пешком. Забегают дед с внуком в дом, а в горнице стол накрыт. Бабушка здоровехонькая у печи хлопочет. За столом дядя Миша, бабка Дуня и фельдшерица Нина Анатольевна.

Васька встал оторопев, а дед грозно крикнул:

— Что тут происходит? Я думал, что на похороны еду, а тут весёлое застолье.

— Успокойся, Ефим, — мягким голосом начала Нина Анатольевна, — я как раз недалеко от вашего дома на вызове была, у Беляевых, ребёночек у них приболел. А тут вижу в окно: Дуняша вприпрыжку скачет, вся встревоженная. Я вышла и выяснила, что Полина при смерти, ну мы с ней к вам и побежали. В дом зашли, а тут уже Миша руками машет, не знает, что с твоей супругой делать. А Полина твоя задыхается вся, уже почти без сознания. Еле-еле выяснила, что её шмель ужалил. Анафилактический шок, по-научному. Повезло, что затяжной характер имел. Да и хорошо, что у меня укол с собой нужный оказался. Так после укола моментом всё и прошло. А дальше Полина нас не отпустила, говорит, второй день рождения у неё сегодня. Стол накрыла.

— Это что ж получается, я зря бегал? — Васе стало очень обидно.

— Как же, Вася, ты, считай, бабушку и спас. Если б ты Дуню не встретил, то и я её встревоженности не заметила бы. Так что ты у нас герой, — улыбаясь, сказала Нина Анатольевна.

— Герой, — повторил дед и потрепал внука по загривку.

С тех пор в семье Филатовых седьмого августа отмечают второй день рождения Полины Семёновны с обязательным приглашением в гости дяди Миши, бабки Дуни и Нины Анатольевны. А внука-героя и деда Ефима приглашать не надо — они сами стол помогают накрывать.

***

Милые добрые лица.Дела мне нет до чужих эталонов, Южных рекламных буклетов. Молча, в разрыве привычных шаблонов, В отпуск на север поеду. Встретит природа косыми дождями, Эта погода типична. Летом светло и ночами и днями. Стало уже не привычно. Снова морошка блестит под ногами, Вьется тропа среди ёлок. Родину выразить сложно словами, Хоть я уже и не молод. Родина - это грибы и рыбалка, Школьная зимняя горка, Звонкая песня, с хоккея кричалка, Дяди Семена каморка. Не замечаю погоды изъяны, Бешено сердце стучится. Родина - это мои северяне,

Как Наташка мужа перевоститала

Славку Савельева все в округе уважали — хоть на работе, хоть среди товарищей, хоть среди соседей по общежитию. Попробуй не уважить! Двухметровый здоровяк с кулачищами величиной с небольшую дыню. Никто и не пытался.

И прозвище у Славика было подобающее — Петя, в честь Петра Первого. Говорят, тот тоже роста огромного был.

В общем, Славка хоть и слыл человеком незлобивым (покуда трезвый), но активно пользовался своими большими габаритами. Как‑то зашёл в пивной павильон после работы — «Жигулёвского» прикупить. А там толкотня: человек пятнадцать. Все мужики покорно стоят, своей очереди дожидаются. Неохота, конечно, Славке в общей очереди париться — ну он и говорит:

— Спокойно, товарищи! Вы разве не слышали, что новый закон вышел? Мол, в очереди за пивом граждане обслуживаются теперь по росту.

Ну и наперёд всех протиснулся. А кто ему слово скажет? Сперва народ возмущался, хоть и тихо, а потом привык. Без лишних слов пропускали Славку вперёд в любых очередях.

Или вот на работе было дело. Устроился Славкин племянник Мишка к ним на завод металлоконструкций — стажировку от ГПТУ проходить, учеником токаря. Мужикам в радость: стажёр в цеху — есть кого, если самому неохота идти, куда‑нибудь послать; есть кто приберёт рабочие места старших товарищей после смены. Да много всего обычные стажёры делали.

Но этот‑то был не обычный. Славка сразу всем объявил: если кто лишними делами племянника нахлобучит, тому Славка нахлобучит по шее. Так после этаких слов мало того, что мужики стажёра стороной обходили, так и мастер не очень‑то его работой нагружал.

Одна была напасть у Вячеслава — пил он. И хоть и здоровенный мужик был, но хватало ему, чтоб напиться вдрызг, совсем чуть‑чуть. Три стограммовки выпьет — и всё: песни поёт. Да это хорошо, ежели у Славика настроение нормальное. А коли не так — берегись, народ! Буйствовал.

И надо признаться, что в пьяном угаре побаивался Славик только свою супругу Наташку, но до поры до времени об этом никто и знать не знал. Ну а Наташка уж таким преимуществом активно пользовалась.

Пришёл как‑то Славка домой под вечер — пьяный и злой. Семеныч, начальник цеха, настроение подпортил: премии квартальной лишил за прогул. «Вот ведь гнида! — думал Славка. — Тайком лишил, в глаза не сказал. А прогул‑то был и не прогул вовсе — всего‑то опоздал на работу. С обеда ведь вышел! Так с похмелья страдал, что всё равно толку на работе не было бы. И ведь промолчал Семеныч, а втихушку докладную накатал. Ну не гад ли?»

Так вот, пока до дому Савельев добирался, умудрился со злости сломать прилавок в магазине и выкорчевать перила в собственном подъезде. Галка, продавщица, уже успела Славкиной Наташке позвонить и обозначить сумму ущерба. Делать нечего — заплатить придётся, иначе обещают в полицию заявление написать. А перила в подъезде Славка сам на выходных починит: не первый раз они от его буйства страдают.

Так вот, Наташка сидела на диване у телевизора, когда в комнату ввалился, опрокинув вешалку у дверей, её ненаглядный муженёк.

— Вот же блин! Чего польта свои поразвесила — домой не зайти, — возмутился Славик, обращаясь к жене. — Слышь?

— Слышу‑слышу, — не вставая с дивана, ответила Наташка, — опять налакался? И когда у тебя уже печень отсохнет?

— Я говорю, польта свои убирай отсюда, — не замечая упрёков супруги, продолжал Савельев.

— Тебе надо — ты и убирай, — крикнула в ответ жена.

— И уберу! — Славка схватил в охапку всю одежду, которая только что свалилась вместе с вешалкой, и, шатаясь, вышел в подъезд. «Ничего, до помойки доберусь, не упаду», — думал Славка, выходя на улицу.

Но не тут‑то было. С криками «Ты куда, злыдень, всю мою одежду потащил!» сзади приближалась разъярённая супруга. Наташка предусмотрительно прихватила с собой небольшую чугунную сковородку, которую стала активно применять для воспитания мужа: охаживала его и по голове, и по бокам, при этом силы не жалела. Славка сопротивлялся недолго и завалился от такого напора в кусты вместе с барахлом, которое нёс на выкид.

Но тут, как назло, по дворам проезжала патрульная полицейская машина.

— Слушайте, тут, похоже, попытка ограбления, — старший патруля заметил драку. — Смотрите, баба какая молодец — как отделала грабителя, что тот вместе с награбленным упал. Может, поможем?

Машина остановилась, и из неё вышли трое полицейских.

— Женщина, вам помочь? Или, смотрю, вы сами справляетесь? — старший патруля, прапорщик Колесов, в полиции работал давно, но такого развития событий припомнить не мог.

Наташка обернулась на голос. Она была так увлечена разборками с мужем, что не заметила, как подъехала полиция.

— Спасибо, товарищи полицейские, сами разберёмся, — сказала Наташка, поправляя причёску. — Это муж мой, воспитываю я его.

— Точно? — не унимался полицейский. — А то вдруг придётся сюда возвращаться.

— Да точно‑точно, — занервничала Наташка. Потом заметила человек десять, торчащих из окон общежития и наблюдающих за происходящим соседей, продолжила, показывая на окна: — Да у соседей спросите — муж это мой. Напился и стал выпендриваться, одежду мою на помойку понёс.

Колесов мельком взглянул на окна и резюмировал:

— Ну как знаете. Раз всё в порядке и помощь не требуется, мы тогда поехали.

Через пару минут патрульная машина удалилась, а Наталья стала приводить своего мужа в чувства. Минут через десять это ей удалось, и они, в обнимку с охапкой одежды, поплелись домой к телевизору.

А на утро весь заводской люд трепался о том, что пьяного Славку Савельева накануне жена сковородкой отделала. Да уж, стыдоба! Куда ни посмотришь — все шепчутся и на Славика поглядывают, хихикая.

С этих пор стал Славка вести себя поскромнее: в очередях вперёд всех не лезет, перила не ломает, да и выпивать почти прекратил — на радость супруге.

***

Всем в округе до меня.Фиолетовые мысли Вновь блуждают в голове, Что-то там в мозгах прогрызли, Рыщут в сером веществе. Я теперь в плену апатий. Фиолетово до всех, Прочит новый друг Кондратий Фиолетовый успех. Ну, а что? Вполне возможно. Надоело горевать. Равнодушно жить несложно Безмятежность, тишь да гладь. Нет тревог, пропали буйства, Соблюдаю этикет. Расплылись по телу чувства Цвета ультрафиолет. Мыслей стал своих прислужник. Неприступная броня. Но, вдруг стало равнодушно

Пропавшее время

Коля Спицын на самом деле — славный малый. Но имелся у него один очень значимый недостаток: он всё время опаздывал. И вроде бы не хотел он этого делать, и неловко ему было от своих вечных опозданий, но так уж получалось. И на работу опаздывал, и на важные встречи, и на свидания — в общем, куда угодно Николай вовремя не приходил: хоть на десять минут, да опоздает. И как‑то так получилось, что все окружающие его люди совершенно привыкли к этой Колькиной особенности и стали понемногу подстраиваться. Встречи Николаю назначали на полчаса раньше; на работе регулярно Спицын задерживался, так как начальник отдела под самый конец рабочего дня срочными делами заваливал. А Коля не роптал, понимал, что грешен.

Конечно, Спицын прекрасно знал причину своих опозданий: он регулярно залипал в интернете в целом и в соцсетях в частности, но ничего поделать с собой не мог.

При этом надо признаться, что к своим тридцати годам Николай Спицын успел закончить с отличием архитектурный институт, поработать на четырёх работах, жениться и развестись. Учился парень с интересом, работал с увлечением и любил с упоением. Но большинству категорически не нравилась его пагубная привычка опаздывать. Оттого и жизнь семейная не сложилась, с предыдущих рабочих мест его увольняли, да и институт закончил чудом — надо же было на защиту собственного дипломного проекта опоздать.

Жил Коля одиноко в съёмной подмосковной однушке, а работал в столичном архитектурном бюро. Денег немного, но на жизнь хватало.

Вот и сегодня он впопыхах выбегал на улицу, на ходу натягивая шапку на свои светлые волосы, застёгивая пальто на худощавой фигуре и заматывая шарф, мечтая успеть на утренний восьмичасовой автобус, чтоб попытаться вовремя приехать на работу. Настроение было паршивое: только что его забанили в социальной сети на целую неделю. И за что? Всего лишь за то, что обозвал какого‑то олигофрена собственно олигофреном.

А ведь ещё вчера Николай, как ребёнок, радовался покупке нового телефона, весь вечер изучал его функции, удивляясь высокой производительности и качеству видеосъёмки. На автобус он, конечно, опоздал, а следующий должен приехать только через двадцать минут. Лимит денег на такси исчерпан благодаря покупке телефона; благо хоть на обеды и общественный транспорт отложено — десять дней до зарплаты надо как‑то пережить. На пустой остановке холодно, одиноко и скучно.

И только Николай достал из кармана свой новенький телефон, чтоб проверить, вдруг случайно на него бан в соцсети наложили, и немного скоротать время, как подъехал рейсовый автобус. Коля оглянулся по сторонам — на остановке полно людей. Посмотрел на часы — восемь двадцать.

— Странно. Ничего не понял, — сам себе пробормотал молодой человек. — Как‑то быстро время пролетело, можно сказать, мигом.

Он с опаской забрался в автобус, уселся на заднее сиденье и стал смотреть в окно. Мартовские подмосковные пейзажи неторопливо сменяли друг друга. За окном было серо и уныло. Николай снова достал телефон, чтоб почитать что‑нибудь весёленькое, но только открыл поисковик, как услышал голос водителя:

— Молодой человек, вы что, не видите? Конечная! Автобус дальше не идёт, освободите салон.

Коля оторвался от телефона, оглянулся: автобус был абсолютно пуст, если не считать водителя, раздражённо выглядывающего из‑за водительской ширмы.

— Да, извините, — вслух сказал Николай, а про себя подумал: «Как так‑то? Я даже прочитать ничего не успел». Он не на шутку взволновался.

Выйдя из автобуса, Спицын вновь посмотрел на часы.

— Всё верно. Без десяти минут девять. Автобус едет до метро около получаса. Что за ерунда?

В подземке, слава богу, всё прошло без происшествий. Стандартная утренняя давка, пятнадцать минут по зелёной ветке, пять минут бегом по скользкому обледенелому тротуару — и Колька уже влетал в свой офис. Опоздал, конечно, но не сильно — всего на двадцать минут; частенько бывало и похуже.

— Ну, ты прямо сегодня почти вовремя, Николай, — съязвил начальник отдела и нарочито растопырил руки для объятий.

— Стараюсь, — выдавил из себя Николай и сел за рабочий стол. — Проект, я так понимаю, никто за выходные не закончил? Да, наверное, и не сможет никто, кроме меня.

Николай решил ответить грубо, намекая на свою исключительность.

— Поосторожней, Николай, — начальник весь напрягся. — Незаменимых людей нет. Работай, а не болтай. Чтоб к вечеру проект был готов!

Начальник отдела проектирования Сергей Петрович Старостин среди коллег считался хорошим мужиком и грамотным специалистом. Прошёл путь от простого проектировщика и работу знал на отлично. При этом коллектив свой любил, по возможности прикрывал им задницу, но и спуску по работе не давал. Требовал всегда точности и вариативных подходов. Народ его уважал и ценил. Хороший руководитель, что тут сказать. Говорят, предлагали ему должность заместителя директора всей компании, но он почему‑то отказался.

Сергей Петрович подошёл к рабочему месту Николая и тихо спросил:

— Ты чего такой нервный? Случилось чего?

— Извините, Сергей Петрович, сорвался, — Коля в действительности был обескуражен.

— Ну ладно. Подходи, если что, порешаем твои проблемы, — начальник, искоса поглядывая в сторону Коли, направился к себе в кабинет.

Спицын уселся поудобнее, включил компьютер, открыл незавершённый проект и стал увлечённо работать. Ему очень нравилась своя работа: он получал искреннее удовольствие, когда проекты жилых домов превращались в готовые строения, и старался всегда съездить и посмотреть на построенный дом. Брался за любые, даже самые сложные задачи, мог справиться с очень привередливыми клиентами. И за это его, конечно, очень ценили и многое прощали.

К обеду проект был закончен. Коля переслал его начальнику и пошёл в столовую. Взял себе гороховый суп, котлету с гречкой, ягодный морс и, расположившись в углу помещения, достал телефон, чтоб за обедом почитать новости.

— Коля, ты чего тут расселся? — повариха Таня громко кричала из‑за раздачи. — Тебя там все ищут. Сидишь, как заколдованный?

— Заколдованный! Точно! — Спицын взглянул на свой обед: он был не тронут. — Спасибо, Таня.

Николай вскочил и бросился в свой кабинет — там его уже ждал клиент, который просил немного подправить давний проект.

— Конечно, подправим, оставляйте, — сказал клиенту Николай, а в голове вертелось страшное слово «заколдованный».

Проект был исправлен за час, но Спицын решил, что говорить начальнику об этом не стоит, и решил оставшееся до конца рабочего дня время посвятить изучению странного колдовства.

Коля сопоставил факты и пришёл к выводу, что время пропадает, как только он берёт в руки новый телефон, и решил, что всё дело в нём: видно, попался какой‑то заговоренный. Вроде где‑то слышал о таком. И задумал Коля поискать всевозможные приговоры, которые вернут аппарат в нормальное состояние.

— Так, что там у нас есть в интернете по этому вопросу, — пробормотал Николай, кликнув мышкой на значок с надписью «Интернет» на компьютере. — Зайдём в поисковик.

— Спицын, ты домой собираешься идти? — услышал он нервный голос уборщицы Клавдии Степановны. — Ноги подними, дай мне тут пол помыть.

Коля опять очнулся из небытия и обнаружил, что уже стемнело, а на экране монитора красовалась пустая страница поисковика. В офисе никого не было.

«Капец, — подумал он. — И что теперь делать? Это не от телефона у меня проблемы, а от интернета. Как только подключаюсь туда, сразу происходит залипание. Неужели оттого, что меня в соцсети забанили?»

Он встал из‑за стола и устало побрёл к метро, по ходу застёгивая пальто и заматывая шарф.

По пути телефон не доставал, в интернет не заходил и добрался до дому без происшествий. Пока ехал, размышлял:

«Вот ведь напасть случилась! Что же делать? Как убрать это колдовство? По идее, надо бы сходить к какой‑нибудь ведунье‑колдунье — благо в интернете полно таких услуг. Стоп, опять в интернете. Можно попросить соседа Серёгу, чтоб он сам в сети посмотрел и телефончик понравившейся колдуньи мне на бумажке написал. А вдруг и он от меня заразится? Жалко соседа, хороший парень. Да и денег на все эти заговоры, как назло, маловато — десять дней до зарплаты. Ничего, протяну как‑нибудь несколько дней без соцсетей и новостей, а там видно будет. Интересно, а на телевизор такая же реакция будет? На всякий случай лучше не экспериментировать. Книжку почитаю вечером — была ведь какая‑то куплена, так и не начал читать».

Вечер и утро прошли без приключений, и на следующий день Спицын впервые за много месяцев пришёл на работу вовремя.

И на следующий день тоже не опоздал. Важная, давно запланированная встреча прошла очень удачно: компания получила серьёзный заказ — и всё благодаря Николаю. Старостин так растрогался переменами, что выбил у директора для Спицына солидную премию.

Дома вечерами Коля читал книги, смотрел фильмы на DVD и даже один раз сходил в кино.

В общем, как‑то справлялся совсем без интернета. А через неделю, после того как с Николая сняли бан в соцсетях, он даже проверять не стал, прекратилась ли пропажа времени, — решил не рисковать. Да и после зарплаты к колдуньям решил не ходить: бог его знает, что они там ещё наколдуют.

А потом привык. Купил себе кнопочный телефон и стал всем говорить, что сменил имидж.

Кстати, вот уже скоро год, как Спицын без интернета живёт. И ничего — всё успевает. Женился вот, супруга беременная.

***

Но столб под окном прекратил давиться от смеха.Я искал истину, старался понять мирозданье. Было дело, однажды, в столицу надолго уехал, Наверное это сверху случилось такое наказанье, Даже фонарный столб под окном давился от смеха, Философские книги не давали достаточно знаний, Мудрые старцы говорили заумные фразы, А может я невезуч? Вне зависимости от стараний, И невезучесть давно распустила свои метастазы. И что бы вы думали? Я докопался до правды, Скажу вам без лишних слов и какой-то мистичности. Истина - сегодня одна и совсем другая назавтра. Она не находится больше минуты в статичности. В результате довольный, но уже с висками седыми, Я закончил поиски, скажу так, с огромным успехом. И пусть я бывает страдаю болячками головными.

