Александр Корнилов
От Онеги до Непрядвы

«И приидоша князи белозерстии, крепцы суще и мужествени на брань, съ воинствы своими: князь Федоръ Семеновичь, князь Семенъ Михайловичь, князь Андрей Кемский, князь Глебъ Каргопольский и Цыдонский; приидоша же и Андомскиа князи…»

«Сказание о Мамаевом побоище».

Пролог.

Поздняя осень обдувает холодным ветром славный город Геную, столицу республики святого Георгия, гоняет туда-сюда опавшие листья, закручивает небольшие пыльные смерчи. Прохожие кутаются в плащи и накидки, стараясь поскорей укрыться от промозглой осенней погоды, погреться у камина или жаровни. Но хорошо защищают от ветра стены палаццо Дукале, дворце-резиденции дожей, правителей республики, а внутри пылают дрова в камине, пышут теплом жаровни с багровыми углями в кабинете дожа. Двое у камина попивают подогретое вино из дорогих стеклянных кубков и ведут неспешную беседу, кутаясь, однако, в меховые накидки. Один в красном шелковом облачении, с четырехконечным крестом на золотой цепи – кардинал*, архиепарх-митрополит Генуи, второй в богатом мирском костюме – дож Доменико Фрегосо. Если присмотреться внимательно, то станет видна наигранность их спокойной неторопливости, ведь оба испытывают некую озабоченность, да и неспроста. Уж очень неспокойный на дворе год – 1377 от Рождества Христова. Борьба вокруг святого престола дошла до того, что на данный момент целых два папы проклинают друг друга, и каждый требует признать истинным именно его. А война республики святого Георгия и республики святого Марка, Венеции, вступает в решающую фазу. И папская курия*, и республика близки к истощению финансов, поэтому срочно необходимо изыскать дополнительные ресурсы.

– Как Вы считаете, монсеньор, верно ли докладывают наши агенты, в частности негоциант Некоматто из Таны*, что в случае получения возможности вести торговлю напрямую с северными варварами, минуя московитов, наши прибыли станут поистине огромными?

– О да, мессир Доменико, полагаю, что сие возможно, однако, не только о мирском надлежит нам заботиться. Приведение схизматов* московитов в лоно католической церкви – вот наша первостепенная задача на Востоке. Литва уже вот-вот примет крещение из рук легатов святого престола, а там должна наступить и очередь Руси, Московского и других герцогств.

– Тем не менее, насколько мне известно, на Руси никто не горит желанием претворить в жизнь эти смелые проекты, более того, – дож слегка коснулся набалдашником трости медного гонга, висящего рядом. Мелодичный звон разнесся по палаццо, и расторопный слуга тут же возник у стола, поменяв кувшин с вином на более подогретый.

– Так вот, – продолжил сеньор Доменико, – все знают об ослином упорстве русичей в вопросах веры, а их князья и купцы вовсе не намерены давать нам свободу торговли на севере их страны.

– О, мессир Доменико, против варваров должно действовать именно варварскими методами, а лучше всего это сделают другие варвары.

Вы в курсе о работе нашей агентуры с этим дикарем из Орды, Мамаем*, кажется?

– Безусловно, монсеньор, тем более, что с ним работают и наши агенты. Дикарю нужно много золота, чтобы нанять войско и завоевать всю Русь. Дело в том, что у себя в Орде он не может стать ханом, так как не принадлежит к правящей династии. А на Руси он мечтает создать для себя еще одну Орду. Сейчас, чтобы получить средства на войну, он обещает нам многое, считайте, всё. Но вот как он заговорит, если, получив помощь, завоюет Русь? Дикарь – он и есть дикарь, для него не существует понятий чести, поэтому надо бы заранее принять меры…

– Ну пока он воюет на Руси, ибо завоевать ее отнюдь не просто, мы надавим на Литву, окрестим ее и сможем пугать Мамая союзом Литвы, Польши, Венгрии и Ордена. Да и в Сарае не весьма доброжелательно отнесутся к потере русского улуса. Так что Мамаева Орда будет между молотом и наковальней. Ему придется выполнить договор с нами.

– А Вы, монсеньор, слышали об этом новом оружии, стреляющем с грохотом и дымом?

– Ну конечно, мессир, святой престол всегда в курсе всех военных новинок. Правда, это оружие весьма ненадежно, поэтому мы с Вами выберем старое и проверенное оружие – золото. Да, звон ваших лир* будет поубедительнее грохота этих бомбард*! – воскликнул кардинал, потирая руки и залпом допив свой кубок.

– Но, монсеньор, республика сейчас испытывает определенные трудности с финансами, вы же знаете, война…

– О, не волнуйтесь, мессир, определенное участие в финансировании этой операции примет и святой престол. Главное, что требуется от республики – это немедленное снаряжение нескольких боевых галер для доставки золота в Тану. Это должны быть лучшие корабли с отборными экипажами, чтобы гарантированно доставить…

– Разумеется, монсеньор, мы отправим корабли как только нужная сумма будет в наших сундуках, невзирая на зимние штормы.

Мессир Доменико встал и, подойдя к кардиналу, склонил голову.

– Благословите, святой отец.

– Благословляю, сын мой! – торжественно произнес кардинал, осеняя голову дожа крестом, – и прошу объявить, что в случае успеха всем участникам этой сложной операции будут отпущены все грехи!

– Амен! – подытожил дож.

А на Руси в это время – зима, морозы сковали реки и озера, превратив их в отличные дороги, по которым так легко мчаться на тройке добрых коней! А красота-то какая! Могучие деревья как серебряной чеканкой украшены инеем, снег играет на солнце как бриллиант, ели под снежными шапками – как боярыни в дорогих уборах, под белым покрывалом скрыты ухабы, валежник, болотина. На закате вечерняя заря дивно красит всё в розовый по синему цвет. Все краски на снежном фоне смотрятся ярче, насыщеннее. По замерзшим руслам рек и речушек, срезая путь и по краям болот, идут санные обозы, громко скрипят полозья, пар валит от коней, тянущих груженые сани. Возчики в тулупах, сидя на возах или шагая для разминки или сугрева рядом с возами, довольны – хорош зимний путь.

На берегу Плещеева озера, в Переяславле-Залесском, в старейшем Никитском монастыре, в натопленной келье беседуют двое. Один –невысокий, в простом подряснике, однако на груди его на золотой цепи – роскошная пангия*, символ высшей церковной власти. Второй – в таком же простом подряснике, высокий, поджарый и, судя по запястьям рук, владеющий немалой силой. На его груди – серебряный пастырский крест.

– Знаю, о чем задумался ты, брате Сергие, – наконец нарушает тишину митрополит киевский и всея Руси Алексий. Он говорит с усилием, видно, что он очень стар и, пожалуй, не совсем здоров, однако, привычным усилием воли заставляет себя подавить слабость ради важного разговора, – но об этом – после. Сей же час будем говорить о насущном. Ведомо, что фряги* Мамаю дают злато, много злата, дабы он с нанятым войском поработил Русь и основал тут свою, Мамаеву Орду.

– А взамен оный Мамай дозволит фрягам торговать в завоеванных землях как хотят и чем хотят, так, отче? – продолжил Сергий, игумен Троицкой обители под Радонежем.

– Истинно так. Мамай завоюет Русь, но война его ослабит так, что Залесскую Русь тут же захватит Литва, в которой вот-вот победят католики, – продолжает Алексий.

– Сие будет концом Православия и языка русского, концом Руси, – сурово подытожил Сергий.

– Потому надлежит тебе, брате, принять на себя труды особые, кои сейчас я несу на плечах своих. Сохраним Веру – сохраним Русь, – подытожил Алексий твердо.

– Пока жив – не оставлю дела наши, ибо это и есть наш крест. Фряги и так в донском улусе у Мамая как у себя в дому хозяйничают. Три лета тому назад некий фрязин Лука* на ладье поднялся по Дону, переволокся в Волгу, вышел в море Хвалынское и там торговал да грабил. Потом надумал с добром награбленным в обрат идти, да нарвался на ушкуйников новгородских, а те живо растолковали фрязину, что не его тут места. Жив остался и в Тану пешим ходом пришел.

– Вот и от шильников да ухорезов новгородских польза, – слабо усмехнулся Алексий.

– Пришел, – продолжил Сергий, – да каменья самоцветные припрятанные принес и поведал своим, что и торговать, и разбойничать в тех краях прибыльно. И это лыко им в строку, чтобы Мамаю помочь. Потому, отче, правы мы с тобой были, когда вельяминовскому отцу Герасиму поручили с Иваном Вельяминовым* в Орду ехать и уши тамо открытыми держать.

– Были от него вести, что Иван в чести у Мамая, что Мамай ему при своей власти московское тысяцкое* обещал. Только, мыслю я, быть ему при Мамае на Москве тысяцким, в холопском звании*, – задумчиво произнес Алексий. Потом кивнул на кувшин на столе:

– Налей-ка, брате, по чарочке, там настой на меду целебный. Стар я, силы подкрепляю напитком сим. И себе налей, выпьем за наше дело.

Сергий приподнялся и, взявшись за кувшин, наполнил стоявшие на столе две серебряные чары.

– Ну, брате, позвоним чашами! – торжественно произнес Алексий. Чаши звякнули, соприкоснувшись краями…и о, чудо! Не два смиренных служителя Церкви – два воина Бог знает в каком поколении сидели за столом прямо и смотрели твердо. Ибо оба – и митрополит Алексий, и игумен Сергий, были из старинных боярских родов*, а боярин, муж бо ярый, прежде всего – воин. И отцы их также как воинов с пяти лет воспитывали, учили всякой воинской премудрости. Вот и взыграла вдруг кровь, проснулась воинская составляющая их воспитания. Выпили , поставили чаши на стол.

– Благослови, отче, продолжать труд твой, – Сергий опустился на колени перед предстоятелем русской церкви.

– Благословение Господа Бога и Спаса нашего Исуса Христа на рабе Божии Сергии всегда, ныне и присно и во веки веком. Аминь, – произнес Алексий, перекрестив Сергия.

Они еще долго сидели, попивая нехмельной мед и обсуждая детали противостояния католической ереси. Именно в этой келье затерянного среди заснеженных лесов монастыря ковался сейчас меч, коему суждено погубить тех, кто придет с мечом на Русь.

Слова, отмеченные звездочкой.

Кардинал – высший церковный титул в католической церкви, выше только папа римский.

Папская курия – главный административный орган Святого Престола и Ватикана и один из основных в Католической церкви.

Тана – город-колония генуэзцев в районе современного города Азов.

Схизматы – это верующие, отколовшиеся от основной церкви из-за разногласий в обрядах или толковании священных текстов. Католики считали схизматами Православных, хотя по факту откололись от Вселенской церкви как раз они.

Мамай – беклярбек и темник Золотой Орды. С 1361 по 1380 год, в период «Великой замятни» (длительной междоусобной войны в Золотой Орде), от имени марионеточных ханов из династии Батуидов управлял западной частью (временами также столицей) Золотой Орды – Мамаевой Ордой.

Лира – денежная единица в Генуэзской республике.

Бомбарда – самое первое огнестрельное орудие в Европе.

Пангия – часть архиерейского облачения, небольшая икона, носимая на груди.  На архиерейских панагиях чаще всего бывает изображена Пречистая Богородица.

Фряги – итальянцы, здесь – генуэзцы.

Фрязин Лука – Лукино Тариго.В 1374 г., выйдя из генуэзской колонии Кафы (современная Феодосия) на небольшой галере (фусте), он пересек Азовское море, достиг Таны (Азов), а затем поднялся вверх по реке Дон. По суше, в самом узком месте между двумя реками, его люди перетащили волоком судно на Волгу, по течению которой спустились вниз до Каспийского моря. Выйдя в море, они «увидели там много кораблей», занявшись торговлей и пиратством.

Иван Вельяминов – сын последнего тысяцкого Москвы. Он не получил звания своего отца. Обидевшись и задумав сохранить звание тысяцкого, с купцом Некоматом в 1375 году бежал в Тверь, чтобы помочь получить Тверскому князю Михаилу Александровичу ханский ярлык на Владимирское великое княжение. Московское войско осадило Тверь, и Михаил Александрович вынужден был сдаться, согласившись на все жесткие условия Московского князя. Иван Вельяминов в это время был в Орде, где и остался. В 1378 году, после возвращения Некомата, Иван Вельяминов попытался тайно вернуться в Тверь, но был схвачен в Серпухове, и оба были казнены 30 августа 1379 года на Кучковом поле в Москве, несмотря на то, что род Вельяминовых был одним из богатейших и знатнейших – великий князь называл отца Ивана Васильевича своим дядей. В Московском государстве это была первая публичная казнь.

Тысяцкий – должностное лицо княжеской администрации в городах. Первоначально тысяцкий был военным руководителем городского ополчения («тысячи»), которому подчинялись десять сотских. В дальнейшем наряду с военными функциями в руках тысяцких сосредотачивались полномочия по отдельным областям городского управления (городской суд, административный контроль в сфере торговли).

Холоп – несвободное население в Киевской, Удельной Руси и Русском государстве. По правовому положению холопы приближались к рабам. Зависимых людей их господа могли продавать, покупать, дарить, передавать по наследству или отдавать дочерям в качестве приданого. В отличие от податных слоёв населения, холопы не платили подати. Холопы делились на две категории: – страдные люди – ремесленники и хлебопашцы, работающие на господина и приказные люди – слуги, ключники, тиуны (управляющие), представители сельской администрации и т.п..

…Из старинных боярских родов – Алексий, в миру Елевферий, родился в 1292 году (по другим данным, 1304) в Москве в семье боярина Феодора Бяконта, выходца из Черниговского княжества; – Сергий, в миру Варфоломей – сын знатного ростовского боярина Кирилла.

Глава 1.

Смеркалось, грохот битвы стихал, время от времени со стороны Вожи-реки* в сторону обоза выносились всадники, одиночные и группами, с ошалевшими глазами, на скаку хватали бурдюки с питьем, сдергивали с костров жарившееся для них мясо и галопом неслись дальше, в наступающую ночь, уходя от погони. Редко кто спешивался, чтобы прихватить что-то ценное или подсадить в седло жену или просто какую-то бабу, видимо, свою или убитого знакомца. Ибо это был разгром, полный разгром. Не было видно ни мурз, ни тысячников, все полегли, когда страшный вал московско-рязанской бронированной конницы рухнул на рысивших воинов Орды, у которых после переправы просто не хватило места для разгона в атаку. Вот и шли рысью, пуская почти безполезные стрелы, когда урусы* сомкнутым строем ударили в копья, опрокинули назад на берег и в саму Вожу и, бросив копья с наколотыми воинами, принялись рубить скученный тумен*. Задние урусы ловко вскакивали на седла и стоя пускали стрелы в гущу врага. Конечно, воины Орды были не дети, урусы тоже несли потери, но все равно это был разгром. Погибли знатные мурзы – Хазибей, Кавергуй, Карабулук, Кострук и сам Бегич, которому Мамай и поручил нагнать страху на урусов. Потому и уносились выжившие в степь, нахлестывая коней и надеясь на ночную тьму.

В обозе никто не спал. Кто мог – бежали к запасным табунам, которые должны были пастись поблизости, но большая их часть была спугнута табунщиками и беглецами и уходила в степь, так что разжиться конем было непросто. Выпрягали коней из арб и телег, садились верхом и тоже уходили. Некоторые решились спасаться даже пешком, ибо судили по себе: – уж они бы после победы не просто перебили всех урусов, а запытали бы до смерти. Того же ждали и для себя.

