# Розовый туман загробья

Мирён Хван

«Розовый туман загробья» — роман о грани между мирами.

Эйми живёт в полусне: днём продаёт чужую роскошь, ночью растворяется в музыке. Её тело — карта утраченных историй: татуировки, значки на сумке, чокер как щит. Она ищет катарсис на концерте — шанс закричать, сгореть и возродиться.

Но за ней уже следят. В зеркалах, в толпе, в случайных взглядах — он. Незнакомец без имени, знающий её тайну. Он ведёт её сквозь городские лабиринты к точке, где музыка оборвётся, а тени обретут плоть.

В ночь концерта Эйми погибнет.

Была ли это случайность? Наказание? Или часть неведомого ритуала, начатого задолго до её рождения?

Книга о памяти, ставшей ловушкой, о любви, способной уничтожить, и о городе, где туман скрывает то, что не должно быть найдено.

Осторожно: эта книга оставляет послевкусие пепла и неспетых песен

## Предисловие

Здравствуй, дорогой читатель.

Эти строки — как тихий вздох в полутёмной комнате, где только ты и я, и ещё — едва уловимый запах осенних листьев за окном. Я пишу тебе, словно веду разговор шёпотом, чтобы не разбудить ту боль, что живёт в каждом из нас. Сегодня я хочу рассказать тебе об одной истории любви — не той, что рисуют на открытках, не той, что звучит в лёгких мелодиях. Это история о любви, которая приходит, как шторм: внезапно, безжалостно, оставляя после себя руины и странное, горькое чувство, что без этого шторма ты уже не сможешь дышать.

Она — о том, как мы прячемся за улыбками, за громкой музыкой, за тысячей дел, лишь бы не услышать собственный голос, зовущий кого‑то, чьё имя уже почти забыто. О том, как тело помнит прикосновения, которых больше нет, как пальцы сами ищут тепло, которого уже не найти. О том, как любовь может быть не спасением, а зеркалом, в котором видишь всё, что так старался спрятать: страх, одиночество, невыплаканные слёзы.

Я пишу её для тебя — как признание, которое не всегда удаётся сказать вслух. Как валентинку на 14 февраля, только не из розовой бумаги, а из осколков памяти, ночных улиц и песен, которые застревают в горле. Из запаха дождя на асфальте, из отблеска фонарей в лужах, из тишины, которая становится громче крика.

Эта история — о девушке, которая научилась носить свои раны как украшения: татуировки, значки на сумке, чокер, впивающийся в шею, словно попытка удержать то, что уже ушло. Она танцует так, будто пытается вырваться из собственного тела, поёт так, будто хочет сорвать голос — лишь бы заглушить эхо прошлого. Но прошлое не отпускает. Оно возвращается в случайных взглядах, в отражении в стекле, в музыке, которая звучит только для неё.

Я хочу, чтобы ты почувствовал то, что чувствовала она: этот холод в груди, когда понимаешь, что ты один; эту ярость, когда мир кажется несправедливым; эту тихую надежду, что где‑то есть место, где тебя ждут. Чтобы ты узнал в её боли свою, а в её смелости — силу, которую, возможно, давно не решался признать в себе.

Знай: пока ты читаешь эти строки, я с тобой. Я рядом. Даже если кажется, что всё вокруг — лишь розовый туман загробья. Даже если тебе кажется, что ты потерялся. Даже если ты уже не веришь, что кто‑то может услышать твой шёпот сквозь шум города.

Потому что эта история — не только о ней. Она — о нас. О том, как мы ищем свет в темноте, как цепляемся за воспоминания, как пытаемся любить, даже когда кажется, что любовь — это то, чего мы больше не заслуживаем.

Закрой глаза. Вдохни глубже. Слушай музыку, которой нет. И давай вместе пройдём по этим страницам — туда, где туман рассеивается, а сердце, наконец, находит слова.

С любовью,

Хван Мирён.


## Глава 1. «Песня, которую помнит только ветер»

Сегодня мне 24.

Не двадцать пять. Не двадцать три. Двадцать четыре — как будто это не возраст, а состояние: ни до, ни после, ни здесь, ни там. Как будто я застряла между станциями, а поезд ушёл, а я всё ещё стою на перроне, держа в руке билет, который уже не действует.

Я иду домой, не бегу, не спешу, просто иду, как будто время не имеет значения, потому что всё равно уже опоздала — не на работу, не на встречу, а на жизнь.

Тело ноет. Не от усталости, а от наличия. Как будто каждый сустав, каждая кость, каждый нерв напоминает: ты здесь, ты в теле, ты не можешь просто исчезнуть.

Я работаю консультантом в интернет-магазине люксовой одежды.Versace, Gucci, Fendi, Dior.

Я пишу и говорю о том, как шёлк ложится на кожу, как будто знаю, как это — быть шикарной. Я отвечаю: «Да, этот крой идеально подчеркнёт вашу фигуру», хотя сама давно перестала замечать, как выгляжу.

На плече — сумка-почтальонка, потёртая, старая, как будто она жила до меня и будет жить после. Она увешана значками, как будто это не аксессуар, а код. Сбоку — брелки, ключ, череп с розовыми глазами и две плюшевые игрушки: Белый хорёк с фиолетовыми ушами и шарфиком, связанным кем-то, кого я больше не помню. Серый волк с одной сломанной лапой — подарок от парня, который сказал: ты — мой лес, я — твой зверь, а потом исчез, как будто его и не было.

Сегодня на меня смотрят чаще. Не потому что я красивая, не потому что яркая. А потому что я — не отсюда. Макияж — не повседневный. Тени — розовые, как будто кто-то размазал закат по векам. Стрелки — чёрные, острые, как нож. Губы — матовые, тёмно-вишнёвые, будто я только что кого-то поцеловала. Или убила.

Шею украшает чокер. Кожаный, шипастый, не сексуальный, а защитный.

Мужчины смотрят. На шею. На ключицу. На вену, которая пульсирует, когда я злюсь. Они улыбаются. Похотливо, как будто я — что-то, что можно снять, как одежду, как макияж, как маску. Но стоит им встретиться с моими глазами — и они отводят взгляд. Потому что в них — не вызов, не игривость, не кокетство. А пустота. Глубокая и тихая. Как будто внутри — не человек, а дыра, в которую можно упасть и больше не выбраться.

Ну и ладно.

Нужно поскорее добраться домой. Закинуть шмотки. Снять эту чужую улыбку с лица, которую я надевала для клиентов, как маску. Сбросить этот день, как мокрую одежду. А потом — на концерт. Сегодня я намерена отдохнуть. Не телом, оно и так измотано. Не разумом, он давно выключен.

А душой.

Я буду орать во всё горло, так, что голос сорвётся и останется только хрип. Буду скакать, как ненормальная, как будто пол подо мной — это не асфальт, а пружина. Буду танцевать. Петь. Кричать слова, которые знала наизусть в четырнадцать, но забыла к двадцати четырём.

И если бы я увидела себя сейчас — та, которой было тринадцать, с потрёпанным блокнотом, полным стихов о боли, с наушниками, из которых доносился Black Veil Brdes, с глазами, полными слёз и надежды —

она бы, наверное, гордилась.

Ну… как бы.

Только внешне.Только по стилю.

Потому что татуировки — есть. Те самые, которые я рисовала на руке шариковой ручкой: глаза, цветы, медуза, на бедре карпы кои, папоротник на груди. В ушах — куча серёжек. Не все проколы зажили. Некоторые — всё ещё болят, как будто тело помнит, что каждый из них — крик, который я не произнесла.

Челка…Челка отросла. Та самая косая, чёрная. Теперь я укладываю волосы по-другому, но сегодня... Хвостики — два, высокие, как у аниме-героини, которую я когда-то копировала, а чёлка — небрежно обрамляет лицо, будто говорит: я не идеальна, но мне всё равно.

Бледная. Как кукла. Как призрак. Как та, кого не должно быть, но есть.

Одежда — не та. Я уже не эмо. Не в чёрном с головы до ног. Но сегодня — я надела их. Чёрные узкачи, затянутые до хруста. Кеды, на которых сколота краска, но я их не выбрасываю — они помнят, как я бегала от себя. Полосатые перчатки без пальцев — чёрно-розовые, как будто вырванные из 2009 года. Толстовка — та самая, с потёртым капюшоном, на которой едва читается надпись: «I’m not okay, and that’s okay».

Волосы — собраны. Лицо — в макияже. Сердце — закрыто.

Но сегодня — я открою его. На концерте. Где будет громко. Где будет темно. Где будет свобода. Где никто не спросит: «Ты в порядке?» Где не нужно отвечать: «Да, всё хорошо».

Где можно просто быть.

Орать. Прыгать. Плакать. Смеяться. Танцевать, как будто тело — не груз, а музыка.

Я иду. Не быстро и не медленно. Как будто знаю: дом — это не квартира, не стены, не постель.

Дом — это звук. Это ритм, это песня, которая знает, как меня зовут.

Я уже подхожу к метро.

Люди — угрюмые. Как будто каждый из них несёт в себе что-то тяжёлое: не сумку, не пакет, а жизнь, которую давно перестал любить. Они идут быстро, но без цели. Смотрят в пол. В экраны. В пустоту.

Я втискиваюсь в вагон. Не борюсь за место, не проталкиваюсь. Просто вхожу, как будто тело знает: если стоять спокойно, тебя втянет внутрь, как в воду.

Двери закрываются с тихим шипением. Как будто дышат. Внутри — привычное: запах пота, кофе, дешёвого парфюма. Гудение кондиционера. Голос диктора, который говорит о том, какая следующая станция.

Я цепляюсь за поручень, сумка болтается на боку. Хорёк и волк кивают в такт качке вагона, как будто обсуждают, куда я еду.

Наушники — в ушах. Stray Kids — в голове. «So Good» — на губах. Я не пою вслух. Но губы двигаются. Как будто тело помнит слова, которые душа боится вспомнить.

Рядом — мужчина в деловом костюме. Смотрит на меня. Не на лицо, на чокер, на значки, на хвостики. Его взгляд — не похотливый. А удивлённый. Как будто я — не человек, а воспоминание.

Я смотрю в ответ. Он отводит глаза.

Хорошо. Я не хочу, чтобы меня понимали. Я не хочу, чтобы меня видели.

И в этот момент — в искривлённом отражении двери,между рекламой кредитов и скидок на пиццу, я вижу его. Не мужчину в костюме.

Другого.

Тот, кто был на краю. Тот, кто схватил меня за руку. Тот, чей голос знал меня.

Он стоит в другом вагоне. Или — в этом? Или — в отражении? Или — в моей голове?

Он смотрит. Не отводит взгляд. На нём — чёрная куртка. Мокрые волосы. Шрам над губой.

Я моргаю.

Его нет. Только отражение, только люди, только розовый отсвет на стекле, будто вагон плывёт не под землёй, а сквозь другой мир.

Я прижимаю ладонь к стеклу. Холодное и настоящее.

Но где-то внутри — что-то шепчет:

Ты не одна. Ты никогда не была одна. Ты просто забыла, где твой дом.

Музыка громче. Сердце — быстрее. Следующая станция — ближе.

Я закрываю глаза.

Упавшие вниз

Разбитые в кровь

Закусанных губ

И это — Любовь…

Музыка врывается в наушники — не мелодией, а ударом. Не звуком — а состоянием.

Это не Jane Air. Не кавер. Не ностальгия.

Это — внутренний крик, запечатлённый в треке.Грязный, как асфальт после дождя.Честный, как шрам на губе.Горький, как первый поцелуй, который ты не хотела, но не смогла остановить.

Первый поцелуй…

Я замираю, не от громкости, а от узнавания.

Потому что эта песня — не про любовь. Она — про то, что остаётся, когда любовь кончается. Про то, как ты падаешь. Как разбиваешься. Как кусаешь губу, чтобы не закричать.

И как всё это — это и есть любовь.

Не розовые облака. Не объятия. Не «ты — мой мир».

А кровь на губах. Слёзы, которые ты не проливаешь. Руки, сжатые в кулаки, потому что хочется ударить — но не кого-то, а себя.

Я смотрю в отражение в двери вагона. Лицо — бледное. Глаза — чёрные. Чокер — впивается в шею, как будто помнит.

Помню.

Каждый раз, когда я говорила: «Хочешь, я буду с тобой?» — и не слышала ответа. Каждый раз, когда шептала: «Хочешь, просто уйду?» — и оставалась. Каждый раз, когда думала: «Хочешь, забуду?» — и включала эту песню, чтобы не забыть.

Хочешь я буду с тобой…

Голос в наушниках — хриплый, настоящий. Как будто поёт не певец — а ты сама, в четырнадцать, лёжа на полу, с телефоном, прижатым к уху, и слезами, стекающими в ухо.

Я прижимаю ладонь к груди. Не от боли. От давления. Как будто сердце — не орган. А воспоминание. О первом поцелуе. Не сладком. Не романтичном. А грязном, неловком, с кровью. Потому что он куснул меня. Не из страха, а от желания владеть мной. И я не отстранилась. Я прижалась сильнее.

И в этот момент поняла: я не хочу любви, которая не ранит. Я хочу ту, что ломает. Ту, что оставляет следы. Ту, что заставляет вспоминать, даже когда хочется забыть.

Я забыла многое из прошлой своей жизни.

Не потому что хотела, а потому что пришлось.

Как будто кто-то взял мою память — не в руки, а в ножницы — и начал резать. Не аккуратно. Не по линиям. А наугад. Вырезал имена, голоса, запахи. Те самые — что пахли дождём, сигаретами и его шампунем.

Я не хотела, но сделала. Потому что иначе —не выжить.

Было слишком много ночей, когда я лежала с открытыми глазами, а в голове — только один кадр: он, уходящий. Я, не кричащая, не плачущая. Просто сломанная. Как будто я — не человек, а ошибка, которую нужно исправить. И я решила: лучше не помнить.

Я закрыла блокноты, удалила фото, стерла переписки, заблокировала, переименовала улицу в голове, заменила песни. Надела чокер — как будто он может зашить горло, чтобы не вырвалось имя. Я заставила себя забыть. Насильно. Как будто память — это вода, а я — дамба. Но вода — не остаётся. Она просачивается. Через трещины, через сны, через запах дождя на асфальте, через строчку в песне, через хриплый голос, который поёт: «Хочешь, просто уйду?» — и я вдруг вспоминаю, как он говорил это, смеясь, но смотрел — как будто уже ушел.

Я забыла. Я хочу забыть. Но тело — не слушается. Оно помнит. Оно знает. Оно сжимается, когда слышит эту интонацию. Замирает, когда видит эту походку. Дрожит, когда пальцы касаются шеи — там, где он целовал, как будто ставил печать: «моя».

Поезд метро затормозил — я чуть не упала.

Моя остановка.

Не раздумывая, прибавляю громкость музыки и стремительно выскакиваю из вагона.Двери смыкаются за спиной, а я уже бегу к эскалатору. Несколько стремительных шагов — и вот он, подъём вверх.

Пару секунд — и я на улице.

Осень.

Непередаваемая атмосфера.

