СЕВЕРНАЯ ОДИССЕЯ

Джек Лондон

Станица Популярная Классика

станица-киев

Перевод с английского

Юрия Горулько-Шестопалова

Обложка и художественное оформление

Оксаны Здор

STANITSA-KIEV Ltd

160-a/87, Kharkovskoye shosse

Kiev, Ukraine 02091

e-mail: spt2109@gmail.com

www.stanitsa-kiev.com

ISBN 978-5-8218-0050-1 © Stanitsa-Kiev Ltd, 2025

Нарты тянули свою бесконечную жалобу под скрип ýпряжи и позвон колокольцев на вожаках; но люди и собаки утомились и не издавáли ни звýка. Тропа была тяжёлая от свежевыпавшего снега, а шли издалека, и полóзья, под грузом окаменелых четвертин мороженой лосины, цепко хватались за рыхлую поверхность и упирались с упря́мством почти человеческим. Опускалась темнота, но сегодня разбивáть лáгерь не собирались. Снег тихо падал в застывшем воздухе, но не хлóпьями, а крóшечными снежинками изысканной формы. Было вполне тепло — чуть менее десяти ниже нуля — и на снег внимания не обращали. Мэйерс и Бэттлз подняли наушники, а Мэйлмьют Кид даже скинул рукавицы.

Собаки вы́мотались ещё с полудня, но теперь стали выказывать новую силу. Среди наиболее смышлёных появилось какое-то беспокойство — они нетерпеливо дёргали постромки, сбивчиво шагали, принюхивались и вострили уши. Они, ярясь на своих более спокойных собратьев, поторапливали их своими частыми ловкими покусываниями за зáдние лáпы. И те, пристыжённые таким образом, заводились и помогали распространять тревогу. Наконец вожак передовой упряжки радостно высоко взвизгнул, припадая ниже к насту и вырывáясь из ошéйника. И остальные последовали его примеру. Чересседельники собрались, постромки натянулись; нарты пошли вприпрыжку, и люди, поухватились за поворотные шесты, изо всех сил ускоряли шаг, дабы не угодить под полóзья. Дневную усталость как рукой сняло, и они гиканьем подбадривали собак. Животные отзывались радостным лаем. И вот все они ужé неслись сквозь сгущающиеся сумерки во весь опóр.

— Хэй-а! Хэй! — кричали наперебой люди, когда нарты резко слетали с тропы́ и ложились на один полоз, словно парусники под ветром.

И вот последний бросóк к затянутому пергаментом оконцу, светящемуся уютом родного дома с жаркой юконской печкой и дымящимися кружками чая. Но дом занят! За полсóтни эскимосских лаек подняли грозный лай, и стóлько же пушистых бéстий кинулось на собак первой упряжки. Тут дверь распахнулась, и удалец, одетый в алый мундир северо-западной полиции, по колено погрузился в водоворот разъярённых тварей, хладнокровно и беспристрастно выписывая успокоительное рукоятью кнута. После мужчины обменялись рукопожатием; вот таким óбразом гость привечал Мэйлмьюта Кида в его же собственное жилище.

А Стэнли Принс, который и должен был встречать и на чьём попечении были упомянутые печь и чай, возился с гостями. Тут было душ с двенадцать — народа самого, как есть, разномастного, — что служит королеве, занимаясь обеспéчением её законов или доставкой её почты. Были они все разноплеменные, но грубые будни выковали тут свой тип — людей поджарых, выносливых и мускулистых, с загорелыми лицами, незамутнёнными душами и открытым взглядом ясных спокойных глаз. Они ездили на собаках её Величества, вселя́ли страх в сердца её врагов, кормились от её скýдных милостей и были счастливы. Много повидав и свершив, они вели жизнь пóлную приключéний; и сами того не знали.

И чувствовали себя вполне как дома. Двое растянулись на кóйке Кида, распевая шансоны, которые их предки-французы пели, когда впервые ступили на земли Северо-Запада и стали брать в жёны индейских женщин. Койку Бэттлза постигло такое же вторжéние: трое или четверо дю́жих vоуаgeurs, укутав ноги одеялом, внимали рассказчику, что служил на одном судне c Вулзли,1 когда тот прорывался к Хартуму. Когда он умолк, какой-то ковбой заговорил о королях и придворных, о лордах и леди, коих знавал, когда Буффало Билл2 путешествовал по столицам Европы. В углу два метиса, старые товарищи по проигранной борьбе, чинили упряжь и беседовали о днях, когда Северо-Запад полыхал огнём восстания, а Луи Райл3 2 был королём.

Грубые острóты и ещё более грубые шутки сыпались то и дело, а о серьёзных опасностях на суше и воде говорилось в свете обыденного, заслуживающего упоминания лишь смеха ради или в силу нелéпости случившегося. Принс был всецело увлечён этими некоронованными героями, на чьих глазах творилась история, почитающих великое и романтичное за обычные будни. Он рóздал им свой драгоценный табак с расточительным равнодýшием, и вот ужé разматывались ржавые цепи памяти, и забытые одиссеи воскрешались исключительно для негó.