Отец Герасим выбрался из-под арбы, где благоразумно пережидал бегство разбитого Бегичева войска. Шальные с перепугу ордынцы, увидев в своем обозе русского попа, могли и рубануть походя. Тогда все усилия, приложенные отцом Герасимом пошли бы насмарку. Чего только стоило втереться к фрягам в доверие и прикинуться согласным пока тайно перейти в католичество, а ведь это было даже не половина дела. Надо было подвести своего господина, знатнейшего московского (увы, бывшего московского) боярина Ивана Вельяминова к мысли о необходимости сообщить в Москву о кознях католиков. Правда, Иван, сразу уразумев, чем грозит всей Руси, а не только Москве, победа Мамая, а затем Рима, сам отправил своего домашнего священника на Русь с войском Бегича, что тоже было непросто обставить. Но тут помог Сарский епископ* Матвей, подсказавший верное решение. В набег с Бегичем шли две сотни донских бродников – людей русского языка и Православной Веры, в основном таких же русичей. Бродники еще со времен Батыя служили Орде, охраняя броды через Дон и другие реки, а заодно – западную границу Орды. Им разрешалось заводить семьи, иметь скот и огороды. Они сами выбирали себе сотников, а вот тысячниками были уже ордынцы. Иногда они ходили в походы вместе с ордынцами, но после начала междоусобицы в Орде стали уклоняться от участия в них, ибо оставлять дома и семьи стало опасно. Кое-кто уже переправил семьи на Русь, некоторые и вовсе мечтали насовсем туда уйти. Таких ордынцы и называли казаками – людьми, ушедшими от своего народа. Епископ пользовался у бродников большим уважением, и отказать ему не посмели бы. Он и нашел таких, кто собирался уйти на службу на Русь, аж две сотни. Выбрал для такого дела троих родичей, свел их с отцом Герасимом и приказал делать все, что он прикажет. Так и попал отец Герасим в ватагу бродников в качестве травника, умеющего лечить раны. Сказать по правде, не силен он был в лекарском деле, но для солидности бродники выдали ему кожаный мешок с сушеными травами, острый маленький ножик и щипцы для вытаскивания наконечников стрел. Весь путь до Вожи эти трое бродников ехали рядом с его арбой. Старшой в этой тройке, которого звали Никон Савич, далеко не молодой уже воин, лет так около шестидесяти, пользовался в ватаге большим авторитетом, даже их сотник всегда с ним советовался, а другой сотник прислушивался. Второй – его сын Андрей, со странным прозвищем Княжич, матерый вояка тридцати годов, и третий – братан* Андрея, сыновец* Никона Даниил прозвищем Чур, самый молодой, чуть старше двадцати, но по ухваткам судя отнюдь не новичок. Надо сказать, что без их помощи и защиты отец Герасим наверно и не доехал бы до Вожи, ибо нынешние ордынцы, очерствевшие в беззакониях, скорей всего не посчитали бы нужным соблюдать древние повеления ханов не трогать священников, а просто убили бы его, предварительно ограбив. Однако, связываться с бродниками им явно не хотелось, поскольку при всех равных условиях бродники были куда здоровее ордынцев, а, значит, могли дальше метнуть сулицу, имели более тугие луки и более длинные копья, а их сабли в более длинных и сильных руках могли развалить противника наполы*. Да и кони у бродников были выше и сильнее. Так что путь от ставки Мамая до Вожи-реки отец Герасим проделал безопасно и даже с комфортом, поскольку к верховой езде был не очень привычен, вот и посадили его на обозную арбу. Тряско, скрипуче, пыльно, но все-таки не пехом и не верхом. Бродники ехали рядом и распевали свои протяжные песни:

– По крутым горам по диким степям

Между трёх дорог,

Между Сарайской, другой Рязанской,

Третьей славной Киевской

Он проезживал вот, наш Добрынюшка,

Сваво коня доброго…

Отец Герасим дивился: – на Руси про старых богатырей народ почти позабыл, а тут простые люди помнили! Правда, не былинным был распев, а степным, с подголосками, но ведь помнили же! Дивно это было хорошо начитанному ( а разве взяли бы Вельяминовы неграмотного в домовую церковь?) священнику.

Перед битвой Никон прискакал и строго наказал отцу Герасиму никуда из обоза не отлучаться, а укрыться поблизости от арб обоза бродников и ждать. На недоуменный вопрос сурово ответил:

– Побьют ныне ордынцев, как Бог свят – побьют. Полки у русичей изрядные, да и сам князь великий тут. Ну а мы поможем чем можем, – поднял коня на дыбы, крутанулся на месте и умчался в сторону войска, откуда уже начал нарастать шум боя.

И теперь, выбравшись из своего укрытия, отец Герасим гадал – когда же объявятся бродники и с какими вестями. Когда стемнело, он поджег заранее приготовленные дрова от головни недальнего покинутого костра, и тут, как по сигналу, из темноты мягко, без стука копыт, выехали трое всадников.

– О, вот это любо, отче. Костер нам в самый раз будет, – добродушно проворчал Никон, спешиваясь и привязывая коня к арбе. Следом спешились и Андрей с Даниилом. Сняли с коня рогожный куль, из которого капнула кровь, отчего отец Герасим испуганно дернулся.

– Да конина там, не робей, отче. Махан* свежий, сейчас жарить будем, а то с утра не евши-не пивши. Чур! – позвал Никон. Даниил понятливо кивнул и исчез в темноте. Андрей вытащил из куля кусок мяса и начал резать его на тонкие ломти, насаживать их на прут и прилаживать над огнем. Вскоре из темноты вынырнул Чур, неся под мышкой бурдюк, а на плече – мешок. Подойдя, положил все на траву у костра. На вопросительный взгляд Никона пояснил:

– Айран* тут. Ни кумыса, ни бузы не нашел. В мешке – лепешки и сыр.

– Ну добро, – кивнул Никон, – Андрей, как мясо?

– Готово, бачко*, доставайте лепехи, – и когда Чур разложил четыре лепешки, Андрей ножом стал снимать на них мясо с прутьев.

– Благодарствую, люди добрые, – подал голос отец Герасим, – я не ем конину, мне бы сыру чуток.

– Бери, отче, – Чур великодушно вынул из мешка половину круга сыра и подал священнику, – кушай вволю, вроде в пути пост не надоть соблюдать.

– Так, сыне, однако, и усердствовать не стоит. Заморил червячка – и слава Богу.

– Ну тогда, отче, благослови трапезу нашу, – попросил Никон. Отец Герасим встал и прочитал Исусову молитву, бродники ответили:

– Аминь. Благословите покушать.

– Бог благословит.

После этого первым откусил лепешку с мясом Никон, а затем принялись за еду и остальные, запивая ее айраном, налитым в деревянную миску, поскольку чашек или кружек не было, а чарки, бывшие у каждого бродника, на такое питье не годились. Когда поздний ужин был закончен, Никон объяснил план дальнейших действий.

– Ну вот, завтра поутру русичи переправятся на этот берег и заберут обоз. Добычи тут, почитай, никакой и нет, в набег шли, так что окромя ясырей* брать нечего. Табуны все угнаны или разбежались, а в арбах да телегах только снедь да одёжа запасная. Ну сколько-то справы воинской есть, стрел много. Так что дуван дуванить* недолго будут. Наше дело, робята, отца Герасима какому ни есть воеводе сдать, а самим поблизости держаться, пока до больших воевод не дойдет. Там уж все и поведаем.

– А что, сыне, – обратился священник к Никону, – неужто и вправду помогали вы русичам?

– А то! – гордо ответил тот, – как только русичи в напуск пошли, наши две сотни, кои ордынцами были в передние ряды поставлены, во всю прыть конскую в стороны прыснули, да еще и из луков по орде вдарили. А потом панику навели, стали кричать по-татарски, что окружают нас. Ну тут ордынцы и перепали, струсили. Не тот батыр ныне пошел в Орде!

– А где ваши сотни-то?

– Так кто куда, отче. Не всем любо на Москву идти. Кто до Рязани решил податься, кто в Новгород, а кто и в Хлынов городок, не слыхал про такой?

– Как не слыхать! Живут тамо самые отпетые ухорезы из ушкуйников*, коим и Новгород не указ. Так что, окромя вас, боле никто Москве и не пожелал служить?

– Пожелали, поболе полусотни сабель, – вставил Андрей, – ну и мы трое с тобой, отче. Только та полусотня на том берегу осталась. Мыслю, они поутру первые сюда и прискачут.

– А до утра недолго и осталось, давайте спать-почивать, робята, день назавтра долгий да хлопотный будет, – подвел под разговором черту Никон, – спите, я первую стражу сам постою. Ангела-хранителя вам в сон.

Отец Герасим, пробормотав молитву, улегся под арбу, завернувшись в ордынский тулуп, а Андрей с Даниилом завернулись в мохнатые плащи-бурки* из войлока, которые переняли у жителей предгорий Кавказа, и также улеглись. Никон, также в бурке, встал спиной к костру, оперся на пику и замер неподвижно.

Проснулся отец Герасим от того, что лицо и борода намокли от росы и тумана так, как будто на него водой плеснули. Обтерся рукавом подрясника, осмотрелся и ничего не увидел: – густой белый туман был так плотен, что в пяти шагах ничего не было видно. Стоящий в дозоре Андрей, увидев, что священник проснулся, спросил:

– Чего, отче, не спится?

– Так, вишь, намочило всего, аки в воды ввергли мя…

– Ништо, солнышко встает – высушит. А коли уж не спишь, так отломай от арбы сухую деревяху какую, да огонь разведи. Поджарим махан, да поснедаем, а то день долгий да хлопотный будет, и чем накормят, али вовсе не будут кормить – неведомо. Бачко с Чуром нехай просыпаются, потыркай Чура.

– А пошто, скажи, Андрей, ты батюшку своего эдак зовешь – бачко, аки татарина? Звал бы батькой что ли…

– Э-э-э нет, батько – нам всем отец, атаман. А бачко – это родной батюшко. От прадедов так заведено, не нам рушить обычай.

– А кто у вас атаман ныне?

– Походный у нас первый сотник Владко Бука, ты его видел.

– А отец твой пошто не атаман?

– Не, он…

– Сынку, пошто гутаришь* громко, будишь ни свет, ни заря? – раздался из-под бурки голос Никона.

– Ну вот, разбудил, а еще ничего не готово, – раздосадовано вымолвил Андрей, – давай, отче, помогай, а то встанут да тебя и съедят, ха-ха-ха!

– А я гляжу – не шибко вы тревожитесь, как вас московские воеводы примут, – изломав доску от арбы, уложив ее по годному и высекая огонь, сказал отец Герасим.

– А чего нам, отче, попусту кручиниться-то? Ноне живы, сыты – и слава Богу. Наш день – наш век, – ответил за сына Никон, садясь и откидывая бурку, – Чур, спишь долго! Сон нам не товарищ.

Чур мгновенно, как будто и не спал, вскочил, поводил руками по росистой траве, а потом мокрыми руками как бы умыл лицо, перекрестился и подменил Андрея. Тот достал мясо и принялся нарезать и нанизывать на прутья, а потом прилаживать над разведенным отцом Герасимом костром.

Никон встал, умылся росой, как Чур, осенил себя крестом и достал из арбы мешок с лепешками и сыром, укрытый рогожей от сырости.

– Чур!

– Что?

– Дай пику, а сам пробежись по обозу, найди чего попить, хучь бы и водицы. Да с запасом. Ну а мед-пиво, коли все ладно, на Москве пить будем.

Чур приставил пику к арбе и исчез в тумане, но вскоре вернулся с двумя кожаными ведрами, полными воды.

– Родник там, – пояснил, после чего наполнил водой все походные баклаги.

– Готов махан, идите снедать, – позвал Андрей, раскладывая мясо по лепешкам. Отец Герасим благословил трапезу, приступили к еде. Пока ели, туман поредел под жарким августовским солнцем, а земля, как все почувствовали, задрожала, причем дрожь усиливалась. Все обернулись в сторону реки и замерли: – легким галопом прямо на обоз неслась, сверкая доспехами, конная лава русичей.

– Ну вот, слава Богу, и дождались, – облегченно выдохнул отец Герасим, понимая, что ожидание закончилось. Бродники вскочили и выставили пустые ладони в сторону лавы. Передние всадники, видя перед собой явно русских людей, огибая их поскакали дальше, а вот в третьем ряду всадник в недешевых доспехах придержал коня:

– Кто такие будете? На рабов или полоняников не похожи.

– Бродники мы, воевода, из тех, что от Бегички ушли перед боем. Вот батюшку защитить вернулись, а то зарезали бы его сыроядцы*, коли узнали бы, что мы из боя вышли, – быстро и четко пояснил Андрей.

– А батюшка с вами что ли?

– С нами. Лекарь он, да и как на войне без священника! У вас ведь в полках тоже и попы, и монахи есть.

– Ладно, не мое дело, – подвел было итог воин, но тут влез отец Герасим:

– Господине, мне бы самого великого князя повидать надоть.

– А это еще зачем? Делать ему больше нечего, как с тобой лясы точить.

– Так никому, кроме его, не поведаю, наказано так.

– Кем наказано?

– Епископом Сарским и Подонским Матвеем, воевода, – все-таки по умному ответил отец Герасим. Но тут к ним подъехал еще один всадник в дорогих доспехах, да еще и сопровождаемый пятью воинами.

– Что тут, Семен? Что за люди?

– Да бродники вчерашние, а с ними священник из Орды, бает*, что от епископа Матвея из Сарая.

– Ну-ка, дай, отче, гляну на тебя…ох ты! Семен, ты ведаешь, что это за птица? Это ж домашний поп самого Ивана Вельяминова! Государева изменника! Я на подворье у Вельяминовых его не раз видел. Что он тут делает?

– Так от епископа до князя нашего…

– Ой ли! От епископа ли? Семен, я его забираю, тут надо сыск чинить*, почто он к государю хочет попасть. Эй, молодцы, взять попа!

– Не торопись, воевода, – угрожающе произнес Никон, – нас епископ нарядил оберегать отца Герасима, ты не можешь его приказ отменить.

– Чтооо?!!! А ну, взять попа! – заорал воевода. Его дружинники спрыгнули с коней и дернулись вперед, но у них прямо перед лицами сверкнули три сабли.

– Я ж гутарю – епископ приказал! – рыкнул Никон, – охолонь, и псов своих приструни, воевода.

– Ах так! На государевых верных слуг оружие поднимать?! Это прямая измена! – еще громче заорал боярин, повернулся к своим, чтобы отдать какой-то приказ, но тут на шум подъехали атаман Владко Бука и боярин в таких доспехах, что сразу было видно – большой воевода. Ну и свита, десятка два. Подъехавший большой воевода лишь вопросительно глянул на крикуна, и тот сразу стал как бы и ростом меньше, и засуетился услужливо.

– Вот, господине, бродники, а с ними поп из Орды, бает, что от епископа до князя нашего послан…

– Батюшки, никак Тимофей Васильевич! – отец Герасим возрадовался и кинулся к воеводе, – яз это, недостойный раб Божий, али не признали?

Бродники многозначительно переглянулись: – перед ними на породистом скакуне в богатой сбруе восседал сам окольничий Тимофей Вельяминов, дядя беглого Ивана Вельяминова, командовавший в битве правым крылом русского войска.

– Как не узнать, Герасим! Узнал. Значит, из Орды ко князю Дмитрию Ивановичу добираешься? – Ну-ну…– воевода задумался на минуту, потом скомандовал:

– Я тебя забираю для расспроса, ибо ты – спутник государева изменника. Вам, – обратился он к бродникам, – вольно либо со мной в Москву ехать и попа далее охранять, но вместях с моими кметями*, либо в свою сотню, либо на все четыре стороны путь чист.

– С тобой, господине, в Москву, – ответил Никон, а Андрей и Чур согласно кивнули. Все трое убрали сабли в ножны и отошли в сторону. Дружинники Тимофея подсадили отца Герасима на круп лошади за дружинником. Второй дружинник, видимо, десятник, подъехал к бродникам:

– Найдете обоз окольничего Тимофея Васильевича Вельяминова, с нами и поедете на Москву. Харчеваться с нами согласны? Плату не спросим, – хохотнул, – только ложки свои не забудьте. А коли надумаете ко князю в дружину – милости просим.

– Поглядим да подумаем, а потом погутарим. Сам-то кто будешь? – ответил Никон.

– Я не боярский, я из княжьих, Карп Олексин, десятник. Но сей поход с боярином иду, – они обменялись с Никоном понимающими взглядами. Вестимо, дядю изменника никто ни в чем не обвинял, но приглядывать было просто необходимо.

– Никон Савич я, а то сын и сыновец мои. Андрей и Даниил.

– Добро. Ежели какая собака сутулая будет рот открывать да лезть с расспросами – скажетесь, что со мной, – Карп тронул коня шпорами и зарысил следом за боярином.

– Видать, не прост этот десятник, ох и не прост, – задумчиво высказал общую мысль Андрей.

– Ясен пень, не прост. Тут ухо надо востро держать, – ответил Никон.

– А саблю – и того острее, – подытожил Андрей.

– Так, сынку. Собирайтесь, да поехали в обоз к боярину, а то как бы нам не потерять отца Герасима. Служба наша еще не кончилась.

– Так что, – подал голос Чур, – так и будем теперь всю жизню за попом ездить? Неужто нас от этой службы не ослобонит никто?

Парню надоело вот так мотаться туда-сюда, не приобретая ни славы, ни добычи.

– Есть такой человек, – негромко ответил Никон.

– Это кто же?

– Игумен Сергий.

– И где мы его искать будем, бачко?