Воздух — как полотно, сотканное из тысяч оттенков. Золотистые и бордовые листья горят в последних лучах солнца, будто кто-то рассыпал по земле огоньки, не решившись их погасить. Ветер подхватывает их, кружит, бросает под ноги — и они шуршат, словно шепчут что-то на забытом языке.

Вдыхаю глубже. Аромат листвы. Табака. И ещё чего-то…

У этого запаха нет конкретного названия. Он не описан ни в одной парфюмерной пирамиде. Не пойман ни одним химиком. Но в голову приходит лишь одно:

Это запах воспоминания. Он проникает в лёгкие, оседает где-то в груди — и вдруг перед глазами вспыхивают кадры: тот самый парк, где мы гуляли до рассвета, запах его куртки, пропитанной осенним дымом, смех, который тонул в шуме листвы, руки, холодные от ветра, но тёплые от прикосновения.


Я закрываю глаза. Музыка в наушниках — как фон к этому кадру. Как саундтрек к тому, что уже не вернуть. Но и не забыть. Осенний воздух — это память. Она не живёт в фотографиях. Не хранится в переписках. Она — здесь. В каждом вдохе. В каждом шорохе. В каждом отблеске солнца на мокрой от дождя листве.

Я иду. Не спеша. Позволяю ветру играть с хвостиками, а листве — ложиться к ногам.

Я сделала ещё один вдох и пошла к своему дому. Фонарики вдоль кафе — тёплые, жёлтые, как будто кто-то развесил на проводах маленькие солнца. Они дрожат в осеннем воздухе, отбрасывая на асфальт неровные пятна света. Я иду мимо, не поднимая глаз. Свет — не для меня. Он для тех, кто верит, что ночь можно осветить. Затем — старый магазин. Тот, что стоит здесь, наверное, ещё до моего рождения. И, скорее всего, простоит и после моей смерти. Его витрина — мутная, пыльная, в трещинах. Но он жив. Как будто знает: даже если никто не заходит, даже если полки пустеют, а вывески выцветают, — он должен быть здесь. Как памятник времени, которое не спрашивает, хотим мы его или нет. Я иду дальше. Знакомая дорожка ведёт к большой детской площадке. Там — подростки. Смеются. Кричат. Курят. Слушают музыку, которая звучит так громко, что я чувствую её в груди, даже не слыша слов.

Я помню себя в их возрасте. Та же площадка. Тот же ветер. Те же качели, которые скрипели, когда я раскачивалась до головокружения. Я была одной из них. Но теперь — я просто прохожу мимо. Стараюсь не смотреть. Стараюсь не слушать. Потому что если остановлюсь — вдруг услышу свой голос. Свой смех. Свою боль. Вдалеке — парк. Тот самый. Где я почувствовала любовь. Где я впервые поняла, что сердце может быть одновременно и раем, и адом. Где я её и похоронила. Или — похоронили меня.

Я иду мимо машин на парковке. Они стоят, как молчаливые свидетели. Никому не нужные. Забытые. Как и я — иногда.

Передо мной возвышается мой дом. Сине-белая высотка. Холодная. Строгая. Но — моя. Сколько воспоминаний в этих стенах. Сколько слёз. Сколько криков, которые никто не услышал. Сколько ночей, когда я лежала, глядя в потолок, и думала: «Я не выдержу».

А он — он провожал меня. Он обнимал меня. Даже когда я не чувствовала его рук.

К чёрту!

Я залетаю в подъезд. Прямо к лифту. Нажимаю кнопку. Двери разъезжаются с тихим шипением, как будто говорят: «Заходи, мы ждали». Лифт едет вверх. Минута — и я на нужном этаже. Подхожу к двери. Начинаю искать ключи в сумке. Они звякают — знакомый звук, как будто музыка из прошлого. Щелчок замка.

Я в своей квартире. Я дома. Стены больше не давят. Они обнимают. Когда он меня бросил, эти стены стали утешением. Они не спрашивали. Не осуждали. Не пытались «поддержать» пустыми словами. Они просто были. Как будто знали: мне нужно место, где можно развалиться на части — и никто не увидит. Я пряталась в этих стенах. Забивалась в угол, как зверь, который не хочет, чтобы его нашли. Я плакала в подушку, а они — слушали. Молча. Без упрёков.

А потом…

Потом я узнала. Не от него. От общих друзей. Он не хотел, чтобы мне было больно. Он не хотел, чтобы я знала. Но правда — как вода. Просачивается сквозь любую плотину. Сначала — ноги. Он лишился их. Не в аварии. Не в драке. А в тихой, незаметной войне с телом, которое предало его. Потом — рука. Одна. Потом — другая. Болезнь забирала его по кусочкам. Как будто играла в какую-то жуткую игру: «Сколько осталось?»

А он…

Он молчал. Не звонил, не писал, не просил помощи. Потому что знал: если я узнаю — не смогу уйти. А ему нужно было, чтобы я ушла. Чтобы я жила.

И вот — в конце… болезнь забрала его сердце. А он — моё.

Без слов. Без объяснений. Без прощального письма. Просто исчез. Как будто его и не было.

Но стены помнят.

Они помнят, как я билась в истерике, когда узнала.Как кричала в потолок: «Почему?!» Как царапала ладони, пытаясь вырвать из себя эту боль. Они помнят.

И сейчас, стоя в этой квартире, где воздух пахнет прошлым, я понимаю: он не бросил меня. Он спас. От боли. От беспомощности. От медленного умирания рядом с ним.

Он ушёл — чтобы я осталась.

А я… я до сих пор не знаю, благодарна ли я ему за это. Или ненавижу. Или люблю. Или всё сразу.

Я бросила сумку на пол — она упала с глухим стуком, как будто выдохнула вместе со мной. Стянула кеды, оставив их там же, у порога, и поплелась на кухню. Холодильник распахнулся с усталым скрипом. Внутри — пустота, разбавленная парой бутылок, остатками сыра в фольге и забытой тарелкой с засохшим бутербродом. Рука сама потянулась к бутылке пива. Щелчок. Крышка отлетела, и первые капли холодной влаги скатились по стеклу. Я прижала бутылку к щеке — лёд против жара внутри. Потом сделала глоток. Горько. Пронзительно. Как раз то, что нужно. Из кухни — прямо в ванну. Зеркало в пятнах, свет слишком яркий, беспощадный. Я подправила макияж: размазала пальцем тени, подвела ещё раз глаза, будто пыталась закрасить то, что не видно снаружи. Губы — тёмно-вишнёвые, почти чёрные. Как будто кровь, которую не удалось смыть. Балкон. Дверь скрипнула, выпуская меня в вечер. Темнота уже окутала двор, только редкие огни окон пробивались сквозь неё, как далёкие звёзды. Я достала сигарету, зажигалка вспыхнула — крошечный огонь в океане тьмы. Первый вдох. Едкий дым рванул в лёгкие, заставив закашляться. Но я продолжала держать его внутри, будто хотела, чтобы он выжег всё, что осталось. Потом выдохнула — медленно, через нос, наблюдая, как серые клубы растворяются в воздухе. Сигарета тлела в пальцах. Я смотрела вниз. Где-то там, под окнами, шла жизнь — чужие разговоры, смех, шаги, шум проезжающих машин. Всё это было так далеко, будто за стеклом другого мира. Я потушила окурок в пепельнице — тлеющий кончик погас с тихим шипением, оставив после себя тонкий завиток дыма, будто последнее дыхание ушедшего мгновения. Сделала ещё глоток пива. Холод бутылки контрастировал с теплом, всё ещё остававшимся в пальцах после зажигалки. Жидкость скользнула по горлу — горькая, отрезвляющая, как напоминание: ты здесь, ты в реальности. Вернулась обратно в квартиру. Дверь на балкон тихо щёлкнула, отрезая меня от ночного воздуха, от звёзд, от далёких звуков жизни. Внутри — тишина. Та самая, что не успокаивает, а давит, заполняя пространство, как густой туман. Я остановилась в коридоре. Взгляд скользнул по сумкам, брошенным у порога, по кедам, валяющимся в беспорядке, по тусклому свету лампы, который будто устал освещать это место.

Что дальше?

Не было плана. Не было цели. Только ощущение, что каждый шаг — как попытка нащупать дно в бездонной воде. Прошла в комнату, опустилась на диван. Бутылка в руке казалась единственным якорем — холодным, твёрдым, настоящим. За окном — темнота. Внутри — тоже. Но где-то там, за слоями дыма, алкоголя и усталости, ещё теплилось: я есть. И этого пока достаточно.

Когда пиво закончилось в банке, я вернулась к холодильнику. Дверца открылась с привычным скрипом — как будто вздыхала, устав от моих ночных ритуалов. На полке — ряд знакомых бутылок. Рука потянулась к виски: тяжёлый, холодный, обещающий не утешение, а забвение. Рядом — банка колы. Контраст. Сладость против горечи. Как и всё в этой жизни. Смешала в бутылке. Бурлящая пена на секунду замерла, будто колебалась — стоит ли подчиняться моей воле. Потом успокоилась. Я закрутила крышку, сунула бутылку в сумку. Туда же — зажигалку, пачку сигарет, наушники. Минимум. Как будто собирала не вещи, а оправдания для себя.

Пора.

Вышла, не оглядываясь. Дверь захлопнулась за спиной — тихий щелчок, отрезающий меня от тишины квартиры. Теперь — только улица, ветер, запах асфальта и далёких огней. Дорога к клубу — знакомая до боли. Поворот за поворотом, фонари, бросающие на асфальт жёлтые пятна света, как монеты, которые никто не соберёт. В наушниках — тишина. Не музыка. Просто гул города, пропущенный сквозь пластик и провода. У клуба уже толпятся люди. Смех, обрывки разговоров, запах табака и алкоголя. Знакомые лица — и незнакомые. Всё смешалось в один пульсирующий организм, живущий в ритме басов, доносящихся изнутри. Я достала бутылку из сумки. Первый глоток — резкий, обжигающий. Виски с колой ударяет в голову, как пощёчина. Просыпайся. Кто-то машет рукой:

— Эй, ты сегодня?

Киваю. Не помню, кто это. Но это неважно. Здесь все — свои. Пока звучит музыка. Пока горят огни. Пока есть что выпить. Встаю в круг. Кто-то смеётся. Кто-то кричит. Кто-то уже танцует, хотя музыка ещё не началась. Я делаю ещё глоток. Холодный пластик бутылки в ладони. Тепло алкоголя внутри. Шум вокруг. Сзади кто-то подбежал и обхватил меня за талию. Я вздрогнула — тело ещё не отпустило настороженность, выработанную годами одиночества.

— Эйми! — звонкий голос разрезал гул толпы, как яркий луч сквозь тучи. — Тысячу лет не виделись!

Кити. Моя подружка. Черно-розовая бестия. Громкая, суетливая, счастливая — как мультяшный зайчонок, который не знает, что мир может быть серым. Я обернулась — и не смогла сдержать улыбки. Она сияла. Даже в полумраке у клуба её глаза блестели, а волосы, выкрашенные в чёрный с розовыми прядями, казались живыми — будто шевелились от каждого движения. Я обняла её в ответ. Я была выше, поэтому, прижимая её к себе, могла спокойно положить подбородок ей на голову. В этом жесте — вся наша дружба: я — опора, она — вихрь.

— Ты как? — прошептала я, не разжимая рук.

— Как всегда! — она отстранилась, но тут же схватила меня за руки, затрясла. — Ну ты посмотри на себя! Всё такая же… серьёзная. Но глаза — огонь! Я знала, что ты сегодня будешь здесь.

Её слова — как пузырьки газировки: лёгкие, искрящиеся, почти щекочут.

— Я… просто пришла, — я пожала плечами.

— Просто пришла?! — она театрально всплеснула руками. — Да ты всегда «просто приходишь», а потом всех вокруг зажигаешь! Ну-ка, покажи, что у тебя там в сумке?

Я усмехнулась и достала бутылку с виски-колой. Кити взвизгнула:

— О-о-о, вот это я понимаю! Сейчас сделаем из этого вечера что-то стоящее.

Я улыбнулась, чувствуя, как тепло Кити понемногу растапливает ледяной комок внутри. Она прилипла ко мне, как всегда — безоговорочно, без намёка на дистанцию. Мы пили по очереди из бутылки, и каждый глоток будто стравливал лишнее давление, оставляя лишь лёгкое головокружение и приглушённый смех. Её объятия — крепкие, тёплые, настоящие. В них не было ни тени фальши, ни намёка на игру. Только: «Я здесь. Ты не одна».

— Эйми, тебе бы юбки носить с твоими чудесными ножками, — она отстранилась, окинула меня оценивающим взглядом, будто уже мысленно подбирала образ.

Я фыркнула:

— Кит, ты же знаешь, мне и так тошно от излишнего внимания к моей персоне. Вот юбок точно мне не хватало.

— Ну-у-у, — она надула губки, захлопала ресницами, изображая обиженную принцессу. — На один вечерочек можно. Ну ради меня! Давай на следующий концерт оденемся как близняшки.

Я покачала головой, но не смогла сдержать улыбку.

— Близняшки? Ты же знаешь, мы совсем не похожи. Ты — радуга. Я — тень.

— Именно! — она щёлкнула пальцами. — Это и будет круто. Контраст. Ты в чёрном, я в розовом. Или наоборот. Главное — вместе.

Она снова прижалась ко мне, уткнулась носом в плечо.

— Я так рада, что ты пришла. Без тебя тут было… не то.

— Ладно, — я вздохнула, сдаваясь. — Может, и юбка. Но только если ты обещаешь не фотографировать меня в ней.

— Обещаю! — она подняла руку, как на присяге. — Ну, почти.

Мы рассмеялись, и я сделала ещё глоток. Виски с колой уже не жгло — оно стало мягким, почти сладким. Как будто мир вокруг немного смягчился. Кити взяла меня за руку.

— Пошли. Сейчас начнётся.

Внутри гремела музыка, мигал свет, люди превратились в один организм.Басы били в грудь, как чужое сердцебиение. Прожекторы рвали темноту на лоскуты — красные, синие, фиолетовые. В этих вспышках лица становились то призрачно-бледными, то неестественно-яркими, будто маски. Кити схватила меня за руку и потянула в толпу. Я шла, чувствуя, как ритм проникает в кости, как воздух густеет от тепла, пота и алкоголя. Здесь не было отдельных людей — только волны тел, качающихся в унисон, только общий выдох на каждом такте. Кто-то толкнул меня плечом — я не отстранилась. Кто-то рассмеялся рядом — я не обернулась. Всё слилось в одно: музыка, свет, дыхание, пульс.

Кити прижалась ко мне, крича на ухо:

— Чувствуешь?! Вот оно!

Я кивнула. Да, чувствовала. Не себя. Не свои мысли. Не боль, не память, не пустоту. А это. Момент. Ритм. Общий вдох. Общий выдох.