Хандра

Хандра — штука вредная и противная. Чуть зазевался — и хлоп! Уже хандра к тебе в гости пожаловала. Вначале скромненько так заглядывает, боязливо, но если ей сразу отпора не дать, то разворачивается во всей красе. И настроение на нуле, и мигрень откуда ни возьмись появляется, и погода становится мерзопакостной. А вот интересно: это хандра от погоды или погода от хандры? Всё‑таки, наверное, второе. Когда настроения нет, то и тёплое летнее солнце не радует, а когда бодрячком — то и в дождь с радостью по лужам шлёпаешь.

Так вот, прилипла ко мне как‑то хандра — прямо с субботнего утра, да так, что не оторвёшь. И лезет в душу, и щипается так больно, что хоть реви. И денег‑то у меня мало, и жена меня не понимает, и дети‑то непутёвые. Короче, полный комплект. Сижу на диване у телевизора и сопли по щекам размазываю — образно, конечно. «Бедный, — мол, — я, несчастный. Не везёт, в общем».

А по телику передача, ко всему прочему, жалостливая — про то, как кукушка яйца свои в чужие гнёзда подбрасывает, а глупые птички потом кукушкиных детей выкармливают. Но некоторые соображают, что не свои яйца или птенцы, — и из гнезда своего выбрасывают чужаков.

Сижу и думаю: «Вот ведь кукушка — зараза какая! И не жалко ей детей своих? В детдом ведь сдаёт, по сути‑то, если с людьми сравнивать». И тут же: «Это мне вон как повезло, что мама у меня сознательная попалась и не подкинула меня в какой‑нибудь детдом».

И настроение моё немного улучшилось. «Не такой я, оказывается, и невезучий. Вон как повезло! И я своих детей никому не подкидывал: сам кормил, воспитывал, учёбу оплачивал. А то, что они сейчас не очень‑то в жизни устроены, — так ведь и я не сразу начальником стал. Поработал, опыта поднабрался, зарекомендовал себя. Так и они потихоньку разживутся».

«Ладно, — думаю, — всему своё время». И ещё чуть‑чуть настроение моё поднялось.

По телевизору реклама началась. «Пойду, — думаю, — налью себе кофе». И тут же поймал себя на мысли, что не всё и плохо‑то: кофемашина у меня есть — своя, в личном пользовании, так сказать, и кофейные зёрна присутствуют, и на завтрак я могу себе позволить бутерброд с маслом сливочным и сырокопчёной колбасой. А ведь недавно совсем, в девяностых, не то что колбасы — даже масла себе позволить не могли, маргарин на хлеб намазывали. И действительно, было ведь. Так что сегодня я просто по‑царски живу. Чего уж тут жаловаться? Всё познаётся в сравнении.

И снова я почувствовал, как хандра отступила ещё на пару шагов.

Но оставалось самое сложное — отношения с супругой. «Ну не понимает она меня. И всё тут».

А по телевизору как раз о моногамности птиц рассказывают: мол, и лебеди, и альбатросы, и попугаи, и даже пингвины чрезвычайно привязаны к своим парам и не меняют их всю жизнь. А попугаи так вообще очень тяжело переносят смерть партнёров и могут остаться одни, больше не заводя себе новую половинку.

«Да что ж такое‑то! — думаю. — Пингвины, значит, могут всю жизнь вдвоём прожить, не ругаясь, а я что — не могу?»

«Нет, — думаю, — так не пойдёт. Чёрт с ним, с телевизором, надо отношения с супругой выравнивать».

Пошёл снова на кухню и приготовил для неё кофе.

— Держи, — говорю. — Я тебе кофе сделал, как ты любишь, без сахара.

— Спасибо, милый, — отвечает. — Очень приятно. Пойдём, — говорит, — вечером погуляем. Погода, мол, смотри какая хорошая.

О как! Да ещё и обняла, и в щёчку поцеловала. А я‑то всего лишь кофе сварил. «Надо завтра котлет, что ли, нажарить будет», — подумал я.

И всё — нет хандры. И настроение приподнятое, и погода распрекрасная, и денег хватает, и дети радуют, да и жена — просто золотце. Полезная штука оказалась — передача про птиц по телевизору. Всем рекомендую для поднятия настроения.

Убегут и развеются в прах.*** Настроение нынче плаксивое, Хоть и праздник, гуляет народ. Навалились мыслишки тоскливые, Будто кто перекрыл кислород. День проходит за самокопанием, Распилил сам себя пополам, Со вселенским исправным старанием Сам с собой говорю по душам. Разбираюсь с утра на кирпичики, До сих пор не заправил кровать. Вот еще мне немного налички бы, Прекратил бы тогда горевать. Ну, а завтра закончатся праздники, На работе увязну в делах, Мысли все в голове, безобразники,

Спортивная ходьба

Лёгкий мандраж на стартовой линии. Команда судьи: «На старт, внимание!» Выстрел стартового пистолета привычно прогремел в правое ухо, немного оглушив и сбив с настроя. Ну всё, пошли. Впереди двадцать километров. Левой, правой, левой, правой. Раз, два, три, четыре. Главное — не сбиться.

Спортивная ходьба — один из самых технически сложных видов в лёгкой атлетике. Здесь техника — это главное. Необходимо, чтобы хотя бы одна нога находилась на земле. Если при беге атлет может, так сказать, на время оказаться в прыжке, то здесь так нельзя: всё время должно быть соприкосновение с поверхностью. А ещё ногу при постановке на землю надо обязательно держать прямой, не согнутой в колене.

Судьи лютуют: три предупреждения — и всё, домой. Целый год подготовки — коту под хвост. Поэтому надо каждую секунду думать о технике шага. Вот и думаю: раз, два, три, четыре; левой, правой.

Ну вот, два километра прошагали — впереди ещё восемнадцать. Раз, два, три, четыре. Есть уже захотелось: дома мамуля такой борщ вкусный приготовила — с чесночком и шкварками. Сейчас бы тарелочку горяченького! Да с хлебушком бородинским!

Вот же засада! Судья ко мне направляется. Так и есть — предупреждение показал. Замечтался о супчике и про технику совсем забыл. Так, надо собраться: раз, два, три, четыре; левой, правой.

Как‑то незаметно уже семь километров прошли. Группа спортсменов растянулась, но я пока в лидирующих держусь. Сколько нас здесь? Человек пятнадцать где‑то. А медали всего три. Ладно: левой, правой, раз, два.

Надо попить — как раз столы стоят с водичкой для ходоков. Тут особенно внимательно! Ага, вроде удачно получилось — без предупреждений. Левой, правой, левой, правой.

Впереди меня парень шагает с длинными волосами — ну прямо как у Ленки, очень уж похожи: и цвет, и длина. Эх, Ленка! Какая же она красивая! Жаль, совсем меня не замечает. Уж я бы на ней точно женился. Ипотеку какую‑нибудь взяли бы, дом построили. Нарожала бы она мне детей — двух мальчиков и девочку. Когда бы подросли, я бы их спортивной ходьбе учил и тренировал потом. Стали бы в будущем олимпийскими чемпионами. Подарил бы им за это президент каждому по квартире и машине.

Блин, ну что ж такое! Судья ко мне идёт — второе предупреждение. И как это я опять задумался? Надо запретить спортсменам с длинными волосами выступать — отвлекают от прохождения. Так, внимательно: левой, правой, раз, два, три, четыре.

Вроде зрителей вдоль трассы прибавилось — кричат, подбадривают. Спасибо, конечно, но это не поможет: за техникой надо следить, последнее предупреждение осталось.

Пятнадцать километров уже позади — ещё немного, и финиш. Но ноги уже начали деревенеть. Тут особенно важно на бег не перейти — с моим‑то последним оставшимся предупреждением. Левой, правой. Раз, два, три, четыре.

Вроде пятым иду — неплохо. Ого, сняли паренька передо мной с дистанции: третье предупреждение схлопотал. Бывает — это спорт. Получается, что я четвёртый. Эх, как медальку‑то хочется — хотя бы бронзовую! Тогда бы Ленка точно на меня внимание обратила, может, даже в щёчку поцеловала бы. Всё‑таки не рядовые соревнования, а чемпионат области. Вон сколько участников! Надо как‑то ускориться — всего два километра до финиша осталось.

Что?! Не может быть! Нет, только не это! Судья явно идёт ко мне. Так и есть: последнее предупреждение и дисквалификация. Как же так? Это Ленка во всём виновата — и ещё немного мамин борщ. Конечно. Надо будет ей сказать, что между нами всё кончено. Ну, или ничего не начнётся — пусть не надеется.

***

А как же иначе, ребята?Похоже я выдохся, братцы, Дотопал до самого края. Нет сил хоть немного собраться, Нет сил, но себя заставляю. Стою над пылающим морем, Устал, раздирает на части, Но верю, однако, что вскоре Избавлюсь от этой напасти. Взлетит белоснежная птица, Надрывно споёт на закате, И сердце опять будет биться.

Аня

Стрелка часов неумолимо приближалась к двенадцати. Вот-вот наступит полночь, и я попрощаюсь с уходящим годом.

И, вроде бы, приятное событие, но мне почему-то совсем его не хочется. Вот бы продлить этот год ещё на месяц-другой или на полгода. И что это мне втемяшилось такое? Уходящий год, по правде сказать, был отвратительным. И с работы меня сократили, пришлось искать новую, и с супругой вечные неурядицы, и с сыном общий язык не находим. Но, чую, следующий, может так случиться, что будет гораздо хуже. Да что это я раскис, ерунда какая-то. Куда уж хуже-то?

Оглядев радостные лица семейных, веселящихся за столом, я себя практически убедил, что новый год будет если не лучше, то уж точно не хуже. Часы пробили полночь, бокалы с шампанским отзвенели, Президент выдал всем напутственные слова. Ну вот, всё же нормально, ничего не произошло. Я немного успокоился и допил своё шампанское.

– Эй, дружок, – мне послышался мужской голос откуда-то сверху. Я поднял глаза, но, ничего не заметив, решил, что мне послышалось.

– Не послышалось, – сказали мне более отчётливо.

– Ты слышала? – я взволновано обратился к супруге.

– Что? – отвлеклась жена от весёлого разговора с тёщей.

– Э-э-э. ничего, всё нормально. – Она явно ничего не слышала.

– Конечно, не слышала, – снова ко мне обратился неизвестный голос.

«Ну всё, капец, недаром я так боялся нового года», – я был уверен, что я схожу с ума.

– Да не переживай, всё нормально, есть у тебя, конечно, проблемки, но до дурдома не тянут. – Голос из ниоткуда решил надо мной поиздеваться.

Я встал из-за стола и прошёл на кухню.

– Ты здесь? – тихонечко спросил я в никуда.

– Ну, я теперь с тобой надолго, – ответил невозмутимым тоном голос.

– А ты кто?

– А тебе важно? – вопросом на вопрос ответил мне неизвестный.

- Ненавижу, когда так со мной разговаривают, подумал Павел.

– Ладно, извини, – читая мои мысли, произнёс голос.

Не сказать, чтобы я успокоился, но как-то стало поприятней. Голос в моей голове передо мной извиняется. Может, не всё потеряно?

– Слушай, ты кто, всё-таки? – я повторил свой вопрос.

– Как бы тебе сказать, называй меня просто «голос».

– А имя у тебя есть, «просто голос»? – Я решил немного сострить, но не обидно.

– Зови меня Аня.

– В смысле, Аня? Ты же мужик. Или я чего-то путаю? У тебя явно мужской голос.

– А так тоже мужской? – голос стал максимально женственным, явно скопированным с какой-то известной актрисы, но я никак не мог припомнить, с какой.

– Или так? – голос заговорил тембром Татьяны Веденеевой из «Спокойной ночи, малыши». Это я узнал.

– Ладно-ладно, – давай обратно, не надо Веденеевой. – Я улыбнулся, хотя мне было не очень-то и смешно.

– Жаль, мне нравится, – обиженно сказала Аня опять голосом позабытой актрисы.

– Оставайся лучше так, – как можно мягче попросил я. – И всё-таки, как ты оказалась в моей голове?

– Слушай, – ответила Аня, совершенно игнорируя мой вопрос, – я немного побуду с тобой и всё, через пару недель ты обо мне и не вспомнить. Хорошо?

– Вот уж не знаю, честно признаться, не очень хочется жить с бабой в голове, да ещё и читающей мои мысли, – я был немного возмущён, но в большей степени, конечно, заинтригован.

– Да я тебя не спрашиваю, – сказала Аня. – Ставлю перед фактом. Так что извини. Но ты не беспокойся. Я не постоянно здесь буду, у меня и без тебя дел хватает. Вот и сейчас я ухожу. Пока-пока.

Я даже растерялся. Взяла и ушла. Тишина в голове. Может, причудилось мне всё? Я вернулся за праздничный стол, оказалось, что отсутствовал я пару минут, но такое ощущение, что разговаривали мы с Аней полчаса, не меньше. В голове по-прежнему было тихо. Может, и вправду причудилось?

Первого января я проснулся около 11 часов. Похмелье давало о себе знать, башка трещала. Вчера, как обычно на Новый год, всё началось с шампанского, потом коньяк, а в конце допивалось вино супруги. Я направился к холодильнику в надежде найти там немного вчерашнего винца, чтоб чуть-чуть подлечиться. На моё счастье в дверце стояла недопитая бутылка киндзмараули.

– Я бы на твоём месте этого не делала. – Аня появилась в голове так же неожиданно, как исчезла вчера.

– Вот ведь, – я от неожиданности чуть не уронил бутылку, но быстро взял себя в руки, – с чего бы это?

– Ну, проверь, – спокойно сказал голос.

– Проверю, конечно. – Я от души приложился к бутылке и осушил её в один заход.

Голове стало полегче, но тут же предательски заурчало в животе. Я пулей понёсся в туалет, радуясь, что жена спит и ещё не успела захватить заветную комнату.

– Слушай, может ты, это, уйдёшь пока, – засмущался я.

Но в голове уже была тишина, видно, Аня сама сообразила.

Так внутренности у меня давно не крутило. Около тридцати минут я не мог выйти из туалета, у меня затекли ноги, в ушах звенело. Наконец внутри всё успокоилось.

– Ну как? Проверил? – Аня встречала меня на кухне ехидным голосом.

– Что, сразу нельзя было сказать, если уж вино испортилось? – мне было очень обидно.

– Нормальное вино, это у тебя теперь непереносимость алкоголя. – Аня продолжала разговаривать с ехидцей в голосе.

– В смысле? Откуда? – моему возмущению не было предела.

– Как-то так, – сказала Аня и опять исчезла.

Первого января Аня больше не появлялась. Честно признаться, я ещё раз вечером попробовал выпить стопку водки, но, к сожалению, ровно с тем же эффектом, что и утром я хлебнул вина – полчаса просидел на горшке и решил больше не экспериментировать. А второго января случилось нечто.

Утром я пошёл в магазин за хлебом, салатов с праздника ещё хватало, но вот хлеб, как назло, закончился. Была у меня мысль купить ещё пивка, но я с грустью отмёл эту идею. Ани в голове не было. Я купил несвежий прошлогодний батон, коробку яблочного сока и уже возвращался домой, как в голове прозвучал строгий Анин голос.

– Стой, – я по инерции сделал ещё пару шагов и остановился.

– Три шага назад, – скомандовала Аня, – нет, четыре.

– Ты чего тут раскомандо… – начал было я.

– Быстро, – резким криком перебила меня Аня.

Я аж подпрыгнул.

– Ладно-ладно, – в большей степени самому себе промямлил я и сделал четыре шага назад.

И тут раздался просто оглушительный визг тормозов, затем скрежет металла и там, где я только что стоял, прямо на тротуар, сминая машины на обочине, выехала огромная фура и продолжила движение по тротуару. Проехав так метров двадцать, остановилась и заглохла.

– Скорей помоги девушке . – Аня говорила скороговоркой.

– Какой? – я пытался хоть кого-то разглядеть среди машин между дымом и обломками железа на дорожке.

– Вон там, сбоку, около кабины. – Если бы у Ани был палец, она, конечно бы, указала. Я побежал к кабине и заметил на тротуаре сидящую охающую девушку в стильном пальто и без шапки.

– Что у неё? – спросил я у голоса.

– Откуда я знаю, – раздражённо ответила Аня, – сам поинтересуйся.

– Девушка, как вы? – я присел рядом с пострадавшей и подумал, что более глупого вопроса придумать было сложно.

– Нога болит. – Её голос показался мне знакомым, но я не придал этому значения.

– Давайте я скорую вызову. – Я достал телефон и стал набирать «03», но телефон категорически не мог дозвониться до нужной линии. Я чертыхался и слал всевозможные проклятия в неизвестном направлении.

– По мобильному «112» надо набирать, – немного улыбнулась девушка, продолжая держаться за колено.

– Точно. – Звонким шлепком я хлопнул себя по лбу.

– Аккуратней, а то нас двоих придётся в травму увозить. – Девушка улыбалась всё шире.

Я тут же дозвонился до неотложки и сообщил, что случилось ДТП с пострадавшими.

Незнакомка оказалась брюнеткой, лет тридцати пяти, с тёмными глазами и очень приятной внешностью.

«Ничего такая», – подумал я.

– Ага, – отозвалась в голове Аня.

– Ты ещё здесь? – тихо уточнил я у голоса, но в ответ была тишина.

– Что вы сказали? – смущённо спросила незнакомка, услышав мои слова и считая, что это я к ней обращаюсь.

– Это я не вам, извините, сам с собой иногда разговариваю. – Я попытался отовраться, но получилось как-то не очень.

На моё счастье, в это время одновременно подъехали скорая помощь и ДПС. Полиция открыла дверь грузовика и оттуда вывалился абсолютно пьяный водитель. Я даже не задумывался, почему он к нам не подходил, теперь всё вставало на свои места.

Девушка-фельдшер из скорой помощи подошла к нам и, убедившись, что носилки не нужны, с моей помощью сопроводила пострадавшую в скорую. Незнакомка заметно хромала, припадая на правую ногу, но шла сама. И, конечно, мы с фельдшером поддерживали её с двух сторон. Я тоже запрыгнул в скорую, и никто не был против.

В машину к нам заглянул полицейский, записал наши номера телефонов и отпустил с богом. Но номер телефона незнакомки я запомнил. Машина тронулась в больницу. И только сейчас я обратил внимание, что всё это время в моей руке болтался пакет с батоном и соком.

– Есть не хотите? – в шутку спросил я незнакомую брюнетку.

– Очень хочу, – неожиданно ответила она и улыбнулась.

Я достал батон, отломил горбушку и передал девушке.

– Горбушка самая вкусная, – я тоже улыбнулся.

– Не сомневаюсь. А вам? – вопрошала пострадавшая.

– А там вторая есть. – Я отломил кусочек хлеба с противоположной стороны батона и с наигранным остервенением откусил половину.

– Ого, я так не смогу. – Девушка попыталась откусить такой же огромный кусок, но у неё получилось значительно меньше.

Мы громко расхохотались, так что фельдшерица с переднего сиденья удивлённо обернулась.

Запивая батон соком из горлышка коробки, мы непринуждённо хохотали без всякой причины.