– Мыслю я, он нас сам найдет и повестит – что дальше делать.

Так за разговором и собрали пожитки, навьючили на заводных коней, коих еще до битвы схоронили в роще в двух верстах от обоза, а сейчас подогнали, поседлали и тронулись на другой берег в поисках обоза Вельяминова. Переправившись через Вожу, выехали на поле битвы, где обозники переносили убитых русичей к вырытой в отдалении братской могиле. Впрочем, это касалось только простых воинов. Знатных по любому собирались везти хоронить домой. Трупы ордынцев никто хоронить и не думал – звери похоронят. Волки, лисицы, все, кто питается мясом, уже кружили вокруг поля боя, не особо пугаясь людей, а вороны чуть не на головы садились, иногда даже пытались отогнать людей, с карканьем кидаясь на тех, кто мешал им пировать.

Обоз еще и не думал тронуться в обратный путь, стояли у поля битвы, как тогда говорили – «на костях». Конные дозоры рыскали вокруг лагеря, а войско готовилось хоронить павших. К вечеру все убитые русичи были найдены, уложены в братские могилы, походные священники отслужили панихиду. Все, в том числе и великий князь, и другие князья и воеводы бросили в могилу по горстке земли, а уж потом обозники засыпали могилы землей, установив на каждой свежие кресты в полтора человеческих роста. За ужином все получили по ковшу меда, пива или дорогого вина, помянули павших и улеглись спать, ибо на завтра был назначен отъезд.

Солнце только начало подниматься из-за окоема, а лагерь уже пришел в движение. Уже готовый, сразу ушел вперед головной дозор, следом – конный полк. Тем временем, позавтракав и помолившись, тронулись в путь великокняжеский двор и дружина, за ними в строгом порядке и соблюдая очередность остальные войска. Полки шли налегке, с песнями и удалым посвистом, бывало, что какой-нибудь искусный наездник выскакивал впереди полка и под лихую песню однополчан принимался джигитовать*. Когда проходили через селения, народ выбегал к тракту и приветствовал войско радостными криками, женщины совали воинам пироги, девицы – крынки с молоком и ковши с квасом. Великий князь приветствовал народ взмахом руки, вызывая приветственные возгласы.

Где были церкви с колокольнями – звонили благовест.

Совсем иначе шел обоз. Конечно, войско шло так, чтобы обоз не отставал сильно, ибо хоть за обозом и шел полк в качестве охраны, но мало ли что… Обозникам сейчас было труднее всего, ибо кроме самой езды и сохранности груза, на них плечи легла забота о раненых, которых требовалось кормить, поить, перевязывать, иногда и обмывать, ведь были и такие, кто до ветру сам не мог сходить. Поэтому в селениях обозники просили всех, кто смыслил в лечении, помогать. Ну и ткань для перевязок, потому что грязные и окровавленные повязки стирать было некогда и негде, их выбрасывали. К счастью многие обозники не первый и не второй раз так путешествовали, опыт был. Ну а у кого не было – тем помогали. И все равно было нелегко.

Для отца Герасима нашлась аж целая телега с возницей. Правда, возница был не смерд и не холоп, а пожилой седобородый воин в простых, но хорошего качества доспехах, которых он не снимал, уложив, правда, в телегу щит, копье и лук с колчаном. Еще погрузил два приличных размеров тюка, ну и котомку, мешок с травами и тулуп отца Герасима. Своего коня воин привязал к задку телеги. На веселый вопрос Чура – кого, дескать, воевать собрался, ветеран буркнул нечто непонятное, но судя по интонации достаточно неприветливое. Зато с Никоном у него установились самые дружеские отношения. Со стороны это выглядело весьма странно, ибо они почти не разговаривали: десяток слов за день – считай, болтали без умолку. Однако, во всех действиях была такая согласованность, как будто это их совместный десятый поход, а никак не первый. Каждый день, иногда два раза, приезжал Карп Олексин, обменивался парой слов с возницей, иногда заводя разговоры и с бродниками.

– Ну что, не надумали еще в службу идти? У великого князя служба не пропадет. Оно конечно, будут вас и бояре в дружины звать, одначе, помните: лучше ходить в лаптях на княжеском дворе, чем в сапогах на боярском. Правда, на княжеском-то дворе в лаптях никто и не ходит. Служить боярину – это служить боярину, а служить великому князю – служить Руси.

– Так ведь не один московский князь на Руси… – пытался возражать Андрей.

– Не один, но все яснее становится, что окромя Москвы нет больше никого, кто мог бы собрать Русь. Ни Тверь, ни Суздаль того не замогут. В Новгороде не о Руси, а о мошне своей думают, ноне даже на вече простой народ ничего уже не решает. Решают те, у кого серебра больше.

– А Литва? Почитай, все земли тамо по-русски гутарят да в Вере Православной живут.

– Увидите сами, как еще на нашей памяти папежники в Литве одолеют, а гонения на Веру да язык наш все сильнее давить люд православный станут.

– А куда те наши, которые перешли к вам на Воже, подались?

– Полсотни и семь идут с нами, дабы в дети боярские вписаться, получить деревни и служить великому князю. Еще с полста ушли на Рязань, Олегу рязанскому послужить в порубежниках. Сколько-то идет с нами по пути, на новгородские земли пойдут. Мыслю, в ушкуйники метят. И десятка три из них думают на Хлынов идти.

– Да уж, из-за этой замятни* в Орде худо на Дону стало жить. Ежели смута не утихнет – быть тому месту пусту. А все Мамай етот, – поддержал беседу Никон.

– А у вас, поди, и жены есть, и детишки? – участливо поинтересовался Карп.

– Нету у них еще женок, все казакуют. А я свою давно на Русь отправил со знакомыми купцами, подале на полночь, куда Орда не доходила и не дойдет.

– Вот и шли бы на службу к великому князю. А парней оженим, невест у нас много.

– Вот довезем отца Герасима в Москву – тогда и думу думать будем, – подводил итог Никон. С тем и отъезжал Карп.

Отец Герасим, едучи с удобствами, однако, чувствовал, что не все у него хорошо. Например, те священники, которые шли с войском, старательно не замечали его. Воины, кроме бродников, также старались минимально ограничить общение с ним. Нет, не был он своим тут, ох не был! И чувство тревоги все сильнее безпокоило, не давало спокойно спать. Как то оно все будет на Москве? И пошто сейчас его не ставят перед очи великого князя?

Войско, даже конное, не может идти непрерывно, останавливаясь только на ночь, иногда надо и дневку устроить, особенно ежели в обозе раненых везут. На дневках воины ехали в обоз, первым делом навестить раненых родичей и знакомых. Ехали с опасением – как там они? Знали, что не всех довезут, вот и переживали. Бывало, что и хоронили тех, чьи раны не вылечивались. Потом варили кашу или кулеш, меняли исподнее, у кого было в запасе, или, ежели рядом была какая-никакая речка или озеро, стирали и сушили у костров, купались сами и купали коней. Садились к котлам с варевом, хлебали горячее, потом, наевшись,

засыпали на попонах или на телегах, чтобы с восходом, когда пригонят табуны, поседлать коней и снова трогаться в путь, к дому.

Двор и ближники великого князя в походе также довольствовались малым, однако, перед дневками слуги уезжали вперед и ставили шатры князьям и большим воеводам.

Окольничий* Тимофей Вельяминов, брат Василия Васильевича Вельяминова, последнего московского тысяцкого, к большим воеводам безусловно принадлежал, поэтому на дневке отдыхал в своем шатре. Хотел было вздремнуть после обеда, но тут в его шатер наведался племянник Микула, друг и свояк великого князя, воевода Коломенского полка и родной брат изменника Ивана Вельяминова.

– Здрав буди, дядя! Никак я не вовремя?

– И тебе здравия, Микула, – ответил Тимофей и приказал слуге подать квасу. После гибели русской рати на Пьяне-реке* великий князь под угрозой опалы запретил хмельное питие в походе, особо наказав всем начальным людям быть примером остальному войску. Дозволил поить хмельным только раненых. Микула с легким поклоном принял корец* с квасом, с удовольствием выпил, крякнул, поставил корец на походный столик и вопросительно взглянул на дядю.

– Проведал про Герасима, – утвердительно проворчал Тимофей.

– Проведал. Везешь в обозе. Стерегут?

– Знамо, стерегут.

– А потом что? Мыслю я, ты его толком не расспросил?

– И не буду, – твердо отвечал Тимофей, – не хватало, чтобы князю в уши дули, что мы через Герасима с государевым изменником пересылаемся. А найдутся доброхоты, донесут, те же Акинфичи. Думаешь, ежели Федька Свибло не тут, а на Москве, так в свите его людишек нету?

– Вестимо, есть, как не быть, – с досадой махнул рукой Микула и задумался. Был он светел и прям, что назовут позже – рыцарь без страха и упрека. Поэтому, наверно, и доверял ему великий князь, тем более, что жены их были родными сестрами. И женитьбой этой Микула тоже невольно подчеркнул свою исключительность: – ну очень редко княжны за бояр замуж шли, чаще наоборот было. Ну а раз выдали княжну, да еще из хорошего княжеского рода – значит, углядел в нем тесть, суздальский князь, именно вот это достоинство, то, что на первом месте у зятя честь, а не другие качества. Но трудно такому человеку бывает сталкиваться с житейскими хитростями, ибо хитрости почти всегда граничат с обманом. Вот и сейчас Микула никак не понимал дядю. Он слышал, что отец Герасим просит допустить его до великого князя, дабы передать ему нечто очень важное, ну так почему бы и не привести его к Дмитрию? Он никак не предполагал, что отец Герасим может что-то такое сказать, что пойдет во вред именно Вельяминовым. Как все люди чести, он полагал выполнение служебных обязанностей важнее личной выгоды, даже и во вред себе. В этом и было его главное отличие от большинства бояр, людей безусловно порядочных, патриотов, верных соратников своего князя, но очень желающих, чтобы все эти качества приносили и материальную выгоду.

Чем дольше думал Микула, тем больше мрачнел и, горестно вздохнув, спросил:

– Неужто всегда и везде, во всех землях и во все времена вятшие* люди за власть аки псы грызутся?

– Читай летописи, племяш. Святополк Окаянный братьев побил, Ярослав в Новгороде противу отца пошел и дани не дал, Кучковичи Андрея Боголюбского убили, а в Галицком княжестве и подавно бояре князя повесили*. А уж боярские распри мы каждый раз думой разбираем да мирим спорщиков.

– И что, никто не может эту неподобь унять?

– Церковь! Вспомни, как покойный митрополит, Царствие ему Небесное, княжеские распри одним словом прекращал, а уж о боярах и говорить нечего.

– Но его нет, а новый митрополит…

Оба замолчали, ибо даже им, верным, казалось грубой нелепостью сравнивать покойного Алексия с Митяем, архимандритом Спасским, княжеским духовником, коего великий князь прочил в митрополиты. Вдруг Тимофей вскинул прояснившийся взгляд на Микулу:

– Сергий! Троицкий игумен! Вот кто ныне совесть наша, дай ему Бог долгие лета.

– А ведь, дядюшка, непрост игумен, ох как непрост. Ты ведаешь, что за иноки в его обители спасают свои души молитвой и постом?

– Ведаю, племяш, ведаю. Кое-кого и по прежней их жизни знаю.

– Да уж…от бояр брянских да любутских до станишников да ушкуйников, только что не душегубов лесных.

– А и душегубы, думается мне, есть, коли не в самой обители, то в скитах лесных. Есть и с виду незаметные, по обличью миряне, кои и языки иноземные как свои ведают, и кем хошь притвориться могут. Да мало ли чего мы не ведаем про игумена и обитель…

– Это ты к чему, дядя?

– А к тому, что не буду я розыск с отцом Герасимом чинить, а на Москве передам его власти церковной, яко он – лицо духовного звания. Будем мы и перед князем чисты, и дело сделаем.

– А ну как к Митяю в лапищи попадет отец Герасим? Худа не будет? Тот ведь нам не друг никакой, а вот Акинфичи*…

– С отцом Герасимом трое бродников едут. Вот и подскажем им до Троицкой обители проехаться да игумену отцу Сергию весточку передать. Ну а Сергий всяко знает, как поступить.

– Не нравятся мне эти заячьи петли, да ты, дядя, поопытнее меня в делах таких. Пусть так и будет. Налей-ка кваску еще, – Микула выпил еще корец и, поклонившись и пожелав дяде Ангела-хранителя на сон, вышел из шатра.

Тимофей в задумчивости посидел еще некоторое время, потом опустился на колени перед походным иконостасом и погрузился в молитву, прося у Бога помощи в делах благих и богоугодных, под коими в первую очередь подразумевал те, которые укрепляли его положение при великокняжеском дворе. Однако, будучи человеком совестливым и искренне верующим в Бога, просил оградить его от происков нечистого, дабы не соблазниться делами неправедными, пусть и сулящими выгоду.

После дневки войско снова тронулось в путь тем же порядком. Снова отец Герасим, погруженный в свои думы, сидел в телеге, привалившись к мешкам возницы и глотал пыль. Бродники ехали возле телеги, замотав головы в башлыки от пыли так, что видно было только глаза. Накануне они искупались в ручье, постирали исподнее и были очень довольны жизнью, особенно Никон, с которым возница по-тихому поделился баклажкой с хмельным медом. Зато отцом Герасимом думы овладевали все более и более тяжкие, а будущее начинало казаться все более мрачным. Он не видел возможности предстать перед светлые очи великого князя, прекрасно понимая, что если передать сведения через кого-то другого, например, через того же Карпа Олексина, то неизвестно, в каком виде и насколько достоверными они дойдут до Дмитрия, которому придется принимать решение и действовать исходя уже из этой последней, искаженной информации. Живя на подворье знатного и богатого боярина, отец Герасим отлично представлял, к а к преображается информация, пока дойдет, допустим, от воротного сторожа до тысяцкого. Он знал, что и великий князь это безобразие и сам прекрасно знает, и решать будет с учетом этого знания. Весьма вероятно, что потребует к себе отца Герасима, чтобы узнать все как есть, но те, кто передавал сведения, уже передавали их с поправкой на извлечение собственной выгоды, и для них было бы лучше во всех отношениях, если бы отец Герасим не дожил до встречи с великим князем. Не зря говорят: возле князей – возле смерти. От таких выводов тошно становилось отцу Герасиму. Нет, смерти и пыток он не боялся, ибо владел искусством исихии*, а к самой смерти относился как к перемещению из здешнего грешного мира в мир Горний. Вот не выполнить поручение и не помешать врагам Руси было для него куда горше смерти. И решил отец Герасим прибегнуть к средству верному, испытанному – к посту и молитве. Трое суток он пил воду и сосал сухарь, пояснив спутникам, что наложил на себя пост, и вечером третьего дня, когда обоз остановился на ночлег, встал на молитву, прося Господа вразумить его. Молился, как и положено, размеренно и осмысленно, без надрыва, чувствуя, что изнемогает от трехдневного поста, но не прекращая взывать ко Господу. Наконец уже под утро, когда занималась на восходе заря, и на него снизошло озарение – жизнь в руце Божией, и не единый волос без воли Его не упадет с главы. За грех боярский и ему ответ держать надлежит, ибо кто, как не духовный отец должен наставлять сына духовного, побуждая к жизни праведной. Поняв, что идет волею Божией по праведному пути, что все будет хорошо, что дойдет весть до князя, возблагодарил отец Герасим Господа, поднялся с колен, еле добрел до телеги и, рухнув на свой тулуп, мгновенно уснул. Проснувшиеся бродники и возница, увидев его спящим, не стали будить, просто котелок, в котором варили уху из пойманной в речке вечером рыбы, прибрали в телегу, чтобы потом напоить отца Герасима густым рыбным бульоном. Сами запрягли, поседлали и тронулись в путь. Некоторое время ехали молча, потом Чур спросил:

– Дядя Никон, а что это с батюшкой? Никак, улыбается во сне.

– Он Бога спрашивал – что дальше делать. Видать, Бог вразумил его.

– А что, и я могу так Бога спросить?

– Не ведаю, наверно, ибо все перед Ним равны, как один монах гутарил. Только спрашивать не о пустяках надо, да подготовиться сперва. Чтобы Он услыхал. Сказано – не поминай Бога всуе, то есть по пустякам.

– А что не пустяки?

– Наверно у каждого свои. Андрюха, ты как мыслишь?

– Бачко, я ведь воин, а не богослов.

– Я спрашиваю!

– Так, видно, про свои-то хотелки – и есть пустяки. А вот про то, что для других сотворить – не пустяки. Так мыслю.

