Радик Яхин
Тишина

Я не помню лица своего деда.

Я помню его руки – узловатые, с пигментными пятнами, которые он называл «цветами времени». И я помню его голос.

Дед говорил редко. В нашей семье его называли «бухтей» – ворчун. Но я, мальчишка, сидя на табуретке в его мастерской, завороженно ловил каждое слово. Потому что когда он говорил – пахло стружкой. Когда он молчал – пахло пылью.

Однажды я спросил:

– Дед, а какой звук самый страшный?

Он долго строгал рубанком, снимая золотую ленту с доски. Потом ответил:

– Тишина, когда тебя не услышали.

Мне было десять. Я не понял.

Мне тридцать четыре. Я выступаю перед залом на двести человек. Я говорю громко, четко, профессионально ставлю ударения, делаю паузы ровно по три секунды. Я идеален. Меня учили лучшие.

В перерыве ко мне подходит девушка в очках. Она мнет в руках блокнот.

– Вы так круто говорите, – говорит она. – Прямо заслушаешься.

Я улыбаюсь. Жду вопроса. Она смотрит в пол.

– А… о чем вы говорили?

В этот момент впервые за двадцать лет я слышу тишину деда.

Самый страшный звук.

С детства я ненавидел слово «микрофон».

В школе на линейке меня ставили в четвертый ряд. Учительница музыки говорила: «Петров, ты пой в подушку». Я не обижался. Я действительно не умел петь. Но когда вызвали к доске – я говорил.

– Громче, Петров. Тебя на последней парте не слышно.

Я повышал голос. Срывался. Начинал заикаться.

– Не мямли.

Я замолкал.

В институте я выбрал техническую специальность. Там говорить не нужно. Там чертежи говорят за тебя. Пять лет я почти не открывал рта на парах. Преподаватели ставили автоматы за аккуратные графики.

Я думал: я победил.

После выпуска я устроился в крупный IT-холдинг. Младший инженер. Сижу в углу открытого пространства, спиной к стене, лицом к монитору. Идеально. Никто не заходит со спины, никто не видит моего лица.

Через месяц меня позвали на летучку.

– Петров, расскажи про интеграцию.

Я встал. Двадцать человек повернули головы. Я открыл рот.

И услышал собственное дыхание. Слишком громкое. Слишком частое.

– Ну… это… в общем… – я сглотнул. – Короче, там все работает.

– Конкретнее.

– Там… ну. – Я переступил с ноги на ногу. – В общем, если что – я напишу в чат.

Шеф кивнул и перевел взгляд на следующего.

Я сел. Руки дрожали. Я спрятал их под стол.

В тот вечер я ехал в метро и смотрел на свое отражение в черном стекле. Вагон качнуло. Отражение дернулось и рассыпалось на полосы.

Я подумал: я стекло. Меня разбивает любое прикосновение.

А еще я подумал: а есть ли у меня голос вообще?

Через неделю я задержался в офисе.

На улице лило. Я сидел с чашкой остывшего кофе и пялился в презентацию, которую не мог озвучить уже третий день.

В дверь постучали.

– Ты чего сидишь? – В проеме стоял Тимур. Мы работали в соседних отделах, но почти не общались. Он – продажник, я – технарь. Разные планеты. – Там такое…

– Что?

– Короче, собирайся. Я тебя записал.

– Куда?

– На курсы. – Он улыбнулся. – По голосу.

Я поперхнулся кофе.

– Ты с ума сошел?

– Не дрейфь. Там только наши. Ну, типа, тех, кому «в чат напишу» – диагноз.

Я хотел отказаться. У меня был миллион причин. Мне не нужно. Я справлюсь. Это не мое.

– Там девушки будут, – добавил Тимур.

– Бред. – Я закрыл ноутбук. – Когда начало?

Первое занятие проходило в подвале. Буквально. Старое здание, цокольный этаж, люминесцентные лампы и белые стены. Как в больнице.

Мы сидели в кругу на неудобных пластиковых стульях. Я насчитал двенадцать человек. Тимур махнул мне рукой и указал на место рядом.

– Расслабься, – шепнул он. – Тут все такие.

Я огляделся. Молодой парень в очках нервно крутил авторучку. Девушка с короткой стрижкой смотрела в пол, поджав губы. Пожилой мужчина в свитере держал руки в карманах, как в окопах.

Вошла она.

Ее звали Лина. Тонкие запястья, собранные в пучок русые волосы и взгляд человека, который слышит больше, чем ему говорят.

– Добрый вечер. – Она села на единственный свободный стул, внутри круга. – Давайте по кругу. Имя и одно слово про свой голос.

Тишина.

Парень с авторучкой сломал ее.

– Максим. Слово… стыдно.

Девушка подняла голову.

– Катя. Слово… страшно.

Пожилой мужчина.

– Вадим. Слово… нет.

