Елена Северская
Четвертый дракон

ГЛАВА 1. СТАРШИЙ БРАТ

Крыша нагревалась весь день.

Оливия сидела на самом краю, свесив ноги в пустоту, и чувствовала, как дранка медленно отдаёт тепло в её ладони. Днём здесь можно было обжечься — она обжигалась, когда была маленькой, бегала босиком, не глядя под ноги. Мать смазывала волдыри гусиным жиром и ругалась без злости, устало. Сейчас доски уже остывали, и только в щелях между ними, где мох пробился серо-зелёными подушечками, держалось что-то живое, тёплое, почти пульсирующее.

Мох шуршал под пальцами. Оливия надавила — мягко, потом сильнее, — и подушечка лопнула, выпустив коричневую влагу. Она вытерла руку о штаны, не глядя.

Внизу мычала корова, требовательно, с надрывом. Мать ещё не доила — задержалась у соседей, или отец велел не ходить в хлев до темноты, или просто забыла. В последнее время мать часто забывала. Стояла посреди двора с пустым ведром и смотрела в одну точку, пока кто-нибудь не окликнет.

Оливия не окликала.

Она смотрела в небо.

Оно было густо-синим, почти чёрным у зенита, но к горизонту выцветало до цвета старой холстины, которую мать отбеливала на солнце, а потом забывала снять с кольев, и ткань висела неделями, серая, никчёмная, пропитанная дождём. Первые звёзды выступали робко, по одной, будто пробовали воду. Оливия знала их имена — отец показывал, когда она была маленькой и ещё помещалась у него на плечах. Пастух, Колесница, Вдова. Звёзды не улетали. Звёзды не писали писем.

Она вцепилась пальцами в край крыши так, что побелели костяшки.

Ветер трепал волосы, выбившиеся из косы. Надо было заплести туже, но утром она торопилась — хотела успеть в поле до жары, а потом оказалось, что жары и не будет, небо с утра затянуло, и отец сказал: «Дождь к вечеру». Дождь не пришёл. И жары не было. Был этот серый, тягучий, бесконечный день, который никак не кончался, и только крыша к вечеру нагрелась — единственное тёплое пятно во всём остывающем мире.

Она не заметила, как начала раскачиваться.

Чуть-чуть, едва заметно — вперёд-назад, в такт дыханию. Или не дыханию. В такт мысли, которая крутилась в голове уже который день, но никак не оформлялась в слова. Мысль была липкой, как патока, и такой же сладкой, от неё сводило зубы. «А вдруг он сегодня прилетит?»

Точка в небе появилась справа, со стороны Столицы.

Оливия замерла.

Дракон был слишком далеко — не разобрать ни цвета, ни размера. Чёрный? Серый? Каменный? Томас писал, что его форма теперь железная, но железо в сумерках тоже чернеет. Она вглядывалась, пока не защипало в глазах, и всё равно не могла понять. Точка двигалась ровно, без рывков, уверенно — боевой дракон, не учебный, не курьерский. У боевых другой почерк. Томас писал: «Я научился читать след в небе. По тому, как дракон держит крыло, я знаю, ранен он или просто устал».

Она не умела читать след.

Точка прошла по краю облака, на мгновение нырнула в серебристую кромку и вынырнула с другой стороны. Не изменила скорости. Не повернула.

«А вдруг это он? — подумала Оливия. — Вдруг летит сюда, а я сижу, как дура, и не машу?»

Она не замахала.

Руки остались лежать на досках, пальцы — вцепившимися в край. Потому что знала: не он. Томас не прилетит просто так, без повода. Томас вообще не прилетает. Томас пишет письма — раз в полгода, если повезёт, — и в письмах всегда одно и то же: «Жив. Здоров. Служу». Никогда: «Скучаю». Никогда: «Приеду». Никогда: «Как вы там?»

Точка исчезла за тучей.

Оливия выдохнула — и только тогда поняла, что не дышала.

Сено пахло снизу тяжело, сладко, вязко, смешанное с коровьим духом и сыростью. Она не замечала этого запаха обычно — он въелся в кожу, в волосы, в одежду, — но сейчас, после застывшего воздуха наверху, он ударил в ноздри, напомнил.

Томас стоял во дворе.

Три года назад, тоже вечер, тоже сено пахло, только свежее, только что с покоса, и отец ругался, что сложили не так. Томас стоял босиком на холодной земле, укутанный в одеяло — старое, материно, с вытертой каймой, — и молчал. Он только что вышел из формы. Оливия тогда не знала, что это называется «обратное превращение»; думала, драконы просто становятся людьми, когда захотят, легко, как снимают рубашку. Она подошла и тронула его руку.

Рука была горячей. Обжигала. Томас не отдёрнул, но и не ответил на прикосновение — просто смотрел поверх её головы, туда, где небо уже темнело, и молчал.

— Ты приехал, — сказала она. Глупо, он же стоял рядом.

— Приехал.

— Надолго?

Пауза. Томас перевёл взгляд с неба на неё, и Оливия впервые увидела у брата такое лицо — усталое, пустое, будто внутри ничего не осталось.

— До утра.

Она хотела спросить: «А потом?» Не спросила.

Утром он улетел.

Она не плакала. Мать плакала — в подушку, чтобы отец не слышал, — а Оливия стояла во дворе и смотрела вверх, пока шея не затекла, а дракон не стал точкой, а точка не исчезла.

Три года. Тысяча дней почти.

Она больше не могла вспомнить его лицо.

Помнила форму — железо тускло блестело на солнце, крылья складывались с хрустом, будто кости ломались, и это был не противный звук, а какой-то… правильный. Помнила голос: «Приеду». Помнила, как он держал ложку — криво, двумя пальцами, потому что после долгого полёта не слушались кисти. Помнила, что у него была родинка за левым ухом, маленькая, тёмная, похожая на соринку.

А лицо — расплывалось.

Она сидела на крыше, смотрела в пустое небо и пыталась собрать его по кускам. Разрез глаз — как у отца, узковатый. Брови — вразлёт, мать говорила, это к долгой жизни. Нос — с горбинкой, сломал в детстве, упал с телеги. Губы — тонкие, всегда чуть поджатые, будто он на что-то сердится. Но вместе это не складывалось. Вместе получался чужой человек, которого она никогда не видела.

— Оливия!

Голос матери — снизу, от крыльца. Оливия дёрнулась, чуть не соскользнула с дранки, вцепилась крепче.

— Сейчас!

Она сползла с крыши, нащупывая ногами перекладину. Ноги затекли, в коленях стрельнуло. Спрыгнула в темноту, приземлилась на корточки, вымазала ладони в пыли. Мать стояла на пороге, силуэт в прямоугольнике света, и Оливия вдруг остро, до боли в зубах, захотела, чтобы мать подошла, обняла, спросила: «Что ты там делаешь?» — и выслушала ответ.

Мать не подошла.

— Ужин стынет, — сказала она и скрылась в доме.

Щи были капустные, постные, и капуста разварилась в нитку, мягкую, склизкую, безвкусную. Отец ворчал вполголоса: «Жидковато», — но ел, жадно, быстро, низко склонившись над миской. Ложка в его руке казалась игрушечной — пальцы толстые, набрякшие от работы, не гнулись до конца.

Оливия смотрела на эти пальцы и вспоминала, как они держали её, маленькую, когда учили плавать в пруду. Тогда они не казались грубыми.

Стол был сбит из грубых досок, но доски за тридцать лет отполировались локтями, рукавами, мокрой тряпкой до белизны и гладкости. Отец сам его сделал, когда женился, и Оливия иногда думала, что этот стол переживёт их всех. Стоять будет в пустом доме, чистый, белый, без единой крошки, и ждать, пока кто-нибудь сядет за него есть.

У каждой ложки был свой рисунок. Отец вырезал когда-то — зимой, когда в полях нечего делать, сидел у печи, строгал ножом. Оливиина ложка была с колоском — три зёрнышка и стебель, изогнутый ветром. Она держала её в руке, но не ела.

Мать села последней. Всегда садилась последней — сперва подаст, уберёт лишнее, протрёт, переставит, и только когда ложки уже стучат по мискам, опускается на край лавки, будто готова вскочить в любую секунду. Сегодня она села напротив Оливии, но смотрела не в миску — в свечу.

Свеча горела одна. Обычно ужинали в темноте, на ощупь, берегли свет, но сегодня темнота сгустилась рано, тяжело, почти осязаемо, и мать зажгла свечу без спроса. Отец не сказал ни слова. Огонь дёргался, метал тени по стенам, и лица плыли, сжимались, растягивались — то мать становилась старухой, то отец мальчишкой, то младшие сёстры, две светлые головы над мисками, превращались в незнакомок.

Лира и Мара. Оливия вдруг поняла, что не смотрела на них целый день. Они сидели рядышком, касаясь плечами, и перешёптывались, прикрыв рты ладошками. Мать шикнула — они затихли на минуту, потом снова зашевелились, сдерживая смех.

О чём можно шептаться, когда в доме такая тишина?

Оливия ковырнула хлебную корку, скатала из мякиша шарик, положила на край миски. Шарик полежал, впитал подливу и расползся в кашу.

— Мельник завтра придёт, — сказал отец.

Он не поднял головы. Слова упали в миску, утонули в щах, и секунду никто не дышал.

Мать замерла. Оливия почувствовала это не зрением — краем тела, движением воздуха. Мать перестала двигаться. Даже ресницы перестали дрожать.

— Опять? — Голос ровный. Слишком ровный, выглаженный, как бельё после утюга. — У нас прошлогодняя ещё есть. Я хлеб пекла — не черствеет.

— Меняю не для нас.

Лезвие ножа скребло по доске. Отец резал хлеб, хотя хлеб уже был нарезан, лежал горкой в плетёной корзине. Он резал снова — тонко, почти прозрачно, и складывал ломти стопкой.

Пауза затянулась. Оливия перестала дышать. Она не знала, почему сердце колотится где-то в горле, почему пальцы вцепились в ложку с колоском так, что рисунок отпечатался на коже. Она просто ждала.

Отец достал из-за пазухи лист.

Мятый, сложенный вчетверо, с тёмными пятнами по сгибам — то ли от пота, то ли от дождя. Он положил его на середину стола, ближе к матери, и убрал руку.

— Томас письмо прислал.

Мать схватила лист. Оливия думала, она развернёт, прочитает — вслух или про себя, неважно, — но мать не развернула. Она гладила пальцем сгибы, проводила по ним снова и снова, будто это само по себе был разговор. Будто в этих мятых линиях можно было прочесть больше, чем в словах.

— Что пишет? — тихо.

— Жив.

Пауза.

— Служит.

— И всё?

— Всё.

Мать сидела неподвижно. Потом сложила письмо — пополам, ещё пополам, ещё, пока оно не стало маленьким квадратным комком, — и спрятала в карман фартука. Карман был глубокий, вместительный, мать носила в него всё: нитки, сухие травы, медяки на базарный день. Теперь там будет лежать письмо.

Она взяла ложку. Стала есть.

Никто не смотрел друг на друга. Младшие сёстры притихли, уткнулись в миски, только светлые макушки торчали над столом. Отец жевал хлеб, глотал, не жуя почти. Оливия смотрела в свечу.