Оказалось, что незнакомку зовут Ириной, работает она менеджером по персоналу, ей трицать восемь лет, она в разводе и имеет почти взрослую дочь восемнадцати лет, а ещё – что Ирина любит читать и ненавидит алкоголиков.

Я, в свою очередь, поведал, что зовут меня Павлом, работаю менеджером по продажам, мне сорок пять и имею взрослого сына двадцати трёх лет, что я люблю кино и ненавижу зануд. И ещё добавил, что я женат. После этих слов Ирина чуть заметно изменилась в лице, но тут же снова стала весёлой.

Мы незаметно доехали до травмпункта. Ирину забрали на рентген, а я остался сидеть в коридоре. Прошло около часа, а девушка всё не появлялась.

– Мужчина, вы кого-то ждёте? – ко мне подошла та же фельдшер, что доставила нас в больницу, только она уже шла с другим пострадавшим, у молодого паренька была забинтована рука.

– Да, – я привстал, – конечно, я жду девушку, с которой мы вместе с вами приехали, у неё колено болело. Помните?

– Так она давно уехала, мы её сами в центр и увезли, у нас как раз вызов был, а тут она выходит и спрашивает. Всё нормально у неё с коленом, не беспокойтесь.

– Как же так? – я недоумевал. – Как она мимо меня прошла?

– А там другой выход есть, видимо, там и вышла, – фельдшер мило мне улыбнулась и продолжила сопровождать паренька с больной рукой.

Я, конечно, ни на что не надеялся, но очень огорчился ситуации и потопал на автобусную остановку.

Дома жена встретила громким криком.

– Ты где шлялся? За хлебом он ушёл. На три часа! Опять зенки с дружками залил?

Я молча разделся, подошёл к супруге и шумно дыхнул ей в лицо. Положил остатки батона с недопитым соком на кухню и понуро прошествовал на диван к телевизору. Жена всё ещё стояла в прихожей.

– Всё нормально, папа? – Владик пришёл к нам в гости доедать салаты. Он уже несколько лет как жил отдельно, снимая небольшую квартирку на окраине города. А мы с женой жили вдвоём, и это нам явно не шло на пользу.

– Нормально, сынок. – Я как-то резко очень устал. – Прямо перед моим носом случилось жуткое ДТП, и я чудом не угодил под грузовик.

Я, конечно, не стал рассказывать про Аню и про незнакомку.

– Ого, – Владик искренне удивился, – без пострадавших обошлось?

– Вроде без. – Я взял какую-то книгу с журнального столика, явно давая понять, что разговор на эту тему окончен.

Просидев у телика до позднего вечера, я ругал себя за то, что засиделся. Жена давно ушла спать, а завтра на работу. И кто придумал дежурства в выходные? Всё равно без дела целый день в офисе просижу, ни один клиент не позвонит и не объявится, все гуляют. Одно радует, что всего один раз за праздники такое «счастье».

На следующий день я без опозданий добрался до офиса, хоть и вышел из дома чуть позже обычного. Благо автобусы пустые, пробок нет.

Аня появилась один раз, перед самым выходом из дома, посоветовав мне одеться попрохладней, так как на улице потеплело. Я послушался и надел другую куртку. Это было зря во всех отношениях. Во-первых, на улице было не особо-то и тепло, а во-вторых, перед офисной дверью я обнаружил, что забыл дома ключи.

– Да что ж за невезенье! – Казалось, я был готов завыть от обиды. Недавно ведь на работу устроился. И тут на тебе – опоздание.

После длиннющей эсэмэс начальнику отдела, с огромными извинениями за опоздание на работу и с красочными объяснениями причин, я поехал домой за ключами.

Добрался до дома сравнительно быстро и без происшествий. Я тихонько открыл входную дверь квартиры, боясь разбудить жену, так как когда я уезжал на работу, она ещё спала. Ключ от офиса спокойно лежал в зимней куртке, которую Аня настоятельно просила не надевать. Схватив его, я уже было хотел побежать обратно на работу, но услышал голос из нашей спальни. Голос явно принадлежал не жене, так как был определённо мужским. Аккуратно, чтоб не скрипеть половицами, я подошёл к двери и прислушался. Точно, мужик говорит. Я приоткрыл дверь и обомлел. Меня даже не заметили, так всё бурно происходило. Я заставил себя так же тихо прикрыть дверь и вышел из квартиры. Внутри все гремело и пылало.

– Ты это видела? – мысленно обращался я к Ане, но Аня молчала.

Плохо помню, как прошёл рабочий день, но после работы я поехал не домой, а в гости к сыну. Рассказал о своём горе, но, как ни странно, Владик не удивился.

– Знаешь, папа, поживи у меня, а про маму я давно знаю, пару лет назад их заметил. Не говорил тебе, боялся расстроить, да и надеялся, что у них всё закончится. Но не закончилось.

– Да уж, – только и смог я ответить сыну. Я был в смятении.

Поздно вечером на мобильный позвонила жена, поинтересовалась моим местонахождением, получила ответ, что впредь это её не должно волновать и что на развод подам сам. Она сделала вид, что очень удивлена такому развороту событий, на что я рассказал, что утром заезжал за забытыми ключами от офиса и заметил очень весёлые игры в нашей спальне. На этом разговоры с моей ненаглядной закончились. Очень хотелось водки, но, вспоминая туалетные приключения, я держался.

Через пару дней, когда немного отлегло от сердца, сидя в одиночестве на кухне у сына я отчаянно вспоминал номер телефона, который Ирина, та девушка из ДТП, надиктовала полицейскому. И, как назло, никак не мог вспомнить последние четыре цифры.

– «35-19», – раздался весёлый голос в моей голове.

– О, привет, спасибо, я уж думал, ты всё, больше не появишься. – Я был искренне рад и благодарен моей подруге. – А она ответит?

– Ответит, будь уверен. А я, действительно, всё. Ухожу. Все свои дела я с тобой сделала, мне пора, – с лёгкой грустинкой сказал голос.

– Спасибо, Аня. За всё. И всё-таки ответь, что это ты вдруг решила мне помогать?

– Твой сын на Новый год желание загадал. Ну, мы посовещались и решили именно его желание выполнить, так как оно совпадало с желанием одной почти взрослой особы восемнадцати лет. Так что вот так. Ну всё, пока.

– Стой, кто это мы? – Я буквально кричал, пытаясь добиться ответа от Ани, но в голове снова расплылась полнейшая тишина.

– Алло, – послышалось в телефонной трубке, и я понял, что Иринин голос был очень сильно похож на знакомый голос из головы.

***

Но приглядеться - стою я на месте.Новый компьютер, новый смартфон, Юбки, футболки. Покупки, покупки. В моду ворвался новый фасон. Жизнь пролетает в такой мясорубке. Чай из пакетика в восемь ноль-ноль. Дети, супруга. Работа, работа. И круглосуточный самоконтроль. В вечной надежде, что завтра суббота. Вряд ли такого от жизни просил, Мыслей дурацких не помню, хоть тресни. Вроде, бегу из последних я сил,

Графский замок

I

Графиня шла по замку уверенно, но медленно. Прямая спина и строгое выражение лица указывали на высокое положение и отменное воспитание. Худощавость, в свою очередь, свидетельствовала о достатке, сохранявшемся в семье на протяжении многих поколений. С пропитанием проблем никогда не возникало, а потому нужды копить подкожный жир не было. Подол грязной ночной сорочки с дырами волочился по немытому полу, но графиня совершенно не обращала на это внимания. Когда‑то голову графини украшала роскошная шевелюра густых чёрных волос, но теперь она была абсолютно лысой. Женщина поправила несуществующую причёску, совершенно не замечая отсутствия волос.

— Прислугу нынче подобрать сложно. Благо, Серафима есть — обеды готовит да бельё стирает. На большее её не хватает. И то ладно, — подумала графиня, завернула на кухню и столкнулась в дверях со служанкой, которая собиралась выносить вонючее помойное ведро.

— Серафима, аккуратней! Чуть меня не растоптала, — графиня брезгливо сморщилась от случайного телесного контакта с девушкой. — Приготовь сегодня нам с Дмитрием Ивановичем рыбку какую‑нибудь симпатичную. Давно рыбки не было.

— Извините, Софья Константиновна, я случайно на вас налетела, больше такого не повторится. А рыбу приготовлю — сёмга у нас ещё осталась, — Серафима щебетала без остановки, искренне извиняясь за случившуюся неловкость.

— Ещё раз такое произойдёт — выпорю, не посмотрю на малый возраст, — глаза графини источали власть и уверенность.

Серафиме было от силы лет пятнадцать — молоденькая, ничем не примечательная деревенская девчонка с жидкой русой косой и огромными испуганными глазами.

Графиня развернулась и молча вышла из кухни.

— Да, с прислугой нынче беда, — снова подумала хозяйка замка, разглядывая обшарпанные стены с обвалившейся местами штукатуркой.

— Софья Константиновна! — услышала графиня голос супруга, доносившийся из гостиной. — Это вы идёте?

— Конечно, Дмитрий Иванович, кто же ещё, — графиня свернула в комнату и подошла к мужу, праздно сидящему в исподнем за столом без скатерти. Граф был небрит, всклокочен, от него дурно пахло, но графиня, казалось, этого совсем не замечала. Да и хозяин совершенно не обращал внимания на странную внешность супруги.

— А не сыграть ли нам, душенька, партеечку в карты? — граф был бодр и весел, что, признаться, в последнее время случалось редко.

— А что это вы, Дмитрий Иванович, такой весёлый с утра? — графиня посмотрела на супруга стальным взглядом. — Неужели налакались?

— Представьте себе: просыпаюсь я сегодня утром, заглядываю под кровать в поисках тапок — а там стоит никем не тронутая бутылка водки. Вот, полюбуйтесь! — граф встал из‑за стола, достал из буфета ополовиненную бутылку водки и торжественно потряс ею перед собой.

— Так и есть — с утра налакался, — графиня прискорбно посмотрела на мужа. — Довольно радоваться! Вы, кажется, в карты предложили сыграть. Во что играть изволите?

— Может, в фараона? Или в вист? — Дмитрий Иванович источал веселье.

— Вдвоём не получится. Давайте лучше в двойной пасьянс или в дурака.

— Тогда в дурака, — граф достал из ящика стола карты и стал их перемешивать с мастерством заправского шулера.

По правде сказать, он и был шулером. Пару раз его ловили за руку, оттого ни один уважающий себя джентльмен в карты с графом играть не садился. Да и друзей‑товарищей после тех историй у него значительно поубавилось. Да что там поубавилось — совсем кончились.

Граф раздавал карты, весело подмигивая супруге, которая, в свою очередь, сидела с каменным лицом.

II

— Ты водку хорошо спрятал? Бомжи не найдут? — семнадцатилетний Вадик искренне переживал за заветную бутылку водки, которую они втридорога купили у бабки Нюры и решили припрятать до выпускного в развалинах графского замка.

— Хватит уже! — Леха взбеленился. — В четвёртый раз спрашиваешь. Лучше некуда. Знаешь, как страшно было? Такое ощущение, что всё время кто‑то ходил рядом, прямо в спину дышал.

— Рассказывай сказки, — нарочито улыбнулся Вадим, но внутри у парня всё передёрнуло.

Развалины старого замка располагались прямо напротив школы и пользовались дурной славой. Считалось, что там живут привидения, но это враки, конечно. Привидений не бывает. Ребята разговаривали и смотрели в окно на покосившиеся стены. А уже в июне можно будет по‑взрослому отметить знаменательное событие.

Городок Первомайск раньше был деревней Зубово, и заправлял в ней граф Зубов со своей свихнувшейся графиней. Говорят, граф был пьяницей и карточным жуликом: его поймали за руку и спьяну руку‑то отрубили. А после этого граф всех своих обидчиков перестрелял и сам застрелился.

А графиня и вовсе считалась сумасшедшей. Крепостных у них было много — тысячи полторы‑две. И издевалась она над ними регулярно, особенно над девками: и налысо их брила, и голыми бегать заставляла. А коли что не так — сразу порола, а если снова какая провинность — то и вовсе вешала. И случилось, что крепостные графские взбунтовались и графиню‑то на кусочки порвали.

В наследство вступил графский сын, но он в городе жил и в замок не наведывался. Потом продал его кому‑то, а новые хозяева тоже кому‑то продали, и те тоже продали. Так и пришёл дом в запустение. После революции здесь организовали продуктовый склад, но ненадолго: говорят, продукты стали пропадать, ничего не могли поделать — так и закрыли. После этого замок совсем обветшал: крыша провалилась, стены покосились, но не сносят его почему‑то. Забором огородили — и всё.

III

Серафима открыла дверцу печи, чтобы подкинуть дров в топку, но не успела. В огне печи появилась страшная рогатая морда, и послышался грозный голос:

— Опять, Серафима, оплошала? Откуда водка в замке оказалась?

— Так это ж малец из этого времени водку тут спрятал. Я его и так пугала, и эдак — не убоялся. Я не виновата, — Серафима говорила скороговоркой, боясь наказания.

— Знаешь ведь, что за проступок такой бывает? — голос из печки стал громче.

— Знаю — пять лет прибавки к сроку, — опустив голову, прохныкала девушка.

— Прощаю я тебя сегодня. Ведаю, что не виновата, — рогатый стал немного добрее, и Серафима с улыбкой взглянула в печку.

— Отпустите меня отсюда, пожалуйста! Нет сил больше на эти рожи противные смотреть. Вы же знаете, что я графиню убила. Она ведь над всей деревней издевалась. Двести лет уже мучаюсь.

— Не я тебе придумал наказание, не мне и отменять его, — голос из печки опять стал чрезвычайно грозным. — Убийство есть убийство. Последний год остался. Там видно будет, куда тебя определить. А графья как?

— В картишки дуются. Для них вечность — не вечность. Каждый день как новый. Не помнят они ничего, давно свихнулись, в полном беспамятстве. Одно хорошо — меня совсем не трогают. Каждый день им рыбку хочется: давно, мол, не ели, — Серафима хихикнула.

— Не порядок. Не положено им в беспамятстве быть. Пусть мучаются в памяти. Надобно исправить. Хорошо, до свидания, Серафима, — и рогатая морда исчезла так же неожиданно, как появилась.

— Ну вот. Сейчас начнётся, — подумала Серафима, выходя в коридор из своей кухни.

***

Вконец надоели магнитные бури.Проснулся сегодня как будто с похмелья, Наверное бури магнитные шутят, Усталость с утра - вот такое веселье, Сутулый старик бородатый, по сути. Свистит закипающий чайник на кухне, Нет сил (хоть ползи) до него мне добраться. Надеюсь, что как-то конфорка потухнет, Такой вот безмозглый болван, если вкратце. Сгребу я в охапку последние силы, Ведь я же не нытик какой по натуре! На кухню прибуду, сказать так, на жилах.

Сумка

I

Лера работала в кафе «Вернисаж» уже третий год. И не то чтобы работа ей нравилась, но, будучи студенткой-заочницей, она её в целом устраивала. А что? График два через два, посетителей не так уж и много, так как кафе находится далеко не в центре города, зарплата сносная, и, главное, на учебные сессии отпускают.

Среди сотрудников и посетителей кафе двадцатитрёхлетняя Лера считалась очень симпатичной. Рост чуть выше среднего, изящные формы, греческий нос и кудрявые светлые волосы. Не мудрено. Многие на Леру заглядывались, но ей было безразлично. Жила она с родителями неподалёку от работы. Маршрут до дома занимал минут пятнадцать. Хоть и поздно домой Лера возвращалась среди наполовину неработающих уличных фонарей, но хулиганов не боялась — всех местных жуликов она ещё по школе знала, да и баллончик перцовый всегда с собой носила.

Так и в этот раз шла девушка домой из «Вернисажа» около часу ночи. Зима, мороз, снег под сапогами похрустывает. Тут слышит за спиной: бежит кто-то. Оглянулась — а там мужик какой-то к ней приближается. В полутьме не разобрать ни внешности, ни возраста. Куртка зимняя, шапка меховая, да сумка спортивная в руках. Но фигура показалась знакомой. Девушка нащупала в кармане пальто заветный баллончик, но мужик молча обогнал Леру и за угол дома свернул, а ей как раз туда же.

Завернула Лера и видит: как этот мужик в сугроб свою спортивную сумку закапывает. На улице и так мороз, а тут ещё это. Такие мурашки по телу побежали — аж жуть. Так перепугалась, что ноги онемели, на полусогнутых обратно за угол вернулась. Что там у мужика на уме? Чем он занимается? Лучше перестраховаться.

Минут через пять, постояв в одиночестве за углом, продолжила Лера путь домой. Мужика непонятного, конечно, и след простыл. Но свежий припорошенный след на сугробе виднелся отчётливо. «Интересно, что там в сумке?» — подумала Лера и сразу откинула эту мысль. Да мало ли что там может быть: наркотики, оружие, деньги. А вдруг это преступные разборки, и там отрезанная голова какого-нибудь бандита? Леру аж передёрнуло: «Бррр. Ни за что туда не полезу».

Через пару минут Лера уже входила в подъезд своей пятиэтажки. Хорошо, что больше никто на пути не повстречался, а то как-то неспокойно на душе. Родители, конечно, уже спали, да и Лера отправилась в свою комнату с мечтой поскорее заснуть. Но сон не шёл. Мысли крутились вокруг злосчастной сумки: интересно, что всё-таки в ней? Лера, хоть и побаивалась, но твёрдо решила завтра раскопать сугроб и проверить.

Утром проснулась девушка от будильника, предусмотрительно установленного с вечера мамой. Родители давно уже были на работе, и Лера хозяйничала в родительской двушке одна, собираясь на работу. Душ, кофе, макияж — и, немного раньше, чем обычно, взяв зимние перчатки, которые не очень-то любила, Лера отправилась в «Вернисаж». Почему раньше? Ну а как? Надо же сугроб проверить.

К её несчастью, сугроб проверили до неё. Гора снега с явными признаками раскопок оборвала Лерино любопытство. На всякий случай девушка обошла весь двор в надежде, что она перепутала сугробы, но нет — в других местах признаков сумки тоже не оказалось. Ну и ладно. А то вдруг действительно там отрезанная бандитская голова лежит.

Рабочий день тянулся как-то максимально медленно. К вечеру Лера была совершенно разбита и вымотана. Давно такого не случалось. Скорее всего, оттого, что не выспалась — полночи сумка из головы не выходила. Благо, что два выходных дня впереди.

Добравшись до своей квартиры без происшествий, перед самой входной дверью Лера обнаружила спортивную сумку, скорее всего, ту же самую, из сугроба. Обычная тёмно-синяя сумка средних размеров, написано «спорт» по-английски. Ничего необычного. Но, наверное, что-то необычное было внутри.

Ух, как перепугалась девушка! Надо же, сегодня утром она переживала, что сумка из сугроба исчезла, а вечером боится её открыть. «А вдруг наркотики? А внизу уже полиция караулит? Может, в „Вернисаже“ с кем-то повздорила, и он отомстить хочет? Разные бывают посетители, иногда такие „козлы“ попадаются, что без крепкого словца совсем не получается», — думала она.