Возница слушал этот разговор и прятал улыбку под густыми усами. И думал про себя, что вот он всю жизнь в седле, ни жены, ни детей не нажил на княжьей службе, и вроде бы растерялся – как дальше жить? Силы и здоровье давно не те, старые раны безпокоят все чаще. А тут осенило – монастырь! В обитель к Сергию-игумену! Справу ратную кому из молодых продать только, чтобы на вклад хватило, да и во святой час. От такой мысли старому воину даже весело стало, и он вопреки обыкновению встрял в разговор:

– Верно баешь, Ондрюшка. Нет большего праведника, чем за други своя живот положивших.

– Спаси Христос, дядько, на добром слове. Не ведаю, как величать тебя, – уважительно ответил Андрей. Все ж не отрок был, понимал вежество.

– Игнат Копыто я. Крестили Игнатом, а Копыто…кулак у меня как копыто, твердый да крепкий.

– Ладно, – вмешался Никон, – не докучайте Игнату расспросами.

– Да ништо, друже Никон, не в докуку мне. Мыслю я, крепко батюшко молил Бога, ибо и мне Господь верную мыслю послал.

Так за разговором и ехали, а отец Герасим спал и улыбался. А услышь он эти разговоры, то понял бы сразу, что верно истолковал Божью волю.

Когда подъехали к Москве и увидели каменный кремль, едва успели удивиться и обменяться мнениями, как подъехали дружинники Тимофея Вельяминова – чуть не десяток.

– Собирайся, отче, повезем тебя на подворье к митрополиту, велено тебя передать духовным властям, ибо ты духовного звания, – объявил старшой.

– На конь! – скомандовал Никон, – мы с вами.

– Не велено! – отрезал старшой, – одного везем. А вам найти пристанище, коли в дружину ни к кому не пойдете, и ждать. Коль надумаете назад возвернуться, на Дон – велено будет вас имать* как соглядатаев ордынских.

– Добро. Нехай Карп Олексин приедет. Без его слова никуда отца Герасима не пустим, – очень спокойно ответил Никон, а Андрей и Данил вынули сабли и положили поперек седел перед собой.

– А ну… – начал было команду старшой, – но тут раздался негромкий свист. Оглянувшись, старшой увидел Игната. Тот стоял в телеге, а в руках натянутый лук с наложенной стрелой, причем наконечник смотрит старшому в лицо.

– Покричи еще тут, – ворчливо произнес Игнат, – сказано – без Карпа никуда никто не поедет, внял? Посылай за ним кого-нибудь, да поживее, лук у меня тугой.

Старшой не стал испытывать терпение старого воина, мигом отправил пятерых искать Карпа, а тот как будто почувствовал – сразу нашелся и прискакал. Выслушал краткое, но подробное объяснение Игната и наехал конем на старшого.

– Давно ли ты стал митрополичьим слугой? – вопросил таким тоном, что старшой побледнел и ответил севшим голосом:

– Так мне сам Тимофей Васильевич приказал…

– Добро. Выполняй приказ, но с нами вместях. Ежели на митрополичьем дворе никто ничего не ведает – быть тебе от великого князя в опале.

– Да я что…я человек подневольный, как велено…

– Ладно, хватит пустое молоть. Игнат!

– Аюшки?

– Опусти лук и вези попа ко двору митрополита, ведаешь куда?

– В Черкизово али в Крутицы*?

– К Успенскому собору вези. Там при всех и передадим, – Карп обернулся к одному из своих сопровождающих: – скачи вперед, упреди там.

Тот кивнул и сорвался с места в галоп. Игнат опустил лук и взялся за вожжи, бродники вложили в ножны сабли, и все поехали следом за Карпом, который уверенно повел весь отряд к воротам в Кремль. Воины, охранявшие ворота, похоже, знали Карпа – лишь кивнули, безо всяких вопросов. Для Карпа и Игната город был родным, а бродники бывали и в Тане, и в Сарае, поэтому Москва их не впечатлила. Отец Герасим же с умилением узнавал знакомые места и с радостью замечал, что город становится все краше. Он истово крестился на купола церквей и все больше светлел ликом, все его тревоги пропали. Поэтому когда телега остановилась у Успенского собора, и четверо дюжих монахов ловко подхватили его и чуть не волоком потащили внутрь, он даже испугаться не успел. Бродники сунулись было следом, но воины Карпа решительно преградили им путь.

– Не велено! – отрезал Карп, – да и опасаться вам нечего. Подите по своим делам, куда вам надо. Кроме как назад в Орду, путь вам везде чист. Могу вам и грамоту у дьяка выправить.

– И верно, – поддержал Карпа Игнат, – никуда отец Герасим отсюда не денется. Почитай, ваша служба кончилась. Ежели знакомцев у вас на Москве нет – пошли до моих хором, места всем хватит. Там поснедаем да в баньку сходим, да пива изопьем – легче думать станет.

– Ну коли так – веди, Игнат, – согласился Никон, – погостим у тебя, есть на что гостить да кормиться.

– Пошто обидеть хошь? – гневно вопросил Игнат, – али я нищий? Не могу гостей принять как положено?

Он развернул лошадь и покатил вон из Кремля, а бродники потянулись следом. Отъехав порядком от кремлевских стен, Игнат остановил коня у ворот в ограде обычного, ничем не примечательного дома, спрыгнул с телеги и кнутовищем сильно стукнул в воротину.

– Кого Бог послал? – раздался густой бас из-за ворот.

– Отпирай! Пришел не брат, пришел Игнат! – громко ответил Игнат. Ворота со скрипом открылись, навстречу шагнул пожилой дядька небольшого роста, однако широкоплечий и длиннорукий. Увидев Игната, поклонился слегка.

– Добро пожаловать, хозяин. Гости с тобой?

– Гости.

– Ну гость в дом – Бог в дом. Велеть Устинье баню топить*?

– Вели. Вот, други, это мой единственный холоп, зовут…

– Кряж зовите, – перебил хозяина холоп, – слазьте с коней, обихожу как своих , вывожу, вычищу, в стойла поставлю и корму задам. Устинье накажу перекус перед баней вам принесть, а и баню опосля затопить. Пиво подать?

– Квасу холодного в баню отнеси, а нам на перекус сыта* хватит, – Игнат махнул гостям рукой, призывая следовать за ним. Подойдя к крыльцу, широко и от души перекрестился и поднялся до дверей.

– Вот это и есть мои хоромы. Не боярские, да и не посадские*, хоть и на посаде. Заходите, люди добрые, сумы складывайте в сенях, а сами заходите в избу да садитесь к столу. Сейчас, помолясь, перекусим – да и в баню.

Бродники последовали его совету в некотором смущении, ибо у них при возвращении из похода полагалось сперва умыться, потом в церкви помолиться, потом в бане помыться, и только тогда за стол садиться. Да, видно, на Москве обычай был другой. Поэтому, сняв пояса с саблями и кинжалами, гости вместе с хозяином встали перед иконами. Игнат прочитал Семипоклонный начал*, все осенили себя крестом и, дождавшись, пока хозяин сел в красный угол, тоже расселись вокруг стола.

Вошла рослая и полная женщина в скромной одежде и вдовьем платке на голове. На подносе, который она поставила на стол, был хлеб, капуста и грибы в мисках, зеленый лук, нарезанная ломтями ветчина и парящие кружки с сытом. Переставив все на стол, она поклонилась, сделала приглашающий жест – кушайте, мол, развернулась и вышла.

– Прислуга? – спросил Никон.

– Соседка. Слыхали, что литва поганая Москву осаждала*? Я-то, как и положено, в Кремле был. А они с мужем да дочерьми уйти не поспели, ну литовцы, знамо дело – на девок кинулись. Мужа из самострела сразу убили, так она вилами троих заколола. Девки побежали, но и их стрелами побили со зла. Ее пороли плетьми так, что сами ужаснулись наверно, места живого нет на спине, вся и поныне в шрамах. Думали, что убили, а она четверо суток пролежала во дворе и выжила. Мы за литвой в угон ходили, когда полон гнали по посаду, она углядела одну рожу знакомую. Бросилась аки медведица, изломала его голыми руками. Стража ее хотела за это на правеж поставить, да я не дал. Боярин наш полковой потом лаял меня, хотел самого на козлы положить под батоги, да полчане* вступились. С тех пор у меня живет, только онемела с горя. Сам не трону и в обиду не дам.

– Вестимо, друже, – ответил уважительно Никон.

– Баня готова, – объявил Кряж с порога.

– Что так скоро-то?

– Так с утра топлена, стирала Устинья. Только воды нагрели – и готово.

– Ну коли так – пойдем-ко в баню, – встал Игнат, – исподнее чистое есть?

– В сумах.

– Вот и ладно.

Баня была небольшая, но вчетвером влезли без особой тесноты, оставив в предбаннике одежду. Натоплено было на славу! Веники замочены, мочалы и щелок* в наличии – парься, мойся от души, чем и занялись хозяин и гости. Потом, напарившись, пили в предбаннике холодный квас и снова парились. Когда по мнению Игната баня стала выстывать, вышли, надели чистое и отправились в избу, а Устинья пошла в баню – постирать грязное дорожное. Стол в избе был накрыт, были тут и горячие щи, и каша, и рыбка копченая. Вместо хлеба – пироги с капустой да яйцом. Рядом со столом сидел Кряж, а возле него – запотевший бочонок. Помолились, уселись, Кряж наполнил кружки пивом из бочонка и тоже присел к столу.

– Не боярин я, чтобы перед холопами величаться да чваниться, – пояснил Игнат, – завсегда он со мной за столом сидит. В том моя хозяйская воля, и порухи вашей чести нет, стало быть*.

– Вестимо, хозяин – барин, – ответил Никон, а Андрей и Данил кивнули. Они не стали объяснять хозяину, что в ордынских степях иной раз приходилось не то что сидеть у костра рядом с рабом, а и есть-пить с ним из одной посудины. Вдруг хозяина обидит такой рассказ. Потому подняли все вместе кружки и выпили за окончание похода. Потом навалились на снедь, выхлебали и щи, и кашу, под пиво ушла и рыбина длиной в два локтя.

Когда насытились, и большая часть пищи переместилась со стола в желудки, налили еще пива, и Игнат объявил:

– А теперя давай раскинем мозгами, как и что делать. Мыслю я, что попа вашего сперва с пристрастием расспросят, потом поставят на пытку и, коли слаб окажется, то и вас, други, оговорить как ни то сможет. Вы хоть знаете, пошто он на Москву хотел попасть?

– Того нам никто – ни поп, ни епископ не сказывали, только ведомо, что везет он до великого князя весть тайную. Сказывал, что только самому князю объявит весть ту, – ответил Никон, а Андрей добавил:

– Мы с Чуром слыхали, будто про фрягов речь шла у него с епископом, а доподлинно не сведали. Вроде ни к чему было, а ноне жалко, что не сведали. Так, Даня?

Данил солидно кивнул, подтверждая слова старшего товарища.

– Ну вот, дело непростое, а на Москве фряги не то чтобы в силе, но и отнюдь не обижены, доброхоты у них и среди бояр найдутся. Особливо из таких, которые меча в руки не берут, а все гривны считают. Но они – самые опасные, ибо всегда при князе. Воеводы да служивые все больше в разъездах да в походах, а эти тут сидят да паутину плетут. И духовник княжий Митяй им потакает, потому что сам такой. Так что, други, думать надо – как попа вытащить из лап боярских да князю весть донести, – подвел черту Игнат.

– Так, может, нам самим до князя как ни то дойти? – на правах младшего первым высказал свое предложение Чур, – неужто никак к Дмитрию не подступиться? Поедет куда, али на охоте…

– Ноне, как с Мамаем розмирье началось, бояре охрану князя усилили, стеной вокруг него своих сыновей да других, кто помоложе да с саблей дружит, поставили, – отверг Игнат

– Ну тогда найти Карпа, он вроде прямой человек. Глядишь, и поможет чем. Мыслю я, что те, кто саблей князю служит, не шибко жалуют толстосумов да вотчинников, – задумчиво произнес Андрей, – дядько Игнат, где его сыскать легче?

– Так в молодечной*, ибо нету еще семьи у него. Но туда чужого так просто не пустят, назавтра вместях сходим. Дельная мысля, – одобрил Игнат.

– Хмм…, – прочистил горло Никон, – а не съездить ли мне на богомолье, а, Игнат? Далече отсюда до Троицкой обители?

– Поясни, – недоуменно спросил Игнат.

– Так у владыки в Сарае слыхал, что дружны были покойный митрополит, Царствие ему Небесное (тут все осенили себя крестным знамением), да игумен Троицкий Сергий. Должон он про эти дела что-то знать. Да и, думается мне, в церковных делах его слово не последнее, а как бы и не потверже Митяева будет.

– Правильно понимаешь, друже, – Игнат с уважением взглянул на нового друга, – вот завтра сходим до Карпа, а там и поезжай, ежели что. А давай-ка еще по пивку – да и почивать пора.

Так и поступили.

На следующий день, ближе к вечеру в богато украшенных коврами покоях тоже шла беседа вокруг отца Герасима. За столиком, на котором в серебряной посуде были расставлены яства, а в серебряных же чарах багровело дорогое вино, сидели ближний боярин князя Дмитрия Федор Свибло и княжеский духовник архимандрит Михаил, коего все звали Митяем. Ну те, кто имел право так вольно к нему обращаться. Боярин брал с блюда с изюмом по одной ягодке, медленно отправлял в рот и подолгу жевал, время от времени прикладываясь к своей чаре и чуток отпивая дорогое вино. Смолоду привыкший к изысканным яствам и напиткам он с затаенной брезгливостью смотрел, как Митяй чуть ли не горстями пихал в рот курагу* и обильно запивал. «Все-таки, – думалось Федору, – Алексий хоть и неудобен был, да свой, из великих бояр, не то, что этот».

– Ну так что, – наконец начал трудный разговор Федор, – что с попом Герасимом, сказывает он, али нет, пошто из Орды от господина своего утек на Москву?

Боярин слегка шепелявил, за что и получил свое прозвище*, однако, речь его была понятной. Митяй проглотил очередную порцию, крупно глотнул ароматного вина и ответил:

– Твердит все одно и то же – князю великому скажу, а боле никому. Дыба и кнут его не испужали, он из етих, из молчальников*. Как мыслишь, господине, не колдовство ли сие?

– Ты о чем, отче? О каком колдовстве речешь?

– Так вздернем его на дыбе да кнутом по спине погладим, а он очи горе вздынет – и молчит. А ликом спокоен, аки мертвец. Стража бает, когда в камору отволокли – стоном стонал, а на пытке молчал.

– Увы, отче, не выйдет у нас колдуном его объявить, ибо тогда всех етих молчальников придется в еретики зачислять.

– А и следовало бы!

– Поди-ко, Сергия игумена объяви еретиком! Тебя смерды на вилы подымут. А и в дружине, и в Думе боярской найдутся такие, кто греха не побоится. Одним архимандритом больше – одним меньше…

– Ты, никак, пужать меня вздумал, боярин? – рыкнул Митяй, побагровев и сжав кулаки, – гляди, как бы…

– Да полно тебе, отче, не пужаю тебя, а предостерегаю. Не переусердствуй в делах, ибо еще не митрополит ты. Вот вернешься с поставления* – сам кого надоть пужать будешь. А теперь внимай с прилежанием: – все, все вести важные через нас, самых ближних бояр князь получать должон, а никак не от перелетов всяких да изменников. Никому етот поп не нужен, нужны вести, что он князю привез, так ему и скажи. Дескать, как только он тебе все обскажет – так и выпустим его на волю, куды хошь путь чист дадим. Ну а будет упорствовать – вести те до князя и не дойти могут вовремя. Да не горячись, а по-людски с ним перемолви. Из узилища в келью переведи, одёжу поменяй, в мыльню своди, корми не хлебом с водой, а рыбкой да капусткой. А как размякнет – так и подступай с речами. Чаю, ему весть ту надоть князю обязательно передать, даже и жизни не жалея.

– Охти, а я бы до такого не додумался. Умен ты, боярин, ох умен!