Злость поднялась из живота холодным узлом. Не острая, нет — такая злость бывает горячей, быстрой, её можно выплюнуть вместе с грубым словом. Эта была тягучей, липкой, она обволакивала внутренности, мешала дышать.

На Томаса. Что пишет редко. Что пишет сухо. Что пишет вообще — мог бы просто молчать, как молчат все драконы, и не заставлять мать гладить пальцем пустые сгибы.

На отца. Что говорит об этом таким голосом, будто сообщает погоду. «Завтра дождь». «Мельник придёт». «Томас жив». Без разницы. Без интонации. Без права на чувства.

На мать. Что молчит.

На себя.

За то, что злится.

Узел не проходил. Даже когда отец встал, отодвинул лавку — та скрипнула по полу жалобно, по-собачьи, — и вышел во двор, не обернувшись. Даже когда мать начала собирать миски, складывать их стопкой, шаркать тряпкой по столу, стирая крошки и подтёки. Даже когда Лира спросила шёпотом, думая, что Оливия не слышит: «А драконы едят капусту?» — а Мара захихикала и зажала рот ладошкой.

Она думала: «Томас ел. Томас всё ел. Он был не дракон, он был брат».

Узел завязался туже.

Оливия встала. Миска осталась недоеденной, хлебный шарик расползся в подливе, ложка с колоском лежала на столе черенком к ней — отец всегда учил класть ложку черенком к себе, чтобы не задеть соседа. Она вышла в сени, потом на крыльцо, потом во двор.

Отец стоял у плетня.

Спиной к дому, лицом к полю. Руки висели вдоль тела — тяжёлые, бессильные, не знающие, куда деться без работы. Он не курил. Обычно курил, когда не мог уснуть, когда думал, когда злился, — дрянную траву, которая росла у оврага и горчила во рту. Сейчас его пальцы были пусты.

Оливия стояла в проёме двери, не решаясь шагнуть дальше.

Ветра не было. Темнота стояла плотная, густая, хоть ножом режь — и отец стоял в ней, как в воде, по грудь. Свет из дома падал ему на спину, выхватывал седые волосы на затылке, которых она раньше не замечала.

Она хотела подойти.

Спросить: «Ты его ждёшь?»

Не подошла.

В доме мать всё ещё шаркала тряпкой по столу. Младшие сёстры возились на лежанке, делили одеяло. Свеча догорала, фитиль чадил, тени метались по стенам как безумные.

Оливия вернулась в дом, разулась, забралась на своё место у стены.

Лежанка была жёсткой, набитой сеном, и сено кололось сквозь холстину даже после того, как мать проглаживала ткань горячим утюгом. Оливия привыкла — не замечала почти. Рядом сопели сёстры: Лана поджала колени к животу, свернулась калачиком, а Мара раскинула руки, заняла поллежанки, и во сне улыбалась чему-то своему.

В доме было тихо. Мать не спала — слышно, как скрипят половицы под её осторожными шагами. Ходит из угла в угол, переставляет горшки, гладит письмо в кармане фартука. Отец, кажется, уснул сразу — или притворялся.

Оливия лежала на спине, смотрела в потолок.

Тьма там была гуще, чем во дворе, — беззвёздная, беспросветная. Она закрыла глаза — и увидела небо.

Она всегда видела небо, когда закрывала глаза.

Каково это — летать?

Не как птица. Птицы — маленькие, лёгкие, их качает ветром, они цепляются за ветки, за карнизы, за провода. Птицы всегда ищут, где сесть. А дракону не надо садиться. Дракон — это ветер, он в нём живёт, дышит им, ветер для него — как вода для рыбы, как земля для червя, он не борется, он течёт.

Она думала о крыльях.

Каково это — когда они растут из спины? Ломают лопатки, выворачивают суставы, рвут кожу? Томас не говорил. Томас вообще мало говорил после обращения. Сидел у окна, смотрел в небо, и Оливия думала: «Он скучает. По небу». А сейчас она думает: «Может, он не скучал. Может, он просто не знал, как рассказать, что это больно».

Боль — это то, о чём не пишут в письмах.

«Жив. Здоров. Служу».

Если она станет драконом, она тоже будет писать редко. Потому что некогда. Потому что слова не помещаются в письма. Потому что когда у тебя есть крылья, говорить нечем — у драконов нет голоса, только связь, только чувства, только обрывки образов в чужой голове. Как объяснить матери, что ты любишь её, когда ты в форме и у тебя даже губ нет, чтобы поцеловать на прощание?

Она не заметила, как засыпает.

Сон пришёл внезапно, как падение в яму, — без предупреждения, без мягкой перины темноты перед глазами. Просто провал.

Последняя мысль, ещё оформленная в слова:

«У драконов нет крыш.

У них есть небо».

А потом — ничего. Только ветер, только высота, только чьи-то крылья впереди, такие знакомые, что сердце сжимается до боли, и голос, которого она не слышала три года:

«Не отставай».

ГЛАВА 2. ДОЧЬ ТРАВНИЦЫ

Утром мать разбудила её до света.

Оливия открыла глаза — в доме было серо, все тени смешались, и только силуэт матери выделялся чернотой на фоне двери. Мать уже оделась, повязала платок, в руках держала плетёную корзину с отломанной ручкой — три года обещала починить, всё недосуг.

— Вставай. Роса сойдёт — упустим время.

Оливия села, нашарила ногами башмаки. Сёстры спали, прижавшись друг к другу, — Лира во сне сосала палец, хотя уже большая, восемь лет. Мать не будила их. Мать вообще никогда не будила младших, если можно было обойтись без них.

За порогом воздух оказался холодным и влажным, он оседал на коже мельчайшей водяной пылью, от которой сразу хотелось завернуться в одеяло и не вылезать до обеда. Оливия зябко повела плечами. Мать шла впереди, не оглядываясь, — корзина на локте, спина прямая, шаг ровный, будто и не просыпалась полчаса назад, будто вообще не спит никогда.

Они миновали огороды, прошли вдоль выгона, где лошади мельника дремали, свесив головы, и вышли к опушке.

Лес встречал сыростью.

Она чувствовалась сразу — не только кожей, ноздрями, даже языком, горьковатая, пресная, как недосоленная похлёбка. Трава здесь была выше, жёстче, и в ней пряталось всё, что могло поранить: мышиные норы, муравьиные кучи, острые сучья, обломанные ветром. Оливия ступала осторожно, но крапива всё равно жгла щиколотки сквозь подол — мелко, часто, как укусы слепней. Она не замечала почти, только когда взгляд падал вниз и видел красные полосы, вздувшиеся белыми волдырями, — тогда хотелось присесть, потереть, расчесать до крови. Не приседала.

Солнце только поднялось.

Косые лучи просеивались сквозь ветки редко, нехотя, ложились на землю круглыми пятнами — жёлтыми, тёплыми, живыми. Пятна дрожали, когда ветер шевелил листву, и казалось, что лес дышит, медленно, глубоко, всей грудью. Пахло мокрой землёй — тем особенным запахом, который появляется только в ранний час, пока солнце не высушило влагу, пока каждый лист ещё держит на себе ночную росу. Пахло прелыми листьями, которых здесь было навалом, слоями, годами, — мягкая, влажная перина, в которой копошились жуки и мокрицы. И поверх всего — полынь.

Она росла на опушке густо, целыми зарослями, и её горький дух перебивал всё остальное. Оливия любила этот запах. Он не был сладким, не был нежным, он был жёстким, как материнские руки, и таким же надёжным.

Мать остановилась у куста тысячелистника.

Она не говорила, что ищет, — Оливия сама видела. Ромашка — ещё не зацвела, нужны листья, молодые, с изнанки серебристые. Зверобой — ждать ещё месяц, пока зажёлтеет, пока нальётся соком, а сейчас только стебли, зря срежешь — погубишь. Тысячелистник — его можно брать, он не жаден, растёт быстро, только отщипывай верхушки, прищипывай, чтобы куст не болел.

Мать наклонялась, раздвигала листья пальцами — осторожно, почти нежно. В её руках не было суеты. Она знала каждое растение по имени, знала, кто зацветёт через неделю, а кто — через месяц, кто любит тень, а кто тянется к солнцу. Она знала этот лес, как знала собственный дом, — и лес отвечал ей тем же.

Оливия смотрела на материнские руки.

Земля въелась в кожу намертво. Под ногтями — чёрная кайма, которую не выскрести никакой щёткой. Кожа в мелких порезах — зажившие и свежие, сегодняшние. Мать никогда не носила перчатки. «Рука должна чувствовать корень», — говорила она. И рука чувствовала.

— У тебя рука лёгкая.

Голос матери прозвучал негромко, будто она размышляла вслух. Она не обернулась — продолжала обрывать листья, складывать их в корзину.

— Я замечала. Ты корень вынимаешь — он будто сам идёт.

Оливия вздрогнула от неожиданности. Похвала от матери была редкой, как сухой день в пору дождей, — и так же быстро проходила, не оставляя следа.

— Ты научила, — сказала она. И это была правда.

— Я научила — ты делаешь. — Мать срезала стебель, коротко, чисто, одним движением. — Не все, кого я учила, делают.

Оливия промолчала. Она знала, о ком мать говорит. Соседские девчонки, которым мать показывала, где растёт зверобой и как отличить съедобный гриб от поганки, приходили раз, другой, а потом переставали. Кому охота вставать на рассвете, месить грязь, собирать росу подолом, когда можно выйти замуж, нарожать детей и лечить их той же ромашкой, купленной у разносчика?

— А ты от кого научилась? — спросила Оливия.

Мать помедлила.

— От своей матери.

— А она?

— От своей. — Мать переложила корзину на другую руку. — У нас женщины всегда умели лечить.

Она говорила ровно. Без гордости, без сожаления, без той особенной нотки, какой говорят о родовых тайнах. Просто констатировала факт, как «трава зелёная» или «небо синее». Так было всегда. Так будет.

Оливия знала эту историю.

Не целиком — обрывками, которые собирала годами, как мать собирает сухие цветы: один лепесток здесь, другой там. Бабка рассказывала, когда была жива и ещё помнила, кто она такая. В столице была школа лекарского дела. Не для таких, как они, — для богатых, для городских, для тех, у кого есть деньги платить за обучение. Но принимали и девушек. Если у семьи были деньги.

У матери не было денег.

Но у неё был дар. Бабка клялась: лекарь из города, проезжая через деревню, увидел, как мать перевязывает рану коню, — конь лягнул кузнеца, разодрал ногу до кости, все думали, помрёт. А мать, девчонка четырнадцати лет, промыла рану отваром, стянула края, наложила повязку из крапивного полотна. И конь выжил. Лекарь стоял, смотрел, а потом сказал: «Такой руке учиться надо».

Мать не поехала.

Потому что встретила отца. Потому что полюбила. Потому что из двух дорог выбрала эту — пыльную, протоптанную, ведущую не в столицу, а в покосившийся дом на окраине Каменного Ручья.

Оливия смотрела на материнскую спину — прямую, узкую, упрямую, — и впервые в жизни понимала: мать тоже могла уехать. Могла стать кем-то другим. Не женой крестьянина. Не матерью пятерых детей, двое из которых умерли в младенчестве, а третий стал драконом и пишет раз в полгода: «Жив. Здоров. Служу». Не травницей, которая меняет мешок сушёного зверобоя на мешок муки и считает, что это честная сделка.