Нет, не решилась Лера открыть злосчастную сумку. Перешагнула её и зашла в квартиру. И опять Лере не спалось. Лежала и думала: «Родители, когда с работы вернулись, сумку явно не видели, значит, поставили её у квартиры недавно. Зачем? Кому надо было, чтобы я её увидела? А вдруг это вчерашний мужик меня как-то вычислил и теперь проверяет, знакома ли мне эта сумка? Если поведусь, что видела, то бац — и нет Лерочки. Ну уж нет, ни за что не признаюсь».

Утром Лера проснулась позже обычного — мама будильник не завела, зная, что у дочки выходной. Родители, как обычно, на работе. Завтрак, душ, макияж — всё как всегда, но из Лериной головы не выходила эта сумка.

Позвонила маме, поинтересовалась, не видела ли она перед квартирой на лестничной площадке неизвестную сумку. «Нет, — говорит, — не видела». «Ладно, — думает, — посмотрю сама». Приоткрыла входную дверь, предусмотрительно поставив на цепочку. Стоит на месте, родимая. «Это как же? Значит, уже после ухода родителей её тут разместили. Нет, здесь определённо какой-то подвох. А вдруг это вообще бомба какая-нибудь?»

Лера взяла телефон и набрала 112, обрисовала ситуацию и стала дожидаться участкового.

II

Алексей шёл на вызов в крайне благодушном расположении духа. Всё-таки его задумка увенчалась успехом, и он улыбался во весь рот. Лёша служил в полиции в должности участкового уже два года, и недавно ему исполнилось двадцать пять лет. Молодой, конечно, но, как говорят, «пороху уже понюхал».

Неделю назад Лёша случайно зашёл в кафе «Вернисаж», что неподалёку, и там встретил свою школьную любовь. Лера стала ещё краше, но, как назло, молодого участкового не признала. После этого случая Алексея круглосуточно грызла мысль, как бы девушке о себе напомнить. А тут ещё отпуск по графику. На работе хоть можно было отвлечься от назойливых мыслишек.

И придумал Алексей такой детектив. Купил на отпускные деньги огромный букет красных роз и решил преподнести своей возлюбленной, но не просто так — он же полицейский всё-таки. Нашёл дома старую сумку, положил в неё букет, затем подкараулил Леру вечером у кафе и тайно последовал за ней. Там, где фонари не горели, он перешёл на бег, обогнал девушку и за углом, во дворе дома, стал демонстративно закапывать в сугроб свою сумку, поглядывая потихоньку — заметила ли его Лера? Убедившись, что девушка его увидела и, испугавшись, спряталась обратно за угол, он быстро сам спрятался за подъездом и стал наблюдать.

Если Лера раскопает сумку, то он выйдет, представится и преподнесёт букет. Если будет звонить по телефону, то он тоже выйдет, покажет свое полицейское удостоверение, раскопает сумку и подарит цветы. Но девушка поступила по-своему: она прошла мимо, как будто ничего не было.

Но ничего — это лучше, чем если бы она, пока Алексей занимался снегокопанием, мимо него не глядя прошествовала. Ладно, делать нечего. На следующий день участковый ничего другого не смог придумать, кроме как ночью, когда у Леры закончилась смена, поставить сумку перед дверью в её квартиру. Благо, что в полиции работает — адрес давно узнал.

Но и здесь не заладилось: Лера просто перешагнула сумку и зашла домой. Он это отчётливо видел, выглядывая с лестничной площадки этажом выше. Но Алексей не сдавался. Встав пораньше и дождавшись, когда родители Леры уйдут на работу, он снова поставил сумку возле дверей и, уставший, отправился к себе в отделение полиции.

Предусмотрительный Алексей ещё заранее всех коллег ввёл в курс происходящего и попросил: если будет вызов с нужного адреса, то на происшествие обязательно отправят его, хоть он и в отпуске числился. И вот, наконец, заветный звонок произошёл — довольный участковый шёл к своей возлюбленной дарить цветы.

Но что-то пошло не по плану.

III

Подходя к заветному адресу, Алексей заметил множество полицейских машин и через некоторое время уткнулся в плотное кольцо оцепления из сотрудников полиции, которые окружили нужный ему подъезд и категорически никого в него не впускали. Наоборот, из подъезда по одному выходили полуодетые испуганные жильцы, и Лёша даже заметил Леру, стоящую поодаль.

Участковый подошёл к полицейскому из оцепления, показал удостоверение и поинтересовался, что происходит. В ответ он услышал, что в подъезде бомба — вроде как на третьем этаже.

— Какая, на хрен, бомба? — прохрипел Алексей, мгновенно потеряв голос. — Дай мне пройти, у меня вызов.

— Не положено, — мрачно ответил полицейский из оцепления.

— То есть как это «не положено»? Я же участковый, на вызов иду.

— Вот после сапёров и зайдёте. Не видите, что ли? Всех эвакуируют. Сейчас как раз сапёры приедут.

Алексей чуть в обморок не упал. Противные мысли завертелись в голове: «Зачем сапёры? Неужели мои цветы такого шороху наделали?» Но вслух он сказал:

— Передайте ответственному, товарищ сержант, что если весь этот сыр-бор из-за синей сумки с надписью „Спорт“, то я знаю владельца этой сумки и даже знаю, что там находится. И, поверьте, это не бомба.

Сержант удалился и вернулся с угрюмым подполковником, который, не здороваясь, сразу спросил:

— Ну и что в этой сумке?

— Розы, товарищ подполковник. Мои розы, — раскрыл все карты участковый. — Я их девушке из восьмой квартиры хотел подарить. Ждал, когда проснётся, оставил в подъезде, чтоб не замёрзли на улице.

— Кто не замёрз? — не сообразил ответственный.

— Розы, товарищ подполковник, — отчеканил Алексей.

— Ну пойдём, старший лейтенант. Проведём опознание сумки и роз, а потом поедем в отдел писать объяснительную. Уловил?

— Так точно, уловил, товарищ подполковник.

Через пару минут Алексей достал прекрасный, но уже подвядший букет роз из синей сумки с надписью «Спорт» по-английски.

— Отбой сапёрам, — прошипела рация голосом подполковника.

— И слава богу, — сказал ей в ответ мрачный полицейский из оцепления.

Бедных жильцов вернули в свои квартиры.

Алексею влепили строгий выговор — теперь тринадцатой зарплаты не жди. Хорошо ещё, что он с ходу придумал историю, а иначе, если бы всю правду сказал, его точно бы уволили.

А как же Лера? Признаться, Алексей не ожидал такого конфуза и постеснялся после всего случившегося подойти к ней. Даже начальника попросил, чтобы он кого-нибудь вместо него на адрес отправил — брать показания насчёт сумки. Как-нибудь в другой раз он напомнит о себе. Обязательно.

***

Запотевшие окна казённых квартир. Молча сяду, забьюсь в уголочек. Есть совет, что нельзя прогибаться под мир, Но и мир что-то гнуться не хочет. Вот бы кто-нибудь мне подарил эликсир Чтоб избавиться от червоточин. Ведь статичен, как прежде изменчивый мир. Не меняется, видно не хочет. Всё вокруг будто сонный мужской монастырь, Надо как-то встряхнуть, хоть разочек, Сам наш суетный, хрупкий изменчивый мир

Почему-то меняться не хочет.

Желтый туман

Жёлтый туман сплошной стеной неотвратимо надвигался на деревню. По местному телевидению только про него и говорили — про то, какой он едкий и насколько смертельно опасен. Целыми днями рассказывали, что от него не спрятаться, что туман проникает в каждую щель и необходимо спасаться заранее. Но по федеральным каналам, как ни странно, — тишина.

— Может, наши что навыдумывали? — Полина Евгеньевна находилась в гостях у своей давней подруги Александры Андреевны.

Дом у хозяйки был старый и маленький: кухня да комната. Кухня — та совсем малюсенькая, даже обеденного стола не было — места не хватало. А в комнате расположились кровать, стол с двумя стульями, шифоньер и комод, на котором стоял древний ламповый телевизор, накрытый платочком. Зато цветной — и до сих пор показывает. Умели раньше технику делать, не то что сейчас.

— Чего молчишь, Саня?

— А чего говорить‑то? — восьмидесятилетняя Саня стояла у плиты и жарила рыбу. — Пей чай лучше. Вон молодёжь уехала вся, не просто так.

— Ты чего говоришь‑то? Молодёжь в прошлом году ещё разъехалась — тогда о тумане не слыхивали. Да и много ли той молодёжи‑то было? Светка, Дунюшина внучка, да Серёжка с Петькой, Колюхины сыновья. Вот и вся молодёжь! — Гостья взъерепенилась.

— А Димка? — не унималась хозяйка.

— Какой Димка?

— Как же, Димка, Толика Котова сын!

— Так Димка твой лет пять как в городе живёт, только летом в отпуск к отцу и приезжает.

— И то правда, Поля. И что делать‑то с туманом этим? Вдруг и взаправду помрём? — Александра Андреевна закончила жарить рыбу и уселась за стол к подруге.

— Ой, не знаю, Саня. Куда я со своей спиной выберусь?

Спина у семидесятивосьмилетней Полины Евгеньевны и правда сильно болела, особенно по утрам.

— Да и куда поедем‑то, Саня? — вопрошала гостья.

— А хоть в район. Пусть нас там и размещают где хотят.

— Ну ладно, в район так в район. Собираться, что ли, идти? — Полина Евгеньевна с грустью взглянула на подругу: уж больно ей не хотелось покидать родную деревню.

— Иди, Поля, иди. Я за тобой зайду.

— Ну я пошла. Рыбу с собой возьми — поужинаем в районе, — гостья всё не уходила, даже из‑за стола не встала.

— Иди уже, Полина, — хозяйка повысила голос, — собирай пожитки.

— Ладно‑ладно, подняться только надо, спина окаянная, — Полина Евгеньевна наконец встала и направилась к выходу.

Через час Александра Андреевна зашла в дом Полины Евгеньевны, который практически ничем не отличался от её домика — разве что кухня была побольше. С собой у старушки был небольшой коричневый потрёпанный чемодан и полиэтиленовый пакет, из которого пахло жареной рыбой. Одета она была в старое болоньевое пальто серого цвета, а на голове красовался вязаный бежевый берет.

— Ты чего так разоделась‑то? Тепло же на улице, — улыбнулась хозяйка, глядя на подругу.

— Так это сегодня тепло, а что потом случится — неизвестно. Может, мы до зимы в районе просидим, а может, ещё куда увезут? Ты что, не собираешься‑то? — возмутилась Александра Андреевна, увидев подругу сидящей перед телевизором и совершенно не готовой к поездке. — Так и тумана этого дождёмся.

— А хоть и дождёмся. Мне как‑то всё равно. Знаешь, Саня, никуда я не поеду: коли помирать, так в своём доме. Чему быть, тому не миновать, — Полина Евгеньевна отвечала совершенно спокойно. — Да и кто нас повезёт‑то? Автобусы уж неделю как к нам не ездят, а Галка‑продавщица вчера сказала, что и продукты в деревню больше не возят — даже хлеб не свежий, остатки распродают.

— Пойдём к Колюхе — у него мотоцикл с коляской, не откажет нас отвезти. Сколько мы ему добра сделали! Ты же его оболтусов грамоте в школе обучала? — не унималась Александра Андреевна.

— Недолго‑то я их и обучала — на пенсию спровадили. Да что там говорить, ты и сама сколько им уколов сделала, пока фельдшером трудилась? Нет, Саня, не поеду я никуда. А ты поди к Колюхе — не откажет, конечно, отвезёт, — Полина Евгеньевна отвернулась к телеэкрану.

— Ну как знаешь. Пошла я тогда, — Александра Андреевна вышла за дверь, не прощаясь.

— Ишь какая, даже «до свидания» не сказала. Подруга называется, — сама себе пробубнила хозяйка.

Через десять минут в дом вернулась Александра Андреевна:

— Нету Колюхи — уехал он. Да и все в деревне уехали. Совсем никого не осталось.

— Что ты мне врёшь? Не ходила ты к Колюхе, постояла во дворе и обратно вернулась, — Полина Евгеньевна говорила строго, но с улыбкой.

— А что? Ничего я не вру.

— А то, что врёшь. До Колюхи километра три топать — не успела бы ты. Не ходила ты никуда!

— А хоть бы и не ходила — что с того? Всё одно на деревне тишина, все разъехались, — Александра Андреевна поставила свой чемодан у дверей, сняла обувь и, не дожидаясь приглашения, прошла в комнату и села за стол.

— Чаю налить? — как ни в чём не бывало спросила хозяйка.

— Налей уж, коль не шутишь.

Пока Полина Евгеньевна ходила на кухню, перестал показывать телевизор.

— Ну всё, Поля, сейчас начнётся.

— Что начнётся‑то?

— Как что? Туман.

Старухи уселись за стол, положили из полиэтиленового пакета на тарелку жареную рыбу и стали ужинать. Чай сладкий, рыба вкусная — что ещё надо? А как же туман? А что туман! Чему быть, того не миновать.

***

Как от жизни спокойной лекарство, Пробираясь меж снов и теней, Заполняя собою пространство Изменяет судьбу суховей. Надрываясь по самые гланды, Разгоняя в полях голубей, Независимо от пропаганды В оба уха свистит суховей. Возрастает на сердце тревога, Руки, ноги слабей и слабей. Беспросветная глушь за порогом, Всеми правит сейчас суховей. Череда неудач и терзаний, Вереница пустынных церквей, Отправляю себя на закланье. Растревожил вконец суховей.

Сплошное везение

Раньше по четвергам в советских столовых был рыбный день. Помнится, на первое – уха из минтая, на второе – жареная треска или палтус, рыбка по-польски, котлетки из судака, да и ещё много чего рыбного. Сегодня столовка не работает, закрылась лет пятнадцать назад. А у Коли Рогозина с супругой Валентиной каждый день – рыбный. Хоть вторник, хоть суббота. Что Николай наловит, то и съедят.

Что и говорить, небогато сегодня поживают Рогозины. Не то, что раньше. В былые годы, когда рыбколхоз работал, хорошо жили: и денежки всегда водились, и мяса вдоволь – свинина там, говядина, и даже фрукты в сельмаге покупали.

Эх, бывали времена! Черешню горстями ели, арбузов, бывало, по несколько штук за день уплетали. А сегодня в деревне и сельмага-то нет. Большая раньше деревенька была, а сейчас пять дворов всего-то и осталось. Всё старики да старухи. И вроде до города шесть часов на катере, но не наездишься – бензин нынче дорогой. И телефоны сотовые теперь у каждого, да только толку от них в деревне нет. Связи и не бывало. Обещали давеча вышку сотовую поставить, но до сих пор ничего не сделали.

А Николаю с Валентиной, как и всем деревенским, за пятьдесят уже давно. По идее, надо бы их по имени-отчеству звать, да только звать некому. Все в деревне их старше будут. А детей супругам бог не дал, так и живут вдвоём.

Так вот, отправился Николай как раз в четверг на очередной промысел. Рано утром вышел на своей моторке в Белое море сети ставить. Сосед Егор сказывал, что корюшка пошла, много рыбы можно было наловить.

Погода радовала: ноябрьское солнышко и небольшой ветерок предвещали спокойную работу. Николай далеко в море не ходил, так, по соседним островам шарил. Давно молодость прошла, тяжело на большой волне работать, да и бензин экономить надобно. Сетки поставил и на соседний небольшой островок причалил чайку попить, вечера дожидаться, когда время подойдёт сети снимать.

А погода в северных краях переменчива: глазом не успеешь моргнуть, как тепло сменяется жутким холодом. Так и случилось. Налетел вдруг сиверко с дождём и снегом, волну поднял и лодку Николаеву в море унёс, вырвал с корнем колышек, к которому моторка была привязана. Да, беда случилась. И до дому недалеко – километров пять, если напрямик по морю, – и добраться никак. И лодка – вон она, на волнах качается, не потонула. Но не доплыть до неё, враз воспаление лёгких подхватишь, и пиши пропало.

Делать нечего, разжёг покрепче Николай свой костерок и стал ждать. Авось, какие рыбаки проплывать мимо будут, заметят его, вызволят с острова. А островок-то совсем маленький. Кусты смородины да горы песка. Того и гляди дрова закончатся. И погода совсем лютует. Дождя уже и вовсе нет. Ветер свистит, снег валит, не видно ни зги. Кто ж в такую погоду на рыбалку ходит? Нет, не подберут его.

Ночь пролетела, ни одной лодки мимо не прошло, а может, и проходили, но не видно и не слышно было. Метель жуткая. Совсем раскис Коля: сутки уже как крошки во рту не было, да и вода ещё вчера вечером закончилась. Дров осталось часа на два – все коряги с берега собрал, все кусты на острове обломал. Стал потихоньку Николай с жизнью прощаться. В голове годы жизни перебирать: что хорошо было, что не очень. Всё больше о жене своей любимой думал, как она справляться будет без него.

Но вдруг видит: вроде лодка на его огонёк приближается. Да только очень уж медленно. Нет, навряд ли лодка – бревно, наверное, какое-то. И чем ближе непонятный предмет к берегу подходил, тем отчётливей видно, что лодка это с волнами борется, но идёт прямиком к острову. Затрепеталась в сердце рыбака робкая надежда на спасение. И через полчаса действительно лодка причалила – вёсельная. А на вёслах Валюша, жена Николаева. Вся мокрая, замёрзшая, а лодка наполовину в снегу. Но и у Валюши радость, что Николая нашла, и Николай не в себе от счастья, что спасенье пришло. И как она умудрилась пять километров по такой волне на вёслах пройти? Привезла с собой водички немного да кило сухарей для супруга.

– Как же ты, милая, нашла меня? Как с волнами справилась? Неужто никто на подмогу тебе не согласился? – Коля, счастливый и возмущённый одновременно, крепко обнял жену.

– А некому, Коленька, кроме меня, тебе на подмогу идти было, – с грустью ответила Валентина.

– Как же некому? Филипп Краснов с моторкой, да и Егор Соломатин не отказался бы помочь.

– Да, не отказался бы, но вчера как раз Филипп разболелся, и Егор его в больницу на своём катере в город повёз. До сих пор не вернулся. Вот же беда. Подумала я, что без тебя всё одно жизни нет, уселась на нашу старую лодочку да и пошла тебя искать. Благо предполагала, где ты есть – иногда ты меня сюда за смородиной привозил. Течение помогло. Боялась мимо острова промахнуться, тогда бы в море унесло, и всё, поминай как звали. А если бы здесь тебя не оказалось, то я бы точно сгибла тут на острове, обратно супротив течения выплыть даже бы и не пыталась. Но повезло.

Вновь крепко обнялись супруги. Поцеловались. Николай водички попил, сухарей погрыз. Уселся за вёсла, супругу на корму посадил, и поплыли к дому. Как же ему с женой повезло!

А свою моторку Николай позже нашёл. Егор из города вернулся, с ним по островам прошмыгнули. Оказалось, к берегу соседнего острова прибило её – не потонула и в море не унесло. Сплошное везение.

***

Хоженые тропки поросли бурьяном, Набок покосился старый отчий дом. Не ищу я в стенах трещин и изъянов, Ласково поглажу, вспомню о былом. Выйду на дорогу, крикну что есть мочи, Может кто услышит, к дому подойдёт? Эхо отзовётся, новых встреч не проча, Да вороньей стаи в вышине полёт. Вымершей деревни скромные домишки, Утлые дороги, брошены поля, Ветхостью пахнуло грустное затишье. Потихоньку тлеет русская земля.