– На то мы и служим столько годов князьям, чтобы все умнее становиться, – не утерпел Федор, намекнув на худородство Митяя. Не любили великие бояре вот таких – кто из грязи да в князи.. У ж те, кто наоборот, как те же великие бояре – митрополит Алексий да игумен Сергий – были ближе. Ну и что, что отказались от мирских радостей! Зато какую власть обрели! Ни за какие гривны такой не купишь, разве ратными подвигами заслужишь. Некоторые бояре, в том числе и Федор, не понимали никак, что отрекшись от мира, от жизни обычной, подвижники не власти жаждали, а еще при жизни уходили в тот, высший мир, мир вечности, над ними уже не властны были никакие земные владыки и никакие людские страсти. Это непонимание и раздражало больше всего свиблов да митяев, кои по приземленности своей и судили всех по себе, и мерили своей мерой. Поэтому были успешны в малом, повседневном, но в большом, а паче в вечном их потуги были тщетны. Но сейчас этих двух столь разных людей объединяло одно стремление – быть первыми возле князя и после князя. Потому и Митяй сдерживался, хотя грешные мысли так и стучали в голове: – вот стану митрополитом, – думалось часто, – будете на колени вставать, ручку целовать, а не знатностью тыкать своей.

– Ну спаси Бог за совет дельный, господине, – почти искренне поблагодарил Митяй Федора, – катаньем не добились ничесоже – так попробуем мытьем.

– Да уж, крепки ети молчальники, жаль только, что не нам служат.

– Ну, пойду я, спаси Бог за привет да совет, господине, – поднялся с покрытой ковром скамьи Митяй.

– Благослови, отче.

– Бог благословит.

На том и расстались. Федор пошел в обычный обход по терему и подворью, а Митяй направился в Успенский собор. Они не ведали, что их суетные желания и действия уже поставлены под сомнение людьми, не чающими корысти, но берегущими свою честь и любящими родину, твердыми в заповедях Божьих.

Слова, отмеченные звездочкой.

Вожа-река –река в Рязанской обл. Битва на реке Воже произошла 11 августа 1378 года между русской ратью под командованием Дмитрия Донского и войском Золотой Орды под командованием мурзы Бегича (Бегиша).

Урусы – так ордынцы называли русских, русичей.

Сарский епископ – Православный епископ, окормляющий Сарскую и Подонскую епархию, резиденция – в столице Золотой Орды Сарае.

Бродники – славянское население побережья Азовского моря, нижнего Дона и Днепра в XII–XIV вв. в приграничных к русским княжествам территориях. Существует гипотеза, что бродники подверглись языковой ассимиляции в славянской среде и сыграли ключевую роль в возникновении казаков.

Братан – двоюродный брат, сыновец – племянник.

Наполы – пополам.

Махан – мясо, обычно конское.

Айран, кмуыс, буза – напитки кочевников и народов Азии.

Бачко(местн.) – батюшко, отец. Автор слышал подобное обращение от своей бабушки.

Ясырь – пленники, полон.

Дуван дуванить – делить добычу (военную или разбойничью).

Ушкуйники – (от древнерусского «ушкуй» – речное или морское судно) – новгородские отряды XIV–XV веков, формировавшиеся боярами для захвата земель на Севере и торгово-разбойничьих экспедиций на Волге и Каме с целью обогащения и для борьбы с политическими и торговыми противниками. Походы ушкуйников подрывали экономические ресурсы Золотой Орды, но вместе с тем наносили ущерб городам и мешали развитию торговли по Волге и Каме. Конец набегам ушкуйников положил Иван III, который в 1489 году захватил город Хлынов (Вятку), где они базировались.

Гутарить– говорить, разговаривать.

Сыроядцы – те, кто ест сырое, дикари, не знающие огня. В данную эпоху – ругательство.

Баять – говорить, разговаривать.

Сыск чинить – проводить расследование.

Кметь – воин.

Джигитовать – проделывать трюки верхом на скачущей лошади.

Замятня – здесь – междоусобица.

Окольничий – придворный чин и должность в Русском государстве XIII – начала XVIII вв.. В обязанности окольничего входило устройство и обеспечение путешествия князя и участие в приёме и переговорах с иностранными послами. Также окольничие возглавляли приказы, полки; их назначали воеводами в города, наместниками в волости и края; их отправляли в качестве послов в чужеземные государства; следовали за государем в другую страну и организовывали ему ночлег или остановки для отдыха; могли встречать иноземных послов и устраивать их на жительство. В XIV – XVIII вв. окольничие входили в состав Боярской думы, принадлежа ко второму по значению (после боярина) думному чину.

Пьяна-река – в Нижегородской области. Битва на реке Пьяне – нападение ордынского войска на объединённое русское войско под предводительством князя Ивана Дмитриевича 2 августа 1377 года.  Одной из причин победы ордынцев считается пьянство в русском лагере.

Корец – ковш.

Вятшие – лучшие, знатнейшие.

Святополк Окаянный братьев побил, Ярослав в Новгороде противу отца пошел и дани не дал, Кучковичи Андрея Боголюбского убили, а в Галицком княжестве и подавно бояре князя повесили – реальные исторические события XI – XIIвв.

Акинфичи – знатный и влиятельный боярский род, потомки боярина Гаврилы Олексича (см. Житие Александра Невского) и его сына Акинфа Великого. Боролись за влияние с родом Вельяминовых. Среди потомков Акинфичей – династия Романовых , А. С. Пушкин и много кто еще.

Исихия – (от греч. hesychia – покой, тишина, молчание) – центральное понятие восточнохристианской (православной) аскетики, от которого получила своё название православная мистико-аскетическая традиция, исихазм. Изначально различались два значения термина:

В узком смысле, исихия – определённая ступень исихастской практики, то есть духовных трудов подвижника, восходящего путём молитвы и хранения заповедей к благодатному бесстрастию и обожению.

В широком смысле, исихия или безмолвие обозначает сам тип аскезы, образ подвижнического жития, центральным элементом которого является исихия в узком смысле (так, «решиться на безмолвие» значит избрать путь одинокого, уединённого подвига, «пустынножительства»).

Имать – ловить.

Черкизово, Крутицы – в то время села под Москвой, летние резиденции митрополита.

…Устинье баню топить – топить баню считалось делом женским при наличии женщин.

Сыто – мед, разбавленный теплой водой.

Посадские – живущие на посаде, за городской стеной.

Литва Москву осаждала – «Литовщина» в XIV веке – это период междоусобных войн между Московской и Литовской Русью.  Первая литовщина (осень 1368 года). Ольгерд простоял под Москвой три дня и три ночи, сжёг церкви, монастыри и остатки строений вокруг кремля, но саму крепость не взял. Он разорил окрестные сёла и со множеством пленных тронулся в обратный путь.  «Другая литовщина» (осень 1369 года). Литовское войско под командой Ольгерда выступило поздней осенью 1369 года. Москвичи, заблаговременно узнав о наступлении, не только собрали все свои войска, но и призвали на помощь союзников. Ольгерд испугался и попросил мира. «Литовщины» причинили большой вред Москве, особенно городским предместьям («посаду») и окрестным сёлам. Воспоминание о них было настолько прочным, что нашло своё отражение в былинах.

Полчане – однополчане.

Щелок – водный настой древесной золы, состоящий в растворе в основном из карбонатов калия (поташ) и натрия (сода). Обладает сильнощелочной реакцией. Раньше использовался для мытья и стирки вместо мыла, для выделки кож и так далее.

…Порухи чести нет – сидеть за одним столом с холопом для свободного человека – безчестие.

Молодечная – казарма для неженатых, не имеющих дома или находящихся в карауле дружинников.

Курага – высушенные половинки плодов абрикоса без косточки.

Пошто – зачем.

…Получил прозвище – («швиблой», то есть шепелявый).

Молчальники – в просторечии так называли монахов-исихастов (см. исихия).

Поставление – кандидат в митрополиты должен был ехать в Константинополь к Вселенскому Патриарху, который и утверждал кандидата на должность.

Глава 2.

Хочешь насмешить Бога – поведай ему свои планы. С утра следующего дня сразу все пошло не так, как было задумано. Сперва к воротам Игнатова подворья подъехал ратник (видно было по посадке да по ухватке) и объявил, что Игната ждет полковой воевода. А полк вместе с воеводой был в селе Семчинском, где занимался выпасом конских табунов и отдыхал заодно после похода на Вожу. Пришлось Игнату отправиться, наказав Кряжу заботу о гостях. Но ближе к обеду подъехал еще один посыльный и сообщил Никону, что его желает видеть сам Тимофей Вельяминов, что велено сопроводить. Никон не стал кочевряжиться: – Москва хоть и не Сарай, а тоже град не маленький, да и не бывал тут раньше. Неохота блудить. Поэтому, надев шелковую рубаху, а поверх – зипун хорошего сукна, повесив на пояс вместо сабли черкесский кинжал, выехал за ворота, буркнув посыльному:

– Показывай дорогу.

Андрей с Данилом остались одни и в полном неведении.

У ворот вельяминовского подворья Никон, как и посыльный, спешился, выказывая уважение к хозяину, ибо въехать на чужой двор на коне – верх наглости. Так что спешились, перекрестились на надвратную икону и вошли на двор, ведя коней в поводу. К ним сразу подскочили двое слуг в одинаковых рубахах, перехватили поводья и увели коней к коновязи в углу двора. Посыльный кивнул Никону – дескать, идем. Поднявшись на крыльцо и пройдя несколько помещений на первом этаже терема, поднялись на второй этаж, к ничем не приметной двери, в которую посыльный и постучал условным стуком. Дверь тут же приоткрылась, и слуга, одетый заметно богаче, чем дворовые, в атласной рубахе и с явно боевым ножом на поясе, впустил Никона, которого посыльный пропустил вперед, притворив за ним дверь.

Никон, войдя, осмотрелся и, увидев иконостас, неторопливо перекрестился. Под иконами, в красном углу, сидел боярин, выглядевший моложе хозяина, одетый неброско, но и, как определил опытным глазом Никон, отнюдь не дешево. На вид ему было лет тридцать или около того. С первого взгляда он выглядел как книжник – умный взгляд, мягкие черты лица, но Никон был слишком опытен, чтобы доверять первому взгляду. Хозяин, сидящий справа от него, указал рукой на скамью у стола, куда Никон и уселся неспешно. Уселся и вопросительно взглянул на Тимофея. Тот укоризненно покачал головой и ворчливо произнес:

– А здравия пожелать, а поклониться хозяину никак нельзя было?

– Так я ведь не в гости пришел, – четко ответил Никон, остро глянув на окольничего, встал и, склонив голову, отчеканил: – ну будьте здравы, бояре честные, – после чего снова сел. Тимофей повернулся к гостю и растерянно развел руками, типа ну вот как-то так, что поделать? Тот мягко улыбнулся, как бы говоря: – придется терпеть, и приветливо спросил:

– Не погнушаешься, бродник, выпить с нами, боярами?

– Это смотря что и смотря за что пить, – очень спокойно ответил Никон

– Чем хозяин попотчует – того и выпьем, – опять улыбнулся боярин и кивнул Тимофею. Тот сделал знак слуге, и на столе мгновенно появился серебряный кувшин, три чарки, тоже серебряные, блюдо с тонко нарезанным копченым мясом. Слуга разлил вино по чаркам и отступил в сторону. Боярин взглянул на него, и тот вышел, прикрыв за собой дверь.

– Не надо нам лишних ушей, – как бы извиняясь произнес боярин и первым взял чару. Никон и Тимофей также взяли чары.

– Выпьем, люди добрые, за государя нашего, за великого князя Дмитрия Ивановича, дай ему Бог многие лета!

Все встали и сдвинули чары, звякнув ими, затем выпили и сели.

– А смел ты, бродник Никон Савич, – одобрительно кивнул боярин, – не испужался отравы.

– Не ведаю, боярин, как величать тебя, – ответил Никон.

– Михайло Андреевич я, прозвищем Бренко*. Не слыхал, поди?

– Откуда ж! Мы на Москве два дни всего, – как можно искреннее ответил Никон, старательно скрывая удивление. Собираясь на Москву, он расспросил знакомых купцов-русичей в Сарае и, конечно, имя друга великого князя в этих разговорах прозвучало не раз. И прозвучало очень интересно, дескать, не только друг великого князя, а чуть ли не побратим, никакими особыми заслугами, знатностью или богатством не выделяющийся, но пользующийся его полным доверием. Бренко и с пришедшим к Дмитрию на службу князем Дмитрием Боброком-Волынцем сразу общий язык нашел, как будто давно знаком был. Непрост был, ох и непрост, что тут же и подтвердилось.

– Да полно, Савич, – вдруг затвердев лицом жестко молвил Бренко, – думаешь, я не ведаю, с кем и о чем ты в Сарае гутарил? – употребил слово из диалекта бродников, давая понять, что знает о делах на Дону и Волге немало.

– Добро, коли так, – ответил Никон, – спрашивай, боярин. Вот те крест святой, – он широко и твердо перекрестился, – что знаю – все поведаю без утайки.

– Князю надобно знать – какую весть привез отец Герасим.

– Так пошто его самого не спросите?

– Пото и не спрашиваем покуда, что не все так просто. Вот ежели скажешь ты, а я князю передам – это одно князь узнает. А ежели поп скажет Митяю, Митяй – тем боярам, кои его поддерживают, а уж те перескажут князю…уразумел?

– Уразумел, боярин. Сразу станет видно – кто князя в обман вводит, так?

– Ну вот! А ты, Васильевич, сомневался – поймет ли нас простой бродник, – по доброму усмехнулся Бренко, – видишь?

– Ну так кто ж знал, Андреевич, что он…

– Я тебе сразу молвил, что простого на такое дело не пошлют. Ты, Савич, завтра в Кремль приезжай, спросишь меня. А чтобы пропустили и препятствий не чинили…вот! – и Бренко вынул из поясной сумки-ташки и положил на стол перед Никоном необычной формы серебряный крест на цепочке.

– А гоже ли, Михайло Андреич, такой крест казать страже княжьей? – встревожился Никон, а Тимофей недоуменно переводил взгляд с одного собеседника на другого, не понимая, что происходит, но чувствуя, что он тут уже чуть ли не лишний, что события пошли уже мимо его.

– Гоже. Этот крест корсунский* стражи знают, я показывал, да и не только я, многим в дружине он ведом.

– Ну коли так… – Никон расстегнул свою сумку и, – вот, отдарок, не обезсудь, Михайло Андреич, – и подал Бренку точно такой же крест, но медный. Тот как ни в чем не бывало взял.

– Может, еще по чарке? – встрял в непонятную беседу Тимофей.

– А налей, Васильевич, в кои то веки с Горынычем* пить довелось, – хохотнул Бренко, подмигнув Никону., и добавил, подняв наполненную чарку: – за хозяина нашего, Тимофея свет Васильевича!

– Многая лета тебе, честной боярин! – поддержал тост Никон, и все выпили. Затем Бренко засобирался уходить, давая понять, что и Никону пора. Тот также встал, поблагодарил хозяина за угощение, привет да ласку, а Бренку поклонился в пояс и вышел. Сидевший у дверей слуга повел его на двор, где конюхи сразу подали коня и открыли ворота, а давешний провожатый уже сидел на коне за воротами и проводил Никона до Игнатова дома.

Заведя коня во двор и передав Кряжу, Никон усталой поступью вошел в избу и, рухнув на лавку, скомандовал:

– Пива всем!

Чур тут же метнулся на двор и вскоре вернулся уже с Кряжем, несшим невеликий бочонок. Следом вошла Устинья, выставила четыре кружки и выложила связку вяленых рыбин. Кряж наполнил кружки.

– Так! Кряж, не в обиду тебе…возьми кружку да рыбину и поди пока на крыльцо, нам о своем перемолвить надо, – строго выговорил Никон и кивнул на дверь. Кряж молча взял рыбину и кружку и вышел. Когда Андрей с Данилом сели, Никон выложил на стол крест.

– Видали такой?

– Ох ты! – охнул Данил, а Андрей только головой покачал.

– Вот то-то! А дал его мне ближник великого князя Михайло Бренко, – Никон убрал крест в сумку, – так что гутарить будем сейчас…про это – ни слова, но в уме держите.

– Добро, бачко, – ответил Андрей.

– Добро, дядя, – кивнул Данил.

Никон вкратце пересказал разговор у Вельяминова и сделал вывод:

– Про наши донские дела тут, похоже, ведают немало, да и слыхал я дома, что мещера* на Червленом Яру* не только с рязанцами знается. Приезжают туда торговые люди и с Москвы, вроде припасы продают мещерякам, но вы ж не дети малые, знаете не хуже меня, что купцы – те же соглядатаи. А Бренко этот не зря ближник при князе. Коли у него ближники такие, то за князя переживать нету заботы, оборонят. Наши обычаи знает. Назавтра к нему в Кремль велено прийти. Ну-ко вспоминайте, что про весть отца Герасима слыхали у епископа? Я Бренку обскажу. Ему можно.

– А с чего ты, бачко, решил, что ему можно?

– Я ж сказал – он меня Горынычем назвал.