Могла.

Не стала.

— Знаешь, — сказала мать, всё так же не оборачиваясь, — иногда я думаю — надо было сбежать.

Оливия замерла с корнем в руках.

Корень был длинный, извилистый, упрямый, он не хотел выходить из земли. Она тянула, боясь оборвать, — и вдруг перестала чувствовать пальцы.

— Сев на телегу и уехать. — Голос матери был ровным, будто она обсуждала погоду. — Я даже сумку собрала однажды. Положила платье, гребень, три медяка. Стояла у окна и ждала рассвета.

Она замолчала.

Лес дышал. Где-то высоко, в ветвях, защёлкала птица — тонко, переливчато, счастливо. Солнце поднялось выше, пятна света сместились, поползли по земле. Одно из них легло матери на плечо — золотое, живое, но она не замечала.

— И почему не уехала? — спросила Оливия.

Голос прозвучал хрипло, будто чужой.

Мать помедлила. Очень долго. Так долго, что Оливия перестала дышать.

— Потому что полюбила твоего отца, — сказала мать. — И этого не планировала.

Она повернулась.

На её лице не было сожаления. Не было горечи, не было той особенной тоски, с какой люди вспоминают несбывшееся. Была только усталость — глубокая, как этот лес, древняя, как сама земля, и такая же неизбежная.

— Хватит на сегодня, — сказала мать. — Пошли.

Она поднялась, отряхнула колени. Корзина на локте качнулась, сухие листья зашуршали. И пошла к дороге, не оглядываясь.

Оливия смотрела ей вслед.

Корень в её руках так и не вышел из земли. Она разжала пальцы, оставила его в покое — пусть растёт дальше.

Мать осталась у соседки.

У той ребёнок занемог — не кричал, не плакал, только лежал в люльке белый, как выстиранная холстина, и смотрел в потолок остановившимися глазами. Мать взяла узелок с травами и сказала: «Иди одна. Я позже».

Оливия пошла.

Дорога пылила под ногами. Пыль была мелкая, серая, она набивалась в башмаки, скрипела на зубах, оседала на подоле липким налётом. Солнце поднялось уже высоко, жарило немилосердно, и нагретая земля дышала сухим, выжженным жаром.

Завалинка ещё хранила дневное тепло.

Оливия сидела, прислонившись спиной к стене, и смотрела, как солнце садится за крыши. Оно было огромным, красным, больным — так ей казалось. Не ярким, как утром, а тяжёлым, распухшим, готовым лопнуть и залить всё вокруг гноем.

Рядом возились сёстры.

Лана раскладывала камешки по размеру — от самого маленького, с горошину, до большого, с куриное яйцо. Мара спорила, какой красивее: серый в крапинку или белый, почти прозрачный?

— А я буду драконом! — заявила Лана, водружая самый крупный камень на вершину воображаемой горы.

— А я — наездницей! — Мара выхватила у неё белый камешек.

— Нельзя. Дракон и наездник должны любить друг друга. Ты не можешь быть и тем, и другим.

— А я буду!

— Дура.

— Сама дура.

Они не ссорились по-настоящему. Это была игра, ритуал, повторяющийся каждый вечер, когда темнота ещё не наступила, а в дом звать рано. Они играли в драконов, потому что других героев в этом мире не было. Потому что мальчишки во дворе играли в наездников. Потому что это была единственная сказка, которую они знали.

Оливия тоже так играла.

С Томасом.

Ей было пять, ему — восемь. Он всегда был драконом — старший, сильный, ему доставались главные роли. Она — наездницей, потому что девочка, потому что так положено, потому что в их игре не могло быть двух драконов. Они бегали по двору, он рычал, размахивая руками-крыльями, она кричала: «Вперёд! В атаку!» — и оба знали, что это понарошку.

Потом он стал настоящим драконом.

И перестал рычать.

Она смотрела на сестёр — на их светлые головы, склонённые над камешками, на пальцы, перепачканные в земле, на серьёзные лица, — и думала:

«Вы ещё не знаете. Драконы не играют. Они воюют. Они улетают и не возвращаются. А если возвращаются — то чужими».

Она не сказала этого вслух.

— Оливия! Марочка! Ланочка! Ужинать!

Мать стояла на пороге, усталая, с красными глазами. Ребёнок соседки выжил — или не выжил, по лицу не прочтёшь. Она смотрела на дочерей, и в её взгляде было что-то, от чего у Оливии снова похолодели пальцы.

Сёстры вскочили, забыв про камешки, — они рассыпались по земле, серые, белые, в крапинку, — и побежали к дому, толкаясь, смеясь, перекрикивая друг друга. Мать посторонилась, пропуская их, и задержала взгляд на Оливии.

— Ты идёшь?

— Иду.

Мать кивнула и скрылась в доме.

Оливия поднялась. Отряхнула платье — пыль прилипла намертво, въелась в ткань, не отряхнёшь. Подошла к тому месту, где сёстры играли, нагнулась, подобрала белый камешек.

Почти прозрачный. Красивый.

Она сунула его в карман фартука, где уже лежала засохшая корка хлеба, нитка, три медяка. Пошла к дому.

Закат догорал за её спиной.

ГЛАВА 3. СДЕЛКА

Оливия не планировала подслушивать.

Она просто шла домой. Вечер опустился на Каменный Ручей плотный, липкий, как остывающий мёд, — не темнота ещё, но уже не свет, та серая муть, в которой всё теряет очертания и люди становятся тенями. Мать осталась у соседки, отец ушёл после ужина, не сказав куда, и Оливия возвращалась одна, неся в корзине пустую крынку из-под молока.

Трактир гудел.

Окна были распахнуты настежь, потому что внутри нечем дышать, и из каждого валил наружу прокисший дух пива, пота, дешёвого табака и чего-то ещё, жирного, пригоревшего, чем пахнет еда, простоявшая на плите весь день. Голоса сливались в ровный, утробный гул — пьяные выкрики, смех, стук кружек о деревянные столы, чей-то надрывный кашель.

Оливия почти прошла мимо.

Она уже свернула к околице, когда краем глаза поймала знакомую спину. Широкие плечи, сутулость, та особенная походка, когда ноги не гнутся после целого дня в кузнице.

Отец.

Рядом с ним, на полшага позади, маячил мельник — его лысина блестела даже в этом скудном свете, как полированная кость.

Они вошли в трактир.

Оливия остановилась. Корзина с пустой крынкой вдруг стала невыносимо тяжёлой, ручка врезалась в пальцы, оставляя красный след. Она смотрела на дверь, которая всё ещё качалась, приходя в себя после толчка, и не могла двинуться с места.

Ноги сами понесли её вдоль стены.

Задний двор трактира был заставлен пустыми бочками — вонючими, скользкими от пролитого пива, с обручами, которые норовили зацепиться за подол. Оливия пробиралась между ними, не думая, зачем, — просто повинуясь тому же инстинкту, который в детстве заставлял её прятаться в сене, когда приходили чужие. Спрятаться. Стать маленькой. Стать невидимой.

Щель между досками была узкой, в палец толщиной. Не проденешь глаз, не разглядишь лица — только краешек стола, залитый маслянистым светом свечей, руку отца в закатанном рукаве, мельникову лысину, которая теперь блестела ещё ярче, облитая потом и жиром.

— Не могу я.

Голос мельника пробивался сквозь общий гул, как шило сквозь холстину, — тонкий, ноющий. Оливия прижалась щекой к доскам, замерла.

— Сын у меня. Один. Я без него разорюсь, ты понимаешь?

Мельник тёр лицо ладонью, оттягивал кожу вниз, и от этого глаза становились больными, выпученными, как у рыбы, вытащенной из воды.

— Мельница — работа мужская. Баба с жерновами не сладит.

— Твои проблемы.

Отец не пил. Перед ним стояла кружка — тёмное стекло, мутная жидкость внутри, — но пальцы даже не касались её. Руки лежали на столе, сцепленные в замок, и костяшки побелели от напряжения.

Мельник наклонился вперёд. Перешёл на шёпот — такой тихий, что Оливия почти не слышала, только видела движение губ.

— У тебя же дочь. Лишний рот. Отправь ее по моему жребию. Я в долгу не останусь.

Отец молчал.

Очень долго. Так долго, что мельник перестал тереть лицо и замер, боясь спугнуть. Так долго, что свеча на столе дёрнулась, оплыла, и тень от отцовской головы качнулась по стене, как маятник.

Оливия смотрела на его шею. Там, под загрубевшей кожей, билась жилка — часто, неровно, как бьётся сердце у пойманной птицы, когда сжимаешь её в ладони.

— Есть одно, — сказал отец. — Она сама хочет в драконы.

Голос сел. Он прокашлялся, но это не помогло.

— Уверен?

Пауза. Отец смотрел в стол — в тёмное дерево, в пролитое пиво, в царапины, оставленные чужими кружками. Потом поднял глаза.

— Хочет летать. — Он помолчал. — Томас у меня тоже хотел.

Оливия перестала дышать.

Удивление пришло первым — холодное, чистое, как вода в роднике. Оно затопило всё внутри, вымыло остатки мыслей, чувств, воспоминаний. Она смотрела на отца сквозь щель в досках и не узнавала его.

Он говорил о ней. О Томасе. О небе.

Он знал.

Он всё это время знал, что она смотрит вверх, ждёт точку, считает дни. Знал — и молчал. А теперь продавал её, называя это «хочет летать».

Боль придёт позже. Когда схлынет вода.

Сейчас — только странное, почти физическое ощущение, что время остановилось. Свеча больше не оплывает. Тени застыли на стенах. Мельник замер с открытым ртом. Отец сидит неподвижно, как каменный.

Вчерашний ужин всплыл в памяти целиком, будто она снова сидела за столом, снова катала шарики из мякиша, снова смотрела, как отец режет хлеб тонкими ломтями.

«Меняю не для нас».

Значит, это.

— Мешок первоклассной муки, — выдохнул мельник.

Он нырнул в холодную воду — с головой, без оглядки. Глаза всё ещё навыкате, но в них уже не страх, а азарт. Торг начался, и торг — это понятно. Торг — это земля, это цена, это язык, на котором мужчины говорят с детства.

— Два.

Отец рубанул воздух ладонью. Коротко. Без права на возражения.

— Пойдет. — Мельник привстал, навалился грудью на стол. — Я не нищий, но и не богач. Два с половиной — и я закрываю вопрос. Не только со жребием — с совестью.

Совесть.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое, липкое, как табачный дым. Оливия смотрела, как оно плавает между ними, и не понимала: зачем мельнику совесть? Он же не отец. Он чужой человек. Он просто хочет спасти своего сына.

Она вспомнила мельникова мальчишку — лет двенадцати, веснушчатого, с вечно разбитыми коленками. Видела его на прошлой неделе у пруда: он ловил головастиков банкой, вымок до нитки и смеялся так, что эхо летело над водой.

Его не заберут.

Заберут её.

— Два, — повторил отец. — И ты закрываешь вопрос. Со всем.

Он не сказал «с совестью». Он сказал «со всем». Со жребием. С драконьим налогом. С долгом по вербовке подростков в драконы, который висел над деревней, как коршун над курятником. С тем, что мельник теперь будет должен ему.

Мельник протянул руку.

Отец пожал.