Ветер

Опять ветер. Сильный. Выдувающий всю дурь из головы, заставляющий неистово сжиматься сердце. Ветер, который напоминает, что мы здесь, на нашей планете, на самом деле — гости.

Но если заглянуть в умную книгу, что такое ветер? Адвекция. Горизонтальное перемещение воздушных масс. И всё? Ну уж нет.

Ветер — это стихия. Это буря. Это ураган. Иногда тёплому летнему воздуху надоедает быть мягким и пушистым, наблюдая всё наше людское безобразие, — и тогда он становится злым и агрессивным. Ломает на корню столетние деревья, срывает крыши с крепких каменных домов, поднимает огромные морские волны, сметающие всё на своём пути. И нет от него спасенья.

А бывает, что воздух скучает и начинает озорничать: задирает пышные юбки у молодых дамочек, вырывает важные документы из рук незадачливых клерков, срывает панамки с зазевавшихся малышей. «Догоняйте!»

Ветер… Как ждём мы его в изнуряющую жару! Но он приходит только по ночам — жарким суховеем, выгрызающим с почвы плодородный слой и совершенно не приносящим прохлады. Как мечтаем мы, чтоб ветер разогнал зимние грозовые тучи, из которых много дней льются потоки воды. Но иногда он нас слышит. И помогает.

Ветер. Сегодня опять сильный ветер. Настоящий хозяин планеты Земля.

***

Сегодня ветер, северо-восток, Стучится непрерывно в наши окна, Бабулек и детей сбивает с ног, Такая вот у ветра работёнка. Летит с горы и набирает ход, Завьюжил облако песка и пыли, Держи поклажу, мигом унесёт, Пробегаешь потом, вся шея в мыле. Закрыты школы, детские сады, Четвёртый день играет непогода. И вой и свист, такие вот хиты, Случаются в любое время года. Норд-ост пришёл и улица пуста, А скорость ветра выглядит трехзначной, Срывает крыши, сносит провода. Лишь только небо чисто и прозрачно.

Стюард

Виталик был счастлив. Он, совершенно без опыта, очень удачно устроился стюардом на небольшой частный корабль и ожидал скорого отправления в полёт. Межзвёздный корабль малого класса SZ-1101 производства компании Soyuz был вершиной земного кораблестроения и самым современным кораблём своего класса, доступным на сегодняшний день на рынке Земли. Были, конечно, правительственные звездолёты, но они изготавливались исключительно под заказ и в свободную продажу не поступали. Ещё были корабли неземных рас, и те зачастую превосходили по многим характеристикам SZ-1101, но были совершенно неудобны в использовании землянами. Находились умельцы, которые перестраивали пассажирский отсек под земные нужды, но управление кораблём всё равно оставалось чужим и совершенно неудобным для наших пилотов. Да и цена переоборудования порой достигала стоимости добротного подержанного корабля.

SZ-1101, кто бы мог подумать? Виталик совсем недавно закончил трёхмесячные курсы стюардов и даже не мечтал, что ему так повезёт.

Не корабль, а сказка. Повышенная стабилизация полёта, улучшенная гравитация, продвинутая шумоизоляция, переход в гиперсвет за девять секунд, скорость в гиперсвете — один парсек в час. Конечно, до межгалактических скоростей далековато, но для межзвёздных — это суперскорость.

Долететь до системы Альфа Центавра можно за час, а до Сириуса — менее чем за три. В школе стюардов инструкторы про этот звездолёт только восхищённо рассказывали, даже тренажёров пока не было.

Знакомьтесь, Виталий Зыков, новоиспечённый стюард двадцати двух лет от роду, с русыми волосами и серыми глазами, с типичной, в целом достаточно симпатичной восточнославянской внешностью, но с нетипичным длинным носом с горбинкой. Наверное, в предках присутствовал кто-нибудь с южных берегов: может, грек, может, турок, может, кавказец. Но Зыковскую внешность нос не портил, скорее придавал ей загадочности, так как национальность определить практически невозможно.

Так вот, Виталий, одетый в чёрный костюм, розовую рубашку и оранжевый галстук — отличительную униформу выпускников школы стюардов имени Комарова, — в назначенный час стоял около трапа корабля в ожидании хозяина судна, точнее, хозяйки.

Разумеется, в рекрутской службе по набору персонала ему сообщили, на кого он будет работать, но имя и фамилия Татьяна Петрова слишком часто встречаются в открытых справочниках, и Виталик оставил попытки понять, что же за персона его наняла на работу. А это, я вам скажу, оказалась просто персонище.

Татьяна Петрова, особа двадцати трёх лет, умница, красавица и единственная наследница создателя и президента фармацевтической империи, производящей лекарство от старости. Лекарство это, само собой, годы жизни не прибавляет, но люди умирают, по крайней мере, выглядя молодыми и красивыми. Стоят эти таблетки бешеных денег и, естественно, доступны далеко не всем.

И та самая Татьяна Петрова, платиновая блондинка с распущенными волосами, с идеальными чертами лица и ещё более идеальной фигурой, которая различалась под лёгким летним платьем, приближалась к своему кораблю в сопровождении девушки азиатской внешности, одетой в серебристый комбинезон.

— Новый стюард? Отлично. Имя?

— Виталий, — отчеканил Зыков и почему-то очень сильно испугался, причём не хозяйку, а её загадочную азиатскую спутницу, которая слишком пристально на него смотрела.

— Хорошо, Виталика у нас ещё не было. Да, Юна? — хозяйка обратилась к азиатке.

— Стюарда не было. Был пилот года два назад. Помнишь, мы его уволили где-то в районе Проксимы? Такой придурок, — Юна тараторила, как будто не вспоминала эти подробности, а подготовилась заранее.

— Точно-точно, помню, — мелодично пропела Татьяна, — ты не придурок, Виталик?

— Н-н-н-ет, — только и смог выдавить из себя новоиспечённый стюард.

— Это радует, — сказала за хозяйку Юна и продолжила: — меня зовут Юна, я секретарь и одновременно телохранитель Татьяны, все текущие вопросы решать со мной, на хозяйку даже не смотреть, понял, Виталий? — Юна говорила очень строго, при этом голос у неё был ещё девичий, на вид она была ровесница Татьяны, а может быть, глотала таблетки от старости, кто их теперь, богатеев, разберёт.

— Понял, — резко и громко ответил Зыков.

— Молодец, Виталик, но отвечать нужно односложно: да или нет. Понял?

— Да!

— Молодец, давай, провожай нас в салон. Пилот на месте? — спросила Юна.

— Нет, задерживается, наверное, — начал отвечать Виталик, но тут же осёкся, — извиняюсь, нет.

— Вот же гад, не даром у него фамилия Курицын, — сказала телохранительница и хохотнула, хозяйка в ответ залилась звонким обворожительным смехом.

— Веди давай, чего встал? — опять резко сменила тон Юна, обращаясь к стюарду.

Виталик сорвался с места и побежал открывать дверь в каюты, которые недавно приготовил к приходу пассажиров. Кают в корабле всего было шесть, он был уверен, что понадобятся только две левые, так как пару часов назад носильщики принесли багаж и, видимо зная больше Виталика, разместили его как раз в левых каютах. Но Зыков на всякий случай подготовил к полёту все каюты, и это было не зря. Девушки, не сговариваясь, прошли в правые каюты, видно, заранее решили проверить расторопность нового стюарда.

— Перенеси сюда наш багаж, — скомандовала Юна, — и налей нам шампанского в гостиной.

— Я сказала, шампанского в гостиную принеси, — Юна говорила таким мерзким голосом, что хотелось шампанское не в бокалы разлить, а плеснуть ей в лицо.Виталик побежал переносить вещи в новые каюты, как услышал:

Виталик побежал к барной стойке, достал вино, быстро и ловко разлил по фужерам и вытянулся в ожидании новых приказаний.

— Чего стоишь? Вещи! — Юна зверски на него зашипела.

Стюард бросился в каюту.

— Фу, ты что за помои нам налил? — раздался голос Юны из гостиной, — какая кислятина, налей нам лучше бурбон.

Виталик снова метнулся к барной стойке, наливать виски, но случайно зацепил столик, на котором стояли фужеры с недопитым шампанским, и разбитое стекло с жутким дребезгом разлетелось по гостиной.

— Прошу прощения, — лицо Виталика стало бордовым от злости и неловкости.

— Иди сюда, — Юна подозвала нерадивого стюарда и влепила Виталику увесистую пощёчину.

Через десять минут нервный и злой Виталик покидал космодром.

— Вот же стервы, думают, что если богаты, то можно над людьми издеваться, — шептал сам себе Виталик, снимая фирменный оранжевый галстук и выкидывая его на дорогу, — пошли вы, знаете куда? Чтоб я ещё раз! Ни за что! — Виталик твёрдо решил не связывать свою жизнь со стюардским ремеслом.

А две девушки сидели в гостиной новейшего SZ-1101, пили виски и непринуждённо общались.

— Послушай, Юна, может быть, ну их, эти проверки? Выдержит — не выдержит. Мы так совсем без стюардов останемся, — Татьяна грустно улыбалась своей подруге.

— Да он слабак, и десяти минут не продержался. Ничего, тяжело в учении, легко в бою. А вдруг нам и правда в дороге крышу снесёт? А стюард подготовленный будет, — ответила Юна, — может, домой пойдём? Завтра уже следующий кандидат.

***

Кошки торопят полночь, Им темнота не в тягость. Может, какая сволочь, Ищет, как сделать пакость? Что ж, веселись, зараза, Радуйся, дали волю. Видно, с чужого сглаза, Глупости я глаголю. Сотни котят и кошек, Тише, не то озлобишь. Смотрят из всех окошек, Заколебал поскрëбыш. Завтра ведь выходные, Руки раскрою в бурю. Кошки, мои родные, Я за вас подежурю.

Хенде-Хох

Митька Соболев слыл форменным неучем. Хоть и хороший мужик, но в науках – болван болваном. При этом, отважным болваном, я вам скажу, среди товарищей числился. С виду слабак слабаком, худой, росточком невелик, волос черен, глаз сер, и, что самое смешное, лопоухим был Митяй, прямо караул. Но, от атак не прятался, на кухне не отсиживался, приказы командиров выполнял четко и в срок, а в разведке так вообще был незаменимым человеком, хитер, тих и терпелив, все что разведчику и нужно. Но неуч - куда деваться. Обычный такой среднестатистический крестьянин, который в школе не учился. Ну, что ж поделать, в семье уродился старшим сыном, учиться некогда, надобно отцу было в поле помогать, так в школе и не побывал. Так что, к своим двадцати годам, читать-писать Митяй не умел и с арифметикой дружил исключительно по количеству пальцев на руках. Зато, что не отнять, так это что шутки-прибаутки на все случаи жизни знавал, на любое дело у Митяя шуточка веселая найдётся.

Разведка языка немецкого добудет, Митяя первым делом зовут, а тот уже его допрашивает:

- Как, - мол, - до Киева добраться? Ты, - говорит, - язык или не язык? Доводи, - мол, - до Киева.

Да притом, с пристрастием допрашивает, с оплеухами. Немец совершенно не понимает, что происходит, а наши солдаты веселятся - хохочут.

Или вот, окопы солдаты роют, сил уже ни у кого не осталось, а Митяй копает и песню народную напевает:

Пахал Захар огород,

Пахал Захар огород.

Чуры-вьюры-верьверьюры,

Шанцы-брянцы-верьверьянцы,

Верьверьюшки-вертатушки,

Вертаты-таты-татэ.

И вроде бы устали все, но улыбка на лице у товарищей.

Что и говорить, любили этого рязанского парня в роте, да что там в роте, во всем полку его привечали.

Рассказывали про Митьку такую боевую историю. Было это в сорок первом, немец тогда давил, а мы отступали. На Украине было, под Харьковом вроде.

Наши войска окопались, ждут наступления немцев. Вот-вот должно начаться. Ночь, темнота, луна ещё не взошла. Часовые расставлены, остальные бойцы в окопах отдыхают, шинельками укрылись, спят, а Митяю не спится, хоть ты тресни. Тогда еще совсем молодой и неопытный был, не ценил короткий солдатский сон. Лежит Митяй и думает, как же он будет с немцами разговаривать, если их повстречает? Он и русских-то слов не много знает, а уж немецких и совсем не одного. А вдруг, немец какой порядочный попадется? Сам придет сдаваться, а он с ним даже не поздоровается. И до того это Митяя взволновало, что решился он разбудить Мишку-москвича, уж тот парень городской, точно знает, как с немцем поздороваться. Прикурил Митяй папироску, и пошел от её огонька в лица товарищей по окопам всматриваться, Мишку выискивать. Нашел, конечно, что не говори, а Митяй всегда настырным был.

Разбудил, да спрашивает:

- Говори, - мол, - Мишка, как с немцем поздороваться?

А Михаил спросонья совсем туго соображает, ругается на Митяя, посылает его ко всем возможным матерям, в том числе немецким, но Митяй не отступается. Надоело Михаилу с неучем препираться, он и сдался.

- Хальт, - говорит, - хенде хох.

- А как переводится? – не унимался Митяй.

- Привет, - мол, - как дела, по-нашему, - ответил Мишка и тут же уснул с улыбкой на лице.

Митяй, вроде слова запомнил, но пока шёл до своего окопа все забыл. Опять к Мишке приперся, по новой всё спросил.

Долго ругался Мишка, но заветную фразу все же повторил.

Что бы больше не позориться, решил Митяй десять раз по десять приветствие это повторить, чтоб точно не забыть. Сидит, бубнит:

- Хальт, - говорит, - хенде хох.

Часовой не далеко стоял, испугался, что это за нерусь тут на немецком в наших окопах балакает? Заругался на Митяя и прогнал его в конец окопов.

- Там, - говорит, - тренируйся.

Митяю делать нечего, послушался, служба есть служба. Ушел в самый дальний окоп. А тут и луна взошла. Выглянул из окопа, залюбовался Митька полной луной. Красота. Какими нарядными лунушка верхушки деревьев делает, как их серебрит. Вспомнил свою родную деревню, да как он с Настюхой - невестой под полной луной на задворках целовался. Ух, было время. Да сам себя перебил, ведь немецкий язык пришёл сюда изучать. Ну и забубнил вполголоса.

- Хальт, - говорит, - хенде хох. Хальт, хенде хох, - не забыл, слава Богу.

Вдруг смотрит, из травы руки чьи-то приподнялись, ну, Митяй с перепугу ещё громче заговорил.

- Хальт, - говорит, - хенде хох.

Тут четыре фрица с земли встали, руки вверх держат, следующей команды, видимо, ждут. Стоит немчура и не понимает, как их Митька заметил, вроде бы все, как по ихнему уставу положено, делали. А Митька-то сам оторопел, он ведь ничего, кроме приветствия, и не знает. Винтовку на врага направил и заорал:

- Часовой, - кричит, - иди сюда, тут разведка немецкая, буди Мишку, пусть дальше он с немцами разговаривает.

Вот так Митяй разведку немецкую обнаружил и задержал. Получил наш Митька за это дело медаль от генерала. Тот самолично вручал. Хвалил и за плечо трепал.

А то, что Мишка над ним подшутил, это Митяй уже потом проведал, когда сам в разведке служить стал и узнал от сослуживцев, что «хальт, хенде хох», с немецкого переводится как «стой, руки вверх», но Митяй на Мишку-товарища не обижался, шутка шуткой, а медалька-то вот она, за пазухой лежит.

***

"Желаю здравья, дорогая мать, Привет сердечный посылаю с фронта. Я рад, что получилось написать, Пока нет срочных дел на горизонте. Как бабушка, Наташка? Как отец? У нас, кажись, какое-то затишье, Два дня уже как не свистит свинец, И весточку черкнуть не будет лишним. На улице дождливая весна, Сырые вечно обувь и штанины. Я думаю, закончится война, Когда прогоним фрицов с Украины. Ну всё, пока. На штурм моё звено, Целую, передай привет сестрёнке". Рыдает в голос мама, ведь письмо Пришло одновременно с похоронкой.

Тэди

Привет. Меня зовут Тэди, и я пёс породы мальтийская болонка. Росточком я невелик, но зато шерсть у меня белая и шелковистая, и ещё, говорят, что у меня очень преданный и покладистый характер. И прямо сейчас я громко лаю на вредного ротвейлера, который недавно поселился в соседней квартире. Ну, не вживую лаю, конечно, а через стенку. Но вы не подумайте, я и вживую бы смог, но этого, правда, не случалось. Просто наши с ним прогулки категорически не совпадают. Вы спросите, зачем я лаю? Ну, а как? Ведь необходимо же ему объяснить, что он в нашем доме пёс новый, а я тут живу уже пять лет. Чтобы он не зазнавался своим высоким ростом и большими зубами, и главное, чтоб ненароком не испугал мою хозяйку Олю. Она собак боится, всех, и маленьких, и больших. Кроме меня, конечно.

Вот так и живём по-соседски: я лаю, а он молчит. Видимо, понимает, что к чему.

Да и в целом я охранник что надо! Ни одну собаку во дворе не пропущу, каждую облаю, чтоб знала своё место. Оно и правильно, нечего тут бродить и пугать мою Олю. Правда, почему-то сама хозяйка моей боевой прыти не очень-то и рада. Вот, например, недавно поехали мы с ней на выставку собак, ну, это там, где я получаю разные блестящие кубки и дипломы с картинками как самая красивая собака. Так вот, идём мы с ней по узкой дорожке к рингу, как раз нас вызвали, а прямо на дороге сидит огромная немецкая овчарка. Скажите на милость, и как нам пройти? Ну, я, конечно, гавкнул, что есть мочи: «Чего расселась, пропусти», а она, представьте, залаяла в ответ: «Простите, пожалуйста, ухожу-ухожу». Я восторженно посмотрел на хозяйку, а Оля почему-то задрожала, схватила меня на руки и побежала в обход. Очень странно. Хорошо, что успели в ринг. Кстати, я там получил очередной диплом и кубок, но для меня это совсем не важно.

А ещё я очень люблю белых собак. Так как я сам абсолютно белого цвета, что довольно редко, то считаю всех белых собак своими соплеменниками. Однажды случилась такая история: мы гуляли по набережной с хозяйкой, бегали, веселились, играли, но вдруг я увидел, что навстречу нам шагает просто шикарная пиренейская горная собака. Ну и что, если она в пять раз крупнее меня, зато какая у неё невероятная белая густая шерсть. Я не мог не уделить ей внимания и пролаял всё, что я думаю об этой красоте. Я громко гавкал, объясняя, что встретил такую неземную красотку впервые в жизни, что таких, как мы, мало, и мы созданы для того, чтобы сосуществовать рядом, и что самое главное, она мне отвечала взаимностью и любезно лаяла в ответ. Но Оля почему-то схватила меня на руки и быстро побежала в обратную сторону, прочь от моей любви. Опять очень странно. Но я на Олю не обижаюсь, в конце концов, мы с моей пиренейской горной собакой ещё обязательно встретимся и, может быть, даже заведём семью, если Оля позволит, конечно.