– Так ты вроде…

– Вот именно – вроде я не Горыныч. Не приехал Игнат?

– Нет. Гутарил, что днем обернется, а нету. Мыслю я – придержат его тамо, чтобы не мешал тут с нами кому надо встречаться.

– Так, сынку, верно понимаешь. Ну да Бог не без милости…

– А казак не без счастья, – усмехнулся Андрей, а Данил и вовсе засмеялся. Как самый молодой, он не заморачивался мыслями о возможном будущем: – надо рубить – будет рубить, будут пытать – терпеть и молчать, а поведут казнить – песню запеть. К чему тяжкими думами осложнять жизнь? Радоваться куда приятнее и веселее.

– Назавтра поеду в Кремль, Бренка навестить, раз звал. Глядишь, наше дело и сдвинется с места. Как-нибудь да сдвинется, а то что-то мне уже поднадоело в этой ухе вариться, – Никон хорошо отхлебнул из кружки, – а вам тут хозяина дожидаться. Ладно, зовите Кряжа. Нехай* Устинье скажет – вечерять пора да на боковую.

Утром Никон снова приоделся и верхом отправился в Кремль. Недалек путь, а все ж не простой смерд, чтобы пехом топать, да и коню застаиваться нельзя давать. Пока ехал, все сомневался: – как искать столь знатного человека. Уже догадывался, что ежели спросит первого встречного, то еще неизвестно, как это аукнется – то ли «знать не знаю», то ли «а не тать ли, не подсыл ли ты». Однако, у ворот его сразу окликнул стоящий у въезда человек, одетый небедно, но держащийся подчеркнуто скромно. Спросил как звать и сказал заветное слово «корсунский крест», после чего повел неширокими кремлевскими улочками между богатых теремов.

– А скажи, мил человек, – обратился к посыльному Никон, – а пошто окольничий Тимофей Вельяминов не в Кремле живет, а на посаде?

– Как на посаде? – удивился тот, – вон его хоромы. Верно, ты с ним в тереме на посаде виделся, так то не его терем, а тиуна его, что с загородными вотчинами управляется. Тиун, конечно, не беден, не нам, простым слугам, чета. Видать, не бывал ты в боярских хоромах, коли терем тиуна за боярский принял.

– Ну так сейчас и гляну, мы ведь к Михайле Андреичу идем?

– Да боярин наш Михайло Андреич скромен, живет не так, как другие. Серебро тратит на доброе оружие с доспехами, на книги редкие да на храмы Божии. Ну кони у него еще добрые. А так – скромен. Вот и пришли, – слуга остановился у ворот с надвратной иконой Михаила Архангела и постучал условным стуком. Почти тут же одна воротина открылась, и рослый парень с ухватками воина и с немаленьким ножом на поясе впустил Никона с посыльным на щедро устланный соломой аккуратный двор, посреди которого возвышался деревянный терем в три жила*, так изукрашенный резьбой, что казался дорогой игрушкой. Привратник негромко свистнул, и прибежавший отрок тут же взял у Никона повод и повел коня вглубь двора, видимо на конюшню, а посыльный повел Никона не к парадному крыльцу, а куда-то вбок, где, впрочем, нашлась скромная и не особо приметная дверь, за которой оказалась неширокая лестница, слабо освещенная дневным светом через маленькие оконца. Лестница заканчивалась небольшой площадкой у двери, в которую посыльный вошел без стука и привел Никона. Комната была невелика: стол, скамьи, два сундука, окно. Посыльный кивнул на скамью: – садись и жди, а сам вышел. Правда, ждать пришлось недолго, вскоре дверь отворилась, и вошел боярин Бренко. Никон встал и с достоинством поклонился, после чего не дожидаясь разрешения снова сел. Боярин ответил кивком, понимающе хмыкнул и сел напротив. Никон с трудом скрыл удивление: – если вчера перед ним сидел простоватый книжник и богомолец, то сейчас он видел человека волевого, возможно, даже жестковатого.

– Ну, Савич, сказывай что знаешь, время не терпит, а отец Герасим – и того пуще. По Митяеву приказу утащили его в монастырь и будут принуждать обсказать Митяю весть, с которой послан. Митяй с нею побежит до Федьки Свибла, там и будут решать – что и как князю пересказать. Им, главное, так дело повернуть, чтобы на всех Вельяминовых хулу навести. Но нам, подлинно княжьим людям, надо правду доподлинную знать, а не боярские выверты.

– Вот что, господине, – твердо ответил Никон, – отца Герасима нам, мне и моим родичам, епископ поручил оберегать. Мы свою службу честно служим. Коли сможешь отца Герасима на волю вызволить – скажу все, что ведаю сам, и что мне мои рассказали. Побожись, что не далее, как на этой седьмице отец Герасим на волю выйдет, я твоему слову верю, ибо чую, что ты прямой человек, как и мы.

– Добро, Савич, вот те Крест Святой, что на этой седьмице выйдет отец Герасим на волю, – встал и четко перекрестился Бренко.

– И я тебе Святым Крестом клянусь, – также встал и перекрестился Никон, – что всю правду тебе поведаю и не утаю ничего.

Оба сели, и Никон толково и обстоятельно пересказал свою беседу с епископом Матвеем, разговоры с русскими купцами, все оговорки или нечаянные откровения отца Герасима. Бренко слушал очень внимательно, не перебивая, только все больше твердея лицом.

– Давно фряги просят у нас путь чист на север, дабы меха, рыбий зуб да серебро закамское прямо у чуди да лопи* за безценок скупать. Однако, ведомо нам (слово «нам» он выделил голосом), что есть у них там и другой интерес. И есть бояре такие, то ли небольшого ума, то ли купленные ими, кои потакают фрягам и склоняют князя дозволить им на севере дела вести. А пускать их туда – никак нельзя. Но об этом особо баять будем, Савич. Ныне же езжай к Игнату, а назавтра вам мой человек привезет грамоту, и поедете вы с ним в Троицкую обитель до Сергия-игумена. А уж что вам Сергий делать велит – не ведаю, но, мыслю, придет он на Москву и отца Герасима из узилища освободит, а чтобы не было Герасиму худа какого, отправит его куда подале. И вам скажет, что делать. Ты ведь, Савич, жену свою никак на Белоозеро отправил?

– Какая… – начал было, поднимаясь из-за стола Никон, но Бренко властным жестом усадил его обратно.

– А ты думал, что вы без нашего догляда на Дону, Хопре да Медведице сидите?

– Доглядываете за нами, значит? Как за ворогом каким?

– А сам посуди, как без догляда-то? Вы ж люди нашей Веры и нашего языка. Ты про пророчество покойного митрополита Алексия слыхал ли?

– Откуда? Не слыхал, вестимо.

– Мне ближник его Леонтий* сказывал: – когда они в Киеве в яме сидели, полоненные Ольгердом, поведал Алексий ему. «Верь, – сказал, – Леонтий, вся земля от Дышащего моря до устья Итиля в Православной Вере будет». Потому и доглядываем за всеми, кто нашей Веры, дабы Вера не оскудевала в краях сих. Ну и помогаем чем можем и когда можем.

– Понял, не дитя малое. Значит, с вашего дозволения ваши купцы семьи тех, кто от Орды откачнуть надумал, вывозят на Русь, да подале, где ордынцам не достать?

– А худо ли это? Ты вот, как служба твоя кончится, в Белоозеро до жены с сыном вернешься на готовое хозяйство, а не под телегой ночевать.

– Сын мой со мной ныне…по уму так ты, боярин, прав. Да всем ли по нраву придется, что вы за них решаете? Наши все вольные и выше воли разве только Веру ставят Православную.

– А то тебе, Савич, неведомо, что гуси летят не туда, куда хочут, а куда их гонят орлы? Али не так? Хоть бы и у вас, молодые стариков слушают, а не сами по себе живут. Вот сей день выбор перед вами встал – кем быть, гусями или орлами.

– Так ведь, боярин, окромя княжеских да боярских дружин и вольные ватаги есть, в том же Хлынове*.

– Ну пока молодой – да, раздолье и веселье тамо, а в твои года, поди, спать с саблей не столь любо, а? Спокойной жизни еще душа не просит?

– Хошь верь, хошь нет, а моя не просит. Любо мне с молодыми казаковать.

– Ну так вот, мыслю я, ваша дорожка в Троицкой обители не окончится. Ежели Сергий о чем просить станет – считай, сам князь просит.

– Неужто простой инок такую власть забрал?

– Ну не простой, а игумен. А про власть… ты ведь не атаман, а слово твое слова иных ваших атаманов повесомее будет? Так и Сергий, жизнью праведной да чистотой помыслов к Богу намного ближе нас, грешных. Вроде как он и от мира не отринул себя, а вроде и не в нашем мире живет. Трудно сие понять, а словами и того труднее рассказать. Сам увидишь.

– Ну добро, а передать что Сергию?

– Грамоту вам привезут. А ежели что – обскажешь все, что тут вокруг отца Герасима творится. Спасать его надо.

– Сполним, боярин.

– Да привезут вам мои люди одежу здешнюю, так уж переоденьтесь, не пугайте народ шапками мохнатыми да бурками своими, оставьте все у Игната. Чем меньше в глаза бросаться будете…

– Да как ты волка в овчину не заворачивай, а все равно видно, что волк. Ну да ладно, коли велишь – сделаем.

– Вот и ладно. Давай еще по чарке на стремянную.

Когда Никон выехал за ворота Кремля, уже смеркалось. Двое дружинников Бренка проводили его до самого Игнатова подворья, попрощались и рысью тронулись назад, оставив его перед воротами. Впрочем, Кряж открыл сразу, как будто ждал у ворот. Все – и хозяева, и гости сидели в избе за столом, ожидая Никона, чтобы повечерять. Во главе стола – хмурый Игнат. На вопрос Никона про поездку поведал, что в Семчинское его вызвали нипошто*, наверно чтобы не помогал бродникам.

– Ну я так и помыслил, – Никон, да и Андрей с Данилом не удивились ничуть. А вот поездке в монастырь обрадовались – надоело на одном месте сидеть, хотелось Русь поближе разглядеть.

Повечеряли плотно, отдали дань и пиву хмельному. Вышли перед сном на двор подышать. Андрей с Данилом сели на ступеньки крылечка, переглянулись и вдруг негромко затянули:

– Черный ворон, друг ты мой залетный,

– Где летал так далеко, а где летал так далеко…

Плавно лилась нездешняя, степная песня, окутывая своими чарами слушателей. Игнат, хаживавший ежели не в степь, то по краю степи, покачивался в такт протяжному напеву, прикрыв глаза. Присмирел, почуяв дыхание неведомой воли, Кряж, а Устинья вроде и глаза кончиком плата вытирала. Даже суровый Никон задумался, вспомнив, видимо, что-то свое.

Отзвучала песня, а все так и сидели неподвижно, пока Никон не прянул на ноги и не вымолвил:

– Ничего, воротимся мы в наши степи, не мы, так внуки-правнуки воротятся! Пошли почивать, назавтра дел много.

С тем все и пошли спать.

Раным-рано утром в ворота негромко, но настойчиво постучали. Кряж открыл, и в ворота въехала телега, на которой, кроме возницы, сидели еще двое в одинаковых кафтанах. Точно в таких, как слуги Бренка у него на подворье. К тому же один из приехавших оказался вчерашним провожатым, поэтому бродники расслабились, а Игнат, вышедший с боевым топориком, сунул его за пояс. Поздоровавшись, слуга передал Никону грамоту и объявил:

– Вот в телеге налатники добрые, боярин велел вам их надеть вместо ваших бурок, да шапки валяные, под шлемы в самый раз. Ну тут еще запас снедный вам в дорогу, да фляги с медком, а вот и на расходы дорожные, – и передал Никону маленькую сумочку, сшитую, похоже, из кошачьей шкурки, как и принято было шить кошели. В ней мелодично звякнуло, когда Никон встряхнул ее слегка.

– Передай боярину от нас поклон за заботу, – ответил он слуге, – не умедлим, сей же час и отправимся. Только, мил человек, подскажи, как на нужную дорогу выехать.

– Ну это запросто. Выезжайте на Ярославскую дорогу и езжайте по ней. Через села Алексеевское, Ростокино, Братовщина и Воздвиженское, в котором спросите провожатого. За три новгородки-чешуйки вас провожатый до самых монастырских врат доведет. До Ярославской дороги вас провожу, а дальше уж сами, боярин не велел казать себя.

Через непродолжительное время из ворот Игнатова двора выкатилась порожняя телега, в которой сидело двое боярских слуг, а за ними выехали трое всадников в одинаковых изумрудного цвета налатниках, по теплому времени надетых так, что правые плечи были открыты. Под налатниками были видны колонтари* явно восточной работы.На головах у всадников были войлочные подшлемники с загнутыми краями, слева у всех висели сабли, а справа – саадаки*. Шлемы подвешены к поясам, а немаленькие переметные сумы, раздувшиеся от поклажи, намекали на неблизкий путь отъезжающих. Проехав посад, телега и всадники выехали за городскую заставу, откуда и начиналась ведущая на север дорога. Попрощавшись с провожатыми, Никон, Андрей и Данил скинули шапки и, обернувшись в седлах, перекрестились на купола московских церквей. Затем, надев шапки, тронули коней легкой рысью прочь от города. Никто из них не мог тогда предположить, что город сей прогремит впоследствии во всем мире как столица крупнейшей державы.

Когда город полностью скрылся из виду, Никон дал знак остановиться на небольшой полянке возле дороги, достал из переметной сумы грамоту и спросил спутников:

– Ну что, робята, сломаем печать и глянем, или положимся на волю Божью и так отвезем ее игумену?

– Мыслю, бачко, так отвезти. Ежели сумневаешься – езжай в ворота монастыря один с грамотой, а мы тя у ворот подождем. Коль дашь знак – всяко выручим, там ведь монахи, а не ратники.

– Так, дядя, выручим, – Данил подтвердил предложение Андрея.

– Ну так тому и быть, положимся на Бога да на счастье, – подытожил Никон и выехал на дорогу, – только ехать надо чутко, без песен. В здешних лесах мы не бывали, так что…

– Да разве есть место, где ты, дядя, не бывал? – усмехнулся Данил, – неужто впервой тута?

– Да не впервой, вестимо, однако, давненько бывал на Руси. Тут, правда, леса еще не те, а вот на полночь за Волгой – там леса так леса. Сузём*

– А куда ты за Волгу хаживал, бачко? Не упомню я такого.

– Так ты еще малой был, когда мы с дядькой Василием да с Кириком-гусляром купца до Белоозера провожали. Вот только тогда мимо Москвы шли на речном ушкуе.

– Это тот Василий, сын татарина? – спросид Андрей.

– А как по рекам-то, откуль? – перебил его Данил.

– Ну, он, сын Назифа – татарина. Верный побратим. Да и Кирик, Царство ему Небесное, добрый был бродник, пока в хмельном не утоп. А по рекам…до Коломны посуху добрались, заместо возчиков на телегах купеческих. А там нас ушкуй и дожидался. По Оке-реке вышли в Волгу, а по Волге – до реки Шексны. С нее вышли в Белое озеро, а там и град Белоозеро. Туда и шли.

– Сами и ушкуем правили? – не унимался любопытный Данил.

– Пошто сами? Там десяток корабельщиков у купца был. Про ушкуйников слыхал?

– Как не слыхать, коли они по Волге чуть ни каждое лето плавают! Ох и лихой, гутарят, народ эти ушкуйники! – восхитился Данил, прищелкнув языком.

– Правильный народ. Конечно, быват, и купцов суздальских али ярославских шарпают*, а какой год и Кострому на щит взяли*, но Бог им судья. Сами видите – не все просто и ясно на Руси. С теми же мужами я хоть сейчас в набег бы подался, пока плыли – крепко сдружились. Звал я их на Дон казаковать с нами, а они меня – в Хлынов город, что на восходе от Двины-реки.

– Далече, однако, – изумился Андрей, а Данил, с трудом представлявший, где эта Двина, задумался.

– Что, Данилко, версты до Хлынова считаешь? – усмехнулся по-доброму Никон.

– Да, думаю, а вдруг и там побывать приведет Господь, – Данил с надеждой глянул на спутников.

– Это вряд ли скоро будет. Только гутарили в Белоозере мужи с полночных рек, что реки те ох как велики да долги! Простор! – Никон и сам задумался ненадолго.

– Так, бачко, ты матушку потому и отправил в Белоозеро, что тамо купчина знакомый?

– Верно мыслишь. Вот закончим службу и тоже туда двинемся. Али у тебя другие какие думки есть?