Когда беседа стихла и путники, набив по последней трубке, принялись за спальные мешки, Принс попросил товарища поподрóбнее рассказáть об этих людях.

— Сам знаешь, чтó такое ковбой, — отвечал Кид, расшнуровывая мокасины, — и легко угадать, что в жилах соседа по койке течёт кровь британца. Что до остальных, то всё это потомки соurеurs de bois4 c Бог весть какой там примесью. Двое, что мостятся у двери, обычных кровей, или Boisbrûles.5 Юнец в камвольном шарфе — присмотрись к бровям и линии челюсти — выдаёт шотландца, согрешившего в дымном вигвáме его матери. А красавчик, что мостит под голову плащ-палатку, — француз-полукровка; слыхать по речи. Два индейца, укладывающиеся рядом, ему неприятны. Когда Райл поднял метисов, то чистокровки к ним не примкнули, и взаимной приязни с тех пор не прибыло.

— Послушай, а что скажешь о вон той мрачной личности у печки? Клянусь, что он не говорит по-английски. Не проронил ни слова за весь вечер.

— Ошибаешься. Английский он знает преотлично. Ты следил за его глазами, когда он слушает? Я следил. Но здесь он не брат и не сват. Когда разговор шёл на диалекте, видно было, что он не понимает. Сам пока не пойму, кто он таков. Попробуем доискаться...

— А подбрось-ка в печь пару дровишек, — громко скомандовал Мэйлмьют Кид, гля́дя в упóр на того, к кому обратился.

Он сразу повиновался.

— Дисциплину в него вколотили где-то,— вполтона заметил Принс.

Кид кивнул, стянул носки и пробрался меж лежащими на полу людьми к печке; там развесил свои влажные обноски среди пáры деся́тков таких же их собратьев.

— Когда думаете попасть в Доусон? — спросил он, завязывая беседу.

Малый изучающе взглянул и ответил:

— Говорят, туда семьдесят пять миль? Дня через два.

В речи был замéтен лёгкий акцент, но говорил он без неуклюжей медлительности, не подыскивая слова.

— Раньше здесь бывали?

— Нет.

— С Северо-Запада?

— Да.

— Тамошний рожак?

— Нет.

— Ну, откуда ж вы, чёрт возьми, родом? Уж никак не из этих. — Мэйлмьют Кид махнул в сторону курьеров и тех двух полисмэнов, что устроились на койке Принса. — Откуда? Раньше я видел такие лица, как ваше, хотя не припомню, где именно.

— А я вас знаю, — вдруг вы́дал незнакомец, тут же сбив потóк вопросов Мэйлмьюта Кида.

— Вот как? Мы разве встречались?

— Нет. Ваш товарищ, который священник, из Пастилика, давно. Спрашивал, встречал я вас, Мэйлмьют Кид. Снабдил харчем. Я стоял недолго. Не говорил обо мне?

— А! Тот самый парень, что выменял шкуры вы́дры на собак?

Малый кивнул, выбил трубку и выказал своё нежелание продолжать беседу, завернувшись в меховое одеяло. Мэйлмьют Кид задул сальную свечу и забрался под одеяло к Принсу.

— Ну, что за птица?

— Не знаю. Как-то увёл разговор в сторону, а пóсле как воды́ в рот набрáл. Но хлопец он преинтересный. Слыхал о нём. Восемь лет тому изумил всё побережье. Тут какая-то загадка, право! Явился с севера в наилютейшие морозы, за тысячи миль отсюда, обогнув побережье Берингова моря, и гоня так, слóвно сам чёрт наступáл ему на пя́тки. Откуда он, не знали, но по всему было, что издалека. Вид у него был крайне измученный, когда он в бухте Головина пополнял припасы у шведа-миссионера и выспрашивал, как после узнали, дорогу на юг. Затем он убрался с побережья и двинул напрямик через пролив Нортона. Погода ужасная, буря, пурга, а ему, где другой бы давно концы отдал, хоть бы хны, и без захода в форт Сэнт-Майкл очутился у Пастилика. Всего с двумя собаками и полуживóй от гóлода.

Он так горел идти дальше, что отец Рубо снабдил его хáрчем, но собак не дал, ибо ждал меня, чтоб самому отправиться в путь. Наш Улисс отлично знал, чтó значит путешествовать без собак, и нéсколько дней рвал и метáл. На нартах у него лежала связка великолепно выделанных шкур выдры, а морская выдра, сам знаешь, — на вес зóлота. Тогда в Пастилике жил старый русский купец, жадный, как Шейлок, а собáк у негó — не счесть. Ну, сторговáлись они быстро, а когда наш Чудак снова двинул на юг, то ужé в хвосте свéжей упряжки. Мистэр Шейлок, ясно дело, заполучил выдру. Эти шкуры я видел — изумительные! Мы подсчитывали, и выходило, что собаки принесли ему прибыли не менее пяти сотен кáждая. И дело не в том, что Чудак не знал цену выдре; он хоть и из индейцев, а чуть заговорил, и видáть, что пóжил среди белых.