Очередь дошла до меня. Я сглотнул. Сердце забилось где-то в горле.

– Я… ну…

Лина не сводила с меня глаз. В них не было давления. В них было терпение.

– Я – Александр. – Выдох. – Стекло.

Она чуть наклонила голову.

– Почему стекло?

Я вспомнил вагон метро.

– Потому что меня видно, но… не слышно. И если надавить – я тресну.

Лина кивнула.

– Хорошо. – Она обвела взглядом круг. – Значит, будем учиться не трескаться.

Первое упражнение оказалось самым трудным.

– Лягте на пол, – сказала Лина.

– На пол? – переспросил Максим, очкарик.

– На пол.

Мы переглянулись. Вадим вздохнул, но лег первым. За ним – Катя. Я лег последним. Плитка холодила спину.

– Руки на живот. Закройте глаза.

Я закрыл.

– Слушайте свое дыхание. Не пытайтесь его изменить. Просто слушайте.

Я слушал. Вдох – легкие наполнились, живот приподнял ладони. Выдох – опустились.

Вдох. Выдох.

– А теперь представьте, – голос Лины стал тише, – что внутри вас – пустая комната. И вы открываете в ней окно.

Я представил.

– Воздух входит. Не спеша. До самого низа. До самого дна.

Мой вдох стал глубже. Ребра расширились. Я вдруг почувствовал, что дышу не только грудью – всем телом.

– А на выдохе – выпускайте звук. Просто «ааа». Без оценки. Без красоты. Просто звук.

Я выдохнул. Из горла вырвалось сиплое, сдавленное «а».

– Еще раз.

«Ааа». Чуть свободнее.

– Еще.

«Аааа». Это было похоже на стон. На усталость, которую я носил в себе годами.

– Открывайте глаза.

Я открыл. Катя плакала. Беззвучно, по щекам текли слезы, но она улыбалась.

– Я никогда… – она вытерла лицо рукавом, – никогда не слышала свой голос. Только тот, которым надо говорить правильно. А это… это мой?

Лина не ответила. Она смотрела на нас и улыбалась.

В тот вечер я впервые за долгое время не пил чай на кухне в темноте. Я сел за стол, включил свет и набрал маму.

– Привет, мам.

– Сашенька? Что случилось?

– Ничего. Просто… голос твой услышать.

Она молчала. Потом тихо сказала:

– А я твой каждый день жду.

– У тебя их три, – сказала Лина.

Мы сидели в пустом кафе через неделю. Я попросил индивидуальную консультацию – стеснялся при всех.

– Какие? – спросил я, хотя знал ответ.

– «Ну», «это» и «короче». – Она отпила чай. – Они не враги, Саш. Они – спасательный круг. Пока ты говоришь «это», мозг ищет нужное слово. Проблема не в словах. Проблема в том, что ты боишься тишины.

– Я не боюсь.

– Боишься. Ты заполняешь паузу чем угодно, лишь бы не молчать. А тишина – это не провал. Тишина – это сцена. Если ты уходишь со сцены, зритель уходит за тобой. Если ты остаешься – зритель ждет.

Я молчал.

– Попробуй. Скажи фразу. Любую. И сделай паузу. Не заполняй ее.

– Сегодня… – я запнулся. Хотел сказать «ну сегодня». Заставил себя замолчать.

Повисла тишина. Секунда. Две. Три.

Я слышал, как за окном проехала машина. Как ложечка звякнула о чашку.

– …хорошая погода, – закончил я.

Лина кивнула.

– Что ты чувствовал?

– Страх. Что вы уйдете. Что я вам наскучу.

– Я не ушла. – Она смотрела на меня в упор. – Ты думаешь, что пауза – это пустота. А для слушателя пауза – это время услышать тебя.

В ту ночь я не спал. Лежал и смотрел в потолок. И вдруг понял: я боюсь пауз, потому что боюсь, что меня разглядят. Пока я говорю – я управляю вниманием. Как только замолкаю – меня видят настоящего.

А настоящего я стеснялся.

Через три месяца я впервые в жизни вел селектор.

Шеф ушел на больничный. Проект висел на мне. Тимур шепнул: «Давай, Петров, покажи им класс».

Восемь участников. Директор департамента. Два начальника отдела. Коллеги из смежных подразделений.

Я открыл рот.

– Добрый день. Меня зовут Александр Петров. Я ведущий инженер проекта «Интеграция-М».

Пауза.

Три секунды. Я не заполнял их.

– Мы получили результаты нагрузочного тестирования. Есть три узких места.

Я говорил. Не быстро. Не медленно. Я делал паузы – не потому, что забыл текст, а потому, что хотел, чтобы они успели подумать.

– Первое – это…

– Простите, – перебил директор. – А вы, собственно, кто?

Я замер.

– Я Александр Петров, я…

– Нет, я помню. Я не про имя. Я про вас. – Он говорил без злости, скорее устало. – Вы три года в компании, а я слышу ваш голос впервые.