Мы с Кити прижались друг к другу, как два островка в бушующем море звуков. Она смеялась, я пыталась улыбнуться — и на секунду, всего на секунду, мне показалось, что я есть. Не где-то там, в прошлом, не где-то в будущем, а здесь. Но только эта мысль пронеслась в моей голове — я увидела его. Тот самый парень. Как в метро. Он стоял неподвижно, будто вырезан из темноты, лишь глаза блестели в мигающем свете прожекторов. Не танцевал. Не пил. Не разговаривал с кем-то. Просто… смотрел. На меня.

Сердце дало сбой. Один удар — и тишина. Потом второй — уже громче, уже болезненнее.

Он?

Или это снова игра теней, света, алкоголя?

Я замерла. Музыка гремела, толпа качалась вокруг, Кити что-то кричала мне в ухо, но я не слышала. Всё растворилось в этом взгляде — твёрдом, пристальном, как будто он искал во мне что-то, что знал только он.

— Эйми? — Кити тряхнула меня за плечо. — Ты чего?

Но я не ответила.

Он не отводил глаз. Ни на секунду. Ни на миллиметр. Как будто между нами протянулась нить, невидимая, но прочная. Как будто он ждал, что я сделаю шаг. Или он сам его сделает. В голове — хаос. Почему он здесь?Откуда он знает, где меня искать?Или это просто совпадение?

Мигающий свет ударил по глазам, и на долю секунды его фигура растворилась в темноте. Я моргнула, пытаясь поймать его взгляд снова.

Музыка рванула в новый ритм, толпа качнулась вперёд, и я почувствовала, как Кити тянет меня за руку.

— Пойдём танцевать! — её голос прорвался сквозь гул.

Я оглянулась. Его уже не было. Только пустое место там, где он стоял. Только отблески света на полу. Только моё дыхание, сбившееся, неровное.

— Да, — я сглотнула. — Пойдём.

Оставшийся вечер Кити не давала мне отвлечься от музыки и танцев. Она заливала в меня разные шоты, обнимала, целовала в щёки — её энергия била через край, словно она решила в одиночку разогнать все тучи над моей головой.

— Давай, Эйми, ещё один! — она со смехом протягивала мне очередной стакан, глаза горели, волосы разлетелись в ритме танца. — Сегодня нельзя грустить! Сегодня можно всё!

Я пила. Танцевала. Смеялась. Иногда — почти искренне. Её тепло, её безудержная радость на мгновение вытесняли из сознания тот пристальный взгляд, который я уловила в толпе. Он больше не появлялся — или я просто не замечала?

Кити прижалась ко мне, крича на ухо сквозь грохот басов:

— Видишь? Всё отлично! Мы здесь, музыка — огонь, люди — классные… Ну чего ты?

Я улыбнулась. Кивнула. Снова сделала глоток — на этот раз что-то ярко-синее, с кисловатым привкусом.

— Да, — сказала я, скорее себе, чем ей. — Всё отлично.

Музыка вбивалась в сознание, алкоголь жёг изнутри — но теперь всё это казалось лишь фоном. Потому что он стоял там, в полумраке, между вспышками прожекторов, и смотрел. Кити смеялась, прижимаясь ко мне, что-то кричала в ухо — я не разбирала слов. Её тепло, её безудержная энергия пытались удержать меня здесь, в этом моменте, в этой толпе, в этом шуме. Но взгляд его тянул куда-то за пределы зала, за границы музыки, за грань реальности. Я сделала ещё глоток — на этот раз вкус не ощутила. Только жжение. Только ритм. Только его глаза.

— Эйми, ты опять зависла! — Кити тряхнула меня за плечо, её улыбка дрогнула. — Что с тобой?

Я хотела ответить. Хотела сказать: «Ничего». Хотела рассмеяться, обнять её, вернуться в танец. Но не смогла. Потому что он шагнул вперёд. Всего один шаг — и свет прожектора на секунду выхватил его лицо. То самое. То, что я видела в метро. То, что мелькнуло в толпе раньше. Он не улыбался. Не махал. Не пытался приблизиться. Просто смотрел. Как будто знал что-то, чего не знала я.

— Я… сейчас, — пробормотала я, вырываясь из объятий Кити. — Мне надо…

— Куда?! — она схватила меня за руку, но я уже шла. Сквозь толпу, сквозь дым, сквозь грохот басов.

Он отступал. Медленно. Не разрывая взгляда. Как будто вёл меня за собой. Я шла. Музыка стихала. Свет мигал реже. Голоса растворялись в шуме крови в ушах. Мы оказались у выхода. Он остановился. Я — напротив. Между нами — шаг. Между нами — тишина.

— Ты… — мой голос прозвучал хрипло, почти неслышно. — Ты следишь за мной?

Он не ответил. Только чуть наклонил голову, как будто удивляясь, что я вообще задала этот вопрос.

— Почему? — я сжала кулаки. — Зачем ты здесь?

Наконец — улыбка. Еле заметная. Почти печальная.

— Потому что ты не одна, — его голос прорвался сквозь гул, тихий, но чёткий. — Даже когда думаешь, что одна.

Я замерла. Музыка за спиной взорвалась новым ритмом. Дверь в зал распахнулась — кто-то вышел, и свет ударил в глаза. Когда я снова посмотрела вперёд — его не было. Только ветер. Только ночь. Только моё дыхание, сбивчивое, неровное.

— Эйми! — Кити подбежала сзади, обняла меня. — Куда ты пропала?!

Я не ответила. Смотрела в темноту. И знала: это не конец.

## Глава 2. «Крик, который никто не услышал»

Я стою за углом — но теперь уже не прячусь. Мне больше не нужно скрываться: никто не видит меня. Я — тень, эхо, воспоминание. Призрак, застрявший между мирами.

Эйми выходит из кофейни. В руках — стаканчик с её любимым латте, на губах — лёгкая улыбка. Она всё ещё улыбается. А я… я больше не могу ни улыбаться, ни плакать. У призраков нет слёз. Или я просто не способен на это без неё. Она идёт по улице, не подозревая, что я здесь. Что я всегда где-то рядом. Слежу. Защищаю — хотя какой от меня толк теперь? Я даже не могу коснуться её плеча, чтобы предупредить об опасности. Просто бесплотный силуэт, скользящий вдоль стен.

Помню, как мы впервые встретились. Парк, осень, листья кружатся в воздухе, а она стоит у пруда и кормит уток. Я подошёл, сказал какую-то глупость про то, что утки, наверное, считают её богиней. Она рассмеялась — так звонко, что у меня защемило сердце. Тогда всё казалось таким простым.

Воспоминания наплывают волнами — отдельные дни, отдельные мгновения, которые теперь стали моей единственной реальностью.

Мы впервые гуляли вместе после того, как я пригласил её на свидание. Парк утопал в осенних красках — багряных, золотых, рыжих. Из чьего-то открытого окна доносилась старая рок-баллада, чуть хрипящая из динамиков.

Эйми шла рядом, то и дело забегая вперёд. Она наклонялась, подбирала особенно красивые листья, а потом оборачивалась, смеялась и бросала их в воздух. Листья кружились вокруг неё, как конфетти на каком-то странном, осеннем празднике.

— Смотри! — она поймала в ладони кленовый лист. — Он как маленькое солнце!

Я засмеялся, поймал её за руку, и мы пошли дальше, слушая музыку, доносящуюся из окна, и шурша опавшей листвой.


Мы сидели на той же скамейке в парке. Эйми достала из сумки блокнот и карандаш.

— Давай нарисуем что-нибудь? — предложила она с озорной улыбкой.

Мы рисовали на одном листе. Она набросала дерево с причудливыми ветвями, будто танцующими на ветру. Я добавил небо и облака — пушистые, похожие на вату. Наши линии переплелись на бумаге, как наши судьбы тогда — ещё неосознанно, но уже неизбежно.

— Получается что-то странное, — хихикнула она. — Но мне нравится.

Я посмотрел на неё — её глаза светились, на щеке осталось маленькое чернильное пятнышко. Я не удержался и осторожно стёр его пальцем. Она замерла на мгновение, потом покраснела и опустила взгляд.

Сумерки окутали парк. Фонари отбрасывали дрожащие блики на воду тихой реки. Мы стояли у старого моста, держась за руки. Эйми смотрела на меня снизу вверх, её глаза блестели от волнения. Ветер играл прядями её волос, выбившимися из причёски. Я осторожно коснулся её щеки, провёл пальцем по скуле. Она не отстранилась — только вздохнула чуть глубже. Я наклонился и поцеловал её. Сначала робко, едва касаясь губами. Она замерла, потом ответила — так же несмело, почти испуганно. Я почувствовал, как она дрожит всем телом, услышал её сдавленный стон. Её пальцы вцепились в мою куртку, будто она боялась упасть. В тот момент весь мир сузился до нас двоих — до её дыхания, до биения наших сердец, до этого волшебного, хрупкого мгновения. Я обнял её крепче, и она прижалась ко мне, доверчиво и беззащитно.

Тот вечер начался с дождя. Мы укрылись в моей квартире — промокшие, смеющиеся, дрожащие то ли от холода, то ли от чего-то большего. Эйми стояла у окна, смотрела, как капли стекают по стеклу, а я не мог оторвать от неё глаз. Она обернулась, поймала мой взгляд и улыбнулась — так мягко, так доверчиво. В тот момент я понял: всё серьёзно. Это не просто увлечение, не мимолётное чувство. Это что-то настоящее. Я подошёл к ней, осторожно коснулся плеча. Она повернулась ко мне, подняла руки и провела пальцами по моим волосам. Её прикосновения были такими лёгкими, будто она боялась меня спугнуть.

— Ты дрожишь, — прошептал я.— Да, — призналась она. — Но не от холода.

Я обнял её, чувствуя, как бьётся её сердце — быстро, неровно, в такт моему. Её дыхание смешивалось с моим, волосы пахли дождём и какими-то едва уловимыми цветами. Мы опустились на кровать — медленно, будто время вокруг нас замедлилось. Я на мгновение замер, глядя на неё: её волосы разметались по подушке, глаза потемнели от волнения, губы чуть приоткрыты, дыхание участилось.

— Ты прекрасна, — выдохнул я, склоняясь ближе.

Её ответная улыбка была уже не робкой — в ней читалась жажда, которую она больше не могла скрывать. Мои губы коснулись её шеи — сначала едва ощутимо, потом настойчивее, жаднее. Я целовал её кожу, впитывал её вкус, запах — солёный, сладкий, опьяняющий. Пальцы скользнули вдоль ключицы, очертили изгиб плеча, спустились к предплечью.

— Рю… — простонала она, выгибаясь навстречу моим прикосновениям.

Этот звук — её голос, сорвавшийся на стон, — свёл меня с ума. Я больше не мог сдерживаться. Рубашка полетела в сторону, её пальцы лихорадочно скользили по моей спине, оставляя огненные следы. Я почувствовал, как её тело дрожит под моими ладонями — не от страха, а от желания, такого же сильного, как моё.

— Смотри на меня, — хрипло потребовал я, на мгновение отрываясь от её губ.

Она открыла глаза — в них полыхал огонь, который я сам разжёг. В этот миг между нами не осталось барьеров, только чистая, необузданная страсть, сплетённая с любовью. Я провёл ладонью вдоль её бока, забрался под ткань платья, ощутил тепло её кожи. Эйми резко вздохнула, впилась пальцами в мои плечи. Её дыхание стало прерывистым, горячим, обжигало мою шею.

— Не останавливайся, — прошептала она, и в этом шёпоте было всё: мольба, приказ, признание.

Я стянул с неё платье — медленно, мучительно медленно, любуясь каждым сантиметром открывающейся кожи. Она приподнялась, помогая мне, и вот уже ткань соскользнула, упала на пол, оставив её обнажённой в мягком свете ночника. Её тело было воплощением античной красоты — не худощавое, а мягкое, округлое, с плавными изгибами, словно созданное рукой древнего скульптора. Широкие бёдра, полные, манящие линии талии, нежная округлость груди — всё это напоминало мне образы Афродиты, богини любви, рождённой из пены морской. Я залюбовался ею — её кожей, гладкой, как мрамор, но живой, тёплой, дышащей. Пальцы невольно скользнули вдоль изгиба бедра — такого широкого, сильного, податливого одновременно. Я провёл ладонью по животу — он был мягким, чуть заметная округлость лишь подчёркивала её природную женственность.

— Ты такая красивая, — выдохнул я, наклоняясь к её груди. — Совершенная.

Губы коснулись кожи, язык скользнул по твёрдому соску, вызвав у неё судорожный вздох. Её пальцы вцепились в мои волосы, потянули, заставляя прижаться ближе.— Ещё, — простонала она. — Пожалуйста…

Я подчинился. Мои руки скользили по её телу — по бёдрам, животу, груди, запоминая каждый изгиб, каждую дрожь. Её кожа горела под моими пальцами, дыхание превратилось в прерывистые всхлипы.

— Я хочу тебя, — выдохнула она, глядя мне в глаза. — Всего. Сейчас.

Эти слова стали последней каплей. Я накрыл её своим телом, ощутив жар её кожи, биение сердца, дрожь желания. Наши губы снова встретились — жадно, почти отчаянно. Её ноги обхватили мои бёдра — широкие, сильные, они держали меня, притягивали ближе, требуя большего. Движения стали резче, быстрее. Каждый толчок отзывался в теле волной наслаждения, каждый стон Эйми эхом отдавался в моей голове. Её ногти царапали мою спину, губы впивались в шею, плечи — она отмечала меня, присваивала, делала своим.

— Люблю тебя, — выдохнул я ей в губы, чувствуя, как накатывает волна, сметающая всё на своём пути.

— И я… — её голос сорвался на крик, тело выгнулось дугой, содрогнулось в конвульсиях наслаждения.

В этот миг мир взорвался миллионами звёзд. Я последовал за ней — в бездну, в вечность, в абсолютное блаженство. Время остановилось, остались только мы — сплетённые тела, сбившееся дыхание, бешеный ритм сердец. Потом мы лежали, прижавшись друг к другу, мокрые от пота, задыхающиеся, но бесконечно счастливые. Её голова покоилась на моём плече, пальцы лениво чертили узоры на моей груди.

— Никогда не отпускай меня, — прошептала она сонно.

Я прижал её крепче, поцеловал в макушку:

— Никогда.

А потом было утро. Солнечные лучи пробивались сквозь занавески, падая на её лицо. Она спала, слегка приоткрыв губы, ресницы подрагивали. Я лежал и смотрел на неё, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент. Тогда я ещё не знал, что скоро мне придётся уйти. Что болезнь уже начала свой отсчёт. Но в ту минуту, в том тихом утреннем свете, я был абсолютно счастлив.

А потом…

А потом я почувствовал лёгкое недомогание. Сначала не придал значения — списывал на усталость, на бессонную ночь, на счастье, которое, казалось, истощает силы. Но оно не проходило. По утрам стало тяжело двигаться. Будто невидимая тяжесть наваливалась на плечи, сковывала мышцы, вытягивала из тела последние капли энергии. Я вставал с кровати, а ноги подкашивались, руки дрожали, будто после многочасового марафона. Эйми замечала, но молчала. Только смотрела тревожно, когда я задерживался в ванной дольше обычного, когда пропускал утреннюю пробежку, когда забывал о чашке кофе, оставленной на столе. Я сходил к врачу. Думал, просто не хватает каких-то витаминов или что-то в этом роде. Может, сезонное ослабление иммунитета.