Рукопожатие длилось секунду. Может, две. Потом мельник отпустил, откинулся на спинку стула, вытер лоб платком — и лицо у него стало другое. Не больное, не испуганное, не азартное. Усталое.

Отец сидел не двигаясь.

Жилка на его шее всё ещё билась — часто, неровно, загнанно. Он не смотрел на свою руку, которая только что продала дочь. Он смотрел в стол.

Оливия сидела за бочками.

Кровь шумела в ушах так громко, что она не слышала больше ни трактирного гула, ни скрипа половиц, ни смеха за соседним столом. Только шум, ровный, плотный, как водопад. Она сидела и ждала, пока он стихнет.

Потом поднялась.

Отряхнула подол. Поправила корзину с пустой крынкой. Пошла домой.

Она не плакала.

Она вообще не чувствовала ничего.

Дом встретил её тишиной.

Мать ещё не вернулась — у соседки горела свеча до полуночи, ребёнок всё не отпускал болезнь, цеплялся за жизнь тонкими пальцами. Сёстры спали, сбившись в кучу, как котята, — Лира опять сосала палец, Мара раскинула руки, заняв поллежанки. Отец не пришёл.

Оливия разулась, забралась на своё место, легла на спину.

Потолок был тёмным. В темноте он исчезал, сливался с небом, которого не видно, — и если смотреть долго, можно представить, что ты не в доме, не под крышей, а на улице, под открытым небом, и ветер дует в лицо, и где-то далеко летит дракон.

Она не знала, сколько прошло времени.

Час. Два. Может, несколько минут.

За стеной заскрипели половицы.

Голоса сначала были неразборчивы — глухой рокот, как дальний гром. Потом мать заговорила громче, и слова стали проступать сквозь доски, острые, как осколки стекла.

— Ты с ума сошёл.

Не спросила — утверждала. Голос высокий, сдавленный, как у птицы, попавшей в силок.

— Она же ребёнок.

— Ей четырнадцать. — Отец говорил тихо, устало. — В этом возрасте уходят.

— Томас ушёл. Мы думали — вернётся. Где он? Письма раз в полгода!

— Он жив. Служит.

— А если она погибнет?

Тишина. Такая плотная, что Оливия слышала, как бьётся сердце в груди — или это за стеной, не разобрать.

— Ты не имеешь права.

Голос матери сорвался, рассыпался на осколки. Оливия никогда не слышала, чтобы мать говорила таким голосом. Даже когда умерли близнецы, даже когда хоронили их в одной могиле, потому что второй не на что было копать, — тогда мать молчала.

— Я мать. Я рожала её. Я ночей не спала, когда она болела. Я имя ей выбирала.

— И я отец.

— Тогда скажи ей, чтобы не летала. Запрети. Удержи.

— Не могу.

Пауза. Длинная, тягучая, как патока.

— Не можешь или не хочешь?

Отец молчал. Оливия представила, как он сидит за столом, сцепив руки в замок, — та же поза, что в трактире, та же жилка на шее, бьющаяся в одном ритме с её сердцем.

— Она сама хочет. — Голос глухой, будто из-под земли. — Ты видела, как она смотрит в небо? Томас так же смотрел. Я тогда понял — не удержу. И сейчас не удержу.

— А если она не хочет? — Мать почти шептала. — Ты спросил? Она сказала тебе «да»?

— Скажет.

— Ты не знаешь.

— Знаю. — Пауза. — Я её отец.

И тише:

— А мы — выживем.

Оливия лежала на лежанке, глядя в чёрный потолок, и слушала, как за стеной мать плачет.

Беззвучно, по-старушечьи, не разжимая губ. Слёзы текут по щекам, падают на фартук, на руки, на стол, а она не утирает их, потому что не привыкла. Потому что некогда. Потому что утром вставать, доить корову, кормить детей, идти в лес, снова собирать травы, и жизнь продолжится, как продолжается всегда, несмотря ни на что.

Отец молчал.

Оливия закрыла глаза.

Она не знала, что чувствовать. Её продали за два мешка муки — это была правда, тяжёлая, как жернов, и такая же недвижимая. Но отец говорил так, будто спасал её. Будто давал ей небо, о котором она просила каждую ночь, сидя на крыше и вглядываясь в пустоту.

«Если я стану драконом, — подумала она, — меня тоже будут видеть точкой. Мать будет стоять во дворе и смотреть вверх, и гадать: жив ли кто-то там, наверху? Пишет ли письма? Помнит ли дорогу домой?»

Это не было страшно.

Это было почему-то правильно.

Утро пришло серое, без солнца.

Небо обложило плотной пеленой — не дождь, но сырость, которая просачивается сквозь стены, оседает на окнах, въедается в кости. Оливия встала, умылась ледяной водой из ведра, оделась.

Завтрак уже стоял на столе.

Каша — пшённая, жидкая, без масла. Хлеб — вчерашний, чёрствый, его надо мочить в молоке, чтобы не ободрать нёбо. Молоко — в глиняной крынке с отбитым носиком, мать всё собиралась выбросить, да рука не поднималась: хорошая вещь, ещё послужит.

Мать разливала кашу по мискам.

Руки у неё дрожали. Мелко, почти незаметно — только ложка звякала о край миски чаще, чем нужно. Она не поднимала глаз.

Отец уже сидел за столом.

Сгорбился, надвинулся на миску, будто прятался в ней от всего мира. Ложка лежала рядом — он не взял её. Просто сидел и смотрел на остывающую кашу.

Сёстры не спали. Они чувствовали — дети всегда чувствуют, — и молчали, притихшие, настороженные. Лира не сосала палец. Мара не раскидывала руки. Они сидели рядышком, две мышки в норке, и ждали.

Оливия села на своё место.

Взяла ложку с колоском. Зачерпнула кашу. Поднесла ко рту.

— После обеда приедет капеллан. — Отец не смотрел на неё. — Из Академии.

Каша во рту стала безвкусной. Оливия прожевала, проглотила.

— Я знаю.

Отец замер.

Медленно, очень медленно поднял голову. Глаза у него были красные — не спал ночь или плакал, только как представишь отца плачущим, это не укладывалось в голове, ломалось, рассыпалось на куски.

— Ты…

— Я согласна.

Три слова. Короткие, как выдох.

Отец смотрел на неё. Долго, не мигая, будто видел впервые. Или в последний раз.

Потом кивнул.

Опустил взгляд в миску.

Мать стояла у печи, прижав руки к груди. Ложка в её пальцах дрожала. Капала каша на пол — тёмные редкие капли, похожие на кровь.

Никто не сказал больше ни слова.

Оливия доела кашу. Вытерла миску хлебной коркой — мать учила, хлеб нельзя выбрасывать. Встала, отодвинула лавку, вышла во двор.

Солнце пробивалось сквозь тучи — робкое, бледное, как больной ребёнок. Оно не грело, только обозначало себя расплывчатым пятном где-то за пеленой.

Она подняла голову.

В небе ни одного дракона.

Пустота была абсолютной, ровной, бескрайней. Ни точки, ни следа, ни обещания.

Она смотрела вверх и думала:

«Скоро я сама стану такой точкой. Мать будет стоять здесь и вглядываться в небо. И не узнает меня».

Ветер шевельнул волосы, выбившиеся из косы. Она не убрала их.

За спиной скрипнула дверь. Мать вышла на крыльцо, замерла, не решаясь подойти.

Оливия не обернулась.

Она смотрела в небо.

ГЛАВА 4. РИТУАЛ

Церковь в Каменном Ручье была маленькой, сложенной из валунов, которые век назад выкорчевали из полей и тащили волоком через всю деревню. Камни лежали неровно, со щелями, и в щели забивался мох, сухой, серый, похожий на пепел. Оливия смотрела на этот мох, пока шла ко входу, и думала: «Здесь тоже могла бы расти полынь. Но не растёт».

Внутри пахло сыростью и ладаном.

Ладан был сладковатым, приторным, он оседал на языке горьковатой плёнкой и путал мысли. Оливия вдохнула, закашлялась, прикрыла рот ладонью. Падре обернулся, посмотрел на неё водянистыми глазами — старыми, выцветшими, как холстина под дождём, — и кивнул. Ободряюще. Будто кашель был важным, правильным, будто она уже участвовала в таинстве.

Свет падал из узких окон, похожих на бойницы. В этих стенах всегда были сумерки, даже в полдень, когда солнце стояло в зените и жгло немилосердно. Сейчас утро только начиналось, и серый свет лился в прорези скупо, нехотя, как вода из пересохшего родника. Он ложился на пол длинными полосами, в которых танцевала пыль.

Алтарь был простой каменной плитой.

Ткань, накрывавшая его, когда-то была белой. Сейчас она выцвела до цвета слоновой кости, истончилась, и сквозь неё проступали тёмные пятна. Оливия смотрела на них и не могла отвести взгляд.

Кровь.

Не сегодняшняя. Не одна. Много дней, много рук, много девочек и мальчиков, которые стояли здесь, протягивали ладони и ждали, когда их коснётся нож.

«Я буду одной из них», — подумала она.

Страха не было. Только странное, отстранённое любопытство: чьи пятна — её кровь ляжет поверх или рядом?

Падре приблизился. От него пахло ладаном и старостью, тем особенным запахом, какой бывает у вещей, которые слишком долго лежат без движения. Он поднял руку, благословляя, — пальцы дрожали, кожа обвисла складками, ногти пожелтели и слоились.

— Единый примет твою жертву, — прошептал он. — Ты станешь щитом для верных. Мечом для беззащитных. Крыльями для павших.

Оливия молчала.

Капеллан стоял у сундука.

Он был другой породы — не деревенский, не выцветший, не старый. Лет сорок, лицо красное, оплывшее, как у человека, который привык есть досыта и пить до дна, не зная, что такое пустой живот. Ему здесь было скучно. Оливия видела это по тому, как он переминался с ноги на ногу, как постукивал пальцами по крышке сундука — дробно, нетерпеливо, будто отбивал ритм песни, которую слышал только он.

— Раздевайся до пояса, — сказал он буднично. — Сядь на скамью.

Голос — ровный, без эмоций. Так говорят о погоде, о ценах на зерно, о том, что корова отелилась. Оливия посмотрела на него, ища в лице хоть что-то — сочувствие, участие, равнодушие, — но не нашла ничего. Он уже забыл её имя. Он уже думал о следующей деревне, следующем подростке, следующей чаше крови.

Она развязала тесёмки рубахи.

Ткань скользнула с плеч, упала к ногам, осталась лежать на каменном полу бесформенной тряпицей. Оливия перешагнула через неё, босая, и села на скамью.

Камень под пальцами был холодным. Шершавым. Она провела ладонью по краю, нащупала выбоину, царапину, след от ножа — или не от ножа, от чего-то другого, острого, оставившего глубокий рубец в вековом граните.

«Сколько их здесь сидело?»

Мать стояла снаружи.

Оливия знала это — чувствовала кожей, каждой клеткой, каждой порой. Мать стояла у закрытых дверей, прижимая к груди пустые руки, и смотрела на камень, на мох, на серое небо, но не видела ничего. Ей нельзя было войти. Женщины не присутствуют при Крещении, если только сами не драконы. Таков закон. Таково правило. Таково благословение.

«Она слышит всё, — подумала Оливия. — Каждое слово. Каждое движение. И не видит. Это хуже — не видеть».