***

Лучший друг из тысячи друзей, Самый откровенный и прилежный, Вечером встречает у дверей, Смотрит мило, ласково и нежно. Как всегда, взъерошен и лохмат, Исподволь следит за каждым шагом, Ничего твой не пропустит взгляд, Сторожит покой мой, бедолага. Он мечтает подвиг совершить, И готов за друга прыгнуть в драку. Говорят, что дружбу не купить, Знать, не покупали вы собаку.

Сливы

Интересная история, скажу я вам, произошла однажды с Катькой Черняевой. Понимаешь головой, что глупость, а ведь на самом деле случилось. Хочешь верь, хочешь нет, а подтверждение её слов у неё на диване лежит.

Так вот, пошла как-то Катерина ранним субботним утром на рынок, помидорчиков прикупить да разносолов всяких, уж очень нравились Катьке сливы маринованные у одной армянки. Еженедельно к ней наведывалась. Давно уж друг с другом познакомились и, можно сказать, подружились, оттого и непонятно: за сливами Катя ходила или с подружкой поболтать? В общем, поход за маринадами обычно протекал не менее двух часов, хотя рынок вот под Катькиным боком расположен — пять минут ходу. А как же? Надо и свои новости за неделю рассказать, и подружку послушать. Так и сегодня стоят, языками щёлкают. А что ещё холостым тридцатипятилетним дамочкам и надобно? А на календаре лето уже, людей-покупателей много на рынке, никак нормально поговорить не дают. Но Катя торговле не мешает: как кто из клиентов хочет чего-нибудь прикупить, в сторонку отходит, чтоб не мешать.

Ну так и подходит к прилавку мужичок один, лет сорока, невзрачный такой, полулысый, с усиками, в потёртом костюмчике, капустки квашеной прикупить. А перегаром от него за версту несёт. На закусочку, видимо, опохмелиться.

И так ладно изъясняется:

— Дайте, — мол, — милые дамы, капустки мне, не обессудьте, сегодня в непотребном виде, давно, — мол, — такого не случалось.

А Катерина стоит, улыбается, фильмы советские про алкашей в пиджаках вспоминает. А мужик продолжает, что нечего, мол, на него с такой ехидной ухмылкой посматривать, мол, правду говорит. Не пьющий он. Товарища вчера встретил армейского, которого лет двадцать не видал, вот и случилось непотребство.

В общем, взял он капусту свою и отчалил восвояси.

Бабоньки улыбнулись ему напоследок и продолжили важный разговор о том, как у Катьки племянник отлично спел на детском утреннике. И тут Катерина заметила мятую пятитысячную купюру, валяющуюся прямо перед прилавком со сливами. Никак алкаш этот обронил. Деньги подняла и решила догнать незадачливого покупателя, но подружка остановила.

— Куда бежишь, — говорит, — оставь себе. Всё равно он ничего не вспомнит.

— Да как же так? — не унималась Катя, — вдруг у него это последние?

Не послушалась Катька подружкиного совета и начала искать мужичка, но того и след простыл.

Через час Катя пошла домой умиротворённая от разговоров и в переживаниях из-за пяти тысяч.

Подходя к своей старенькой хрущёвке, Катя заметила сидящего напротив подъезда на скамеечке всё того же мужичка с рынка, рядом лежал пакет, видимо, с капустой. Было на сто процентов понятно, что ему очень плохо. А может, добавился с утра, вот и плохо ему?

«Ну надо же! — подумала Катя, — где же встретились!»

Тут остановилась проезжавшая по двору машина, и оттуда залихватским голосом позвали Катю поехать с ними на незабываемую утреннюю вечеринку. И только Катерина открыла рот, чтоб послать их подальше, как рот открыл мужичок и совершенно трезвым голосом сказал, чтоб они отстали от его супруги. На этом автомобиль отчалил.

«Что ж, спасибо», — подумала Катерина, хотя и сама бы справилась, но всё равно приятно.

— Вы деньги на рынке потеряли? — обратилась Катя к мужичку, намереваясь отдать пять тысяч. — Я вот нашла, держите, — Катька протянула мятую купюру. — Что вы здесь сидите? Расстроились из-за денег? Вам плохо? Выглядите как-то не очень, — обратилась она к владельцу квашеной капусты.

— Благодарю за внимание, милая девушка, — говорит мужичок, — всё нормально, денег я не терял, это точно, — но потом, явно узнав в Катерине недавнюю знакомую, добавил: — говорю же, друга вчера встретил, сто лет не пил.

— Ну как знаете, — ответила Катя, убрала деньги в карман и пошла к себе в квартиру.

Катина однушка располагалась на первом этаже, и окна выходили прямо на скамейку, где хворал с похмелья мужичок. Она периодически поглядывала в окно и всё больше и больше переживала за здоровье незнакомца.

«Ладно, — подумала, — надо ему помочь что ли».

Уверенно вышла во двор, похлопала по плечу болезненного, приглашая к себе в квартиру. Сопротивлялся мужик недолго, и в конце концов расположился на Катькиной кухне.

— Что болит? — спрашивает Катерина.

— Всё, — услышала ответ.

— А поконкретнее?

— Голова, живот, печень, ноги и всё остальное помаленьку, — мужику явно было худо.

— Как зовут-то? — спросила Катерина для поддержания разговора.

— Владимир.

— Ну вон какое у тебя имя! — Катерина улыбнулась. — Не Владимирович случайно?

— Иванович, — промямлил мужичок.

— Жаль, но тоже ничего, — продолжала ехидничать Катя. — Ладно, Владимир, я Катя, будем знакомы. Лечить тебя сейчас буду.

Катерина напоила нового знакомца крепким травяным чаем с мёдом, налила рассола из маринованных слив, развела какое-то средство для нормализации кишечника, отварила свеженькой картошечки с укропом. В общем, спасала как умела. И ничего, оклемался мужичок через час. Щёчки порозовели, голосок стал увереннее. Вернула, так сказать, Владимира Ивановича к жизни.

Оказался он разведённым сорокадвухлетним инженером из местного водоканала. Живёт уже лет пять бобылём, детей от прежнего недолгого брака не осталось. Пить не пьёт, на сторону не смотрит. В целом, золото мужик. Хозяйственный, учтивый, а что ещё надо? С тех пор так и живут вместе. Но по субботам Катерина за сливами не забывает ходить. Разве можно подружку бросить? А заветные пять тысяч разгладила Катя и в рамочку на стену повесила. Гвоздь для рамки Владимир прибивал. Так и висят до сих пор.

***

Смотрю в тебя с невольным восхищеньем На чародейство в трепетных руках. И всё же жду с растущим нетерпеньем Задорную улыбку на губах. Но ты в заботах, некогда смеяться, Приходит часто мне уже во снах Волшебная, без лишних декораций Задорная улыбка на губах. Какой-то я несносный пустомеля. Но всё ж сковал неодолимый страх, Увижу ль я в текущую неделю Задорную улыбку на губах? Любовь свою, хотя бы на полслова Я выражу в лирических стихах. Послушаешь и засияет снова Задорная улыбка на губах.

Настя

– Эй, есть тут кто? – Настя удивленно и испуганно оглядывалась вокруг.

– Эй, – погромче повторила она.

Тишина. Только где-то вдалеке, еле слышно, улавливается капание воды.

Кап. Кап.

Как будто у кого-то немного протекает кухонный кран.

Кап.

Что за ерунда? Вокруг то ли туман, то ли дым, хотя нет, не дым, запаха никакого нет. А может это какой-нибудь специфический дым? Без запаха.

Что происходит?

Сквозь туман угадывались знакомые очертания какого-то помещения.

Настя сделала несколько шагов вперед на всякий случай выставив перед собой руку, и только сейчас заметила, что она в белой ночной сорочке. Далеко не самой любимой.

Странно.

Она уже очень давно её не надевала.

Какого черта?

Упершись рукой в стену, Настя подошла вплотную и пригляделась.

– Это же мои испанские обои. Я их заказывала в позапрошлом году, ещё до санкций, сейчас такие не достать, – сотня предположений пронеслось у девушки в голове, но мозг остановился на самом простом.

– Я что, у себя в квартире?

Как только Настя пробормотала эти слова туман начал потихоньку рассеиваться, открывая правду.

И действительно, она находилась в собственной квартире, но если в помещении теперь можно было разглядеть обстановку, то за окнами, туман оставался все также непрогляден.

– Да что это такое происходит? – первоначальное недоумение прошло и Настю начала одолевает злость.

Конечно, она находится в своей однокомнатной квартирке в Мытищах на Институтской улице. В которой она живёт уже как пять лет вместе с котом. Кстати, ипотека до сих пор не выплачена, хорошо, что мама в своё время помогла с первоначальным взносом, а то и этого бы не быть. Квартира в старенькой пятиэтажке, покупалась в ужасном состоянии, но денег на ремонт на тот момент не было, поэтому приведение квартиры в божеский вид происходило постепенно, по мере поступления денег.

Настя вспомнила, с каким трудом она копила деньги на дорогущую итальянскую плитку в прихожей. Зато Светка обзавидовалась, когда после ремонта в гости пришла. Подруга, конечно, виду на подавала, но по её выражению лица сомнений не осталось.

– Кис, кис, Барсик, ты где? – хозяйка звала кота, но тот упорно не отзывался.

– Что же тут происходит? – Снова ощутив гнетущую тишину и услышав капающую воду на кухне, Настя пошла закрыть кран. Но кран не поддавался, его невозможно было ни закрутить, ни открутить.

– Надо сантехника вызвать, – решила Настя и пошла искать свой телефон, – где же я его оставила?

Телефон нашелся на подоконнике, Девушка ещё раз удивилась плотному туману за окном и стала набирать диспетчеру. Сантехника обещали отправить после четырёх.

– Что-то все-таки не так, – думала хозяйка и решила получше обследовать свою квартиру.

На полу, с удивлением, Настя обнаружила много грязи, это было очень странно, так как она позавчера мыла полы, а в обуви по квартире сама не ходила и гостям запрещала. Да и какие гости, сто лет уже никого не было, только мама и заходила иногда. Детей к своим тридцати годам у хозяйки не было, отец погиб, когда Насте было три годика, с мужем в разводе, ну не сложилось, бывает. Так что грязь разносить по квартире определенно не кому.

И тут Настя обратила внимание, что вместо черноволосой худощавой девушки в большом венецианском зеркале она видит какие-то тряпки, то есть оно чем-то прикрыто, и это тоже было странно, Настя хотела их скинуть, но оказалось, что они висят как будто внутри зеркала. Хозяйка попробовала снять зеркало со стены, но и это не получилось, зеркало было намертво приколочено. Тогда девушка решила изучить, что это за тряпки мешают отражению и разглядела в них небольшую щелочку, через которую увидела свою заплаканную мать, одетую в чёрное платье и с чёрным платком на голове. Мама сидела на табуретке посередине комнаты перед каким-то длинным столом, на котором сидел ее кот Барсик. Комната, при этом как две капли воды была похожа на Настину.

Встревоженная девушка стала стучать по зеркалу, в надежде привлечь внимание матери, но тщетно. Буря эмоций накрыла девушку.

Что за колдовство?

Тогда она побежала к подоконнику, взяла телефон и набрала матери. В щелку она наблюдала, как мама достаёт из сумочки свой телефон и испуганно отвечает.

– Алло! – услышала в телефонной трубке Настя.

– Мама, привет, что происходит? – начала говорить девушка – ты у меня в зеркале.

– Кто это? Что за шутки? Как вам не стыдно! – мама встала с табуретки и пошла на кухню, видно было, что она наливает в стакан воду и пьет, но телефонную трубку не отключает, держит у уха.

– Нет-нет, я здесь, зеркало в комнате, венецианское. Помнишь?

Мама возвращалась из кухни, стукнулось ногой об стол, и только сейчас Настя разглядела, что это не просто стол, в комнате на этом столе располагался гроб. А в нём Настя, и на Настиной груди сидел ее Барсик. Ужас сковал сердце девушки.

Что за чертовщина?

Мама приблизилась к зеркалу.

– Алло, мама, скинь тряпки, – кричала Настя.

– Алло, алло, кто это? Перестаньте шутить, – крикнула мама и отключила звонок.

Настя решила ещё раз позвонить, но кнопки на телефоне упорно не нажимались.

– Хватит, Настя, тебе пора, – за спиной раздался приятный мужской голос, – пойдём.

Настя резко обернулась и увидела стоящего около окна незнакомого мужчину лет тридцати пяти. Мужчину она точно не знала, но что-то родное и тёплое в нём ощущалось.

– Вы кто, мужчина? И как здесь оказались?

– Я твой отец, Настя.

– Глупости, мой отец погиб, когда я была маленькой, – казалось Настя должна было удивиться, или в конце концов возмутиться, но она отреагировала совершенно спокойно.

– Ты права, Настя, – ответил незнакомец, твой отец, то есть я, погиб, когда тебе исполнилось три года, он попал под машину, как и ты.

– Я? Под машину? – недоумевала девушка.

И тут она вспомнила.

Как торопилась в зоомагазин до его закрытия, чтоб успеть купить корм коту, как побежала через дорогу, как из-за стоящего автобуса выскочил какой-то внедорожник и как на всей скорости врезался в неё. Она даже вспомнила свою последнюю мысль.

– Кто же теперь покормит Барсика? – почему-то сказала вслух Настя.

Девушка с тоской посмотрела на отца.

– Не беспокойся, мама присмотрит за котом, – сказал мужчина.

Девушка вспомнила, что все еще одета в ночную рубашку.

– Может мне переодеться? – вопрос звучал глупо, но что поделать, спросила так спросила.

– Не обязательно, – ответил отец, и Настя вдруг оказалась в своем самом нарядном платье, которое недавно купила себе на день рождения.

– Пойдем? – сказал отец и не дожидаясь ответа взял ее за руку.

***

Заволокло туманом зеркала, Всё белое, не видно отражений, Накрыла вдруг удушливая мгла, Пугаюсь неизвестности движений. Хожу в раздумьях меж пустых зеркал, И разобраться, что к чему б не против. Вчера ж ещё спокойно созерцал Свою улыбку в зеркале напротив. Что происходит? Дымчатый туман Застывший как вколоченный гвоздями. Наверно, чей-то хитроумный план. А может зеркала под простынями?

Облако

На центральном городском пляже всегда шумно — даже поздним вечером. Вот какая‑то немолодая компания что‑то распивает и весело поёт песни; рядом паренёк клеит симпатичную девушку; а тут ещё две мамаши громко кричат и пытаются вытащить из воды своих детей. А я молча лежу и смотрю вверх.

Прямо надо мной — большое облако, или, можно даже назвать его тучкой. Луны на небе ещё нет, но облако так низко, что оно освещается городскими фонарями. Просто облако. Ни на кого не похожее. Обычно я пытаюсь разглядеть в облаках какие‑то предметы или, может быть, животных. Они бывали похожими на дракона; а иногда можно было разглядеть бегемота или птицу. Но сегодня облако оставалось просто облаком.

Я лежал на камнях, раскинув руки, и наблюдал, как тучка переливается разными оттенками — то бледно‑фиолетовым, то розоватым. Или мне это чудится? А за облаком спрятались звёзды. Наверное, сегодня им лень светить.

Я привстал, огляделся по сторонам — мне стало интересно, хоть кто‑нибудь видит это? Немолодая компания продолжала что‑то распивать; паренёк продолжал приставать к девушке; мамаши наконец вытащили своих детей из воды и собирались домой. Нет, похоже, я один наблюдаю за происходящим на небе.

Но тут я заметил одинокую девушку, которая сидела на краю берега моря, обхватив колени руками, задрав голову и наблюдая за тем же, что и я. Значит, я не один такой. Это приятно.

Абсолютно безветренная погода держала облако на месте — оно совсем не двигалось, и казалось, можно будет им любоваться до утра. Но вдруг тучка начала понемногу исчезать — просто растворяться в ночном небе. Сперва я заметил, что она стала менее плотной; потом облачные края стали отрываться и расползаться в разные стороны. Через полчаса от красоты почти ничего не осталось.

Зато появились звёзды. Может, им, конечно, и лень светить, но, видимо, придётся. Я оглянулся в поисках девушки, которая наблюдала за облачными трансформациями рядом со мной, — но её не было. Она исчезла. Растворилась вместе с облаком.

Ну что ж, а я тогда буду любоваться звёздами.

***

В предсердии боль,

легко растворяюсь на кухне,

Уныния нет,

но бью регулярно фарфор.

И кажется, вена

слегка на виске приопухла,

И чувства приходят

не в образ, а наперекор.

Противные мысли

ползут целый день без причины.

Быть может избавит

от них пятилетний коньяк?

Да ладно, не буду,

к чему мне паучьи токсины,

Не дело, что б утром

меня накрывал отходняк.

Осколки минут

считают остаток мгновений,

Вокруг темнота

раскрылась в усталости век,

Вот так и живу,

по-честному, без сожалений.

Всецело считая,

что я неплохой человек.

Совершенно обыкновенный стул

Спускаясь всё ниже и ниже по винтовой железной лестнице, я начал соображать, что происходит что-то неладное. Спуск продолжался уже более часа, и конца-края ступеням не было видно. Я бы с удовольствием повернул обратно, но лестница была очень узкой, а сзади подпирали такие же горемыки. Да и ускориться вниз тоже не было возможности — впереди так же шли люди. Сколько их тут? Человек сто, не меньше. И зачем я согласился на этот непонятный психологический эксперимент? Хотя, видимо, я далеко не единственный болван. С другой стороны, обещали заплатить пять тысяч и решить личные проблемы.

На прошлой неделе поздно вечером зазвонил телефон. Я уж было подумал, что спам, как обычно. Но что-то заставило ответить. Приятный женский голос сообщил, что я выбран в качестве кандидата для некоего секретного психологического эксперимента. Честно признаться, думал, что ерунда какая-то. Но звонки повторялись каждый день с напоминанием не опоздать. Ладно, что уж теперь размышлять. Иду и иду. Единственный вопрос у меня в голове: «Как обратно подниматься?» Кстати, а что там с телефоном? Ну конечно, связи нет.

Через два часа борьбы с бесконечными ступенями, с больными коленями и жутким гулом в голове от раскатистого грохота обуви об железный настил, все подопытные наконец-то спустились в некий широкий коридор, больше напоминающий тоннель. Он освещался обычными лампами накаливания, даже без плафонов, свисавшими на проводах с периодичностью метра в полтора. Лампочки были тусклыми, но ввиду их достаточного количества тоннель освещался довольно неплохо. Кстати, я только сейчас задумался: а как освещалась лестница? Никакого источника света я не мог припомнить, но ведь было светло, и я видел своих попутчиков и рисунок ступеней. Странно.

Коридор оказался коротким, и вся наша ватага столпилась в конце, не зная, куда идти дальше. Я огляделся по сторонам, изучая спутников, и обратил внимание, что вокруг одни мужчины, причём разновозрастные — лет от двадцати до семидесяти. И тут, как будто бы из радиоприёмника, послышался мужской голос:

— Граждане, не толпимся, проходим каждый в свой кабинет.

И только я подумал, куда ж тут идти-то, как стена поднялась вверх, прямо как в старых приключенческих фильмах, и мы попали в новый коридор, больше напоминающий больницу или поликлинику. На потолке — лампы дневного света, светло-зелёные выкрашенные стены и много-много дверей по обе стороны коридора. На дверях висели добротные деревянные таблички, явно выполненные на заказ, на которых были выгравированы имена и фамилии.