Врач долго изучал анализы, хмурил брови, переспрашивал о симптомах. Потом посмотрел на меня — и в его взгляде я увидел то, что боялся услышать.

— Нам нужно провести дополнительные исследования, — сказал он. — Боюсь, дело серьёзнее, чем кажется.

Внутри всё оборвалось. Я вышел из кабинета, а мир вокруг вдруг стал слишком ярким, слишком громким, слишком реальным. В ушах стучало: «Что я скажу Эйми? Как объяснить, что то, что было вчера — абсолютное счастье, — сегодня может обернуться концом?»

Вечером она встретила меня у двери, как всегда. Улыбнулась, потянулась за поцелуем. Я обнял её, крепко, отчаянно, будто пытаясь впитать в себя её тепло, её жизнь, её силу.

— Всё хорошо? — спросила она, заглядывая в глаза.

Я кивнул. Не смог сказать правду. Не сейчас. Не тогда, когда она так на меня смотрит.

— Просто устал, — соврал я. — Пойдём гулять?

Она взяла меня за руку, сжала ладонь. И на секунду — всего на секунду — мне показалось, что всё будет нормально. Что болезнь — это просто слово, а любовь — настоящая, вечная — сильнее любых диагнозов. Но где-то глубоко внутри я уже знал: время идёт. И оно не на нашей стороне.

Через неделю я снова пошёл в больницу. Результаты анализов лежали передо мной на столе — листы бумаги с цифрами, графиками, заключениями. Всё выглядело так буднично, так обычно, что на мгновение я подумал: «Ошибка. Это не про меня».

Врач говорил ровным, спокойным голосом, но каждое слово било, как удар:

— К сожалению, диагноз подтвердился. Прогнозы неутешительные. Нам нужно начинать лечение как можно скорее, но… — он сделал паузу, подбирая слова, — шансы невелики.

«Шансы невелики». Два слова. Всего два слова — и мир вокруг треснул, рассыпался на осколки. Я сидел, смотрел на врача, а в голове крутилось: «Как я скажу ей? Как посмотрю в глаза Эйми и произнесу эти слова?»

Я вышел из клиники, сунул руки в карманы, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль — хоть какая-то опора в этом хаосе. Город жил своей жизнью: люди спешили по делам, дети смеялись, машины гудели. А я шёл, будто сквозь толщу воды. Каждый шаг давался с трудом, воздух казался густым и колючим. Телефон в кармане завибрировал. Я достал его дрожащей рукой. На экране — сообщение от Эйми: «Где ты? Я приготовила ужин — твой любимый пирог с яблоками. Жду <3». Сердце сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Я стоял посреди улицы, среди спешащих прохожих, и не мог ответить. Как я скажу ей? Как передам эту тяжесть, которая теперь навсегда со мной? Я набрал ответ, стёр, снова набрал — слова казались пустыми, фальшивыми. В конце концов написал просто: «Скоро буду».

Дорога домой растянулась на вечность. Каждый шаг отдавался глухой болью в груди. Я вспоминал ту ночь — её дыхание, стоны, тепло тела, её слова: «Никогда не отпускай меня». Тогда мир был полон красок, жизни, надежды. А теперь… Теперь я нёс в себе приговор, который изменит всё.

Дверь квартиры открылась прежде, чем я успел достать ключи. Эйми стояла на пороге — в фартуке, с рассыпавшимися по плечам волосами, глаза светятся радостью.

— Наконец-то! — она бросилась ко мне, обняла, прижалась всем телом. — Я так соскучилась. Что-то случилось? Ты какой-то бледный.

Я обнял её в ответ, уткнулся лицом в волосы. Запах дождя и цветов, который я так любил, вдруг показался невыносимо горьким — будто прощание, которого я не хотел.

— Всё нормально, — голос прозвучал хрипло, неестественно. — Просто устал.

Она отстранилась, вгляделась в моё лицо. Её улыбка дрогнула, в глазах мелькнуло понимание — ещё не до конца, но достаточно, чтобы тревога пробилась сквозь радость.

— Рю, — тихо сказала она. — Что происходит?

Я молчал. Слова застряли в горле, тяжёлые, как свинец.

— Пойдём за стол, — наконец выдавил я. — Ты же приготовила ужин…

— Не ври мне, — она схватила меня за руку, сжала так крепко, что я почувствовал её пульс — быстрый, неровный. — Где ты был? Ты постоянно где-то пропадаешь? Раньше мы каждый вечер проводили вместе, а теперь ты всё время находишь какие-то дела… Что происходит, Рю?

Я замер. В её голосе звучало не просто беспокойство — в нём сквозила боль, которую я слишком хорошо понял. И подозрение. Тяжёлое, колючее подозрение, от которого у меня защемило сердце.

— Эйми… — начал я, но она перебила.

— Я не слепая, — её голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Ты отвечаешь на звонки в другой комнате. Возвращаешься поздно. От тебя пахнет чужим парфюмом — не тем, что я тебе подарила. И ты… ты стал другим. Отстранённым. Что происходит? Ты… ты с кем-то?

Внутри всё перевернулось. Я смотрел на неё — на её покрасневшие глаза, дрожащие губы, сжатые в тонкую линию, — и вдруг осознал, насколько далеко мы успели отдалиться. Она не знала о болезни. Она думала о предательстве.

— Нет, — я шагнул к ней, осторожно взял за плечи. — Нет, Эйми. Клянусь, нет никакой другой женщины.

Она дёрнулась, будто хотела отстраниться, но не смогла. В глазах стояли слёзы — готовые пролиться, но пока сдерживаемые гордостью.

— Тогда что? — прошептала она. — Почему ты прячешься от меня? Почему не говоришь правду?

Я глубоко вдохнул. Сказать сейчас? Выложить всё — диагноз, прогнозы, страх? Но глядя на её измученное лицо, на эту боль, рождённую недоверием, я понял: сначала нужно вернуть её доверие. Сначала нужно стереть этот страх измены — а уже потом, когда она снова будет верить мне безоговорочно, я найду в себе силы сказать остальное.

— Прости, — тихо произнёс я. — Я не хотел, чтобы ты так думала. Это не измена. Это… проблемы. Личные. Которые я пытался решить сам.

— Личные? — она горько усмехнулась. — А я? Я разве не часть твоей жизни? Разве не заслуживаю знать, что с тобой происходит?

— Заслуживаешь, — я осторожно притянул её к себе. — Больше всех заслуживаешь. И я виноват, что заставил тебя думать… такое.

Она замерла в моих объятиях, не отвечая на объятие, но и не отталкивая. Я почувствовал, как её тело дрожит — то ли от сдерживаемых слёз, то ли от напряжения последних дней.

— Расскажи сейчас, — потребовала она, но уже тише. — Всё. Без утайки.

Я на мгновение закрыл глаза. Как много я могу сказать, не раскрывая главного? Как успокоить её, не обманывая, но и не обрушивая на неё весь груз?

— Я ходил к врачу, — медленно произнёс я. — И да, я не взял тебя с собой, потому что… испугался. Испугался, что это что-то серьёзное. Но анализы ещё не готовы окончательно, нужно пересдать. Это всё. Никаких тайн больше. Клянусь.

Эйми подняла голову, вглядываясь в моё лицо — ища ложь, проверяя искренность. Я старался не отводить взгляд.

— Почему тогда ты пропадаешь? — спросила она. — Почему не отвечаешь на звонки сразу?

— Потому что… — я сделал паузу, подбирая слова. — Потому что боялся твоего беспокойства. Боялся, что ты будешь переживать, а я ещё сам ничего не знаю. Глупо, да?

Она молчала долго. Потом вздохнула и, наконец, обняла меня — крепко, отчаянно, так, как не обнимала давно.

— Дурак, — прошептала она мне в плечо. — Какой же ты дурак. Да, я бы переживала. Конечно, переживала бы. Но я бы была рядом. Потому что мы — команда. Понял?

— Понял, — я прижал её к себе, чувствуя, как камень падает с души. — Прости меня. Больше никаких секретов.

— Хорошо, — она отстранилась, вытерла глаза и вдруг улыбнулась — чуть дрожащей, но настоящей улыбкой. — Тогда давай… давай просто проведём этот вечер вместе. Как раньше. Без тайн. Без страхов. Просто ты и я.

— Да, — я улыбнулся в ответ. — Просто ты и я.

Мы прошли на кухню. Эйми включила тихую музыку, поставила чайник. Я сел за стол, наблюдая за ней — за тем, как она двигается, как поправляет волосы, как улыбается мне через плечо. Подозрение ушло из её глаз, недоверие растворилось в тепле нашего примирения.

— Давай поужинаем, — предложила она, доставая тарелки. — Я приготовила твой любимый пирог с яблоками. И ещё салат, и… в общем, я немного увлеклась. Но я так хотела, чтобы этот вечер был особенным.

— Он и есть особенный, — искренне сказал я.

Она повернулась ко мне, на мгновение замерла, потом подошла и поцеловала в лоб.

— Спасибо, что рассказал, — прошептала она. — И что не стал скрывать.

Я сглотнул комок в горле. Рассказал? Я не сказал главного. Я обманул её, пусть и частично. Облегчил правду, спрятал самое страшное за словами «анализы ещё не готовы». Но сейчас, глядя на её светлую улыбку, на то, как она хлопочет у плиты, как старается сделать этот вечер тёплым и уютным, я не нашёл в себе сил разрушить эту хрупкую гармонию. Не сейчас. Ужин прошёл почти как в старые времена. Мы разговаривали, смеялись над какими-то пустяками, вспоминали смешные случаи из прошлого. Эйми рассказывала о своём новом проекте на работе, а я ловил себя на том, что действительно слушаю её, что эти простые слова и её голос — самое дорогое, что у меня есть. После ужина мы устроились на диване. Эйми прижалась ко мне, положила голову на плечо.

— Знаешь, — тихо сказала она, — я так боялась, что ты отдаляешься. Что больше не хочешь быть со мной. Эти дни были такими тяжёлыми…

— Я всегда хочу быть с тобой, — я провёл рукой по её волосам. — Всегда.

Она подняла голову, посмотрела мне в глаза.

— Тогда обещай, что больше никаких тайн. Никаких недоговорённостей. Если что-то беспокоит — говори сразу. Хорошо?

— Обещаю, — голос чуть дрогнул, но я постарался улыбнуться как можно увереннее. — Никаких тайн.

Внутри всё сжималось от чувства вины. Я нарушил это обещание ещё до того, как его дал. Но глядя на неё, такую спокойную, счастливую, вернувшую веру в нас, я понимал: если скажу сейчас — этот вечер, это примирение, это хрупкое счастье рассыплется в прах. Позже, когда Эйми уснула, я ещё долго лежал рядом, глядя в потолок. Её дыхание было ровным и спокойным, рука лежала на моей груди, будто боялась, что я исчезну. А я думал о том, сколько ещё таких ночей у нас осталось. Сколько ещё вечеров мы сможем вот так просто сидеть, разговаривать, смеяться. Сколько раз я смогу увидеть её улыбку, услышать её голос, почувствовать её тепло. Болезнь никуда не делась. Диагноз по-прежнему висел надо мной, но сегодня я подарил ей покой. Сегодня она не будет бояться, что я её разлюбил или нашёл кого-то другого. Сегодня она счастлива. И ради этого я готов был отложить правду ещё на какое-то время. Пусть ненадолго, пусть на день, на неделю — но пока она верит, что всё наладилось, пока она улыбается и чувствует себя любимой, я буду держать эту тяжесть в себе. Я осторожно повернулся к ней, поцеловал в висок. Она что- то сонно пробормотала, прижалась ближе.

Потом… Через время… Я опять отдалился. Борьба с болезнью забирала всё больше и больше времени: бесконечные анализы, процедуры, визиты к врачам, дни слабости, когда даже встать с кровати было подвигом. Но рассказать Эйми я так и не смог. Я обманывал её, придумывал отговорки: «задержался на работе», «нужно помочь другу», «устал, давай завтра». Пока это можно было скрывать, я скрывал. Но с каждым днём ложь становилась тяжелее, а чувство вины — невыносимее. Она замечала перемены. Видела, как я бледнею, как теряю вес, как устаю от самых простых дел. Но я отмахивался: «просто сезонное», «недосып», «стресс на работе». Она кивала, но в глазах читалось недоверие — и боль. Та самая боль, от которой я так хотел от её уберечь.

И вот однажды я понял, что это надо прекращать. Я не хотел ей делать больнее. Не хотел, чтобы она «пристегнула» себя ко мне, лежащему на кровати, тратила лучшие годы на уход за умирающим. Я хотел её счастья. Хотел ей самое лучшее будущее… Даже если не со мной.

В тот вечер мы были на концерте. Она уговорила меня пойти — «Рю, пожалуйста, мы так давно никуда не выбирались!». И я согласился. Ради неё.

Как же она танцевала! Моя маленькая эмо-ведьмочка — в чёрной юбке с кружевами, с ярко-розовой прядью в волосах, с размазанной подводкой вокруг глаз. Она прыгала, смеялась, подпевала, тянула меня за руку: «Давай, Рю, ну же!». И я танцевал. На несколько часов забыл о боли, о диагнозе, о том, что время идёт. Просто смотрел на неё — сияющую, живую, настоящую — и пытался запомнить каждую секунду.

После концерта мы шли домой через парк. Тот самый парк, где познакомились. Где было наше первое свидание — я тогда так волновался, что забыл цветы в автобусе. Где гуляли каждую весну, считая первые подснежники. Где она впервые сказала «я тебя люблю» и засмеялась, потому что я замер, не зная, что ответить. Где было куча наших свиданий, наших секретов, наших «навсегда». Мы остановились у старого дуба — нашего дерева. Эйми прислонилась к стволу, улыбнулась мне:

— Помнишь, как ты тут пытался сделать мне предложение, а кольцо выпало в лужу?

Я кивнул, пытаясь улыбнуться в ответ. В горле стоял ком.

— Эйми, — голос прозвучал хрипло, — нам нужно поговорить.

Она сразу напряглась. Улыбка погасла.

— Что-то не так? Опять анализы?

— Нет, — я сделал шаг назад, будто расстояние могло облегчить то, что я собирался сказать. — Дело не в этом. Дело во мне. В нас.

Она замерла. В глазах — тревога, страх, но ещё — надежда. Надежда, что я скажу что-то другое. Что это просто усталость, что всё наладится. Но я не мог дать ей эту надежду. Не мог позволить ей остаться.

— Я больше не могу, — слова вырывались, как осколки. — Не могу так. Я… я изменился. И чувства… они уже не те.

— Что? — она шагнула ко мне, схватила за руку. — Рю, о чём ты?— У меня другая, — выпалил я. — Давно уже. Я пытался это прекратить, но… не смог. Прости.

Тишина. Только шелест листьев над головой. Она отпустила мою руку. Медленно, будто каждая секунда давалась с болью.

— Другая? — переспросила она тихо. — И ты молчал?