– Далеко, глухомань поди та еще.

– Вот и нет! Там Славянский волок проходит, купцы с Варяжского моря в Волгу и дальше, в море Хвалынское идут, а оттуль – персы да сарацины, быват, и ордынские купцы. Верно, и фряги туда налаживаются, да нечего им там делать. Так наверно наверху решили.

Так, за неспешным разговором и ехали. Когда пришло время вставать на ночлег – не стали ночевать в деревне, а отъехали в лес, нашли полянку за кустами, так, чтобы дорогу видно и слышно, ежели едет кто, но самих не сразу увидишь. Воды набрали в ручье по дороге, развели костерок и подвесили немалый котелок. Сварили кашу с сушеным мясом так, чтобы на всех хватило, поели и улеглись на попоны спать. Стреноженные кони паслись чуть поодаль, и стеречь их не требовалось. Кони – боевые, таким страшен только медведь или очень большая волчья стая, но в это время года волки стаями не охотятся, а медведям хватает еды. Такие кони себя за просто так угнать или съесть не дадут, скорей сами хозяев охранят. Потому и улеглись бродники безпечно, закутавшись в налатники. Лихих же людишек они и вовсе не опасались. Никон еще в селе приметил, что народ на оружных воинов смотрит с любопытством, но без опаски, видать, не в диковинку им. Значит, время от времени ездят тут воины дозорами, распугивают и ловят татей. Со времен деда нынешнего князя, Ивана Даниловича Калиты, у татей да душегубов в Московском княжестве земля горит под ногами. Уж на что ушкуйники отважный народец, а в здешние края не суются.

Утром, помолясь, перекусили салом с хлебом, запили медом из фляги, да и тронулись. Ехали без мешкоты, но и не утруждали коней излиха. Без заводных всегда так. К ночи нашли такое же место и заночевали еще раз. На третий день въехали в небольшое сельцо. У крайней избы немолодой смерд корил теслом бревна. Увидев подъехавших воинов не дернулся, только покосился на воткнутый в колоду топор. Встал, отряхнув с портов кору.

– Здравы будьте, люди добрые.

– И тебе, мил человек, поздорову. Люди мы нездешние, ан по слову боярина Михайлы Андреича Бренка в Троицкую обитель нам надобно. Далече ли еще и нет ли провожатого, чтобы не плутать? Не обидим и тебя за совет, ни провожатого за труды.

– Да слышу, что нездешние, говор не наш, хоть и стараешься по-нашенски баять. Рязанцы што ль?

– Вроде того, ряжские. Слыхал такой городок?

– Слыхал. Значится так: – езжайте до конца улицы, там изба по правую руку крайняя, бобыля Фомы. Он вам подсобит. А покуда повремените, путника не угостить – не по-людски, – подошел к крыльцу и громко позвал:

– Овдотья! Выдь-ко!

Дверь отворилась, и рослая полнотелая жонка вышла на крыльцо. С любопытством, но без опаски глянула и вопросительно уставилась на мужа.

– Поднеси путникам квасу, Овдотья, да пущай Спирька не поленится, расписные ковши достанет из скрыни. Негоже путников из простой посудины поить.

Овдотья молча кивнула и вернулась в избу, следом за ней – и муж, но через малое время оба вышли. Женщина аккуратно, двумя руками несла деревянный расписной ковш с квасом, с поклоном подала Никону, признав в нем старшего, а вынесший два ковша смерд подал их Андрею и Данилу. Принимая ковш, Никон краем глаза заметил паренька лет двенадцати, выскочившего откуда-то из-за избы и рванувшего вдоль улицы. «Упредить послали», – ухмыльнулся про себя Никон, ожидавший чего-то подобного, после чего кивнул парням и припал к ковшу. Квас и вправду был хорош, поэтому выпили все до капли.

– Спаси Христос, хозяева, за угощение, – Никон с улыбкой вернул ковш хозяйке и обернулся к смерду: – пробегись-ка следом за пареньком, мил человек, упреди, чтобы не сразу стрелами кидались, а сперва поговорили. А мы пока тут погостюем. Да не зыркай, чай не басурманы мы, никакого худа не будет. Ну?

Смерду и его жене в лица смотрели стрелы, ибо парни, добродушно пившие квасок, уже выхватили из налучей луки и нацелили в хозяев стрелы, а старик поигрывал метательным ножом. Поэтому смерд кивнул и рысцой припустил следом за малым. Парни плавно спешились и встали у углов избы так, чтобы держать под прицелом и улицу, и задворки. Хозяйка зябко передернула плечами. Живя в избе на краю села, она многое успела повидать – от чванства пьяных бояр или дружинников до истеричных угроз разбойников, но эти…таких она еще не видела. Эти спокойно, без суеты и почти без слов повернули дело в очень опасную сторону. Осталась одна надежда – и эта надежда показалась в конце улицы. Всадник на рослом вороном коне, в вороненой кольчуге и восточном шлеме с личиной*, в выцветшей черной рясе поверх доспехов шагом ехал к этому концу улицы. Поперек седла он держал прямой, с рукоятью в полторы руки меч. Никон убрал нож и тронул коня ему навстречу, выхватив и так же положив поперек седла саблю.

Когда они остановили коней друг против друга, стало видно, что оба примерно одинакового роста и одинаково широки в плечах. Стояли, смотрели друг на друга и молчали.

– А и постарел ты, Савич, – вдруг раздался глухой из-за личины голос всадника, – еле признал.

Всадник левой рукой поднял личину шлема и взору Никона предстал человек с загорелым лицом, обрамленным полуседой бородой и косым шрамом на лбу, отчего левый глаз как бы слегка подмигивал. Никон пристально всмотрелся в это лицо и…

– Да и ты, Кацибеюшко*, не помолодел. Не сбрешу, ежели скажу, что не чаял тя в живых видеть. А вот гляди-ко, живехонек. И отметину мою носишь. Никак в охоронцы на старости лет подался? Чью деревню сторожишь?

– Тебе, гультяй* донской, что за надобность с того? И пошто тута людей пугаешь?

– Я первым спросил, так что будь ласков, ответствуй. К тому ж нас трое, а ты один как перст, – Никон шевельнул левой рукой, и Андрей с Данилом показались сами и показали луки.

– Так уж и один, – воин также шевельнул левой рукой, и из-за дома выскочило пятеро, двое со взведенными самострелами и трое с рогатинами. Без доспехов, но видно по повадке, что не смерды.

– Ладно, раз уж ты тут за хозяина, так вот: едем в Троицкую обитель от боярина Бренка. Слыхал такого?

– Правду баешь?

– Вот те крест!– Никон перекрестился на крест небольшой церквушки.

– А покажи крест то? – Воин посмотрел, нагнувшись ближе, крест, вынутый Никоном из-под рубахи и поскучнел лицом.

– Ну вот, я уж думал – счастье привалило, расквитаюсь с тобой, сарынь*, за отметину, а ты – свой.

– Я-то свой, а вот ты чей? Али другой глаз прищурить тебе?

Вместо ответа воин вытянул из-под кольчуги точно такой же крест.

– Ну вот, – с досадой проворчал Никон, – опять с тобой в одной ватаге что ли?

– Мыслю так, что придется тебе потерпеть меня. Раз тебя Михайло Андреич до Троицы отправил, так я должон с бережением тебя и тех, кто с тобой, туда сопроводить и с рук в руки инокам Сергиевым передать.

– Так ты в монахи что ль подался? Вон, гляжу, и ряса на тебе. А пошто тогда на коне да в воинской сбруе?

– Опосля расскажу. Давай, поехали до обители, зови своих парней. Сыновья?

– Сын да сыновец. А ты так и не оженился?

– Да как-то все некогда было. Я ж тогда в полон к ордынцам угодил аж на пять годков, насилу выбрался.

Тут к беседующим подъехали Андрей и Данил. Андрей вопросительно взглянул на отца.

– Вот, сынку, ето дядька Фома прозвищем Кацибей, пошто так прозвали – наверно и сам не ведает, али подзабыл. Вот с ним мы и плавали с Коломны на Белоозеро, а потом в обрат. Я до Коломны вернулся, а он – нет. Долго рассказывать, не ко времени сейчас.

– А рожу мне шрамом батя твой поправил, – усмехнулся Фома, обратившись к Андрею, – не сплясал тогда мой меч супротив его сабельки.

Андрей с интересом посмотрел на меч Фомы и покачал головой:

– Тебе бы, дядя Фома, тож саблю взять, с ней способнее.

– Э, поздно старого пса новым штукам учить, парень, – хохотнул Фома, – я с молодых лет к мечам привычный, могу и одним, и двумя рубиться. Ужо время будет – позвеним железом. А ныне – поехали, – и тронул коня рысью к околице села. Проезжая мимо своих ратников, придержал коня:

– Лукьян, за меня будешь. Не ведаю, сколько проездим, а ежели что – скажу там, чтобы тебя старшим и ставили заместо меня.

– Добро, Фома, – ответил муж лет сорока с самострелом в руках. У него одного на поясе висела почти прямая сабля, у остальных были топорики, однако, не рабочие, а боевые.

Выехав за околицу, Фома пустил коня рысью по накатанной дороге, но не отъехали путники и версты, как он свернул прямо в заросли на обочине, и вскоре, миновав подлесок, вывел спутников на тропу, по которой ехать можно было только гуськом. Так и поехали: Фома, за ним – Никон, потом Данил и последним – Андрей. Тропа петляла так, что, казалось, можно первым увидеть спины последнего. Никон начал подозревать, что Фома нарочно кружит их, дабы дорогу не запомнили. Видимо, считал, что в лесу они не ориентируются совсем. После столь утомительного кружения по лесу, уже почти вечером они снова выехали на дорогу, поднялись на высокую гору, где уже были видны купола и крыши, и остановились перед воротами в ограду, больше похожую на крепостной тын. Не хватало только заборол* да воротной башни. Фома постучал в ворота рукоятью меча, который так и не убирал в ножны. В воротах открылось окошечко, и Фома, спешившись, произнес:

– Спаси, Госполи, люди Своя и благослови достояние Свое..

– Победы Православным Христианам над сопротивныя даруя, – ответил невидимый привратник.

– И Своя сохраняя крестом Своим люди, – закончил Фома, и створка ворот без скрипа отворилась. Бродники тоже спешились и следом за Фомой вошли на монастырский двор. Напротив ворот стояло пятеро монахов, Четверо из них шагнули вперед и приняли коней. Фома, вложивший-таки меч в ножны, снял пояс со всеми обвесами и повесил на луку седла. Следуя его примеру, также поступили и бродники, вынув из-за голенищ засапожники и переложив их в сумы. Никон достал свиток боярской грамоты и вопросительно взглянул на пятого монаха. Тот жестом предложил следовать за ним и повел бродников к храму. Никон кивнул и пошел следом, парни за ним. Никон, однако, приметил и то, что иноки были рослыми и плечистыми, а этот, который их вел, двигался так, как двигаются люди, долго изнурявшие себя не постом и молитвой, а воинскими упражнениями. У крыльца храма все с поклоном перекрестились и, как положено, смиренно вошли. Войдя, снова осенили себя крестным знамением и замерли. У аналоя спиной к двери стоял высокий статный человек в обычной рясе. Закрыв книгу, лежащую на аналое, он медленно повернулся к вошедшим и сделал приглашающий жест. Никон был озадачен: – судя по выправке он ожидал увидеть жесткое и волевое лицо сильного человека, а перед ним стоял человек с породистым, но добрым, чуть задумчивым лицом, которое освещала какая-то светлая еле заметная улыбка. Большая светлая борода обрамляла лик – именно лик, подумалось Никону. Поняв, что передним сам игумен Сергий, Никон шагнул вперед и невольно опустился на одно колено, склонив голову для благословения. Также поступили и Андрей с Данилом, а приведший их монах лишь склонил голову. Плавно шагнув вперед, Сергий благословил бродников и негромким, но звучным голосом произнес:

– Встаньте, мужи честные. Вижу, что великая труднота привела вас в нашу обитель. Сей же час идем в трапезную, там и поведаете мне все, ибо негоже в храме о мирском без крайней нужды глаголати. Брат Александр*, скажи отцу келарю*, дабы приготовил пищу для прибывших путников.

Монах слегка поклонился и вышел.

– Ступайте за мной, мужи честные, – Сергий вышел из храма, обернулся, спустившись с крыльца, осенил себя крестом и поклонился. Так же поступили и бродники. Пройдя шагов тридцать, подошли к отдельно стоящему дому и вошли внутрь. Трапезная была обширной, длинный общий стол и скамьи стояли посреди помещения, с торца стола находился аналой с требником*. Видимо и во время вкушения пищи монах читал молитвы, а братия слушала. За стеной, по видимому была кухня, оттуда доносился запах хлеба и вареных овощей.

Сергий, перекрестясь, опустился на скамью и жестом предложил сесть и своим спутникам.

– Ну, сказывай, человече, – обратился он к Никону.

– Вот, отче, – Никон протянул Сергию грамоту, которую так и держал в руке, – от боярина Михайлы Бренка.

Сергий взял грамоту, осмотрел и, сломав печать, начал читать: – сначала пробежал бегло, затем вчитался внимательно. Закончив чтение, свернул свиток и положил на стол.

– Добро, прочел. А что сам мыслишь, старшой, – вдруг вполне обычным голосом заговорил Сергий, – не вражий подсыл сей иерей? Не с худом к нам послан?

– Отче, нам сам епископ Матвей вменил в службу оного иерея охранять и на Москву доставить. Не думаю я…

– Ведаю, – мягко возразил Сергий, – одначе, не про епископа речь. Как вам показался отец Герасим?

– А по-нашему, по простому – хороший человек. Не столько к другим, сколько к себе строг. Хоть и чурались его и попы полковые, и ратники некоторые, а он все равно старался ни с кем не которовать*, а помогать.

– Что ж, по-твоему, бояре да духовник княжий невинного в узах держат?

– А хоть бы и так, – затвердев лицом и слегка побледнев твердо ответил Никон, – в Орде у русичей пословица есть: – жалует царь, да не жалует псарь.

– Значит ты, старшой, бояр княжьих псарями зовешь?

– Тех, кто в бояре поднялся, а нутром псарем остался – как еще величать? Отче, вот не надо пугать меня гневом боярским да княжеским. Я и ханского не испугался, а московского и подавно не забоюсь.

– Храбр ты, одначе, Никон-бродник. И парни твои таковы? Что скажете, молодцы? И вы тако ж мыслите?

Андрей с Данилом переглянулись, на лицах у обоих появилось выражение спокойной гордости.

– Так, отче. Не убоимся ни княжеского гнева, ни боярского, ни твоего, – строго молвил Андрей.

– А коли прикажут нас имать да казнить, так по-нашенски, с песней на плаху али в петлю пойдем, – добавил Данил так же строго.

Сергий вдруг улыбнулся.

– Слава тебе, Господи, – он с чувством перекрестился, – коль родятся вновь в наших землях люди, кои за правду живота не жалеют, быть великой державе Православной, о коей святитель Алексий предрекал. Простите меня, люди добрые, что пытал вас на крепость духа и верность нашей земле да Вере. Есть еще скверна на Руси, есть еще такие, кои за почести да злато продадут и Веру, и Русь. Да и пугливых много, кои страха ради на измену идут. Простите мя, мужи честные ради Христа.

– Отче, Христос простит – и мы прощаем, – за всех ответил Никон, а парни согласно кивнули.

– Вот и ладно, – Сергий легко прихлопнул ладонью по столешнице, – ныне поснедайте да отдохните в кельях, а мы со старцами думу думать будем. Потом вам обскажем – что далее делать. Отец келарь, ты где? – громко позвал игумен.

Из кухни появился монах, слегка поклонился игумену, кивнул и скрылся на кухне снова. Почти сразу из кухни вышли трое монахов с подносами, ловко переставили на стол миски с солеными грибами, квашеной капустой, блюдо с опрятно нарезанным хлебом. Следом на столе появились противень с немаленькой жареной щукой и три большие кружки. Все встали, Сергий прочел молитву, благословил брашна* и питие.

– Вкушайте во славу Божию, честные мужи, а потом брат Александр покажет вам келью для отдохновения. Благослови вас Господь, – и вышел. Бродники же чинно, не спеша принялись за еду. В кружках ожидаемо для Никона, к удовольствию мало пьющего Андрея и к разочарованию Данила оказался вкусный шипучий квас. Когда с трапезой было покончено, Никон позвал отца келаря, но вместо него вышел один из монахов., выслушал просьбу позвать брата Александра, вынес большой кувшин квасу, знаком попросил посидеть и вышел.