Отец стоял у входа.

Она не оборачивалась, но знала — он там. Чувствовала его тяжесть, его неподвижность, его молчание. Он не заходил внутрь. Может, ему было стыдно. Может, он просто не хотел смотреть.

Капеллан открыл сундук.

Крышка откинулась с мягким, почти беззвучным шелестом — бархат тёрся о бархат, воздух дрогнул, запахло старым деревом и ещё чем-то, металлическим, сладковатым, тошнотворным.

Внутри сундук был обит тёмно-бордовой тканью. Почти чёрной. И на этой ткани, как на подушке, лежала чаша.

Серебро.

Тяжёлое, кованое, с узором, который Оливия не успела рассмотреть — только краем глаза, мельком, завитки, линии, что-то похожее на крылья. Чаша не блестела. Металл был тёмным, потускневшим, и кровь внутри — густая, тёмная, не отражающая свет — казалась частью чаши, её продолжением, её сутью.

Рядом лежал нож.

Старое лезвие, тёмное, не блестит. Рукоять стёрта, обточена тысячами пальцев, и дерево на ней потемнело до черноты.

Падре протянул руку.

— Я сам, — перехватил капеллан. — Быстрее будет.

Он взял нож.

Оливия смотрела на его пальцы — короткие, толстые, с обкусанными ногтями. Они сжимали рукоять уверенно, привычно, будто нож был продолжением руки, будто он держал его каждый день.

— Руки.

Она протянула ладони вверх, раскрыла их, как нищая на паперти. Жест получился сам собой — не просьба, не мольба, просто готовность. Бери. Режь. Делай, что должен.

Капеллан взял её запястье.

Пальцы у него были горячими, сухими, абсолютно безразличными. Он даже не смотрел на неё — смотрел на руку, как смотрят на инструмент, на деталь, на заготовку. Оценивал длину, глубину, угол.

Лезвие вошло легко.

Не глубоко. Тонкая белая полоса — секунда пустоты, разрыва, — потом выступила розовая влага, потом алая. Капля сорвалась с локтя, упала на каменный пол.

Звук был влажным, тихим, почти интимным.

Вторая рука — то же самое. То же прикосновение. Тот же разрез. Те же капли, падающие в уже натекшую лужицу.

Оливия не кричала.

Она смотрела на свои руки — ставшие чужими, чужие, не её, — и думала: «Кровь у меня такая же, как у всех».

Красная. Густая. Тёплая.

Она текла по коже медленно, лениво, собиралась в капли у кончиков пальцев и срывалась вниз, в никуда, в темноту. Оливия смотрела на это со стороны, будто тело больше не принадлежало ей, будто она парила где-то под потолком, среди пыльных лучей, и наблюдала за девочкой на скамье с холодным, отстранённым любопытством.

«Ей больно? — думала она. — Наверное, больно».

Она не чувствовала.

Она ждала боли. Готовилась к ней, сжималась внутрь, как перед прыжком в ледяную воду, — и провалилась в пустоту. Боль не пришла. Вернее, пришла не там, где ждали.

Не в порезах — они ныли ровно, глухо, терпимо. Не в крови — она была тёплой и быстро остывала на коже, оставляя липкую корку.

Боль пришла, когда капеллан опустил чашу.

Он окунул в неё кисть — широкую, белую, похожую на ту, какой мать белила печь по весне. Кисть впитала кровь, набухла, отяжелела.

— Дыши, — сказал капеллан равнодушно.

И мазнул ей по лицу.

Кровь была густой, тёплой, скользкой. Она залила глаза — мир стал красным, пульсирующим, живым. Залила рот — солёный, железный вкус, от которого желудок подкатил к горлу. Залила уши — и все звуки утонули, смягчились, стали далёкими, как эхо.

Оливия зажмурилась, но кровь проникла сквозь веки. Красное стало ещё краснее, плотнее, горячее.

Она не дышала.

Не могла.

Вдохнуть — значит впустить эту кровь внутрь, сделать её частью себя, навсегда.

— Дыши, — повторил капеллан.

Она вдохнула.

Кровь потекла в горло, в лёгкие, в самую глубину. Она была не холодной, не горячей — никакой. Просто тяжесть, просто заполнение, просто неизбежность.

Капеллан мазал снова и снова — лоб, щёки, шею, плечи. Кровь ложилась ровными слоями, впитывалась в кожу, оставляла тёмные разводы. Оливия сидела неподвижно, раскрыв ладони на коленях, и ждала.

— Готово, — сказал капеллан.

Он отступил на шаг, бросил кисть в сундук, закрыл крышку. Звук — глухой, окончательный.

Оливия открыла глаза.

Она видела свои руки — в чужой крови, поверх своей. Кровь смешалась, запеклась коркой, потрескалась в сгибах локтей. Видела падре, который отвернулся к алтарю и что-то шептал в пустоту, перебирая дрожащими пальцами край выцветшей ткани.

Видела отца в дверях.

Он стоял на пороге, не переступая его, и смотрел — не на неё. На стену. На капли на полу. На свои руки, сцепленные в замок. Куда угодно, только не на дочь, покрытую чужой кровью.

Оливия поднялась.

Рубаха лежала у ног. Она нагнулась, подняла, надела — ткань прилипла к мокрой коже, пропиталась красным, стала тяжёлой.

Никто не помог ей.

Никто не сказал ни слова.

Она вышла.

Дом встретил её тишиной.

Не той тишиной, которая бывает, когда все спят, — мирной, уютной, обещающей утро. Это была тишина ожидания, тишина затаённого дыхания, тишина, в которой каждый звук становится громким, почти оглушительным.

Мать стояла у печи.

Она не обернулась, когда Оливия вошла. Не спросила, как прошло. Не подошла, не обняла. Просто стояла, сжимая край фартука пальцами, побелевшими от напряжения.

Оливия прошла к лежанке.

Легла.

Сено кололось сквозь холстину, как всегда. Запах прелой соломы — как всегда. Серый свет из окна — как всегда.

Но всё стало другим.

Запахи — острые, режущие. Каждый бил в ноздри отдельно, не сливаясь в привычную какофонию: прелая солома — сладковато-гнилостная, пот матери — кислый, металлический, железный дух крови — всё ещё на коже, в волосах, во рту. Свет — слишком яркий. Даже тусклый, даже серый, он резал глаза, заставлял жмуриться, прятать лицо в подушку.

Тело — не своё.

Кости ныли глубоко, внутри, будто их выкручивали из суставов и вставляли обратно, криво, наспех. Мышцы сводило судорогой — то ногу, то спину, то шею. Жар накатывал волнами: минуту Оливия дрожала, стуча зубами, вцепившись в одеяло, а через минуту ей становилось жарко, пот выступал на лбу, заливал глаза, и она сбрасывала с себя всё, оставаясь в одной мокрой рубахе.

Мать сидела рядом.

Оливия не видела её — веки слипались, тяжелели, не поднимались, — но чувствовала. Чувствовала её дыхание — тихое, ровное, как дыхание спящего ребёнка. Чувствовала её руки — прохладные, сухие, пахнущие ромашкой и мятой. Руки меняли компрессы на лбу, подносили к губам отвар, вытирали пот с лица мягкой тканью.

— Потерпи, — шептала мать. — Потерпи, родная.

Оливия не отвечала.

У неё не было сил.

Отец заходил редко.

Она узнавала его шаги — тяжёлые, медленные, неуверенные. Он останавливался в дверях, не переступая порога, и стоял. Минуту. Две. Пять. Оливия чувствовала его взгляд на себе — не на лице, на руках, на одеяле, на пустой миске в углу. Он смотрел куда угодно, только не на неё.

Потом уходил.

Половицы скрипели под его ногами жалобно, по-собачьи.

На третий день пришёл сон.

Или не сон — Оливия не понимала. Граница между явью и забытьём стёрлась, расплылась, как краска под дождём. Она лежала с открытыми глазами и видела потолок, трещину в углу, паутину, которую мать никак не соберётся снять, — и одновременно падала.

Падала с крыши.

Долго-долго. Ветер бил в лицо, трепал волосы, вырывал из косы ленту. Свистел в ушах, заглушая все остальные звуки. И почему-то было не страшно. Хорошо. Свободно.

Она падала — и не могла долететь до земли.

На пятый день пришёл Томас.

Он стоял во дворе, в той же выцветшей рубахе, в каких они все ходили, — застиранной до белизны, с дырой на локте, которую мать никак не соберётся зашить. Он улыбался.

— Приехал, — сказала Оливия.

— Нет, — ответил он. — Это ты ко мне.

Она хотела спросить: «Где ты?», но язык не слушался, губы слиплись, горло ссохлось. Томас смотрел на неё и улыбался, и улыбка у него была не прежняя — мальчишечья, широкая, — а другая. Тихая. Усталая. Прощальная.

— Не отставай, — сказал он.

И исчез.

Оливия проснулась.

В поту, с колотящимся сердцем, с криком, застрявшим в горле острым комом. Рядом сидела мать, гладила её по голове, шептала молитвы — слова, знакомые с детства, выученные наизусть, потерявшие смысл от многократного повторения.

— Единый, спаси и сохрани. Единый, дай сил. Единый, прими жертву.

Оливия смотрела в потолок и молчала.

На седьмой день жар спал.

Немного. Совсем чуть-чуть. Но Оливия вдруг поняла, что может повернуть голову без рези в шее, может поднять руку, может сжать пальцы в кулак.

Она села.

Медленно, опираясь спиной о стену, скользя ладонями по влажной от пота холстине. В комнате было серо — утро или вечер, она не знала. Мать спала рядом, привалившись к лежанке, — голова свесилась на грудь, руки безвольно лежали на коленях. Лицо осунулось, почернело, под глазами залегли тени.

Оливия смотрела на мать и вдруг увидела, какой та стала старой.

Не тогда, когда умерли близнецы. Не тогда, когда улетел Томас. Сейчас. За эти семь дней. За эту бесконечную ночь, которая тянулась и тянулась, не желая кончаться.

— Мама, — сказала Оливия.

Голос прозвучал хрипло, чужо. Мать дёрнулась, открыла глаза — и улыбнулась.

Впервые за две недели.

— Жива, — выдохнула она. — Слава Единому.

Оливия молчала.

Она чувствовала внутри себя что-то новое. Не боль — та ушла, оставив ноющую пустоту в костях. Не слабость — слабость будет приходить ещё долго, мать говорила, это нормально. Не страх.

Пустоту.

Пустоту, которая ждала, чтобы её заполнили.

Она поднесла руку к лицу. Кожа на запястье зажила — остался тонкий белый шрам, ровный, аккуратный. Палец скользнул по нему, ощутил гладкость, инаковость.

«Теперь я дракон», — подумала Оливия.

Мысль упала в пустоту и затихла.

За окном светало. Серое небо наливалось белизной, тучи расходились, обнажая бледную голубизну. Где-то далеко, над Столицей, летели драконы — невидимые отсюда, только угадываемые по следам, которые оставляют в небе крылья.

Она сядет на крышу сегодня вечером.

Если хватит сил.

ГЛАВА 5. ПРОЩАНИЕ И ДОРОГА

Утро пришло холодное, серое, с мелким противным дождём.