— Да. Прости. Я не хотел делать тебе больно, но так будет лучше. Для нас обоих.

— Лучше? — её голос дрогнул. — Ты серьёзно думаешь, что это лучше?

Она смотрела на меня — в её глазах была не только боль, но и что-то ещё. Недоверие. Попытка найти ложь в моих словах, понять, что за этой фальшью скрывается правда. Но я держал лицо. Холодно. Отстранённо. Так, как никогда не говорил с ней раньше.

— Да, — повторил я. — Так будет лучше. Прости. Мне жаль.

Развернулся и пошёл прочь. Быстрее, не оглядываясь, хотя слышал, как она окликнула меня — один раз, второй. Но я не остановился. Только когда парк остался позади, когда шум города заглушил всё остальное, я прислонился к стене какого-то дома и закрыл лицо руками. Боль — физическая, острая — пронзила грудь. Не от болезни. От того, что я только что сделал. Я солгал. Разрушил всё, что мы строили. Но, может быть, так она сможет начать жить заново. Без меня. Без этой тени над её будущим.

После этого я не виделся с ней. Не искал встреч, не звонил, не писал первым. Я не забрал свои вещи — да и они мне уже не нужны были. Какая разница, где лежат рубашки и книги, если главное — её улыбка, её голос, её тепло — осталось где-то там, в прошлом, за чертой, которую я сам провёл?

Мне не нужна была жизнь без неё.

Чем больше проходило времени, тем сложнее было. Сначала отказали ноги. Я перестал ходить — сначала на дальние расстояния, потом и по квартире. Я злился, бился в бессилии, потом смирился. Думал, что и так жить можно. Нет, не жить — существовать. Я отдал сердце Эйми, а жить без сердца невозможно.

Врачи стали успокаивать: мол, болезнь остановилась, что вся жизнь впереди — хоть и без ног. «Вы ещё сможете адаптироваться, — говорили они. — Протезы, реабилитация, новые возможности». Но какие возможности, если самое главное — она — больше не со мной?

В этот период Эйми пыталась связаться со мной через соцсети. Сначала короткие сообщения: «Как ты?», «Рю, я переживаю». Потом — фото из парка, где мы когда-то гуляли, подписи: «Помнишь?». Я не отвечал долго. Не мог. Боялся сорваться, выдать правду, показать слабость. Но однажды ответил. Просто «Привет». И она тут же — потоком: «Я так рада, что ты написал!», «Давай встретимся?», «Мне нужно с тобой поговорить». Мы какое-то время переписывались. Осторожно, по кусочкам. Она рассказывала о работе, о новых друзьях, о том, как скучает по нашим вечерам у окна с чашкой чая. А я… я позволил себе мысль: а может, всё-таки у нас есть будущее? Может, мы сможем быть вместе — не так, как раньше, но всё же? Я представлял, как скажу ей правду: что не было никакой другой женщины, что я любил и люблю только её, что солгал, чтобы она была свободна. Представлял, как она обнимет меня, скажет: «Дурак, я бы всё равно осталась», — и мы начнём сначала. Но как объяснить то, что больше не хожу? Что больше не подниму её на руки и не буду кружить по квартире, как раньше? Что не смогу идти рядом с ней по парку, не смогу догнать, если она вдруг побежит вперёд, смеясь?

Пока я мучился этими мыслями, болезнь начала прогрессировать. Она пошла дальше — резко, беспощадно. Врачи в панике пытались хоть что-то сделать: новые анализы, новые схемы лечения, консультации с коллегами из других клиник. Но всё было бесполезно.

И я снова исчез из её жизни. На этот раз — без слов. Просто перестал отвечать. Блокировка в соцсетях. Смена номера. Тишина.

Два ненужных куска мяса, которые назывались моими ногами, — их ампутировали. Врачи рассчитывали, что таким образом смогут остановить распространение болезни. «Это шанс, — говорили они. — Теперь мы сможем контролировать процесс». А я наивно подумал: если её остановят, действительно остановят, то я смогу рассказать всё Эйми. Смогу попросить прощения. Смогу сказать, что люблю. Смогу начать всё сначала — пусть в инвалидном кресле, пусть с ограничениями, но с ней.

Но… жизнь, у неё свои планы. Это не помогло.

Эта зараза забрала у меня Эйми. Забрала ноги. Потом руку — правую. Потом левую. И наконец… она окончательно забрала моё сердце.

Когда я чувствовал последние удары в груди, я видел её лицо. То самое — с концерта, когда она прыгала и смеялась, розовая прядь волос прилипла к щеке, глаза горят от счастья. Я чувствовал этот цветочный аромат — её шампунь, её кожа, её присутствие. Её дыхание. Стук сердца.

Стук…

Моё сердце больше не стучит.

Темнота… Густая, такую, что ощущаешь — будто осязаемая, плотная, обволакивающая со всех сторон. Она не просто вокруг — она внутри, заполняет каждую клетку, вытесняет всё лишнее, оставляя только суть. Тишина. Абсолютная тишина. Не слышно биения сердца — оно больше не бьётся. Не слышно пищания кардиомонитора — он больше не фиксирует сигналы жизни. Не слышно людей — ни шёпота врачей, ни всхлипов у кровати, ни шагов по коридору. Не слышно меня — ни дыхания, ни мыслей, ни боли. Ничего. Запахи почти все пропали. Исчез резкий запах лекарств, который годами преследовал меня в палатах. Ушёл терпкий дух спирта, которым протирали кожу перед уколом. Растаял запах больничного белья — жёсткого, выглаженного, стерильного.

Остался только аромат.

Он проступает сквозь тьму, будто кто-то осторожно распылил его в воздухе — тонкий, многослойный, живой. Я узнаю его мгновенно.

Махагони — тёплая, благородная древесина, как спинка старого кресла в её квартире, где мы часами сидели, обнявшись, и смотрели старые фильмы. Гранат — яркая, сочная нота, как тот вечер, когда она впервые приготовила для меня салат с гранатовыми зёрнами и смеялась, потому что они разлетелись по всей кухне. Амбра — глубокий, обволакивающий аккорд, как её объятия, когда мне было плохо, а она просто прижимала меня к себе и шептала: «Всё будет хорошо». Пион — нежный, чуть влажный запах, как лепестки, которые она случайно рассыпала по подушке, когда украшала комнату к нашему «годовому» свиданию. Мускус — едва уловимая животная теплота, как её кожа после душа, когда она прижималась ко мне спиной и вздыхала: «Как же хорошо…». Морозные ноты — свежесть, чистота, как тот зимний день, когда мы катались на санках, и она кричала: «Рю, смотри, я лечу!». Юзу — цитрусовая искра, как её смех, когда я в шутку надел её розовый шарф и изображал модника. Лотос — тонкая, почти мистическая грань между реальностью и мечтой, как те минуты, когда мы просто смотрели друг на друга и понимали без слов. Магнолия — роскошная, уверенная нота, как её улыбка, когда она говорила: «Я знаю, мы справимся». Древесина — прочная, надёжная основа, как наша любовь, которую я сам разрушил своей ложью. Я не вижу флакона. Не помню, чтобы она пользовалась именно этим парфюмом — может, это просто память создала его из осколков наших дней. Но он здесь. В этой тьме. В этой тишине.

Воспоминания вспыхивают одно за другим — как ноты этого аромата, складывающиеся в мелодию нашей жизни:

Тот вечер, когда она танцевала на концерте — розовая прядь в волосах, смех, руки, тянущие меня в толпу: «Давай, Рю, ну же!»

Парк, наш дуб, её голос: «Помнишь, как ты тут пытался сделать мне предложение, а кольцо выпало в лужу?»

Кухня после ссоры — она молчит, но ставит передо мной чашку чая с лимоном, как всегда, когда хочет помириться.

Её пальцы на моей щеке, когда я в первый раз не смог встать с кровати: «Мы справимся. Вместе».

И последнее сообщение в соцсети, оставшееся без ответа: «Рю, пожалуйста, ответь. Мне страшно. Где ты?»

Я хотел защитить её. Хотел, чтобы она была счастлива — даже без меня. Но теперь понимаю: я лишил её права выбора. Она хотела быть рядом — а я решил за неё.

Аромат становится чуть сильнее, будто она стоит совсем близко. Или это просто память обостряется в последние мгновения?

Где-то там, за пределами темноты, она, наверное, плачет. Или ищет меня — снова, в тысячный раз, хотя все каналы связи давно оборваны. Или стоит у того самого дуба и шепчет: «Вернись». Я бы вернулся. Если бы мог.

Но тьма уже не отпускает. Она не давит — она принимает. И в ней нет страха. Только усталость. И благодарность. За то, что она была. За то, что любила. За то, что даже сейчас, в этой абсолютной тишине и непроглядной тьме, я всё ещё чувствую её — как этот аромат, который не исчезает, а растворяется во мне, становясь частью чего-то большего.

Ноты постепенно гаснут, одна за другой: сначала морозная свежесть, потом цитрусовая искра юзу, затем цветочный шлейф — пион, лотос, магнолия… Остаётся только тёплая база — амбра и древесина, как последнее прикосновение.

Темнота становится мягче.

И где-то очень далеко, будто сквозь толщу воды, доносится звук — слабый, почти нереальный. Стук сердца. Нет. Не моего. Её.

Когда я открыл глаза, яркий свет резал мои глаза. Он был настолько ослепительным, что я невольно зажмурился, а потом снова осторожно приоткрыл веки. Тело больше не болело — ни ноющей боли в суставах, ни тяжести в груди, ни изматывающей усталости. Ноги… мои ноги! Они двигались — я пошевелил пальцами, согнул колени, приподнял одну ногу и опустил. Руки… я сжал и разжал кулаки, провёл ладонями по какой-то гладкой поверхности под собой. Я не понимал, где я. Неужели это просто сон? Кошмар, который наконец закончился?

Неужели я сейчас смогу встать и побежать к Эйми? Вскочить на ноги, рвануть через город, ворваться в её квартиру без звонка, как раньше, когда мы ещё были счастливы? Неужели смогу её обнять — по-настоящему, крепко, так, чтобы она рассмеялась и стукнула меня в плечо: «Рю, ты меня задушишь!»? Поцеловать — долго, жадно, забыв обо всём на свете? Закружить в безумном танце прямо посреди комнаты, сбивая вазы и стулья, пока она хохочет и кричит: «Остановись, сумасшедший!»? А потом… потом мы займёмся любовью, как обычно после самых громких ссор. Когда слова уже сказаны, обиды высказаны, а остаётся только это — желание быть ближе, чувствовать друг друга, доказывать без слов, что мы всё ещё здесь, всё ещё вместе.

Я попытался сесть. Движение далось легко, без усилий. Я огляделся. Вокруг было светло — не больничный люминесцентный свет, а какой-то мягкий, золотистый, будто рассвет в летний день. Под ногами — не холодный линолеум палаты, а что-то тёплое, упругое, напоминающее траву. В воздухе пахло… цветами? Нет, не теми, что были в последние мгновения — сложными, многослойными. Здесь запах был проще: свежая зелень, нагретая солнцем земля, лёгкий ветерок с примесью чего-то сладкого — может, цветущих деревьев. Ни трубок, ни мониторов, ни запаха антисептиков. Ни боли. Ни страха. Я встал. Ноги держали уверенно, без дрожи, без слабости. Сделал шаг — легко. Второй — ещё увереннее. Третий — почти побежал.

— Эйми! — крикнул я, и голос прозвучал громко, чисто, без хрипоты. — Эйми, где ты?

Тишина. Только шелест листьев где-то вдалеке. Я обернулся. За моей спиной не было больницы. Не было стен, коек, врачей. Вместо этого — широкая поляна, окружённая деревьями с густой листвой. Вдалеке виднелась тропинка, уводящая за холм. И вдруг я понял. Это не возвращение. Это не пробуждение после кошмара. Это что-то другое.

Я больше не могу побежать к Эйми. Не могу обнять её, поцеловать, закружить в танце. Не могу сказать ей правду — что не было никакой другой женщины, что я любил её до последнего вздоха, что солгал, чтобы она была свободна.

Здесь нет Эйми.

Я опустил руки, сделал глубокий вдох. Воздух наполнил лёгкие — легко, свободно, без боли. Но в груди всё равно что-то сжалось. Не от болезни. От тоски. Я сделал ещё один шаг вперёд, к тропинке. Куда она ведёт? Не знаю. Но я пойду. Потому что теперь у меня есть то, чего не было в последние месяцы — силы. И время. Может быть, где-то там, за холмом, я найду способ дать ей знать. Передать весточку. Сказать: «Прости». Или просто — «Я любил тебя». Или, может, это место — просто пауза. Момент покоя перед тем, как я смогу отпустить её по-настоящему. Чтобы она жила. Чтобы была счастлива. Даже без меня.

Я последний раз обернулся, будто надеясь увидеть её силуэт на фоне света. Но там никого не было.

Только тишина. И ветер, шевелящий волосы.

Я вышел к городу. Пустой, пыльный, черно-розовый — словно кукольный. Узкие улочки с миниатюрными домами, будто собранными из деталей конструктора. Фонари с витиеватыми узорами, вывески на незнакомых языках, тротуары, выложенные мелкой плиткой в шахматном порядке. Всё выглядело одновременно знакомым и чужим — как кадр из сна, который пытаешься вспомнить наутро. Я сделал шаг вперёд, и подошва кроссовка скрипнула по асфальту. Звук получился слишком громким в этой абсолютной тишине. Ни голосов, ни шума машин, ни ветра — только моё дыхание и этот одинокий скрип.

Тогда я увидел своё отражение.