Вскоре вошел брат Александр, заглянул в кувшин, сходил на кухню за кружкой, налил себе кваса и сел напротив Никона.

– Ну что, друже Никон, добро ли потрапезничали? Извиняй, тут только постное едят, рыба и то только в скоромные дни, так что не взыщите.

– Ништо, отче, в чужой монастырь со своим уставом не ходют, – ответил Никон и добавил: – вздремнуть бы нам, сколь времени отпущено будет.

– Добро, – ответил Александр, – допивайте квасок, а то с собой захватите, дабы пить не искать, коли что, да и пойдем, отведу вас в келью для паломников.

Все поднялись из-за стола, Александр прочитал молитву, поблагодарив Бога за трапезу, и повел гостей в гостевую келью, которая была меньше трапезной, а вместо стола и лавок тут были нары с тюфяками, набитыми соломой. Келья была не пуста – за столом сидели смерды из зажиточных – по всему отец и сын, вкушавшие из общей миски квашеную капусту с хлебом. При виде вошедших, явно воинских людей, оба встали и поклонились.

– Здравы будьте, мужи ратные. Милости просим с нами поснедать.

– Хлеб да соль вам, люди добрые, – ответил Никон, – спаси Христос за приглашение, однако, мы только от стола, не взыщите.

– Ну Бог с вами, – ответил отец-смерд, – а вот любопытствую – вроде вы люди наши, нашего языка и Веры, но баете отлично от нас, да и по одёже да повадке тож иные. Не со злым умыслом спрашиваю, а чтобы знать.

– За спрос, мил человек, мзду не берут. Бродники мы с Дона-реки, слыхал таких? Иной раз нас казаками величают.

– Не доводилось слыхать. И что вы за люди?

– Так сам видишь, мил человек, такие ж, как и вы – две руки, две ноги и одна голова, а ежели без смеху – люди мы одного с вами корня, от Руса-прародителя, языка руського*, Веры нашей, Православной. С вами, русичами, пути наши разошлись чутка, потому и баем непохоже. Какая жизнь – такая и речь. Одначе, ведь понимаем друг друга. Вам без нас в степи трудненько пришлось бы, а и нам без вас было бы нелегко.

– То верно молвишь, не ведаю, как величать тебя. Сказывали бывалые люди, кто на полдень хаживал, что в степи на вас только и надежда. Меня Силуяном звать, а это сын мой Федька.

– А меня Никоном крестили, вот сын мой Андрей, а то – сыновец Данил. Ладно, Силуян, – подвел черту Никон, – надо нам опочив держать, ушатали скачки по лесам вашим, – и первым улегся на набитый соломой тюфяк, положив под голову свернутый налатник. Андрей с Данилом тут же последовали его примеру, и вскоре вся троица уже крепко спала.

– Вишь, сыне, с какими людьми Бог свидеться привел в святом месте, – шепотом обратился Силуян к сыну, – воинские люди, а того чванства, что у бояр да дружинников нету. И разговаривают по-людски, не чинясь, и не утеснили нас ничем.

– Да, батюшко, – так же шепотом ответил Федька, – вот бы все воинские люди такие были! Чай и кормов им столько давать, как нынешним, не надо бы.

– Да не в кормах дело, сын. Кабы вот так по-людски, так и кормов не жалко бы. А то понаедут шишки на ровном месте, не столько дани возьмут, сколько сами сожрут да похватают, да еще и изгаляются. Ну, Господи, благослови, давай и нам укладываться спать, – и Силуян тоже вскоре захрапел. За ним и Федька засопел тоненько.

Никон проснулся от легкого прикосновения к плечу мгновенно и успел поймать руку будившего за запястье. Тут же с боков от большой темной фигуры безшумно выросли Андрей и Данил, готовые и без оружия постоять за отца и дядю. Однако Никон, разглядев в будившем инока Александра махнул парням, дескать, все в порядке, и воззрился на монаха.

– Утро доброе вам, отче Сергий ждет вас в храме к заутрене, не ешьте и не пейте, ибо надлежит вам исповедаться и причаститься. У входа бочка с водой, умойтесь и идите за мной, – ровным голосом оповестил отец Александр.

У бочки уже стояли давешние смерды – отец с сыном. Бродники умылись, вытерли лица одной на всех холстиной и вместе со смердами двинулись в сторону храма. Как только они вошли внутрь, двери в храм закрылись, и Александр подвел их к отцу Сергию, который исповедал сперва смердов, а уж потом бродников, начав с младшего – Данила. Отпустив им грехи, Сергий мановением руки указал им, куда встать, и начал богослужение. У Никона, наконец, появилась возможность осмотреться. Конечно, сравнивать храм с их церквушками в городках на Дону не имело смысла, те были малы и бедны, но сей храм уступал по роскоши убранства многим виденным Никоном на Руси и в Сарае церквям. Однако, почему-то именно в этой церкви у Никона вдруг появилось ощущение, что он раньше много и часто бывал здесь, что ему знакома тут каждая половица, каждый сучок в вытесанных стенах. Все иконы он видел много раз, и Святые с икон смотрели на него как-то приветливо – вернулся. От такого ощущения Никон чуть не пропустил то место в литургии, когда и свершалось главное таинство – преосуществление хлеба и вина в Тело и Кровь Исуса Христа, коими Сергий и причастил всех молящихся. Когда настало время подходить к кресту, Никон не успел еще решить – с сыном или с племянником, как стоявший тут же Александр придержал его, а из толпы монахов подошел не замеченный Никоном Фома Кацибей. Поучилось как-то само собой, что они вдвоем подошли к кресту на аналое, поклонились ему и поцеловали. Повернувшись, поклонились Сергию, который ответил им поклоном. Затем поклонились друг другу, и Фома произнес :

– Христос посреди нас!

– Да пребудет вовеки, – ответил Никон, и они отошли, уступив место Андрею с Данилом.

Никон с парнями уже хотели покинуть храм, когда их придержал Александр и вместе с Фомой отвел их в ризницу, где уже ожидал Сергий.

– Ну вот, чада мои, раз уж вы знакомы, то и службу вам назначу одну на всех. Ныне же отправляюсь аз на Москву, дабы вызволить отца Герасима из узилища* и в нашу обитель доставить. Со мной пойдет брат Александр, а вы останетесь тут. Вам потом еще служба будет, потому как, мыслю я, прикажет князь убрать отца Герасима куда подале. Кому, как не вам, его туда везти. Ты, брате Никон, не кручинься, может еще благодарить будешь промысел Божий. Ныне же, Фома, отведи мужей сих в лесную заимку*, тамо и ждите. К вам туда брат Родион заезжать иной раз будет, да ты, Фома, знаешь его. Ну, ступайте с Богом. Коней пустите пастись с нашими, – сказав все это, игумен жестом отпустил всех и остался с Александром наедине.

– Ну вот, брате, собираем котомки – и на Москву. А толковых бродников Матвей Сарайский подобрал. Не чудо ли: – на Калке бродники с воеводами Чингисовыми стакнулись, а ныне за Русь радеют. Воистину Господь с нами.

– Воистину, отче. Брат Родион уже знает? – озаботился Александр.

– Говорено ему. Ты готов? Тогда пошли с Богом.

И вновь поразив всех, игумен Сергий и один из его ближников, Александр. незаметно покинули обитель и одним им известными тропами поспешили в Москву быстрее, чем если бы на конях. Спустя много лет так же стремительно будут передвигаться старообрядцы-бегуны*, говорят, больше, чем по сотне километров в день. Как такое возможно – непосвященным неведомо, но Сергий с Александром, отправившись в путь после заутрени, на следующий день к вечеру уже подходили к Москве. В кремлевских воротах Сергия узнали, поэтому склонили головы, прося благословить и без слов пропустили.

А на подворье митрополита уже начиналась тихая паника: – служка прибежал с посада и ошарашил всех известием о приходе Сергия. Митяй враз побагровел и вскинулся было приказать не пускать, завернуть куда-нибудь, отвести хотя бы на ночлег…но было поздно. Двери как бы сами распахивались перед игуменом, а все слуги опускались на колени и склоняли головы. Сергий безошибочно направлялся к дальней холодной келье, в которой и держали отца Герасима.

Когда дверь распахнулась, и на пороге появился Сергий, отец Герасим не выдержал, сполз со скамьи, на которой лежал (его не пытали больше, но кормили очень скудно) и встал на колени перед игуменом. Тот в свою очередь, подойдя, тоже опустился на колени. Они обнялись, и отец Герасим тихонько, стыдясь своей слабости, заплакал. Заплакал впервые, не от боли или тоски, заплакал от радости. Чудо свершилось, значит, Бог есть и Бог за них! Такие тогда были люди – не задумываясь жертвовали не положением, должностью или богатством, а жизнью, лишь бы правда восторжествовала.

Тем временем Александр уже распорядился, и расторопный посыльный уже бежал в княжеский терем, еще двое служек поспешно запрягали вроде бы простую, но новую и крепкую телегу, уложив в нее охапки мягкого душистого сена и постелив попоны. Туда же укладывали необходимое для дальнего пути. Возле кельи, ожидая невесть чего, маялся митрополичий писец с потребным для письма. А в самой келье отец Герасим, облаченный в овчинную долгую безрукавку, аккуратно хлебал уху из мелкой рыбешки, без хлеба, дабы не навредить себе. Сергий сидел рядом и молча смотрел, улыбаясь.

Прошло изрядно времени, когда во дворе затопали кони, раздались зычные голоса кметей, и в келью вошел Михайло Бренко. Сразу подойдя к Сергию, преклонил колено, прося благословить, затем встал и отошел в сторону. Дверь отворилась, и в келью вошел сам Великий князь Московский Дмитрий Иванович, могучий муж почти 30 лет.

– Здрав буди, отче, – шагнул он к Сергию, преклоняя колено, – благослови мя, грешнаго.

– Княже, – строго начал Сергий, благословив князя, – почто не явил волю государеву, не призвал к себе сего иерея и не выслушал? Он, живота не жалея, аж из Орды прибыл, дабы повестить тебе и только тебе вести зело важные, а попал в узилище. Так ли надлежит обходиться с верными, кои за Русь радеют?

– Прости, отче Сергие, но ведомо тебе, что вокруг меня слуги верные, да не все служат Руси. Кое-кто не Руси, а мне служит, льют мне мед в уши, страшась горькую правду молвить, дабы в опалу не попасть. А, вестимо, и такие есть, кои, служа мне, более о своей мошне, вотчинах да прибытках печалуют. И как различить первых, вторых и третьих? Иной раз и надо бы кулаком стукнуть, строгость явить, да как вспомнишь, что древнее право отъезда* никто не отменял, так и кулак не стукнет, а мягко на столешницу опустится. Не тверда еще княжеская власть, ох не тверда.

– То ведомо мне, княже. Надо работать ко Господу, дабы в страхе Божием люди государевы жили и помыслить не могли о неправедных делах. Едино страх прогневить Бога укрепляет дух и совесть шатких людишек, ибо и мирского наказания не боятся, мнят избежать его. А и иереям надлежит паче других жить по заветам Господа нашего Исуса Христа, не оскверняя себя мирскими пороками. Ибо тот, кто глаголет тако, а поступает инако, не подаст примера праведной жизни, а напротив того – развратит видящих сие.

– Верно, отче, – отведя взгляд, проворчал князь, ибо понимал, что последние слова Сергия прямо обличают его ставленника Митяя. Но возрази он Сергию открыто – его свои же не поймут, причем как раз те, верные, которые служат по совести. И с кем он тогда останется? Потому и не стал противоречить, а спросил:

– Что же за вести ты вез из Орды, отче?

Отец Герасим, уже поевший, ждал этого вопроса, потому обстоятельно пересказал все, что слышал сам, что наказал Иван Вельяминов и что передал Сарский епископ Матвей. Затем потупил голову и промолвил:

– Дозволь, княже, ежели что, с семьей повидаться, они у меня в селе под Москвой который год без меня живут. Поди, и деточки уж выросли.

Князь вопросительно посмотрел сперва на Бренко, потом на Сергия.

– Княже, мы семью его сразу, как пришла весть, что Вельяминов у Мамая, переправили от греха подале, – пояснил Бренко.

– Так, – подтвердил Сергий, – по слову моему иноки их на Белоозеро отвезли. Мыслю, княже, что и отцу Герасиму надлежит к семье отправиться, дабы за труды тяжкие и лишения вознаграждену быти спокойной жизнью вдали от здешней суеты. Да и татей каких подослать могут, дабы наказать сего иерея за то, что вести до нас донес.

– Ну тогда вот мой сказ! – князь сел к столу и приказал: – Михайло, возьми потребное у писаря, а самого вон. Пущай сторожу вокруг выставят, чтобы никто…никто! – выделил голосом князь, – не прознал ничего. Сергий, поняв, что Дмитрий имеет в виду Митяя, с довольным видом кивнул и жестом указал на дверь Александру. Тот кивнул и вышел.

– Не веришь моим? – недобро усмехнулся Дмитрий.

– Верю. Но и мы – твои, княже. Не сомневайся, брат Александр…

– Знаю, не подведет. Мне бы таких молодцов на службу! Ладно, пиши, Миша: – по указу Великого князя иерея отца Герасима сослать на Лач-озеро*. Вместях с семейством, за счет казны. В граде Каргополе поставить на приход, али при храме в причт, ежели нет прихода. Написал?

– Написал, княже.

– Теперь пиши новую: – по указу Великого князя и приговору боярской думы выслать попа Герасима с чады и домочадцы в Белозерское княжество на вечное поселение до кончины его. Также за счет казны. Написал?

– Написал, княже.

– Первую грамоту, сняв противень, дать отцу Герасиму. Вот еще, – князь вынул из поясной сумки две новгородские гривны*, – ему на обустройство на новом месте.

Сергий удовлетворенно кивнул – сумма была более чем щедрой. Бренко свернул грамоту, капнул воском и протянул князю, который поставил на воск отпечаток своего перстня. Затем грамота была убрана в деревянный футляр.

– Княже, – обратился к Дмитрию Бренко, – дабы лишних людей к сему делу не привлекать, возчиком пусть едет старый кметь из десятка Карпа Олексина Игнат Копыто, который на Москву отца Герасима вез. А в охоронцах – те трое бродников, что ныне в Троицкой обители. Игнат до Ярославля с ними пойдет, а потом в обрат, а далее они водой до Белоозера доберутся. Ну а оттуда путь до Карга поля им укажут.

– Аз с ними некоего служивого монастырского отправлю, – добавил Сергий, – да еще троих, дабы коней ихних в Москву ко двору Игната привели.

– Добро, – подытожил князь, – так и делаем. А Игнату протори* из казны возместить! – затем повернулся к отцу Герасиму, который сидел ни жив, ни мертв, – вот, отче, за труды и муки твои малая награда. Прости, что приходится тебя в этакую даль отправлять, но, бают, и там люди русского языка живут. Да, коли невмоготу там будет – через два-три лета шли челобитную, вернем сюда.

Князь встал, встали и Бренко с отцом Герасимом. Дмитрий подошел к отцу Герасиму, положил ему руки на плечи:

– Ну, поезжай с Богом, отче, да не суди меня строго. У князя честь другая, не как у всех, – затем круто развернулся и вышел. Следом вышел и Бренко. Зато почти сразу вошел Александр.

– Все готово, отче. Припасы, одёжа – в телегу уложены.

– Добро, идем, отче. Брате, – обратился Сергий к Александру, – сей же час за возчика будешь, поедем на посад к некоему Игнатию, Копыто прозвищем. Отче, дорогу ведаешь?

– Ведаю, отче игумен, – ответил отец Герасим.

– Ну так с Богом! – все трое перекрестились на иконы и вышли вон.

Наутро следующего дня с посада на на Ярославскую дорогу выкатилась запряженная парой коней крепкая телега. Возница – бородатый дядька лет за пятьдесят, умело правил конями. В телеге, кроме него, сидел худой бледный человек в неновом подряснике и накинутом на плечи зипуне и тихонько напевал псалмы. Иногда он прекращал петь, полной грудью вдыхал свежий лесной воздух и улыбался.

Дорога возчику была знакома, ночевали в попутных селах, где по слову игумена Сергия ночлег предоставляли сразу, да еще и кормили на славу. Впрочем, отец Герасим чревоугодием не страдал, а возчик, дружинник Игнат, больше налегал на пиво, от чего тоже пребывал в благодушном настроении. Однако, боевой топор да самострел были у него под рукой. Он, было, думал лук взять, да Бренковы дружинники привезли аж пять самострелов и наказали взять их для передачи бродникам, кои отвезут их куда будет указано.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.