Он не мочил — не было капель, не было потоков, не было той звонкой дроби по крыше, под которую сладко спится до обеда. Он оседал на коже мельчайшей водяной пылью, липкой и холодной, и каждое прикосновение воздуха казалось влажным, чужим, неприятным.

Телега уже стояла во дворе.

Старая, скрипучая, с погнутым задним колесом — мельник дал самую плохую, потому что хорошие нужны для муки, а для людей сойдёт и эта. Возница сидел на облучке, чужой человек, равнодушный, с лицом, замёрзшим в одну минуту — ни злости, ни жалости, ни любопытства. Ему не было дела до того, кого он везёт и куда. Телега, лошадь, дорога — вот и вся его жизнь.

Оливия стояла на крыльце.

Платье было чужим, с чужого плеча — тёмное, грубое, с чёрными пуговицами, которые застёгивались туго, с натугой. Мать перешивала его три ночи, укорачивала подол, ушивала в талии, и всё равно оно висело мешком, не обнимало тело, не грело. Рукава лезли в миску, воротник натирал шею.

Вещей у неё было мало.

Узелок с травами — мать собирала до рассвета, перебирала каждую веточку, заворачивала в чистую холстину. Смена белья — две рубахи, одни чулки, заштопанные в трёх местах. Краюха хлеба, завёрнутая в тряпицу, — мягкая ещё, вчерашняя.

Она сжимала узелок в руках и не знала, куда его деть.

Мать суетилась.

Она поправляла воротник, одёргивала подол, разглаживала несуществующие складки на рукавах. Пальцы её дрожали, двигались коротко, отрывисто, будто она не могла остановиться, будто если перестанет прикасаться к дочери — та исчезнет, растворится в сером утре раньше времени.

— Травы — от боли, — сказала мать. — И от тоски.

Она затянула тесёмки узелка — туго, намертво, узел выучила ещё бабка, такой не развяжется в дороге.

— Заваривай, когда совсем невмоготу.

— Хорошо.

— Письма пиши. — Голос дрогнул, но мать сжала губы, проглотила слезу. — Не как брат — раз в полгода. Чаще.

— Хорошо.

— Ешь там хорошо. Выспрашивавай, что дают. Не стесняйся. Ты платишь — ты имеешь право.

— Хорошо.

Пауза.

Мать смотрела на неё. Долго, не мигая, будто хотела запомнить каждую чёрточку, каждую веснушку, каждый волосок, выбившийся из косы.

— Ты же хотела, — сказала она.

Не спросила. Утвердила. Потому что спрашивать было поздно, потому что ответ уже ничего не менял, потому что единственное, что у них осталось, — это вера в то, что всё происходит правильно.

— Хотела, — ответила Оливия.

Слова упали в серый воздух и утонули.

Она думала: «Я не хотела прощаться».

Она представляла это иначе. Не в телеге, под дождём, как мешок с картошкой, — а в небе, как Томас. Чтобы все смотрели вверх, задирали головы, щурились от солнца, и завидовали. Чтобы мать плакала — но от гордости. Чтобы отец стоял во дворе, задрав голову, и думал: «Это моя дочь».

Вместо этого она стоит на мокрой земле в чужом платье, и дождь оседает на лице липкой паутиной, и телега ждёт.

— Мам, — сказала Оливия.

Мать замерла.

— Я...

Она хотела сказать что-то важное. То, что не говорила никогда, потому что слова застревали в горле, превращались в колючки, царапали изнутри. «Я люблю тебя». «Я вернусь». «Не плачь».

— Я буду писать.

Мать кивнула.

Больше они не сказали друг другу ничего.

Сёстры жались к матери, две светлые головы, две мышки в серой норке. Старшая из младших, семилетняя, смотрела на Оливию большими глазами, в которых уже собирались слёзы.

— Ты вернёшься? — спросила она.

Оливия промолчала.

Она не знала, что ответить. «Да» — будет ложью. «Нет» — убьёт их раньше времени. Правда была сложнее, длиннее, и в ней не было места для семилетнего ребёнка, который ещё верит, что сёстры не улетают навсегда.

— Береги маму, — сказала она.

И отвернулась.

Отец стоял у крыльца.

Руки за спиной, взгляд в землю. Он не подошёл. Не обнял. Не сказал ни слова. Оливия смотрела на его спину, на седые волосы на затылке, которых раньше не было, на плечи, опущенные тяжело, будто он нёс на них всю деревню, всю войну, всю жизнь.

Она ждала.

Он не обернулся.

Возница крякнул, дёрнул вожжи. Лошадь тронулась, телега скрипнула, перевалилась на погнутом колесе.

Оливия обернулась.

Мать стояла на крыльце, прижав руки к груди. Она не махала, не плакала, не шевелилась. Просто стояла и смотрела — пока телега не выехала за околицу, пока пыль не осела, пока серый дождь не скрыл всё за плотной пеленой.

Сёстры плакали. Даже та, что помладше, наконец поняла — и разревелась, уткнувшись в материн подол.

Отец так и не поднял головы.

Оливия сжала узелок с травами так, что побелели пальцы.

Больше она не оборачивалась.

Дорога тянулась через поля.

Пустые, сжатые, усталые. Жнивьё торчало бурой щетиной — неаккуратной, колючей, мёртвой. Вороны сидели на межах, чёрные, неподвижные, как сгоревшие головешки, и провожали телегу равнодушными глазами.

Небо было низким, серым, оно давило на плечи, на спину, на макушку. Оливия сидела на мешках, придерживая узелок с травами, и смотрела по сторонам.

Всё здесь было чужим.

Даже небо — другое, не такое, как над деревней. Там оно было высоким, бескрайним, обещающим. Здесь оно нависало, прижимало к земле, не давало вздохнуть.

Телега скрипела. Переваливалась с колеса на колесо, подпрыгивала на ухабах, и каждый толчок отдавался в спину глухой болью. Возница молчал — то ли дремал, то ли ему просто нечего было сказать. Оливия не заговаривала с ним.

Она пыталась запомнить дорогу.

Каждый поворот, каждый камень, каждое дерево. Вон там, у развилки, стоит старая ива — ствол в три обхвата, ветви свисают до земли, как косы незамужней девушки. Вон там мельница — не их, соседской деревни, крылья ободраны ветром, мельник, говорят, спился. Вон там овраг, где они с Томасом собирали дикую малину, — сейчас малина уже отцвела, только сухие прутья торчат из земли.

Она запоминала. Потому что это была последняя дорога.

Обратно она поедет, только если её спишут. Если повезёт. Если останется в живых, но потеряет форму, перестанет быть драконом, станет никем — ни человеком, ни зверем, ни солдатом, ни крестьянином. Тогда её отправят домой доживать.

До старости. До смерти. До забвения.

«Не думай об этом, — приказала она себе. — Думай о небе. Ты же хотела неба».

Она подняла голову.

Небо было серым, скучным, пустым.

Ни одного дракона.

Она увидела пыль издалека.

Облако поднималось над дорогой, росло, приближалось. Всадники, телега, процессия — медленная, торжественная, будто похоронная.

«Так и есть», — подумала Оливия.

Она вгляделась.

Впереди ехал всадник. Мундир — тёмный, дорогой, с гербом на груди. Золотое шитьё, серебряные пуговицы, высокие сапоги. Лица не видно — слишком далеко, слишком много пыли.

За ним — ещё всадники. Солдаты. Их выправку не спутаешь ни с чем: спины прямые, плечи развёрнуты, взгляды пустые. Они смотрели вперёд, сквозь Оливию, сквозь телегу, сквозь серое небо.

И телега.

Простая, деревянная, ничем не примечательная. Но на телеге — дерюга, грубая, мешочная, и под дерюгой — очертания тела.

Ветер дёрнул ткань.

Дерюга сползла набок, открывая руку.

Женская рука. Тонкая, бледная, неестественно белая — той белизной, которая бывает только у мёртвых. Пальцы расслаблены, разжаты, лежат ладонью вверх, будто просят милостыню у пустого неба.

Дракон.

Мёртвый дракон в человеческом теле.

Оливия смотрела на эту руку и не могла отвести взгляд. Шрам на запястье — такой же, как у неё, только старый, побелевший, почти незаметный. Кожа на пальцах — в мозолях, въевшейся пыли, мелких порезах. Рука, которая держала ложку, гладила по голове, сжимала край одеяла в горячечном бреду.

Рука, которая больше никогда ничего не возьмёт.

Процессия приближалась.

Солдаты не смотрели на неё. Они смотрели вперёд, сквозь пространство и время, и на лицах у каждого была усталость — привычная, как кожа, как мундир, как оружие на поясе. Они видели слишком много таких телег. Они перестали считать.

Всадник в мундире поравнялся с телегой.

Оливия подняла голову.

Ему было лет двадцать пять. Лицо — в шрамах. Один рассекал бровь, ломая её дугу, другой тянулся от виска к подбородку — длинный, неровный, будто его провели тупым лезвием второпях. Кожа вокруг шрамов была светлее, моложе, и от этого казалось, что лицо сшито из разных кусков.

Глаза.

Она запомнила глаза.

Пустые. Выцветшие. Не серые, не голубые, не зелёные — никакие. Как небо над головой, как дорожная пыль, как вода в пересохшем колодце. В них не было ничего — ни боли, ни гнева, ни сожаления. Только пустота, ровная, бескрайняя, безнадёжная.

Он смотрел прямо перед собой.

Не на Оливию. Не на телегу с мёртвым драконом. Не на солдат, которые ехали следом. В никуда.

Процессия проплыла мимо.

Пыль оседала медленно, нехотя, кружилась в воздухе мельчайшими частицами, оседала на губах, на ресницах, на узелке с травами.

— Граф Эспер фа Дион, — прошамкал возница.

Он смотрел вслед процессии и качал головой — мелко, часто, будто у него свело шею.

— Третий дракон за пять лет. Не дай бог такого наездника.

Оливия молчала.

Она смотрела на дорогу, на оседающую пыль, на то место, где только что проехал всадник с пустыми глазами.

«Третий дракон».

Она не знала, почему запоминает его лицо.

Но оно въелось в память — остро, глубоко, как тот шрам на его щеке. Она закроет глаза сегодня ночью, и увидит его. Завтра. Через неделю. Через год.

Пустые глаза человека, который убивает своих драконов.

«Не дай бог такого наездника».

Она сжала узелок с травами и отвернулась.

Академия выросла из серого неба, как гриб.

Коренастая, приземистая, сложенная из тёмного камня, который темнел дальше, плотнее, тяжелее. Башни — не стройные, не изящные, как рисовали в книжках, а толстые, крепостные, с бойницами вместо окон. В них не жили — в них отстреливались.

Над стенами — драконы.

Несколько. Десяток. Оливия не успела сосчитать — они мелькали в разрывах облаков, складывали крылья, пикировали вниз, взмывали вверх, и в этом не было красоты. Была работа.

Ворота были открыты.

Она вошла внутрь — и сердце провалилось куда-то в живот, в колени, в пятки, оставив в груди звенящую пустоту.

Здесь пахло иначе.

Не деревней, где пахнет сеном, навозом, материнскими пирогами и собственным потом. Не дорогой, где пахнет пылью, лошадьми и увядающей травой. Здесь пахло железом — горячим, только что с наковальни. Конским потом — кислым, резким. И ещё чем-то, горьким, въедливым, от чего першило в горле.