В витрине магазина напротив — тёмное стекло, покрытое паутиной трещин, но достаточно чистое, чтобы разглядеть себя. Косая чёрная чёлка с синими прядями — именно так я стригся в юности, до того, как болезнь начала забирать силы и время. Лицо без следов усталости, без тени боли — такое, каким оно было тогда, когда мы с Эйми только познакомились. Я приподнял чёлку, провёл рукой по волосам. Они были настоящими — мягкими, чуть электризующимися под пальцами. Глаза накрашены: чёрная подводка, дымчатые тени — я никогда не красился так в реальной жизни. Но здесь это выглядело естественно, как часть меня. Присмотрелся внимательнее — и замер. В ушах что-то едва ощутимо покалывало, будто я только что сделал проколы. Прикоснулся к левому уху: в верхнем хряще поблескивал крошечный гвоздик с цирконом — хеликс, который я когда-то выбрал за его ненавязчивость. Пальцы скользнули ниже, к мочке: три прокола, каждый со своей историей. Тонкое кольцо — первый серьёзный шаг после обычных серёжек, я крутил его в задумчивости сотни раз. Рядом — прямой лабрет с чёрным камнем, слегка оттягивающий кожу. А дальше — микроштанга с подвеской-каплей, почти невесомая, но ощутимая при каждом движении головы. Правое ухо выглядело чуть строже. В мочке — простая серёжка-гвоздик с тёмным агатом, самая первая, что я сделал в 16 лет. Я помнил тот день: руки дрожали, мастер подбадривал, а я думал: «Ну вот, теперь я точно повзрослел». Над мочкой — индастриал: длинная штанга соединяла два прокола. Металл был матовым, почти чёрным, с гравировкой в виде мелких символов. Когда я провёл по ней пальцем, вспомнил, как долго выбирал этот дизайн в тату-салоне, как волновался перед прокалыванием. Коснулся переносицы — под пальцами ощутилась тонкая горизонтальная штанга. Бридж. Я чуть наклонил голову, и шарики на концах качнулись, отдавая лёгким натяжением кожи. Знакомое ощущение, которое когда-то казалось таким крутым. Брови тоже что-то щекотало. Правая — гвоздик с крошечным цирконом. Провел по нему — металл был холодным, чуть шершавым на ощупь. В памяти всплыло, как Эйми, увидев его впервые, рассмеялась: «Рю, ты точно не передумаешь? Выглядит больно!» А я тогда гордо вскинул голову: «Зато стильно!» Губа чуть потяжелела — нижняя проколота посередине. Маленький шарик с тёмным камнем чуть оттягивал кожу. Прикоснулся к нему — ощущение было реальным, чуть колючим. Вспомнил, как после прокола хвастался друзьям: «Теперь я точно выгляжу как настоящий эмо», а они дружно закатывали глаза и говорили: «Рю, ну ты даёшь…»

Всё это было мне знакомо — в юности я носил эти украшения, пока болезнь не заставила отказаться от всего лишнего, неудобного, пока силы не начали покидать меня день за днём. А здесь… здесь я снова был тем самым парнем — дерзким, ярким, полным жизни. Каждая серьга, каждый прокол словно шептали: «Ты был таким. Ты и есть такой — здесь и сейчас».

— Это сон? — спросил я вслух, и голос прозвучал непривычно молодо, звонко. Ответа не было. Только моё отражение молча смотрело на меня — живое, здоровое, полное энергии.

Я обернулся, посмотрел на город. Вдалеке виднелась арка, ведущая на главную площадь. За ней — шпиль какой-то башни, переливающийся розовыми и чёрными полосами.

«Куда идти?» — мелькнуло в голове.

И тут я заметил на асфальте, прямо у ног, маленький предмет. Наклонился, поднял. Это был значок — тот самый, с единорогом, что висел на сумке Эйми. Он лежал здесь, будто оброненный секунду назад. Я сжал его в ладони. Металл был холодным, ощутимым — не иллюзия.

— Эйми? — позвал я, сам не зная, почему именно её имя сорвалось с губ.

Тишина. Но что-то изменилось. В воздухе повисло ожидание, будто город затаил дыхание, готовясь ответить. Я положил значок в карман, поправил сумку на плече и сделал первый шаг к арке. Ноги двигались легко, без боли, без ограничений. Я шёл, и с каждым шагом всё яснее понимал: это место — не просто сон. Оно связано с ней. С нами. С тем, что было потеряно.Может быть, здесь я найду ответы. Или хотя бы намёк на то, как дать ей знать, что я всё ещё думаю о ней, всё ещё люблю.

Со временем я привык к этому миру.

Научился проходить в «Реал» — так я называю теперь мир, в котором когда-то жил, где был с Эйми. Сначала переходы давались с трудом: нужно было сосредоточиться на каком-то предмете из прошлого — значке с единорогом, который я всё ещё хранил в кармане, или на запахе цветов, что преследовал меня в первые дни здесь. Потом стало проще — стоило лишь представить её лицо, и пространство вокруг начинало мерцать, размываться, а затем я оказывался там.

Я нашёл её. Слежу за ней — осторожно, стараясь не попасть в поле зрения, будто мой призрачный силуэт может потревожить реальность. Я не знаю, видит ли она меня. Иногда мне кажется, что в какие-то мгновения она замирает, будто чувствует чьё-то присутствие, оборачивается — но я уже отступаю в тень.

Эти мгновения, что я могу находиться рядом с ней, делают меня безумно счастливым. Я стою в паре шагов, вдыхаю тот же воздух, смотрю, как она идёт по улице, как поправляет волосы…

И каждый раз замираю, замечая перемены.

Волосы у неё теперь чёрные — глубокие, почти вороные, — с белым нижним рядом: будто кто-то аккуратно выделил кончики, проведя кистью с краской. Длина — до лопаток, слегка вьющиеся, растрёпанные ветром. Пряди падают на лицо, и она машинально откидывает их назад — этот жест такой знакомый, что у меня перехватывает дыхание. Но раньше она не откидывала волосы так часто: тогда чёлка всегда была на месте, прикрывая половину лица, а теперь… Теперь эта новая причёска открывает её скулы, линию подбородка, делает взгляд более открытым — и в то же время каким-то уязвимым. Она сменила работу — теперь она не в той яркой студии графического дизайна, где когда-то рисовала плакаты для концертов, а в большом офисе с серыми стенами и одинаковыми столами. В её глазах больше не было уже того огонька, который я помню — искрящегося, озорного, готового броситься в любую авантюру. Теперь взгляд стал осторожным, будто она боится снова поверить в чудо. В ушах — несколько серёжек: не таких дерзких, как у меня когда-то, а сдержанных, почти незаметных. А ещё — татуировки. Те самые, которые она когда-то рисовала на руке шариковой ручкой, пока мы сидели на крыше её дома и смотрели на закат. Тогда она выводила их неровными линиями — глаза, цветы, медузу, — и смеялась: «Вот вырасту, сделаю настоящие!» Одежда стала более серой, обычной — никаких кожаных браслетов, никаких футболок с логотипами любимых групп. Просто джинсы, свитер, пальто. Она постоянно в наушниках, отгородившись от мира музыкой, которую я не слышу. Крайне редко улыбается — только если кто-то скажет что-то действительно смешное, и то — коротко, будто боится растянуть губы шире.

Почти не ходит на концерты. Раньше она могла сорваться в другой город, если там выступала её любимая группа. Теперь же, когда я вижу афишу на остановке рядом с её домом, она проходит мимо, даже не взглянув. Не гуляет с друзьями так, как раньше — не допоздна, не по парку, не смеясь так, что слышно за квартал. Теперь встречи короткие, деловые: кофе в кафе, быстрый разговор, прощание.

Однажды я увидел, как она остановилась у нашего дуба в парке. Просто стояла и смотрела на него, сжимая в руках бумажный стаканчик с кофе. Ветер шевелил её чёрные с белым волосы, слегка подбрасывал пряди, играл с ними. Она не пыталась их пригладить — просто стояла, глядя на дерево, и что-то в её позе говорило о глубокой задумчивости, может, даже тоске.

В тот момент я понял: она помнит. Всё помнит. Но, как и я когда-то, решила отпустить. Или хотя бы попытаться.

Я стоял за деревом, наблюдая, как она уходит, и чувствовал, как что-то внутри сжимается. Я хотел окликнуть её. Хотел сказать: «Эйми, это я. Прости меня. Я никогда не изменял, я всегда любил только тебя». Хотел взять её за руку, почувствовать тепло её пальцев.

Но не мог.

Потому что я больше не принадлежу этому миру. Я — тень, наблюдатель, призрак прошлого. И если моё присутствие причиняет ей боль, даже неосознанно, я должен оставаться невидимым.

Так что я просто смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. А потом вернулся в свой мир — яркий, кукольный, пустой. Туда, где время застыло, где мои серьги поблёскивают в свете странного солнца, а сумка со значками всё так же висит на плече. Туда, где я могу быть кем угодно — кроме того, кто ей действительно нужен.

Сегодня я опять следил за ней. Она вышла с работы — как всегда, чуть раньше, чтобы избежать толкучки в метро, но не получилось. Я стоял в тени арки напротив офиса, наблюдая, как люди вокруг бросают на неё взгляды. Боже, я бы убил каждого, кто так похотливо смотрит на мою Эйми… Мою? Нет, она больше не моя, но всё равно бы врезал каждому — мысленно, конечно. В этом мире я не могу никого ударить. Я даже не могу подойти. Она остановилась на секунду, поправила воротник пальто, и ветер растрепал её чёрные с белым волосы — пряди упали на лицо, и она машинально откинула их назад. Этот жест, такой знакомый, снова заставил что-то сжаться внутри.

Потом она пошла к нашему дому — тому самому, который больше не мой. Остановилась у подъезда, подняла голову, будто что-то вспоминая. Несколько секунд просто стояла, глядя на окна нашей старой квартиры. Я знал, о чём она думает: там, за этими стёклами, остались её рисунки на холодильнике, полка с книгами, которые мы читали вслух по вечерам, и тот самый подоконник, где мы сидели, обнявшись, и смотрели на дождь. Видел, как она подходит к клубу: вокруг уже толпятся люди, смех, обрывки разговоров, запах табака и алкоголя. Всё это — будто другой мир, куда мне нет доступа. Она остановилась, достала из сумки бутылку. Первый глоток — и я почти чувствую этот резкий, обжигающий вкус виски с колой. Вижу, как она вздрагивает, будто пытаясь стряхнуть с себя что-то тяжёлое, и на мгновение мне кажется, что у неё получается. Кто то окликает её — она кивает, не вспоминая, кто это. Неважно. Здесь все — свои. Пока звучит музыка, пока горят огни. А потом появляется Кити. Черно-розовая бестия — так она её называет. Громкая, суетливая, счастливая. Кити обхватывает Эйми за талию, кричит что-то радостное, и та, наконец, улыбается. По-настоящему. Не натянуто, не для вида — а так, как когда-то улыбалась мне. Они обнимаются, и я вижу, как между ними пробегает этот невидимый ток тепла. Эйми выше, поэтому может положить подбородок подруге на голову — в этом жесте столько тихой силы, столько заботы. Кити прилипает к ней, как всегда: безоговорочно, без дистанции. Они пьют из одной бутылки, смеются, и с каждым глотком я будто чувствую, как тает ледяной комок внутри Эйми.

Внутри клуба гремит музыка, прожекторы рвут темноту на лоскуты — красные, синие, фиолетовые. Люди сливаются в единый организм, качающийся в ритме басов. Кити тянет Эйми в толпу, и та идёт — сначала неуверенно, потом всё свободнее. Она начинает двигаться. Сначала робко, потом — всё сильнее, отдаваясь музыке. Кити кричит ей что-то на ухо, они прижимаются друг к другу, как два островка в бушующем море звуков. И на секунду — всего на секунду — я вижу её такой, какой она была когда-то: живой, настоящей, чувствующей момент. Не боль, не пустоту, не память о прошлом — а здесь и сейчас.

И вдруг что-то меняется.

Её движения замедляются. Она замирает, оглядывается — не так, как раньше. В её взгляде появляется что-то новое. Будто она уловила какой-то отзвук, какой-то след… меня? Наши глаза встречаются. Я знаю, что она не может меня разглядеть — слишком далеко, слишком темно, слишком много мелькающих огней. Но она смотрит туда, где я стою. И в её глазах — узнавание. Или мне только кажется? Она идёт ко мне. Шаг, ещё шаг. Кити зовёт её, но она не оборачивается. Я хочу крикнуть: «Стой! Не подходи ближе! Что-то не так, я чувствую угрозу — неясную, но реальную». Хочу предупредить, остановить, защитить.

Но я не могу.

Мои губы шевелятся, но звука нет. Я протягиваю руку — она проходит сквозь неё, не оставляя следа. Она делает ещё шаг, протягивает руку… и в этот момент кто-то толкает её сбоку. Она оборачивается, улыбается, а когда снова смотрит туда, где я стоял, — меня уже нет.

Я исчезаю, время вышло. Возвращаюсь в свой мир — яркий, кукольный, пустой. Сажусь на краю крыши, свесив ноги над пропастью, которой здесь не существует. Серьги поблёскивают на солнце, сумка со значками лежит рядом. Всё на месте. Всё, кроме неё.


## Глава 3. «LOVER»

— Эйми! Чёрт бы тебя... Сколько мы не виделись с тобой!

Ко мне подбежал невысокий мужичок с дредами и в очках, схватил в объятия и закружил громко смеясь. Это был Джек, мой дорогой, добрый, старый друг. Когда-то именно с него начались мои похождения по концертам, мы познакомились в фанатском чате одной группы, я очень боялась идти с ним на первую встречу, ведь он был сильно старше меня, а я тогда в школе училась. Как сейчас помню я в розовом зимнем пальто, у меня волосы выкрашены полностью в белый, два хвостика, а он такой ... суровый рокер, хоть и маленького роста, тогда на первой встрече мы договорились, что он поведёт меня на концерт через пару дней. Божечки это было самое лучшее решение в моей жизни, я столько эмоций получила в тот вечер, тогда я и поняла, что на концерте все одна большая семья.

Джек наконец-то поставил меня на пол, но продолжал крепко держать за плечи.

— Ты как тогда... ну тогда пропала, так и перестала выходить на связь, на концерты не ходила, наконец-то ты вернулась к нам!

— Да! А я о чем! — Кити тоже вцепилась в мою руку и начала жалобно заглядывать в глаза — Ты же нас больше не бросишь, правда? Ты же больше не пропадешь?

Я смотрела все ещё в пустоту, туда, где, как мне казалось, я увидела кого-то очень мне близкого и дорогого, но вот только ни внешность, ни голос вспомнить не могу.

— О, Кит! Ты тоже тут! — Джек обнял Кити и поцеловал в щёку.

— А где мне ещё быть? Только на концерте могу нормально отдохнуть и оторваться по полной.

— Эйм, алё, как слышно? Ты вообще с нами?

Я вздрогнула и перевела взгляд на друзей.

— Да-да, я с вами, — поспешно кивнула я, пытаясь стряхнуть наваждение. — Просто… показалось что-то.

Джек прищурился, изучающе глядя на меня. Он всегда умел замечать то, что я пыталась скрыть.

— Что показалось? — спросил он, слегка наклонив голову. — Ты бледная, будто привидение увидела.

Кити тут же встревоженно вцепилась в мой рукав.

— Эйми, что случилось? Тебе плохо? Может, выйдем на воздух?

Я покачала головой и заставила себя улыбнуться.

— Всё в порядке, правда. Просто… — я запнулась, подбирая слова, — просто на секунду мне показалось, что я увидела кого-то из прошлого. Кого-то очень важного. Но, видимо, это просто игра света и тени.

Джек понимающе хмыкнул.

— В этом месте всякое мерещится. Тут же энергетика такая — музыка, толпа, огни… Мозг сам дорисовывает образы.

Он похлопал меня по плечу, и его улыбка стала шире.

— Но раз уж ты здесь, давай забудем про призраков прошлого! Сегодня ночь, когда нужно жить здесь и сейчас. Кити, хватай Эйми за руку — мы идём ближе к сцене!

Кити радостно взвизгнула и потянула меня вперёд, ловко лавируя между танцующими людьми. Джек шёл следом, периодически подталкивая нас в спину и что-то напевая себе под нос — кажется, это была песня той самой группы, с которой всё началось.

Воздух гудел от басов, разноцветные огни прорезали туман, окутавший зал, а где-то впереди уже раздавались первые аккорды знакомой мелодии. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как напряжение последних месяцев постепенно покидает меня.