Тишина.

– Я раньше… писал в чат, – сказал я.

Директор хмыкнул.

– Ну, пишите дальше. Разговор – это не ваше.

Я посмотрел на экран. Мой собственный курсор мигал в строке чата. Я уже написал: «Коллеги, вышлю протокол тестирования, там все подробно».

Палец завис над «Enter».

Я вспомнил деда. Его мастерскую. Стружку на полу.

Тишина, когда тебя не услышали.

Я стер сообщение.

– Это не моя история, – сказал я вслух. – Я не пишу в чат. Я говорю. И сейчас я вам расскажу, почему это важно.

Я говорил еще двадцать минут.

В конце директор сказал:

– Петров, а ты, оказывается, есть.

Я улыбнулся.

– Я знаю.

Мы с Линой сидим в том же подвале.

Курс закончился. Сегодня последнее занятие. За окном май, но здесь, внизу, все еще прохладно.

Вокруг нас – новые люди. Двенадцать человек на неудобных пластиковых стульях. Я смотрю на парня в углу. Он нервно крутит авторучку.

– Давайте по кругу, – говорит Лина. – Имя и одно слово про свой голос.

Парень с авторучкой.

– Максим. Слово… страшно.

Девушка с короткой стрижкой.

– Катя. Слово… стыдно.

Пожилой мужчина в свитере.

– Вадим. Слово… нет.

Я смотрю на них и вижу себя. Того, кто боялся открыть рот.

Лина поворачивается ко мне.

– Александр. Твое слово?

Я молчу.

В комнате тихо. Слышно, как гудит старый кондиционер. Как кто-то переводит дыхание.

Я делаю паузу.

Не заполняю ее.

– Стекло, – говорю я. – Но теперь я знаю: стекло не трескается, если на него не давить. И оно пропускает свет.

Максим смотрит на меня.

– А как… как перестать бояться?

Я вспоминаю деда. Его руки. Его голос.

– Никак, – отвечаю я. – Ты не перестаешь бояться. Просто однажды понимаешь, что молчать страшнее.

После занятия мы выходим на улицу.

Весна. Воздух влажный, пахнет землей и бензином. Обычный городской вечер.

– Спасибо, – говорю я Лине.

– За что?

Я думаю. За дыхание. За паузы. За то, что я перестал быть стеклом.

– За то, что услышали, – отвечаю я.

Она улыбается и уходит.

Я стою один. Достаю телефон. Набираю маму.

– Привет, мам.

– Сашенька! Ты сегодня говорил? Я чувствую – говорил.

– Да. Сегодня говорил.

– И как?

Я смотрю на небо. Оно светлое, хотя уже вечер.

– Хорошо, мам. Меня слышат.

Она молчит. Потом тихо, почти шепотом:

– А я тебя всегда слышала, сынок. Даже когда ты молчал.

Я закрываю глаза.

Ветер шумит в кронах.

Самый страшный звук – тишина, когда тебя не услышали.

Самый прекрасный – когда услышали. Даже если ты молчишь.

Вот так я перестал быть стеклом.

Я не превратился в оратора. Я не собираю стадионы и не записываю подкасты. Но теперь, когда я захожу в комнату, где сидят люди, я не ищу место в углу.

Я здороваюсь.

Я делаю паузу.

Я говорю.

И они слышат не голос – меня.

А это, как выяснилось, и есть сильная речь.

Лина как-то сказала: «Голос – это не инструмент. Инструмент – это микрофон, струны, барабанные палочки. Голос – это ты сам. Твоя древесина. Твой металл. Твоя настройка».

Я долго не понимал, что она имеет в виду.

В детстве у нас была старая пианино. Мама говорила, что оно «расстроено в хлам», но пальцы все равно тянулись к клавишам. Звук был глухой, с металлическим призвуком, будто внутри сидела оса.

– Его надо настраивать каждый год, – объясняла мама. – А мы не зовем мастера. Вот оно и обиделось.

Я думал: голос – это как пианино. Или оно звучит, или нет.

Оказывается, голос звучит всегда. Просто иногда не в той тональности.

После того памятного созвона меня стали звать на совещания. Не как статиста, а как спикера. «Петров, расскажешь про интеграцию?» – «Да, Петров, подключись, у тебя лучше всех структура».

Структура. Раньше я думал, что структура – это про слайды. Оказалось – про дыхание. Если внутри хаос, слова рассыпаются. Если внутри порядок – даже простой отчет звучит как музыка.

Но музыка – это не только ноты. Это еще и тишина между ними.

Я стал замечать паузы везде.

В метро: две станции, три минуты молчания вагона. В очереди в кофейне: человек заказывает латте, бариста кивает, и между ними повисает тишина – короткая, но теплая. В переписке с мамой: она печатает долго, я вижу «печатает…», потом тишина, потом «ладно, созвонимся».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.