— Проходим каждый в свой кабинет, — повторил голос.

Я огляделся повнимательнее, но никакого громкоговорителя не обнаружил, зато увидел свои имя и фамилию на ближайшей табличке. Так и было написано: «Михаил Порошин». Неужели они для каждого клиента отдельную табличку сделали? Это сколько же денег ушло? Народ потихоньку рассасывался по своим кабинетам. И всё происходило как-то молча. Нет, конечно, люди бубнили что-то себе под нос, скорей всего проявляя недовольство, но друг с другом совсем не разговаривали. Да и я тоже познакомиться ни с кем не успел.

Кабинет оказался довольно необычным. Размеров не понять, так как всё было во мраке. Единственным источником света был прожектор, который источал яркий свет откуда-то сверху на единственный в комнате совершенно обыкновенный стул, который мне показался очень неприятным.

— Я туда не сяду, — сказал я почему-то вслух.

— Сядешь, — ответил голос из радиоприёмника, — или будешь стоять здесь до посинения, у нас много времени.

На такую дерзость я решил молча покинуть дурацкое заведение, но дверь в коридор оказалась заперта.

— Откройте дверь, вы что творите? — моему возмущению не было предела.

В ответ — тишина. Я нервничал, но на стул не садился. Простояв истуканом с полчаса, попутно извергая гневности в адрес голоса из несуществующего радиоприёмника, я решил сесть на пол. И только моя пятая точка прикоснулась к бетонному покрытию, откуда ни возьмись на полу оказалась лужа ледяной воды. Я промочил джинсы, сразу замёрз и резко встал. Вода тут же исчезла, я даже наклонился и потрогал пол — сухо.

Но джинсы оставались мокрыми. Значит, не причудилось. Это радует. Я решил облокотиться на стену, но всё-таки перед этим пощупать её рукой. Боже, какая мерзость! В темноте я протянул руку в надежде найти что-то твёрдое, а наткнулся на какую-то липкую жижу, мгновенно слепившую мои пальцы. Я одёрнул кисть, подошёл к прожектору, чтобы разглядеть, во что это я там вляпался. Ничего. Совсем ничего. Совершенно чистая рука. Ерунда какая-то.

Простояв ещё минут десять чисто из принципа, я всё же решил прекратить сопротивление и сесть на злосчастный стул.

Лишь только я коснулся стула, всё резко превратилось в туман, и я оказался в детской кроватке. Маленький мальчик полутора лет, который сидит и играет какой-то драной мягкой игрушкой — то ли лисёнком, то ли бельчонком, не разобрать. Рядом за столом громко ругаются мужчина и женщина — это, похоже, мои мама и папа, я помню их по фотографиям. Мама кричит на папу, что тот ей наливает мало водки, по крайней мере, меньше, чем себе. Отец в ответ орёт, что мама съела все пельмени и у них теперь нечем закусывать. Я заплакал. Подошёл отец и отвесил мне тяжёлого подзатыльника, я заплакал ещё громче. Подошла мама и наорала на меня, чтобы я заткнулся. И тут в комнату зашла бабушка, ещё совсем не старая, молча взяла меня на руки и унесла к себе.

Я снова оказался в полутёмном кабинете, сидящим на самом обыкновенном стуле.

Точно, я вспомнил: раньше родители и бабушка жили в одном общежитии. Это потом бабушке со мной квартиру дали, когда родители у меня в пожаре погибли, а она взяла меня на воспитание, чтобы в детдом не забрали.

Но ведь бабуля мне всегда говорила, что мама и папа у меня были добрыми и меня очень сильно любили. А тут такое.

Я совсем не помню своих родителей, они погибли, когда мне и двух лет не было, и впечатления о них у меня сложились только из разговоров бабушки. А она про них говорила всегда исключительно хорошее. Бабуля у меня работала учительницей. Ужас какая строгая. Пока был маленький, мы с ней отлично ладили, а в подростковом возрасте я с ней регулярно ругался. Думал, что бабка меня не любит, что было бы гораздо лучше, если бы мама с папой были живы.

И снова туман, и мне уже пятнадцать лет, и я говорю бабушке какие-то гадости, что-то вроде того, что она меня взяла под опеку только чтобы квартиру получить, разворачиваюсь и иду на выход. Я помню этот момент: я тогда громко хлопнул дверью и шлялся в мороз до полуночи назло. Замёрз ужасно. Но сегодня перед тем, как с размаху брякнуть дверью, я обернулся и посмотрел на бабушку, а она, после всего, что я ей наговорил, тихонечко крестит меня перед выходом.

И снова я оказался на стуле под прожектором. И снова поток мыслей захлестнул меня. Так, значит, бабушка меня любила, и вовсе не из-за квартиры она опеку оформила. Надо будет завтра к ней заехать. Совсем тяжёлая стала, болеет постоянно. А когда я к ней последний раз заезжал? Полгода назад, наверное. И ведь не просит помощи, позвонит раз в неделю, справится о том, как у меня дела. И всё. А я и разговаривать-то с ней не умею. «Нормально, мол, дела. Некогда, потом перезвоню». И не перезваниваю, конечно. Ой, как стыдно-то. Напридумывал сам себе глупости всякие и сам же в них поверил.

Опять туман, и я уже в своей съёмной однушке на окраине Питера. Сижу на кухне, пью чай, собираясь на психологический эксперимент, за который мне обещали пять тысяч и решение всех проблем. Не понял. Я засунул руку в карман и достал пятитысячную купюру. Всё, что ли? Закончилось? Да уж. Неожиданно. И по лестнице вверх подниматься не надо. Я обдумывал две сцены из моего прошлого, которые мне показали жизнь совершенно с другой стороны. Поеду-ка я к бабушке. Чего до завтра тянуть!

***

Всё обязательно будет отлично! Как часто мы слышим эту дурацкую установку. Мне кажется, что это уже не совсем прилично Столько лет трясти перед моим носом морковкой. Всё обязательно будет отлично! Эта теория уже надоела изрядно. Но я повторяю заезженную фразу бодро и ритмично, Хотя эта мантра выглядит очень уж заурядной. Всё обязательно будет отлично! А ведь верю! Живу и верю, вариантов не много. И вроде бы жизнь одинакова и совсем типична, Но по крайней мере, не накрывает унылая безнадёга. Всё обязательно будет отлично! Конечно же будет, только вот, наверное, не часто. Да мне, признаться, это уже не сильно критично, Просто хочу разглядеть в чем разница, для контраста.

После работы

— Привет, милый, устал? — супруга встречала меня у дверей, — садись ужинать, всё готово. Как день прошёл?

— Спасибо, родная, — я был очень голоден, — сегодня вроде бы нормально, не то что вчера.

Я поцеловал супругу в щёчку, сел за стол, отломил большой кусок ржаного хлеба и принялся уплетать овощной борщ.

— Представляешь, сегодня даже Крапивин себя нормально вёл. Не пытался сигануть под автобус, не искал открытых канализационных люков. Ну просто паинька, — хлеб был свежий и хрустящий, а борщ горячий и вкусный, от этого я повествовал о сегодняшних делах с набитым ртом.

— Угу, — многозначительно сказала жена, — ты кушай, потом расскажешь.

— А Соловьёв, представляешь, всё-таки помирился со своей Верочкой, — не унимался я, — дошло до него, наконец-то, что без новой шубы проблему не решить. Козёл он, конечно, изменщик, но семейные отношения — это святое.

Я доел борщ и с обожанием смотрел на супругу в ожидании чуда на второе. Жена заменила пустую от борща тарелку на новое блюдо — картофельное пюре с соевой котлеткой. Шикарно. Мясо мы совсем не едим — религия не позволяет.

— Да, кстати, у Андреева новая книга вышла, презабавненько получилось. Не без моей помощи, конечно. Хочешь почитать? — я говорил, а пюре просто таяло во рту, и как у неё всё так вкусно получается?

— Давай, почитаю, интересно, что он там напридумывал, — жена не сказать чтоб уж сильно проявляла интерес к творчеству моих подопечных, но, видимо, днём, когда я на работе, ей было скучновато, а чтение хоть как-то развлекало.

— А что малыш Копеев? — супруга искренне интересовалась мальчиком, который единственный выжил в страшной аварии, — где он сейчас?

— Да всё нормально с ним, не переживай, — я пытался говорить убедительно, — бабушка на него опеку оформляет, — я решил не рассказывать любимой, что на самом деле всё не так просто. Эти бюрократические процедуры кого угодно из себя выведут.

Я доел второе, и супруга налила мне ароматный травяной чай. Запах разнёсся по всей кухне.

— А знаешь что, — я встал из-за стола, подошёл к жене и ласково погладил её по щеке, — хватит о работе, пойдём лучше чай на веранде попьём. Погода сегодня, спасибо Главному, позволяет.

Мы вышли на открытую веранду, сели на ступеньки и стали с наслаждением пить чай, любуясь облаками под ногами. А лёгкий летний ветерок играл нашими волосами и перьями на крыльях за спиной.

***

Разноцветная мысль Устремляется ввысь. Я готовлюсь отправиться следом. Расправляю крыло, Распушаю перо. Возвращусь, где-то, ближе к обеду. Непутевость идей Без особых затей, Оставляет меня без признаний. Но тебе все равно, Ты со мною давно, Не любители мы состязаний. Не ищу я чудес, Мне хватает небес, Не стремлюсь я повысится в ранге. Возвращаясь домой Обнимаюсь с тобой. Я обычный бесхитростный ангел.

Знакомство

— Ничего не понимаю. Ты кто? — я был зол и нетерпелив. — Где я? — Оглядываясь по сторонам, я пытался вспомнить, что это за место, да и вообще, был ли я здесь хоть когда‑нибудь. Всё указывало на то, что я здесь в первый раз.

Одно я понял точно: нахожусь на какой‑то странной поляне рядом с лесом, где сплошь совершенно незнакомая растительность. И вроде бы деревья как деревья — зелёные, ветвистые, но листья на них незнакомые: на одних чем‑то напоминают пятилистники клевера, на других — отдалённо похожи на еловую хвою, только это не хвоя, а тоненькие листочки. И трава была чужая, и цветы вокруг. Как‑то всё не так.

Но больше всего меня удивлял стоявший напротив мужик. С первого взгляда — мужик как мужик: два глаза, две ноги, две руки, пузик небольшой, лет сорока, наверное. Но только подсознательно чувствовалось, что он какой‑то не такой. И глаза у него казались больше обычного, и нос длиннее — несуразный он какой‑то. И, что самое интересное, как будто полупрозрачный, что ли. Вроде и не видно, что за ним расположено, но угадывается.

Я сидел на земле. Трава была мягкая, а цветы по соседству источали лёгкий незнакомый аромат.

— Ты кто такой? — я повторил свой вопрос и встал. Мужик оказался невысокого роста — на целую голову ниже меня.

— Спокойно, не нервничайте, молодой человек, сейчас всё узнаете, — голос незнакомца был приятным, но чувствовался неизвестный акцент. — Всё просто: вы спите. — Мужик был абсолютно спокоен и сказал это так обыденно, как будто повторял это тысячу раз в день.

— И да, я повторяю это тысячу раз в день, — продолжил он с улыбкой.

— Ты мои мысли читаешь, что ли? — я спросил это в шутку, но незнакомец утвердительно кивнул и улыбнулся ещё шире.

— Да ладно! Как это — сплю? Вот смотри, — и я ущипнул себя что есть мочи за живот. — Чёрт, больно. Ну что скажешь? — Я обращался к незнакомцу.

Мужик скривился — видно, ему было неприятно наблюдать, как я себя щипаю, — и ответил:

— Молодой человек, вы поступаете неразумно. Совершенно не обязательно пытаться оторвать у себя кусок кожи, чтобы убедиться, что вы спите. Можно просто взглянуть вокруг. — Мужчина оглядел поляну, на которой мы находились, высокомерным взглядом и, видимо, предлагал это сделать мне.

Я ничего не стал отвечать, но совету его последовал. И только сейчас, несмотря на ясную «солнечную» погоду, я обнаружил отсутствие светила на небе. Свет исходил откуда‑то снизу: казалось, что светилась вся природа вокруг. Светились деревья, трава — и даже незнакомый мужик. Интересно, почему я этого сразу не заметил?

— Не заметил потому, что не хотел замечать, — мужик опять ответил на незаданный вслух вопрос. — Меня зовут Рик, а вас, насколько я осведомлён, Виктор Подсолнухов. И сейчас вы спите на заднем сиденье автобуса, на котором добираетесь до своего дома. Сегодня на улице хоть и лето, но холодно. Вас разморило в тёплом салоне, и вы заснули, верно?

И действительно, я начал вспоминать, что так оно и было. На улице шёл моросящий холодный дождь, а я с утра был одет совсем не по погоде, ужасно замёрз, когда возвращался домой с работы. Забрался на заднее сиденье автобуса — и, скорей всего, заснул.

— Хорошо, допустим, — я всё ещё не мог поверить в происходящее.

— Дело в том, Виктор, — как ни в чём не бывало продолжал Рик, — что рядом с вами в автобусе сидит милая, симпатичная девушка, и я вам настоятельно рекомендую с ней познакомиться. У неё сейчас сложная жизненная ситуация, и она очень нуждается в вашей поддержке.

— Какая ситуация? Какой поддержке? Почему я должен с ней знакомиться? — Я начинал раздражаться.

— Потому что она об этом попросила, — сказал Рик.

— Кого? — Моё недоумение вырвалось наружу в виде непонятного хрипа.

Но Рик уже поднял руку вверх, громко щёлкнул пальцами — и всё исчезло. Ну, не всё, конечно: просто я вновь очутился на заднем сиденье автобуса, а моя голова лежала на плече у соседа — точнее сказать, соседки.

— Извините, пожалуйста, — промямлил я и взглянул на того, кто дружески подставил мне плечо.

Это оказалась симпатичная брюнетка лет двадцати пяти, с заплаканными глазами и грустной улыбкой. Ничего не ответив на мои извинения, она лишь шире улыбнулась — отчего на моей душе стало как‑то беспробудно тоскливо. Девушка мне очень понравилась, и я решился:

— А можно мне, чтоб загладить свою вину, проводить вас до дома? Вы ничего плохого не подумайте: обычно я не знакомлюсь с симпатичными девушками в автобусах. Вас как зовут? — Я быстро тараторил, чтобы не успеть самому испугаться своей смелости.

Девушка немного засмущалась, но ответила:

— Алина. А с некрасивыми знакомитесь? — Она лукаво улыбнулась; её грусть начинала исчезать. Не дожидаясь моего ответа, сказала: — Проводите, если не шутите. Мне как раз выходить — тут недалеко от остановки.

Алина направилась к задним дверям автобуса, и я вскочил следом.

Мы шли к Алининому дому, непринуждённо болтая о всякой всячине, как будто сто лет были знакомы. Грусть у Алины бесследно исчезла, глаза играли весельем, а я между разговорами думал:

«Интересно, кого это она попросила, чтобы я с ней познакомился?»

***

Так хочется обнять тебя покрепче. Терпеть, признаться, мне уже невмочь, Давай друг другу на ухо прошепчем Всю ночь. По городским загадочным аллеям, Похожим на рапсодию точь-в-точь, Кружить мы будем, словно по музеям, Всю ночь. Под светом белоликой чародейки Спровадим меланхолию мы прочь. И будем целоваться на скамейке. Всю ночь.

Игрок

Лёха, задумавшись, шёл вдоль берега Чёрного моря. Погода была плохая: пальцы на руках замерзали даже в карманах брюк, плечи были приподняты, на голове — капюшон. Лёха брёл по каменистому берегу, запинаясь о камни; в ушах свистел ветер, но Лёха всё шёл, не обращая внимания на погодные катаклизмы.

В голове у молодого человека бушевала единственная мысль: где достать денег. И самое противное — что денег необходимо много. При этом, Лёха уже успел:

- взять кредит в банке на триста тысяч;

- сдать в ломбард золотую цепочку с крестиком за пятёрку;

- обратиться к родителям и занять у них пятьдесят;

- обзвонить всех своих друзей и знакомых и насобирать ещё тридцатку.

Но денег всё равно не хватало. А ведь это такой шанс отыграться! Ему, простому парню, по большому секрету нашептали верную ставку, но взнос должен быть не меньше миллиона. И он обязательно его достанет.

Оставалась одна надежда — надо попросить у Танюхиных родоков. Только как это сделать? Она ни за что не согласится, зная, что он все деньги опять отнесёт букмекерам. Лёха судорожно напрягал свои извилины, сожалел о проданной полгода назад машине — тогда он, как дурачок, поверил какому‑то проходимцу, который обещал стопроцентный верняк. Срочно надо было что‑то придумать. Шестьсот пятнадцать тысяч!.. Он был близок к панике. Лёха был в ломке, но не в героиновой, а в игровой.

Его жена Татьяна с двухлетним сынишкой сейчас находилась у своих родителей. Отношения с ней не ладились, так как она не одобряла Лёхиных игроцких увлечений, и поэтому в молодой семье регулярно происходили ссоры. Буквально пару дней прошло с тех пор, как супруги решили некоторое время отдохнуть друг от друга, и Таня перебралась в отчий дом.

Лёха остался один, но не особо этому огорчился: тишина, покой и пиво по вечерам — красота. И тут Лёхе в голову пришла мысль: дедовские ордена и медали с войны! Точно. У Танюхи дед в войну был полковником — этих орденов от него осталось не сосчитать, вроде бы даже Звезда Героя была. Все проблемы одним махом решатся.

Лёха тут же достал телефон и позвонил жене. Долго извинялся, плаксивым голосом сообщил супруге, что очень сожалеет о случившихся ссорах, и напросился в гости к Таниным родителям, чтобы с ней помириться.

Через полчаса Лёха сидел на кухне напротив жены, хлебал свежеприготовленный гороховый суп и усиленно вымаливал прощения. Дома оказались только жена с сыном — у него как раз был дневной сон, и поэтому никто им не мешал выяснять отношения. Наконец Таня сдалась: они с Лёхой тепло обнялись и крепко поцеловались. Сын проснулся, и молодая мама стала собираться на прогулку, а Лёха напросился помыть за собой посуду. Ребёнок был уже одет, но Лёха так с посудой и не справился, и супруги договорились, что Лёха гулять не пойдёт, а домоет посуду и подождёт их в квартире.

Когда Таня с сыном вернулись с прогулки, в квартире Лёхи не оказалось.

Через три дня Татьяна сидела в кабинете у следователя и давала свидетельские показания по поводу кражи орденов и медалей её деда. А Лёха уже как несколько часов находился в камере предварительного заключения, дожидаясь суда об избрании меры пресечения. Полиции его сдал ломбардщик, к которому Лёха на радостях примчался с наградами. Таня готовилась подавать на развод, а Лёха — отбывать срок.

***

Рассказывать ли детям о войне? А может им сказать совсем немножко? Вдруг хватит детворе двух слов вполне? К чему им знать про голод и бомбёжки? Не вспоминать блокадный Ленинград, Забыть героев братские могилы. Так легче и спокойней во сто крат. В конце концов, мы все же победили. Зачем нам вспоминать концлагеря? Как узников травили едким газом. Ведь удалось же, проще говоря, Искоренить фашистскую заразу. Но в сердце бьётся памяти озноб. Сегодня нам такое и не снилось, Мы не забудем вечно, в жизни чтоб Все это никогда не повторилось! И дети чтобы помнили всегда, Вели с дедами о войне беседы. Как люди в те далекие года, Ковали нам Великую Победу.