«Может, Джек прав, — подумала я. — Может, пора перестать оглядываться назад и просто наслаждаться моментом?»

Когда концерт закончился, мы пьяные и разгорячённые вышли на улицу. Звенящий теперь тишиной воздух приятно обдувал тело покрывая его мурашками, голова немного кружится. Луна стала клыком, звезды безделушки улыбаются, а под ними люди в очередной раз убедились, как хорошо быть с теми, кто тебя любит, когда заканчиваются истории. Ребята о чем то болтают, но нить суждений я потеряла, видимо последний коктейль был лишний, а может предпоследние шоты, ну вот и на кой чёрт я так много выпила.

— Пойдёшь с нами дальше культурно отдыхать? — легонько толкнул меня в бок Джек и улыбнулся, Кити сразу же подхватила его идею.

— Да-да-да! Ты обязана, Эйм, это же легендарное возвращение. Пойдём, будет весело! — она начала скакать вокруг меня, как зайчонок.

Я покачнулась, пытаясь сфокусировать взгляд на друзьях. Мир слегка штормило, будто я стояла на палубе корабля в неспокойном море.

— Ну… — протянула я, потирая виски. — Честно говоря, я уже на грани коллапса. Ещё немного веселья — и я просто рухну где-нибудь посреди танцпола.

Джек рассмеялся, закинув руку мне на плечо:

— Да ладно тебе, Эйми! Ты всегда так говоришь, а потом зажигаешь ярче всех. Помнишь тот случай в «Чёрном котле», когда ты устроила баттл по танцам с байкерами?

Кити восторженно хлопнула в ладоши:

— О, да! Это было эпично! Ты тогда ещё станцевала тот безумный микс из хип-хопа и вальса — все просто упали!

Я невольно улыбнулась, вспоминая тот вечер.

— Ладно, — вздохнула я, чувствуя, как усталость отступает перед волной ностальгии. — Но только одно место. И потом я точно еду домой.

— Договорились! — Джек торжествующе поднял кулак. — Тогда идём в «Лунный пёс» — там как раз сегодня живая музыка и коктейли по полцены до двух ночи.

Мы двинулись вдоль освещённой неоновыми вывесками улицы. Ветер развевал мои волосы, остужая разгорячённое лицо. Где-то вдалеке слышался гул проезжающих машин, а рядом раздавался смех друзей — звонкий, беззаботный, заразительный.

Кити подхватила меня под руку и зашептала, заговорщицки подмигивая:

— А знаешь, что самое крутое? Там сегодня играет та самая группа, которая играла твой любимый трек на том самом первом концерте! Помнишь?

Я замерла на секунду, воспоминания нахлынули волной: тот вечер, первые аккорды, ощущение, будто весь мир вокруг заиграл новыми красками…

— Серьёзно? — мой голос дрогнул от неожиданной эмоции.

— Ага! — Джек обернулся, широко улыбаясь. — Считай, это знак судьбы. Всё складывается, чтобы этот вечер стал особенным.

Я глубоко вдохнула ночной воздух, чувствуя, как внутри разгорается давно забытое предвкушение. Может, и правда стоило дать этому вечеру ещё один шанс?

— Хорошо, — кивнула я, и в этот раз улыбка получилась искренней. — Ведите меня, безумцы. Посмотрим, что ещё приготовила нам эта ночь.

Мы зашли в бар нашей небольшой, но дружной и шумной компанией.

«Лунный пёс» встретил нас тёплым светом старинных ламп и гулом разговоров, перебиваемым смехом и звоном бокалов. В воздухе витали ароматы кофе, корицы и чего-то сладковато-алкогольного — будто сам воздух здесь был пропитан атмосферой бесконечного праздника.

Джек тут же вскинул руку, приветствуя бармена — высокого седого мужчину с татуировкой в виде полумесяца на запястье.

— Майк! Три фирменных коктейля — и пусть они будут такими же яркими, как наша компания! — громко объявил он.

Майк усмехнулся, протирая бокал:

— Джек, ты опять притащил сюда свою банду? И как я не удивлён… — он окинул нас взглядом и подмигнул мне. — Эйми, давно не виделись. Ты всё так же выглядишь, будто только что сошла с обложки рок-журнала.

Я рассмеялась, чувствуя, как напряжение последних дней окончательно тает.

— Стараюсь держаться в форме, — ответила я, устраиваясь на высоком стуле у барной стойки.

Кити тут же запрыгнула на соседний, болтая ногами:

— А ещё он обещал, что тут играет та самая! Ну, которая играла «Тени рассвета» на том концерте, где мы познакомились с Эйми!

Майк кивнул:

— Да, Чарли сегодня за пультом. Он как раз должен начать через пять минут.

Сердце ёкнуло — «Тени рассвета» была не просто песней. Это был саундтрек к тому самому вечеру, когда всё началось: первый концерт, первый восторг, первые настоящие друзья.

— Поверить не могу, — прошептала я, глядя на сцену, где уже возились с оборудованием диджей и его помощник.

Джек положил руку мне на плечо:

— Видишь? Вселенная говорит: расслабься и наслаждайся.

Музыка действительно зазвучала через несколько минут, когда группа вышла на сцену — сначала тихий бит, затем нарастающий ритм, а потом… да, это были они. Первые аккорды «Теней рассвета» разлились по залу, и толпа взорвалась одобрительными криками.

Кити схватила меня за руку:

— Ну что, готова? Пойдём танцевать или будем изображать из себя солидных взрослых?

Я посмотрела на друзей — на Джека, который уже начал покачиваться в такт музыке, на Кити, сияющую, как новогодняя ёлка, — и поняла, что никаких сомнений быть не может.

— К чёрту взрослость, — улыбнулась я, вскакивая со стула. — Пошли!

Мы ринулись в гущу танцующих, и мир снова наполнился светом, музыкой и смехом — тем самым волшебством, которое я так долго пыталась вспомнить.

Мы танцевали, выпили ещё по несколько коктейлей, когда солнце начало вставать, освещая улицы первыми лучами, — я поняла, что магия начала потихоньку исчезать. Пора домой.

Небо на востоке окрасилось в нежные оттенки персикового и лавандового, а неоновые вывески уже не выглядели такими яркими — скорее устало мигали, словно прощаясь до следующей ночи. Музыка всё ещё гремела, но теперь она казалась не призывом к веселью, а скорее фоном для завершения чего-то важного.

Я остановилась, переводя дыхание, и провела рукой по влажным от пота волосам. Тело приятно гудело после часов танцев, но усталость уже давала о себе знать — веки тяжелели, а мысли становились всё более размытыми.

— Эйм? — Кити, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, подошла ко мне, слегка покачиваясь. — Ты чего замерла? Давай ещё один трек!

Я покачала головой и улыбнулась:

— Всё, зайчонок, моя батарея села. Пора закругляться.

Джек, который как раз подходил с очередным подносом коктейлей, замер с поднятой рукой:

— Уже уходишь? Но рассвет же только начался! Смотри, какой вид — город будто в розовом тумане.

Он указал в сторону панорамного окна: улицы действительно окутывала лёгкая дымка, пронизанная первыми солнечными лучами. Здания, ещё минуту назад казавшиеся мрачными силуэтами, теперь приобретали чёткие очертания, а асфальт блестел от утренней росы.

— Именно поэтому, — я вздохнула, чувствуя странную грусть. — Если останусь ещё на час, всё это волшебство превратится в обычную реальность. А я хочу запомнить ночь такой — яркой, живой, полной музыки и друзей.

Кити на секунду нахмурилась, но тут же обняла меня за плечи:

— Если мы останемся ещё на немножко, ты же не обидишься?

Я улыбнулась и крепко её обняла:

— Нет-нет, конечно, не обижусь, солнышко. Вы отдыхайте, а я поеду домой. У меня сегодня единственный выходной — надо отоспаться, а завтра на работу.

Кити вздохнула, слегка надув губы:

— Ну ладно… Но обещай, что мы скоро снова так соберёмся! Без тебя веселье уже не то.

— Обещаю, — я потрепала её по волосам. — На следующих выходных — с тебя выбор места и программы. Договорились?

— Ура! — Кити тут же просияла и хлопнула в ладоши. — Я уже придумываю варианты!

Джек, который стоял неподалёку и наблюдал за нашим разговором, подошёл ближе:

— Точно не передумаешь? Можем вызвать тебе такси, а потом догулять здесь — мы с Кити ещё пару часов точно продержимся.

— Точно, — я кивнула. — Я и так сегодня будто прожила три жизни за одну ночь: концерт, «Лунный пёс», танцы до упаду… Теперь нужно восстановить силы.

Джек понимающе усмехнулся:

— Ладно, босс. Тогда вызываем тебе такси прямо сейчас, чтобы ты не тащилась на общественном в такую рань.

— Спасибо, — я благодарно сжала его руку. — Вы лучшие. Правда. Без вас эта ночь не была бы такой… волшебной.

Пока Джек вызывал машину через приложение, Кити порылась в своей маленькой сумочке и вытащила блестящий стикер:

— Держи! — она прилепила его мне на куртку. — Это мой фирменный «антигрустин». Работает на 100 %. Если вдруг загрустишь — просто посмотри на него и вспомни, как мы зажигали сегодня.

Я рассмеялась, разглядывая розовый стикер с нарисованным единорогом:

— Обязательно сработает. Спасибо, Кити.

Такси подъехало к тротуару. Я ещё раз обняла обоих: сначала Кити — крепко, с лёгким похлопыванием по спине, потом Джека — чуть дольше, чем обычно.

— Берегите себя, — прошептала я. — И не слишком увлекайтесь без меня.

— Постараемся, — подмигнул Джек. — Но ничего не обещаем!

— Звони, если что! — крикнула Кити, когда я уже садилась в машину.

— Обязательно! — я помахала им рукой.

Дверь закрылась, такси тронулось. В зеркало заднего вида я видела, как мои друзья, взявшись за руки, возвращаются в бар — их силуэты на фоне рассветного неба казались почти нереальными, сказочными.

Машина плавно влилась в утренний поток редких машин. Я откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и глубоко вдохнула. Тело ныло от усталости, но внутри разливалась удивительная лёгкость. Город просыпался за окном, а я, убаюканная мерным покачиванием машины, чувствовала, как меня накрывает волна спокойствия.

«Всё-таки правильно я поступила, — подумала я. — Уйти на пике, сохранив волшебство ночи. А друзья… друзья остались там — где им сейчас самое место. И это тоже часть нашей истории».

Розовый туман рассвета постепенно рассеивался, уступая место ясному утреннему небу.

Я попросила остановить машину чуть-чуть раньше, чем мы подъехали к моему дому, — мне захотелось немного прогуляться перед сном.

— Здесь остановите, пожалуйста, — обратилась я к водителю, указывая на тихий сквер неподалёку. — Дальше я пройдусь пешком.

Он кивнул, сворачивая к обочине:

— Понял. Хорошего вам дня… или утра, — он усмехнулся, глядя в зеркало заднего вида.

— И вам, — улыбнулась я, протягивая купюру. — Спасибо.

Выйдя из машины, я глубоко вдохнула утренний воздух. Он был свежим, чуть влажным от росы и пах чем-то неуловимо летним, несмотря на то, что была осень — то ли цветущими кустами у тротуара, то ли моими воспоминаниями.

Город окончательно проснулся: где-то вдалеке гудели первые автобусы, раздавался скрип дворников, сметающих ночную пыль, а в окнах верхних этажей уже загорался свет — люди начинали свой день. Но здесь, в этом маленьком сквере, всё ещё царила особая, рассветная тишина.

Я медленно пошла по дорожке, шурша опавшими листьями. Ноги гудели после часов танцев, но это была приятная усталость — та, что напоминает: ты жил, ты чувствовал, ты был частью чего-то яркого.

В голове сами собой всплывали моменты минувшей ночи: смех Кити, её восторженные возгласы, когда зазвучала «Тени рассвета»; Джек, который кружил нас обеих, будто мы снова те самые подростки, впервые попавшие на концерт; огни, музыка, ощущение, будто весь мир — это одна большая сцена, где каждый может быть собой без масок и страхов.

Я остановилась у невысокого забора, отделявшего сквер от улицы, и оперлась на него, глядя вдаль. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы окрасить крыши домов в золотистый цвет. Тени стали короче, а воздух — теплее.

«Как странно, — подумала я, — всего несколько часов назад я стояла в толпе, окружённая тысячами людей, и чувствовала себя потерянной. А теперь иду одна по пустой улице — и впервые за долгое время ощущаю себя… на своём месте».

Лёгкий ветерок растрепал волосы, и я улыбнулась. Где-то внутри всё ещё звучала та самая мелодия, но теперь она не вызывала тоску по прошлому — она напоминала о том, что прошлое не ушло навсегда. Оно стало частью меня, а рядом есть люди, которые всегда готовы вернуть меня в этот мир музыки, смеха и дружбы.

Развернувшись, я направилась к дому — уже быстрее, почти вприпрыжку. Хотелось скорее принять душ, заварить крепкий чай и, может быть, включить тот самый альбом, с которого всё началось. Просто чтобы напомнить себе: волшебство никуда не делось. Оно живёт во мне, в моих друзьях, в каждом рассвете после безумной ночи.

Подходя к подъезду, я на секунду обернулась, чтобы ещё раз окинуть взглядом улицу, залитую утренним светом. Розовый туман почти рассеялся, но где-то у горизонта ещё мерцала тонкая полоса персикового цвета — как последний привет от волшебной ночи.

«До новых встреч», — мысленно сказала я ей и вошла в подъезд, чувствуя, как внутри разливается тихая, тёплая радость.

Двери лифта открылись, я остановилась около своей двери и принялась искать ключи. Сзади послышались шаги, наверное, сосед, — я обернулась, улыбаясь.

— Вот и ты…

Передо мной — высокий силуэт мужчины. Тело сковало, сердце бешено забилось.

— Ну что же ты молчишь, милая? Где же твоя лучезарная улыбка?

Я отступила назад, вжимаясь спиной в дверь. Лицо скрывала тень, но взгляд — я почти физически ощутила его — был устремлён прямо на меня.

— Простите, вы что-то хотели? — мой голос дрогнул.

Человек слегка качнулся вперёд, и капюшон чуть сдвинулся, приоткрывая черты. Что-то в них показалось смутно знакомым — линия подбородка, форма бровей… Но память, уставшая после бессонной ночи, отказывалась подсказывать.

— Эйми, — произнёс он тихо, и голос прозвучал так, словно я оскорбила его. — Ты не узнаёшь меня?

— Ты… — я сглотнула. — Кто ты?

Он широко улыбнулся, сделал ещё шаг вперёд, и теперь свет из окна на лестничной клетке упал на его лицо. Он широко улыбнулся, сделал ещё шаг вперёд, теперь свет из окна на лестничной клетке упал на его лицо, а потом... Потом резкая тупая боль в животе. Меня начало трясти, глаза расширились, но видеть лучше я не стала. Кто он? Что происходит? Хрип? Я слышу крик, кто кричит? Еще один приступ резкой боли в животе, а затем еще и еще... Я опустила свой взгляд. липкая, горячая кровь, она на моих руках, моих любимых кедах, плюшевые хорёк и волчонок тоже все в этой мерзкой крови, наклейка которую мне подарила Кити тоже.