Драконья форма. Сброшенная, переработанная, переплавленная. Въевшаяся в камень, в песок, в воздух.

Здесь было шумно.

Люди кричали — не ругались, а перекликались через двор. Драконы рычали — низко, утробно, от этого звука вибрировали рёбра. Где-то звенел металл — то ли оружие, то ли сбруя, то ли форма, только что принявшая удар.

Её никто не встречал.

Она была одна из многих. Очередная деревенщина, приехавшая становиться героем. Их здесь сотни. Тысячи. Они приезжают каждый день, в серых платьях с чужого плеча, с узелками трав и материнскими наказами.

Она думала: «Я хотела сюда. Я мечтала об этом. Почему мне страшно?»

Ответа не было.

— Ты Оливия?

Голос резанул слух — резкий, сухой, как ветка, которую переломили через колено.

Она обернулась.

Женщина. Лет пятьдесят, седые волосы стянуты в тугой узел — так туго, что кожа на висках натянулась, обостряя скулы. Лицо в морщинах — глубоких, прорезанных, как карта незнакомой земли. Глаза — острые, цепкие, без возраста, без жалости, без снисхождения.

Форма — не наездника, не дракона. Инструкторская. Серая, без знаков отличия, без украшений. На груди — нашивка с драконом, но дракон там был не золотой, не серебряный, не железный. Чёрный. Выжженный.

— Я сержант Варга. Будешь у меня в группе. Пошли, покажу казарму.

Она не ждала ответа. Развернулась и пошла — широким, размашистым шагом, от которого полы куртки взлетали, как крылья.

Оливия пошла следом.

Казарма оказалась длинной комнатой с низким потолком, узкими окнами, двумя рядами коек. Пахло сеном — знакомо, почти уютно, — и чужими телами, потом, усталостью, бессонными ночами.

— Твоя, — Варга кивнула на койку у окна.

Окно было маленькое, грязное, в разводах засохшего дождя. Сквозь него виднелся кусок серого неба и чей-то драконий хвост, мелькнувший в просвете.

— Соседка будет позже. Вещи — под койку. Через час — обед. Опоздаешь — останешься голодной.

Варга развернулась и ушла.

Шаги затихли в коридоре. Дверь скрипнула, прикрываясь.

Оливия стояла посреди казармы с узелком в руках и смотрела на койку.

Пружины. Сетка. Тонкий матрас, набитый тем же сеном, от которого уже болит спина. Подушка — плоская, как блин. Одеяло — серое, казённое, пахнущее стиркой и чужими снами.

Она села.

Пружины скрипнули — жалобно, протяжно.

Она положила узелок под койку. Расправила одеяло. Поправила подушку.

Села ровно, сложив руки на коленях, и уставилась в окно.

Небо за стеклом было серым.

Ни одного дракона.

Она была одна.

ГЛАВА 6. ПЕСОЧНИЦА

Рожок ударил по ушам, как плеть.

Звук был резким, хлёстким, без права на «ещё пять минут». Оливия подскочила на койке, вцепившись в одеяло, — сердце колотилось где‑то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Секунду, всего секунду она не понимала, где находится.

Дом? Нет. Дом пахнет сеном и материнскими пирогами, печью, сырым деревом в сенях.

Телега? Нет. Телега пахнет пылью, лошадьми, кожаными ремнями.

Здесь пахло чужими телами и казённым сеном.

Казарма.

Академия.

Она дракон.

Рожок взвыл снова — настойчиво, требовательно, не терпя возражений. Где‑то у двери кто‑то выругался, с другого конца раздалось сонное «уже, уже…». Вокруг зашевелились, зашуршали, задышали. Койки скрипели, одеяла летели на пол, босые ступни шлёпали по доскам.

Кто‑то уже натягивал рубаху, путаясь в рукавах. Кто‑то босиком шлёпал к умывальникам, растирая лицо ладонями. Кто‑то просто сидел на койке, уставившись в стену, и не двигался — не проснулся ещё, застрял между сном и явью, как муха в паутине.

Оливия села.

Соседняя койка была пуста. Заправлена с той аккуратной, безжалостной ровнотой, какая бывает только у людей, привыкших, что их жизнь — казарма. Одеяло — ни складки. Подушка — ни вмятины. Простыня натянута так ровно, что пружины видно, будто она и не для сна, а для показательного осмотра.

Соседка ещё не приехала.

Оливия спустила ноги на пол. Доски были холодными, шершавыми, и этот холод пробежал от пяток до затылка, выгоняя остатки сна. Ноги протестующе свело, но вставать всё равно пришлось.

Она оделась.

Торопливо, путаясь в завязках. Рубаха — та же, вчерашняя, нестиранная, пахнущая потом и казённым мылом. Платье — серое, казённое, с чужого плеча, чуть великовато в плечах и коротковато в рукавах. Пальцы не слушались, пуговицы никак не попадали в петли.

Волосы лезли в лицо, падали на глаза, путались в пальцах. Она злилась — на волосы, на одежду, на этот проклятый рожок, который всё выл и выл за стеной, будто наслаждался их суетой.

Коса вышла кривая, толстая, с петухами. Но времени переделывать не было.

— Три минуты, — бросил кто‑то мимоходом, пробегая к двери. — Опоздаешь — Варга сгноит.

Оливия сунула ноги в башмаки, даже не до конца затянув шнурки, схватила ремень, сумку на плечо — и выскочила в коридор.

Столовая гудела.

Огромный зал с низкими сводами, где каждый звук множился, отражался от стен, наслаивался сам на себя, превращаясь в ровный, утробный гул. Как в улье, только ульи пахнут мёдом и воском, а здесь пахло кашей.

Каша была везде.

В мисках, на подносах, на полу, на одежде. Серо‑бурой массой она переливалась через края, капала, размазывалась подошвами по доскам. Дешёвый жир плавал на поверхности радужными пятнами, собираясь в островки. Хлеб — кисловатый, недопечённый, липнущий к нёбу, — лежал горками. Воздух был тяжёлым, влажным, от него хотелось пить больше, чем есть.

Оливия взяла жестяной поднос, протиснулась в очередь, которая шла рывками. Протянула руки, и женщина за раздачей — широкоплечая, краснолицая, с засучанными рукавами — плеснула ей в миску серую массу, даже не взглянув в лицо.

— Дальше, — сказала она.

Ложка звякнула о край.

Оливия отошла.

Поднос в руках был тяжёлым, горячим, неудобным. Жир обжигал пальцы через металл. Она стояла посреди столовой и не знала, куда сесть.

Мест было много.

И не было ни одного.

Драконы и наездники сидели вперемешку, плечом к плечу, локтями к локтям. Кто‑то ел быстро, уткнувшись носом в миску. Кто‑то разговаривал, размахивая ложкой. Кто‑то смеялся так громко, что перекрывал общий гул. Хлебные корки летали над столами, как дрозды на поле.

Они не смотрели на неё.

Взгляды скользили по фигуре в сером платье — и отводились. Не враждебно, не презрительно. Равнодушно. Словно она была ещё одним казённым стулом.

Она была невидимкой.

«В деревне я знала всех, — подумала Оливия. — Знала, кто сядет рядом, кто поздоровается, кто попросит соли. Знала каждую корову, каждый куст, каждый камень на дороге. Здесь я никто».

Она прошла вдоль ряда столов, стараясь никому не задеть локоть, никому не наступить на ногу. Пару раз кто‑то шевельнулся, будто собирался уступить место, но передумал. В одном углу драконы смеялись над чем‑то своим, в другом двое наездников спорили, не замечая никого вокруг.

Она нашла место в самом углу.

У стены, спиной к залу, лицом к выцветшей фреске, на которой когда‑то был изображён дракон. Теперь краска облупилась, цвета ушли, остались только контуры крыльев, расплывчатые, как воспоминание. В трещинах между камнями поселился мох, тускло‑зелёный.

Она села.

Миска стояла перед ней. Каша уже успела остыть, на поверхности затянулась тонкая плёнка, в которой лопались мелкие пузыри. Ложка лежала поперёк, ручка была липкой от чьей‑то прежней руки.

Оливия взяла ложку, зачерпнула, поднесла ко рту.

Вкуса не было.

Только теплая, чуть вязкая масса, которая скользнула внутрь и легла грузом. Она ела механически, не глядя на миску. Вокруг — шум, движение, жизнь. Она — островок тишины, отмель, которую обходит течение.

— Место свободно? — спросил кто‑то.

Голос прозвучал тихо, неуверенно, как у человека, который уже привык слышать «занято».

Оливия подняла голову.

Перед ней стоял парень.

Пухлый. Круглолицый. Волосы торчали в разные стороны — одни вихры зачесаны вправо, другие влево, третьи вообще отказались подчиняться расчёске. Щёки розовые, будто он только что бежал. Или смущался. Или и то, и другое сразу.

В руках он держал поднос.

На подносе стояли три миски с кашей.

Три.

— Свободно, — сказала Оливия.

Парень выдохнул — с облегчением, шумно, как кузнечный мех.

И рухнул на лавку напротив. Поднос звякнул, ложки подпрыгнули. Он поспешно поправил их, переложил миски, подвинул хлеб, успокоил всё хозяйство и только потом поднял глаза.

Улыбнулся.

У него были ямочки на щеках. Глубокие, круглые, будто кто‑то вдавил пальцы в тесто и забыл разгладить.

— Я Корин, — сказал он. — Дракон. Первый год.

Оливия смотрела на его поднос.

— Это всё тебе? — спросила она.

Корин проследил за её взглядом, посмотрел на три миски, потом на свой живот — осторожно его потрогал, как будто проверяя, не исчез ли — потом снова на миски.

— Ну да, — сказал он. И покраснел так, что ямочки исчезли. — Аппетит хороший.

Он взял ложку и начал есть.

Быстро, энергично, с какой‑то даже страстью. Каша исчезала с космической скоростью, уровень в миске падал прямо на глазах. Корин не жевал — он всасывал, втягивал, вметал в себя еду, будто боялся, что её отнимут, выключат свет и скажут: «Всё, хватит».

Оливия смотрела на него и на свою миску. Их каша была одинаковой. Но он ел так, будто это был праздничный пир, а она — будто глотает мокрый песок.

— Ты тоже дракон? — спросил Корин между двумя ложками, не переставая работать челюстями.

— Да, — сказала Оливия.

— А я думал, ты наездница. — Он отправил в рот очередную порцию. — У наездниц лица такие… серьёзные.

— Какие? — спросила она.

— Ну, будто они всё время просчитывают, как тебя лучше влюбить в себя.

Оливия моргнула.

— Влюбить? — переспросила.

— Ну да. — Корин облизал ложку, как будто на ней было что‑то вкуснее каши. — Они же учатся этому. На курсах. Как смотреть, как улыбаться, как случайно коснуться руки. Техники влюбления. У них это предмет.

Оливия не знала, что на это ответить.

В деревне никто не учился влюблять. Влюблялись сами — или не влюблялись. Отец увидел мать на ярмарке, подошёл, спросил, где тут продают сёдла. Она показала. Через год поженились. Никаких техник. Никаких экзаменов.

— А ты… — Оливия помялась, перекатывая ложку в пальцах. — Ты уже нашёл пару?

Корин поперхнулся.