Свадьба

I.

Ирка очень хотела замуж. Ну прямо очень‑очень. Хотя если спросишь её, зачем это ей, внятного ответа не получишь. Хотела — и всё тут. А может, и знала. Мечтала надеть белое платье и быть самой нарядной на большом празднике, чтоб все ей комплименты отписывали, чтоб только она — и самая главная. Но основной мотив замужества — это показать всем подружкам: «Смотрите, мол, вы ещё только мечтать начинаете, а я уже замужем».

Красавицей Ирку назвать было сложно, но и уродиной она не была. Как говорят, «сойдёт». Вполне себе стройная миловидная барышня, но, конечно, есть и посимпатичнее, причём намного. Ирка, слаба богу, это всё понимала, поэтому звёзд с неба не хватала, можно сказать, что довольствовалась малым. Выбрала себе жертву и планомерно добивалась своей цели. Чего уж не отнять у неё, так это настырности. Но об этом позже.

С родителями Ирке не очень‑то повезло: вроде как и не бедствуют, но что такое родительская любовь, Ирка знала только понаслышке, да ещё в соцсетях читала. А что ещё читать‑то? Книжки, что ли? Нет уж, извольте, книжки — это не для Ирки. Книжки — для зубрилок, а Ирка — воздушная душа, ей что‑нибудь поинтересней подавай. Вот соцсети вполне себе подойдут. И забавно, и читать недолго. Самое то.

Так вот, стоит Ирка на празднике жизни, организованном в честь неё, и не нарадуется. Всё как задумывала: первая среди подружек своих замуж выскочила. Значит, самая красивая и умная. И муж вполне себе достойный. Хоть и из Перми, но квартирка своя в Пушкине имеется — значит, семья с достатком. Да и профессию получил интересную — журналист. Знающие люди говорят, что очень хорошо парень пишет. Сто процентов — на хорошую зарплату в Питере в ближайшее время сможет устроиться. Да ещё стихи разные пишет для зубрилок прыщавых, которые, — тоже доход, да и не маленький. Вон всякие Пелевины с Лукьяненко как живут! Эх, мечты, мечты… Ну ничего, скоро и Ирка так заживёт. И от родителей своих отвяжется. Как же они надоели со своими нравоучениями! И то им не так, и это не эдак. Ладно, скоро можно их будет послать в пешее эротическое.

А начиналось‑то всё с совершенно случайного знакомства, которое не предвещало никаких будущих преференций. Вообще, Ирка для себя давно сделала вывод, что бесполезные знакомства совсем ни к чему. И действительно, подружек, которые должны от зависти умирать, у неё и так хватало, а кавалеры, которые не подходят под Ирины параметры, ей и даром не нужны. Так что зачем ей новые друзья‑товарищи, которые пользу не приносят? Но это всё лирика.

Позвала как-то её Танька с собой в гости — на новоселье к какой‑то своей подружке. Ну Ирка и поехала. «Ладно, — думала, — хоть люди и незнакомые, но поесть‑выпить на халяву можно и съездить». И ничего, что Пушкин: такси Танька оплачивает.

Народу собралось ни много ни мало — человек десять. Всё молодёжь разношёрстная. Танькина подружка оказалась грустной, неинтересной зубрилкой, да и остальные девчонки были ей под стать. А вот юноши предстали вполне себе перспективными объектами.

Сперва Ирка поулыбалась Роману — высокому черноволосому парню в дорогих очках. Но он оказался болваном: от своей дамочки на шаг не отходил. Потом жертвой был назначен Валентин. Имя, конечно, дурацкое, но не эта причина нестыковки. Валентин хоть и проявил нешуточный интерес к Ирке, но, как выяснилось вскоре, оказался совсем бесперспективным. Работал на каком‑то колпинском заводе — Ирка даже не запомнила кем. И как он среди журналистов оказался? Загадка.

А вот хозяин квартиры оказался очень даже ничего — с будущим. Симпатичный блондинчик. Собственно, будущее ему Ирка собиралась организовать сама. Совместное.

Выждала дамочка момент, когда гости уже изрядно подвыпили. Ирка, кстати, никогда много алкоголя не употребляла: с юности запомнила, как её пьяную чуть не изнасиловали в чужой компании. Она, конечно, никогда против секса не была, но считала, что этот процесс должен приносить пользу — можно и обоим участникам, конечно, но главное — чтоб ей.

Так вот, поймала момент Ирина и разговорилась с Андреем, хозяином квартиры, на кухне. А уж разговаривать как надо она умела: и о жизни своей нелёгкой поплакалась, и Андрея заинтересованно выслушала — не без этого.

В общем, суть да дело — обменялись они номерами телефонов. А то, что парень тогда ещё в отношениях был, это Ирку нисколько не беспокоило. Да и вообще, они с Танькой ведь, по сути, к девушке Андрея в гости приехали. Ну что ж, не повезло бедолаге. Ирка препятствий в этом деле не видела.

«Ладно, — думает, — дальше дело техники. Вон мамка у меня недавно очередной раз замуж выскочила. Новый отчим, конечно, придурок, но деньги неплохие зарабатывает, и мне нет‑нет да и перепадает. Что, я хуже мамки, что ли? Дети, говорят, по жизни лучше родителей устраиваются. И я это правило менять не собираюсь».

Вот с такими мыслями пошла Ирка в атаку на своего избранника — Андрея, то есть. Выбрала нужный момент и написала в «Телеге».

«Привет, — мол, — срочно нужна твоя профессиональная помощь».

Андрей, конечно, отреагировал как надо.

«Без вопросов, — отвечает, — всегда пожалуйста, что нужно сделать?»

В общем, не прошло и недели с момента их знакомства — приехал Андрей по зову Ирки заметку готовить о незаконной мусорной свалке рядом с Питером. Давно известной своим жутким запахом местным жителям, но совершенно не интересной властям. Заметка, кстати удачная получилась, тем и добавила очков Андрею. В интернете много людей ее прочитали, и что самое главное, мусорку вскоре убрали. Дело, конечно, полезное, но для Ирки главное, что заметка закончилась чаепитием у нее в квартире: совершенно случайно оказалось, что девушка живёт неподалёку. Так и закрутились отношения.

Дальше — больше. Но об этом чуть дальше.

А пока стоит Ирка в прекрасном свадебном платье перед толстой тёткой — работницей ЗАГСа — и с благоговением отвечает ей: «Согласна».

II.

Кто‑то может подумать, что Ирка — жуть какая коварная. Но она так совсем не считала. А в чём коварство‑то? Была бы любовь у Андрея — не убежал бы он от своей зубрилки. Так что всё в рамках приличия. По крайней мере, Ирка думала именно так.

А что и говорить, действительно: было бы у влюблённых всё хорошо — так и жить бы продолжали мирно и счастливо. Но, сказать по правде, редко так случается, чтоб душа в душу, да ещё и по молодости. То она чем‑то недовольна, то он… А взаимосвязь между влюблёнными может долго выстраиваться — особенно когда конфетно‑букетный период закончился и началась совместная бытовуха.

Вот Ирка этим и воспользовалась. А Андрей расплылся весь. «Ну надо же, — думал он, — разве такое возможно, чтоб женщина так понимала мужские потребности?» А от самого всего‑то и требовалось: звонить почаще да кофейком пару раз угостить даму.

Долго ли, коротко — расстался Андрюха со своей миловидной, совершенно не знающей, что Андрюхе надо, зубрилкой. Вот он, шанс для Ирки! Но не зовёт к себе её Андрей — выжидает чего‑то.

Ирина, не долго думая, заявилась к нему сама — без вещей пока, конечно, подставить, так сказать, дружеское плечо. Пусть расскажет, какая, оказывается, у него бывшая стервозина. А Ирка пожалеет, конечно, бедненького, удивится, как вообще такое можно с мужчинами творить, — ну и всё в том же духе.

Ближе к ночи и голову ему на плечо положит, и по шее погладит ласково. В общем, как задумывала, так и вышло.

Через пару дней переехала Ира в Пушкин — к молодому и перспективному журналисту двадцати четырёх лет. Начало положено, молодец Ирка! А дальше уже дело техники: кофе по утрам, разговоры о поэзии, в которой Ирка совершенно не разбиралась.

А зачем разбираться-то? Главное — внимательно слушать, активно кивать и правильные вопросы задавать. К тому же буквально недавно Андрей победил в каком‑то большом поэтическом конкурсе и получил в качестве премии аж двести тысяч рублей. Хорошие деньги, ничего не скажешь, — особенно для молодого журналиста, работающего в небольшой муниципальной газете на полставки.

Вот Ирка и размечталась, что не только перспективного себе ухватила, да ещё и богатого. Решила, что теперь такие деньги у них регулярно будут. А как по‑другому? Раз в одном конкурсе выиграл — значит, и в других победит. Не иначе.

А раз так, то пора и к свадебке готовиться, пока у парня любовь не прошла, да кто-нибудь похитрее Ирки не перехватил ненаглядного. Потихоньку стала вечерами Ирка вслух размышлять о свадьбе, о том, как это здорово для отношений, что счастливая женщина и счастливая замужняя женщина — это две большие разницы.

Ну вот и сломался Андрюха. Назначили-таки свадьбу. Тряхнули родителей, взяли кредит — и вперёд! А дальше уж как пойдёт.

Ирка была вне себя от счастья. Добилась своего! Можно уже не притворяться любителем поэзии… Хотя нет, надо бы до свадьбы потерпеть, чтоб не передумал парень.

А деньги‑то у Андрея кончаются — и достаточно быстро. И новых барышей не предвидится. Но Ирка не переживала: уж она‑то знала, как мужика заставить зарабатывать себе на счастливую жизнь. Уж поверьте.

К тому же помнила: ведь знающие люди говорили про Андрея, что хорошо парень пишет, далеко пойдёт. Так что всё, по её мнению, должно было быть просто замечательно.

Гнала прочь Ирка неправильные мысли: не может ничего плохого в их будущей семье случиться. Недаром она столько сил и времени на этого Андрея потратила.

С тем и готовилась к свадьбе: тамаду хорошего искала, платье свадебное заказывала да ресторан выбирала.

III.

Свадьба свадьбой. Штука, конечно, важная и полезная. В конце концов, сколько красивых фоток в соцсетях теперь с Иркой в свадебном платье гуляет. Но надо как-то дальше жить. А как жить, если Андрей денег приносит столько, что даже на маникюры Иркины не хватает? Она его и ласково просила, и с наездами, а он больше не приносит, зараза. И ведь в конкурсах поэтических участвует, и побеждает где-то даже, но денег почему-то больше не становится. Дипломчик какой-нибудь никому не нужный принесёт — и всё.

Ой, нет, как же Ирка забыла-то? Чайник вот ещё подарили. И на кой чёрт Ирке чайник? Если денег даже на чай не хватает. А Андрей вроде бы старается. На целую ставку в газету перебрался, в интернете подрабатывает, рекламные статейки пишет, а денег как не было, так и нет. Как сквозь Иркины пальцы утекают.

Делать нечего, пришлось устроиться Ирине на работу, хотя в её планы это совсем не входило. Месяц проработала администратором в частной медицинской клинике. Вроде бы и работа не бей лежачего: всего-то и надо посетителя встретить, в компьютер данные заколотить и к нужному врачу отправить, и зарплата неплохая, даже немного больше, чем у Андрея. Но не смогла Ирина трудовую деятельность вести. Там опять же притворяться надо, якобы ты всем посетителям рада, разговаривать учтиво, улыбаться регулярно.

Нет уж, спасибо, до свадьбы перед муженьком напритворялась, хватит. Хочется пожить такой, какая есть. А какая же Ирка есть на самом-то деле? Эгоистка, каких свет не видывал. И Андрей, когда это понял, места себе не мог найти. Это же надо было так обмануться!

А Ирка совсем обнаглела, всё говорит мужу: «Можно, мол, теперь не притворяться, теперь ты мой, никуда не денешься». Одна проблема: муж-то хоть и её, а денег явно недостаточно для Иркиного счастья. Пусть Андрей и перспективный, но сколько ещё этих перспектив дожидаться? Ей всё и сразу подавай, она ждать не привыкла.

Побыла Ирка кое-как полгода женой, да и предложила супругу пожить немного раздельно, так сказать, для обострения чувств. Неделю живут, две, а чувства у Ирки никак не обостряются. Даже, можно сказать, совсем пропали. А тут и заявление на развод от Андрея поступило.

«Ладно», — думает Ирина, подписывая заявление, — «первый блин комом. Впредь буду умнее, нечего молодых в мужья выбирать, надо постарше, чтоб он капитал к женитьбе уже успел сколотить».

***

Вокруг тебя как будто бы тоска, На сердце, видно, острая заноза, Заметно вена вспухла у виска, И на ресницах проступили слезы. А мне, признаться, хочется скорей Забыть твои любовные интриги, Твоих коллег, знакомых и друзей Забыть про ссоры, и забыть про крики. Пустующий предутренний перрон, Скучает молодая проводница У входа в спящий фирменный вагон, В котором больше суток мне томиться. Ты всё молчишь и смотришь в пустоту, Секунды замирают, словно слайды. "Я был не прав, и полюбил не ту, Всё кончено, простите и прощайте".

Дед

Не застал я своего деда в живых. Рано он ушёл из жизни, видимо, война сказалась. Да что и говорить-то! На ком же эта война проклятущая не сказалась? В каждой семье советской то ли муж, то ли сын, то ли отец на фронте побывал, а сколько ж с этого фронта не вернулось? А кто вернулся, тот либо больной на тело, либо на голову. Много страданий принесла та война.

Так вот, хороший, говорят, Николай Васильевич, ну, то есть дед мой, мужик был, справедливый. Не даром люди председателем профсоюза целого завода его выбрали. В каждую проблему вникал, и в бытовую и в заводскую. Всегда за справедливость стоял. А справедливость, она ведь штука сложная. Это не то, что всë поровну разделить, тут по-другому надо разбираться. А как же! Один рабочий лодырь-тунеядец, второй - передовик, и что? Неужели им зарплата одинаковая? Конечно, нет! Передовику - премия, тунеядцу - штраф. А если этот передовик по вечерам пьяный жену с детьми по посёлку с топором гоняет? Вот! Разбираться надо. Николай Васильевич и разбирался.

Говорят, когда его хоронили, то весь посёлок на похороны пришёл. А как же! Все его знали. Уважали и прислушивались. Совета просили. Справедливого.

А еще раньше Николай Васильевич работал председателем колхоза, как с войны вернулся, так его сразу и выбрали. Хозяйство маленькое, не больше ста дворов, да и работников мало. Все рабочие руки в те года, в основном, в леспромхозы подались, там хоть и условия похуже, но зато зарплаты повыше. В общем, Николай Васильевич тянул хозяйство как мог. Тянул-тянул, да не особо вытянул. Началось укрупнение колхозов и его хозяйство объединили с соседними. А он с семьёй переехал в рабочий посёлок на окраину города. Сам устроился на завод мастером, а жена его туда же кладовщиком. Ну, и через некоторое время Николай Васильевич был избран Председателем профсоюза завода.

При этом обычный мужик был, компанейский, ничто человеческое ему не чуждо, и праздничные семейные застолья, конечно, старался не пропускать. Бывало, выпьет пару стопок беленькой, разойдётся за столом, и давай своего шурина, то есть брата жены, клеймить почем свет стоит.

- Ты, - говорит, - Петя, гад, такой разэтакий, всю войну у жены под подолом просидел, инвалидность себе выдумал, а у меня, пока ты прятался, ботинки к палубе примерзали. Нехороший, ты, - говорит, - человек, Пётр. Жена, конечно, вступалась за брата своего, но толку было мало. А ведь на самом деле, кто ж его знает, прятался шурин или нет, может, действительно инвалидом был. Да только Николаю Васильевичу эта правда не интересна была. Молодой здоровый мужик, пусть и инвалид, по его мнению, должен был фронту помогать, хоть в тылу, но в армии. Что тут скажешь? Может и действительно так.

Имел право Николай Васильевич на такое мнение, так как с 1941 года служил он в Северном флоте, стрелком палубного орудия на небольшом сторожевом катере в звании старшего краснофлотца. Нёс вахту в проливе Горло в Белом море, защищая Архангельск от вражеских кораблей и подводных лодок, встречал Северные конвои, те, что из Западных портов Америки к нам в страну оружие и провиант доставляли по ленд-лизу. Немцы об этих конвоях тоже знали, и всячески старались их потопить с помощью своей авиации, подводных лодок и надводных кораблей. Вот и случались морские стычки, большие и не очень, всю войну, вплоть до Победы. Что и говорить, и в море, и на земле, и в воздухе весь Север активно сопротивлялся немецко-фашистским захватчикам, не даром заполярный город Мурманск носит почетное звание Город-Герой. А налеты вражеской авиации на северные города, которые случались с завидной регулярностью? Ну, а палубное орудие, чем не зенитка? Вот и стреляли по самолетам-бомбардировщикам наравне с назеными зенитчиками. Говорят, что Николай Васильевич, хорошо стрелял, метко, не один самолет подбил, за что и был награжден орденом и медалью.

Не много рассказывал дед о войне, но одну историю поведал. В самом начале войны, в 1941 году, встал дедов катер на вахту в пролив Горло, охранять вход в Белое море. Пролив как раз соединяет Белое море с Баренцевым. К тому времени на Архангельск уже было совершено несколько налетов немецкой авиации, да и подводные лодки к Белому морю подходили. И, будучи на боевой вахте, заметил Николай Васильевич что-то непонятное в море, а надо признаться, что до того дня, никто из экипажа катера вражеских подводных лодок не встречал. Так вот, позвал, дед офицера на помощь, указал, на непонятный предмет в море, приближающийся к катеру, и всеобщими усилиями предположили, что это рубка немецкой подводной лодки выглядывает из волн. Конечно, объявили боевую тревогу, стали палить из всех орудий, скинули с десяток глубинных бомб, а оказалось, что это плот бревенчатый из Двины в море унесло, плот воды набрал, встал вертикально, да так и плыл. Такая вот история. И смех, и грех.

Победу все ждали с нетерпением, но, когда война закончилась, молодые солдаты и матросы, младше 1916 года рождения, остались служить до конца 1946 года. Такие законы тогда были. Но Николай Васильевич не роптал. Надо, значит надо. Продолжил служить во флоте и восстанавливал нашу любимую Родину.

Говорят, хороший мужик был, Николай Васильевич. Жаль, что я не застал его живым.

***

Тише, товарищи, тише — Память народа здесь дышит. Вечная скорбь по погибшим в войну В пламени огненном рыжем. Тише, вы слышите? Тише — Птицы воркуют на крыше. Души бойцов, кто не встретил весну, Тех, кто когда‑то не выжил. Тише, ну что же вы? Тише — Горечь страданий здесь свыше, Тех, кто в семнадцать обрёл седину В зареве огненных вспышек. Чтоб не забыть нам мальчишек, Тех, кто навек неподвижен, Кто умирал и в бою, и в плену, — Тише, пожалуйста, тише.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.