— Не узнаешь меня, да? — его голос звучал всё ближе, искажённый яростью. — Почему ты больше не улыбаешься? Тебе же было так весело, так весело разбивать мне сердце, когда бросила меня! Уехала из того города, даже не попрощавшись… Я приехал, хотел вернуть тебя, а ты… уже счастлива без меня! Ты смеялась надо мной, да? Смеялась со своими новыми друзьями?

Глаза сфокусировались... Это моя кровь, это мой крик, это я.. была я, теперь я месиво. Ужасный, мерзкий смех, он смеялся и продолжал наносить удары ножом, когда мое тело поддалось притяжению, и я сползла на пол, он начал бить меня ногами.

— Не узнаешь? Конечно, зачем тебе помнить тех, кого ты просто использовала и выбросила? Ты даже не помнишь моего имени, да? О, ты вспомнишь, — он наклонился ближе. В его глазах читалась смесь боли и ненависти. — Ты всё вспомнишь, когда будет уже слишком поздно. Ты бросила меня тогда, уехала, даже не попрощавшись. А я искал тебя… годами искал. Думал, ты передумаешь, вернёшься. Но нет — ты просто вычеркнула меня из жизни, как будто меня никогда не было.

— Пожалуйста… — прошептала я, пытаясь отползти к двери. — Остановись…

Каждое слово било сильнее ударов. Я пыталась собраться с силами, дотянуться до сумки, найти телефон… но пальцы не слушались, перед глазами темнело.

— Ты даже не слушаешь меня, — его голос сорвался на хриплый крик. — Как тогда! Всегда так: я говорю, а ты смотришь сквозь меня, будто я пустое место!

Он сделал ещё один резкий жест — боль вспыхнула с новой силой, от неё перехватило дыхание.

— Ну как же? Эйми, ты не узнаёшь меня? — его голос дрожал от ярости и боли. — Почему ты больше не улыбаешься? Тебе же было так весело — разбивать мне сердце, когда ты просто взяла и исчезла из моей жизни! Уехала из того города, даже не попрощавшись… Я приехал, хотел вернуть тебя, а ты… Ты уже была счастлива без меня. С другим. Даже после его смерти ты хранила ему верность, будто я никогда ничего для тебя не значил!

Он остановился и присел на корточки над моим телом, вглядываясь в лицо. В его глазах читалась смесь ненависти и отчаяния — будто он сам не до конца понимал, что творит.

— Всё ещё не помнишь, кто я? — прошептал он почти с мольбой. — Наверняка ты смеялась надо мной. Смеялась, что я так долго тебя искал, что верил, будто ты передумаешь…

Он плюнул мне в лицо и резко поднялся. Раздались удаляющиеся шаги, затем хлопок двери — он ушёл.

Я осталась одна на холодном полу лестничной площадки. Тело пронзала острая боль, дыхание сбивалось, перед глазами всё плыло. Я попыталась зажать рану рукой, но кровь просачивалась между пальцами, стекала, капала на пол.

«Кто он?..» — билась в голове отчаянная мысль.

Я напрягла память, пытаясь ухватиться за обрывки воспоминаний. Старый город, парк у реки, смех… Юноша с тёмными волосами, смущённо протягивающий мне цветок. Но лицо расплывалось, ускользало — я не могла его чётко вспомнить.

Дыхание становилось всё более прерывистым. Холод пола пробирал до костей, но я чувствовала только жар в ране и липкую влагу на руках.

«Надо позвать на помощь…» — подумала я, пытаясь дотянуться до сумки. Пальцы скользили по гладкой поверхности, не в силах ухватиться.

Я услышала скрип двери где-то вдалеке, крик соседки, какой-то топот, но всё это было так далеко, как будто не в этом мире. Мне стало тепло, боль понемногу стала утихать, а может, мне просто стало всё равно? Всё равно…

Интересно, а встречусь ли я с Рю…

Мысли текли медленно, словно вязкий мёд. Рю… Его улыбка, тихая, добрая, с лёгкой грустинкой в глазах. Тот вечер, когда он впервые взял меня за руку у старого моста. «Эйми, — сказал он тогда, — ты как солнечный луч в пасмурный день». А потом болезнь… и его не стало. Я так и не смогла до конца с этим смириться.

«Прости, Рю, — мысленно прошептала я. — Я так хотела быть сильной, жить дальше… Но, кажется, не успела».

Сознание начало расплываться. Звуки стали глухими, очертания предметов — размытыми. Где-то на грани восприятия я услышала голоса, чьи-то шаги, громкие возгласы.

— Боже мой, она здесь! — вскрикнула женщина. — Кто-нибудь, вызывайте скорую! Быстрее!

Чьи-то руки осторожно приподняли мою голову.

— Держись, девочка, держись! — голос пожилой соседки дрожал. — Сейчас помощь придёт, слышишь? Не закрывай глаза!

Но веки были такими тяжёлыми… Я попыталась сфокусироваться на её лице — морщинистом, встревоженном, с каплями слёз на щеках, — но оно расплывалось.

«Джек… Кити…» — мелькнуло в угасающем сознании.

И тут, словно из другого мира, донёсся знакомый, родной голос:

— Эйми! Эйми, открой глаза! Эйми!!!

Джек. Это был Джек. Его руки, сильные и надёжные, подхватили меня, прижали к себе.

— Всё будет хорошо, — шептал он, и я почувствовала, как его пальцы нащупывают пульс на запястье. — Ты только держись, слышишь? Кити уже вызвала скорую, они едут. Ты не имеешь права нас бросить, поняла? Мы столько ещё не успели сделать вместе…

Его голос пробивался сквозь туман, возвращая меня обратно. Я с трудом приоткрыла глаза.

— Джек… — выдохнула я едва слышно.

— Я здесь, — он сжал мою руку. — И никуда не уйду. Просто дыши. Просто дыши и смотри на меня.

Я попыталась улыбнуться. Боль всё ещё была, но теперь она отступала перед теплом его голоса, перед ощущением, что я не одна.

Где-то вдали уже слышался вой сирен. Свет из окна на лестничной клетке вдруг показался мне удивительно ярким — не холодным и чужим, а живым, обещающим новый день.

«Я должна выжить, — подумала я. — Ради них. Ради себя. Ради памяти Рю».

Сознание больше не ускользало. Я глубоко вдохнула и прошептала:

— Я… я постараюсь.

На глазах навернулись слёзы, ко мне бежит Кити — они там и застыли, я увидела яркий свет…

— Нет, нет, нет! — истошный крик Кити прорвался сквозь густую пелену, окутавшую сознание. — Эйми, не смей! Открой глаза, слышишь?!

Я хотела ответить, но губы не слушались. Свет больше не манил — он выжигал изнутри, вытесняя последние отголоски ощущений. Боль отступила, оставив после себя пустоту, будто кто-то выдернул штепсель из розетки жизни.

— Пульс слабеет! — голос Джека дрогнул. — Кити, звони ещё раз в скорую, скажи — критическое состояние!

— Они уже едут, Джек, они уже… — её голос сорвался на всхлип. — Эйми, пожалуйста, не уходи! Мы же только нашли тебя снова!

Я пыталась сфокусировать взгляд. Лицо Кити расплывалось перед глазами, её слёзы казались каплями дождя на стекле. Джек всё ещё прижимал куртку к ране, но кровь просачивалась сквозь ткань, стекала по его рукам, капала на пол — тёмными лужицами, похожими на чернильные кляксы на промокашке.

— Дыши, Эйми! — он тряхнул меня за плечи, резко, почти грубо. — Смотри на меня! Считай со мной: вдох — раз, два, три…

Но я не могла вдохнуть. Грудь не поднималась. В ушах зазвучал странный гул — будто отдалённый прибой, убаюкивающий, затягивающий глубже.

— Пульс пропал, — глухо произнёс Джек. Его руки задрожали. — Чёрт… Кити, массаж сердца! Быстрее!

Она кивнула, сглотнув, и начала ритмично надавливать на мою грудь. Раз, два, три… Пауза. Раз, два, три…

— Давай, Эйми, ну же! — её голос срывался. — Помнишь, как мы прятались от дождя в том старом гараже и пели песни под гитару? Ты тогда сказала, что жизнь — это череда маленьких чудес. Где твоё чудо сейчас, а? Вернись! Вернись ко мне!

Джек перехватил инициативу — его движения стали чёткими, выверенными. Он делал искусственное дыхание, считая вслух:

— Раз, два, три, четыре, пять… Вдох… Раз, два, три, четыре, пять…

Мир вокруг замер. Только их голоса, их руки, их отчаянная борьба за то, чтобы удержать меня здесь.

— Джек… она не реагирует, — прошептала Кити. — Джек, я не могу…

— Можешь! — рявкнул он. — Ещё раз! Ещё!

Он снова начал массаж. Раз, два, три… Пауза. Раз, два, три…

В этот момент донеслись торопливые шаги и голоса:

— Отойдите! — властно приказал кто-то. — Так, что у нас? Девушка, 20–25 лет, ножевое ранение в область живота, клиническая смерть, реанимационные мероприятия проводятся…

Чьи-то умелые руки отодвинули Джека и Кити. Холодный гель коснулся груди, электроды прилепили к коже.

— Заряд готов, — прозвучало рядом. — Все отходят. Разряд!

Моё тело дёрнулось, выгнулось дугой. В голове на мгновение вспыхнул ослепительный свет — ярче прежнего, но теперь он не утягивал, а отталкивал, выбрасывал обратно.

— Ритм не восстанавливается, — мрачно констатировал врач. — Ещё разряд!

Снова толчок. Тишина.

— Давление не определяется. Зрачки расширены. Время смерти… — врач взглянул на часы, — 6:47.

Тишина обрушилась на лестничную клетку, тяжёлая, осязаемая, будто свинцовая плита. Кити замерла, рука повисла в воздухе, так и не закончив движение массажа. Слезы застыли на её щеках, губы беззвучно шевелились, будто она всё ещё пыталась что-то сказать.

Джек медленно опустился на колени рядом, осторожно закрыл мне глаза, потом взял мою руку — уже холодную — и прижал к своему лицу. Его плечи затряслись, он сжал зубы, но слёзы всё равно покатились по щекам.

— Эйми… — его голос надломился. — Эйми, почему?..

Кити рухнула рядом, обхватила меня, прижала к себе:

— Не уходи! Пожалуйста, не уходи! Я не могу без тебя, не могу!.. — её крик эхом отразился от стен подъезда, разбиваясь о равнодушные двери соседних квартир.

Где-то вдали всё ещё слышался вой сирен, но он больше не имел значения. Утренний свет, пробивавшийся в окно, вдруг поблёк, стал серым и бесцветным. Город просыпался, не зная, что в этот миг в одном тихом подъезде закончилась чья-то жизнь — яркая, полная надежд, оборвавшаяся на взлёте.

Джек обнял Кити за плечи. Они сидели так, двое, у тела подруги, пока первые лучи солнца не коснулись их склоненных голов. На полу рядом валялся плюшевый хорёк, выпавший из моей сумки, — его стеклянные глаза отражали тусклый свет, будто он тоже оплакивал утрату.

Воздух стал густым, липким, пропитанным железистым запахом крови и отчаянием. Часы на стене напротив продолжали тикать — монотонно, безжалостно, отсчитывая минуты новой реальности, в которой Эйми больше не было.

Из кармана моей куртки выпал телефон — экран засветился, показывая последнее сообщение от Кити: «Эйми, мы тебя любим. Возвращайся скорее». Оно так и осталось непрочитанным.

Кити заметила это, схватила телефон, прижала к груди:

— Нет… нет, это неправда! — она затрясла головой. — Мы же только что были вместе! Ты обещала научить меня фотографировать, обещала поехать со мной на море… Ты не могла просто взять и уйти!

Джек молчал, только крепче прижимал к себе Кити. В его глазах читалась не просто боль — пустота, будто вместе с Эйми из него вырвали часть души. Он поднял взгляд на окно: за ним кружились жёлтые листья, медленно опускаясь на мокрый асфальт. Осень… Та самая осень, когда Эйми должна была отметить свой 25-й день рождения. Мы планировали пикник в парке, хотели собрать всех друзей, запустить фонарики над рекой…

«Как же так?» — билось в голове у каждого из них. — «Почему мир продолжает вращаться, когда самое дорогое, что у нас было, только что исчезло?»

В этот момент врачи начали аккуратно накрывать тело простынёй. Один из них, седовласый мужчина с усталыми глазами, на мгновение задержался, посмотрел на Кити и Джека:

— Соболезную, — тихо произнёс он. — Мы обязаны забрать тело для экспертизы. Насильственная смерть…

Кити вздрогнула, будто только сейчас до конца осознала случившееся. Она бросилась к телу, вцепилась в край простыни:— Нет! Не трогайте её! Она просто устала, ей нужно отдохнуть… Она проснётся, вот увидите!

Джек подошёл к ней, мягко отвёл её руки:— Кити… — его голос дрожал. — Пусть заберут. Так надо. Мы должны помочь полиции найти того, кто это сделал. Ради Эйми.

Врачи осторожно уложили тело на носилки. Один из них заметил плюшевого хорька, валявшегося рядом, и аккуратно положил его рядом с головой Эйми под простыню:— Пусть будет с ней, — пробормотал он.

Когда носилки начали поднимать, Кити вдруг бросилась вперёд и схватила Эйми за руку — ту самую, что ещё недавно была тёплой, а теперь стала холодной, неестественно неподвижной.

— Эйми, — прошептала она, — с днём рождения… заранее. Прости, что не успеем отпраздновать. Но я обещаю… я сделаю всё, чтобы твой последний день не стал забытым. Ты будешь жить в наших воспоминаниях. Всегда.

Ливень за окном усилился, будто небо решило оплакать то, что люди ещё не до конца осознали. Капли стучали по подоконнику в такт часам, которые всё так же бесстрастно отсчитывали время — время, в котором Эйми больше не было места.

Врачи вынесли носилки. Джек и Кити остались стоять у окна, глядя, как машину скорой помощи с погашенными огнями медленно отъезжает от подъезда. Жёлтые листья кружились вокруг её колёс, будто провожая в последний путь.

Кити прижалась к плечу Джека, её плечи содрогались от беззвучных рыданий. Он обнял её, сам едва сдерживая слёзы:

— Мы справимся, — прошептал он. — Ради неё. Мы сохраним всё: её смех, её мечты, её любовь к фотографии, к осенним листьям, к этому городу… Она не исчезнет. Не полностью.

Где-то далеко, в квартире Эйми, на столе стоял недописанный список дел к её 25-летию:

1) купить торт с черникой;

2 )развесить гирлянды во дворе;

3) найти то самое платье, которое она видела в витрине;

4) позвонить маме и попросить рецепт фирменного пирога…

Теперь этот список так и останется незаконченным. Но в сердцах тех, кто её любил, её история продолжится — пусть и по-другому.