Каша пошла не в то горло, он закашлялся, замахал руками, лицо из розового стало багровым. Соседи за соседним столом обернулись. Кто‑то хмыкнул. Кто‑то бросил: «Булка опять давится», — и засмеялся. Но Корин не обращал внимания.

Он кашлял, пока из глаз не потекли слёзы, потом наконец отдышался.

— Нет, — выдохнул он, проморгавшись. — Пока нет. Я… не очень популярен.

Он сказал это без горечи. Без надрыва. Просто констатировал факт — как «каша сегодня жидкая» или «на улице пасмурно».

— Почему? — спросила Оливия.

— Ну. — Корин задумался, повертел ложку в пальцах, уставился в миску, как будто там был ответ. — Во‑первых, я обращаюсь не вовремя.

— В смысле? — не поняла она.

— Знаешь, когда дракон первый раз обращается, он всасывает материал, который рядом. Учебный манеж — песок. У всех песок. — Он вздохнул. — Но некоторые умудряются всосать что‑то ещё.

— А ты? — спросила Оливия.

— Я вчера обедал. — Корин посмотрел на свою миску с видом человека, вспоминающего боевое ранение. — Рядом стоял мешок с мукой. Я чихнул. И обратился.

Оливия смотрела на него.

— Ты был… мучным драконом? — уточнила она.

— Белым, — подтвердил Корин. — Пушистым. Чихал мукой на всех. Варга сказала, что если я ещё раз всасу пивную кружку, меня запишут в нетранспортабельные.

— А что было с пивной кружкой? — спросила Оливия.

Корин тяжело вздохнул. Очень тяжело. Так вздыхают люди, которые носят в себе трагедию.

— Три дня пах хмелем, — сказал он. — Драконы от меня шарахались. Наездники делали вид, что меня нет. А один сказал, что я пахну, как его папаша после субботы.

Оливия не сдержала улыбку.

Улыбка вылезла сама — кривая, неловкая, непривычная. Она почти забыла, как это делается. За последние две недели её лицо привыкло к другому выражению — застывшему, неподвижному, как у куклы.

— А ещё, — продолжал Корин, вдохновлённый тем, что его слушают, — у меня отвратительная координация. Я врезаюсь в стены. Не специально, просто не вписываюсь в повороты. Сержант говорит, я единственный дракон, который может споткнуться в полёте.

— Драконы не спотыкаются, — сказала Оливия.

— А я спотыкаюсь. — Он развёл руками. — У меня талант.

Оливия смотрела на него и думала: «Надо мной тоже будут смеяться».

У неё не было такой смешной истории. Она не станет мучным драконом, не будет пахнуть хмелем, не врежется в стену. У неё просто серая форма, просто плохой полёт, просто деревенское лицо, которое никто не запоминает.

Она будет не смешной.

Она будет скучной.

А скучных не любят. Скучных не замечают. Скучные сидят в углу столовой с остывшей кашей, и даже равнодушные взгляды скользят по ним, не задерживаясь.

Корин доедал вторую миску.

Он делал это с наслаждением — не торопясь, смакуя каждый кусок. Ложка ныряла в кашу, выныривала, отправлялась в рот. Глаза у него были прикрыты, на лице — блаженство, как у человека, который наконец согрелся после долгого холода.

— Знаешь, — сказал он, облизав ложку в третий раз. — Я думаю, всё будет хорошо.

Оливия молчала.

— Не сразу, конечно, — продолжил Корин. — Сначала будет плохо. Потом очень плохо. А потом вдруг — раз! — и всё налаживается. Я по себе знаю.

Он улыбнулся.

Ямочки на щеках стали глубже.

— Не сразу, — повторил он. — Но будет.

Оливия смотрела на него.

Она ему не верила.

Но почему‑то стало легче дышать. Как будто кто‑то открыл маленькую форточку где‑то высоко под потолком.

После завтрака был плац.

Плац оказался огромной площадкой, засыпанной песком. Серо‑жёлтым, мелким, въедливым. Песок был везде — под ногами, в воздухе, на зубах. Он хрустел, скрипел, набивался в башмаки и складки одежды. Ветер гнал его тонкими волнами, рисовал на земле полосы.

— Перваки! — голос Варги перекрывал ветер, гул, все мысли. — Ко мне!

Оливия пошла на голос.

Варга стояла в центре плаца, руки в боки, ноги на ширине плеч, лицо каменное. Ветер трепал седые волосы, выбившиеся из узла, но она будто этого не замечала. Серый мундир сидел идеально, ни одной лишней складки.

Рядом с ней толпились человек двадцать — драконы и наездники без пары, такие же серые, одинаковые, неприметные. Кто‑то переступал с ноги на ногу. Кто‑то тёр ладони о штаны. Кто‑то смотрел в землю.

— Смотреть сюда, — Варга не повышала голос, но его было слышно каждому. — Вы — отбросы. Вы — ничтожества. Вы не умеете летать, не умеете драться, не умеете даже толком обратиться.

Слова падали, как камни.

Она обвела взглядом строй.

Взгляд её был быстрый, острый, цепкий. Ни на ком не задержался надолго — только отметил, зафиксировал. Оливии показалось, что этот взгляд касается кожи, как холодный нож.

— Ваша задача — найти пару, — сказала Варга. — Не через год, не через два — сейчас. Чем дольше вы торчите на первом курсе, тем меньше шансов, что вы отсюда выберетесь.

Она посмотрела на Оливию.

Всего на секунду. Но Оливия почувствовала этот взгляд кожей — холодный, оценивающий, равнодушный. Как будто Варга примеряла её к какому‑то внутреннему списку: «выживет / не выживет».

— В манеж, — сказала Варга. — Покажете, на что способны.

Песок под ногами дрогнул.

Оливия вдохнула сухой, пыльный воздух и шагнула вперёд вместе со всеми.

ГЛАВА 7. СЕРЖАНТ ВАРГА

Манеж оказался огромным ангаром с песчаным полом и высокими стенами, исцарапанными когтями. Здесь пахло драконом — тем особенным, горьковатым запахом, который Оливия уже узнавала.

Оливия стояла у края песчаного поля и не видела противоположной стороны — край терялся в серой дымке, сливался с небом, и казалось, что песок уходит в бесконечность, в никуда, в пустоту.

Песок был везде.

Он лежал глубокий, рыхлый, вязкий — ноги утопали в нём по щиколотку, каждый шаг давался с трудом. Серо-жёлтый, мелкий, как мука, он забивался в башмаки, скрипел на зубах, оседал на ресницах. Оливия моргнула — песок посыпался с век, попал в глаз, защипало.

Она не стала тереть.

Варга стояла в центре.

Руки скрещены на груди, ноги на ширине плеч, спина прямая, как лезвие ножа. Форма на ней была серая, выцветшая до белизны на плечах и локтях, без знаков отличия, без нашивок, без единого намёка на звание или заслуги. Только чёрный дракон на груди — выжженный, не нашитый.

Лицо — каменное.

Оливия смотрела на это лицо и пыталась понять, сколько Варге лет. Пятьдесят? Шестьдесят? Морщины прорезали кожу глубоко, как трещины в пересохшей земле, — от крыльев носа к уголкам губ, от внешних уголков глаз к вискам, поперёк лба, вокруг губ. Но глаза были молодыми. Не возрастом — взглядом. Острым, цепким, немигающим.

Такими глазами смотрят на мишень перед выстрелом.

Вокруг Варги толпились перваки.

Оливия насчитала шестнадцать. Драконы и наездники без пары — отличить можно было по взгляду. У драконов взгляд был растерянный, затравленный, они жались друг к другу, искали опору. У наездников — оценивающий, скользящий, они уже просчитывали, кто из этих серых, песочных, некрасивых может стать их билетом в жизнь.

Девушка слева от Оливии дрожала.

Мелко, часто, как осиновый лист на ветру. Она была маленькая, худая, с мышиными волосами, собранными в жидкий хвостик. Пальцы вцепились в подол куртки, побелели.

Парень справа сжимал кулаки.

Костяшки побелели, кожа натянулась, вот-вот лопнет. Он смотрел прямо перед собой, не мигая, и Оливия видела, как ходит кадык на его шее — глотает страх, давится им, но не показывает.

— Вы здесь, — сказала Варга.

Голос у неё был не громкий. Но его слышали все — без напряжения, без усилия, просто каждое слово падало в тишину, как камень в воду, расходилось кругами.

— Потому что вас выбрали.

Она обвела взглядом строй. Ни на ком не задержалась дольше секунды.

— Не боги. Не судьба. Не ваши таланты.

Пауза.

— Просто кому-то из взрослых было лень искать добровольцев подольше.

Кто-то всхлипнул. Девушка слева зажала рот ладонью, затряслась сильнее. Парень справа стиснул кулаки так, что хрустнули суставы.

Оливия стояла неподвижно.

Она думала: «Она права».

Отец не искал добровольцев. Он нашёл мельника, который хотел спасти сына. Он заключил сделку. Два мешка муки и дочь.

Ни богов. Ни судьбы. Ни талантов.

— Дракон без управления, — продолжала Варга, — опасная скотина.

Она говорила ровно, без эмоций. Будто зачитывала сводку погоды. Будто обсуждала цены на зерно.

— Вы не умеете обращаться, — голос Варги звучал одновременно снаружи и внутри. — Не умеете летать. Не умеете слушать.

Она обвела взглядом строй.

— Сейчас я — ваша связь. Не потому что люблю вас. Потому что без меня вы в форме — слепые котята. Чужие команды не слышите. Свои мысли не можете передать.

Пауза.

— Это называется импринт. Техническая связь. Достаточная, чтобы вы не убились о стену. Но не достаточная, чтобы стать настоящей парой.

Она посмотрела на Оливию — и давление в затылке усилилось.

— Настоящая пара — это когда дракон слышит наездника без слов. Чувствует его страх, его боль, его намерения. Это не работа. Это...

Варга не договорила. Она перевела взгляд на Оливию.

Всего на секунду. Но Оливия почувствовала этот взгляд — холодный, оценивающий, как прикосновение лезвия к шее.

— Я научу.

Варга сделала паузу.

— Будете делать, что я скажу, — выживете. Не будете — искалечитесь или убьёте кого-то.

Она помолчала.

— Приятного мало. Но это не моя работа — быть приятной.

Она развернулась и пошла к краю манежа.

— Начинаем.

— Закройте глаза.

Оливия закрыла.

Тьма была тёплой, пульсирующей, как живое существо. Она слышала дыхание других перваков — кто-то дышал часто и поверхностно, кто-то задерживал воздух, боясь выдохнуть. Слышала ветер — он шуршал песком, гнал его по манежу мелкими волнами. Слышала собственное сердце.

— Не думайте о форме, — голос Варги был близко, хотя она стояла в десяти шагах. — Думайте о том, что вам тесно в этом теле.

Оливия попыталась.

Она представила, что кожа — это одежда, которую можно снять. Что кости — это каркас, который можно разобрать. Что мышцы — это глина, которую можно перелепить.

Ничего не произошло.

— Вы не чувствуете, — сказала Варга. — Вы думаете. Перестаньте думать.

Оливия стиснула зубы.

Как перестать думать? Мысли лезли в голову, как муравьи в банку с мёдом, — липкие, цепкие, бесконечные. «А вдруг не получится». «А вдруг я никогда не обращусь». «А вдруг меня отправят домой, и отец получит два мешка муки за бракованный товар».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.