Когда на море сошёл лёд, с острова Нунивак долетела молва, что Чудак заглядывал туда запастись едой. Потом он исчез из виду, и восемь лет о нём не было слуху. Откуда теперь он явился, чем занимался, почему вернулся? Индеец, не знамо где побывавший, привыкший к дисциплине, что для индейца необычно. Вот тебе ещё одна загадка Севера, попробуй-ка её разгадать, Принс.

— Благодарю покорно, мне и своих хватает, — огрызнулся тот.

Мэйлмьют Кид сопел, а молодой горный инженер всё вглядывался в густой мрак, ожидая, что охватившее его неясное волнение уля́жется. Но когда всё же заснул, то мозг продолжал работать, а потомý и он, ночь напролёт, кружил по безвестным снежным просторам, преодолевал с собаками нескончаемые тропы, встречая людей, что живут, трудятся и умирают, как пристало людям.

* * *

Поутрý, задóлго до петухóв, курьеры и по лисмэны вышли на Доусон. Но силы, блюдущие интересы её Величества и распоряжающиеся судьбами её малых ставленников, не давали почтовикам отдыха, ибо ужé неделю спустя те явились к реке Стюарт с грузом корреспонденции, что следовало доставить к Солёной Воде. Собак, правда, сменили на свежих; да на то они и собаки.

Люди мечтали хоть о малой передышке. Да и сам Клондайк был новый северный центр, и хотелось чуть побыть в этом Золотом Городе, где золотой песок течёт, как вода, а из танцзалов льётся непреры́вное весéлье. Но они высушивали свои носки и выкуривали по последней трубке рóвно с тем же смáком, что и в предыдущее посещение, хотя тот или иной смельчак, быть может, и помышлял, как бы всё это бросить да и пересечь неисследованные Скалистые Горы на восток, а там, по долине Маккензи, добраться до своих стáрых излю́бленных мест в земле племени Чипева. Двое или трое даже решили вернуться домой этим путём по окончании срока службы, и заранее строили планы, предвкушая рискованное предприятие точно так, как горожанин предвкушал бы воскресный отдых в лесу.

Тот, что сменял шкуры выдры, казался сильно взволнованным, хотя бесéда его занимáла мáло, и вот, он отозвал Кида и что-то долго бубнил вполголоса. Принс с любопы́тством погля́дывал в их стóрону, и загадка ещё более усилилась, когда, надев шапки и рукавицы, они вышли. А когда вернулись, Кид водрузил на стол весы для золота, отвесил шестьдесят унций золотого песка и пересыпал его Чудаку в мешочек. Затем к тайному совету привлекли старшего погонщика и заключили с ним какýю-то сдéлку. На другой день компания двинула к верховью реки, а Тот, что сменял шкуры выдры, загрузил немного провизии и повернул на Доусон.

— Сам не пойму, чтó всё это значит, — говорил Кид в ответ на расспрóсы Принса. — Но бедняга твёрдо решил оставить службу так или иначе. По крайней мере видно, что это для него самое главное, хотя́ причин он не объясня́л. Понимаешь, тут как в армии: он подписался на два года, и единственный путь освободиться — откупиться. Дезертировать и остаться здесь нельзя, а ему позарез надо быть в здешних краях. Говорит, что решил это ещё в Доусоне, да там его никто не знает, у самого ни цента, а я единственный, с кем он перекинулся парой слов. Он обсудил всё с лейтенант-губернатором и добился согласия, при условии, что сможет взять у меня деньги — взаймы́, ясно дело. Обещается вернуть через год и, если захочу, показать какой-то богатый участок. Сам его не видел, но знает, что богатый.

И, вот скажи, — почему, когда мы вышли, он был готов разрыдáться?! Просил, умолял: стоял в снегу на коленях, пока я его не поднял. Нёс околесицу, как полоумный. Клялся, что стремился к этому многие годы и теперь просто не переживёт неудачу. Спрашиваю, стремился к чему, а он не отвечает. Сказал только, что его могут оставить на другом участке, откуда он попадёт в Доусон года через два, когда будет поздно. В жизни не видел, чтоб человéк так убивáлся. А когда согласился дать взаймы, тут снова выдёргивай его со снега. Предложил считáть э́то типа ссýды за долю в деле. Думаешь, согласился? Как же! Клялся, что отдаст всё, чтó найдёт, сделает меня богачом, что и скупцý не снилось, и всё такое. Сегодня, если ставят жизнь и время против ссуды, то со скрипом идут и на половину от найденного. Что-то за всем этим кроется, Принс, вот помяни мои словá. Ещё услышим о нём, если задержится в здешних краях.

— А если нет?

— Тогда моё великодушие лишится веры, а я — шестидесяти с чем-то унций.

* * *

С долгими ночами пришли холода, а солнце взялось за свою извечную игрý в пря́тки у снежной линии горизонта на юге, прежде чем стало слыхать о должнике Кида. Но вот тусклым утром в начале января у его хижины над рекой Стюарт остановился тяжело гружёный караван упряжек. Тут был Тот, что сменял шкуры выдры, а ря́дом шагáл человéк из порóды, которую боги уж и забыли, как делать. Народ не заводил речь о судьбе-злодейке и несметных россыпях, не помянув при этом имя Акселя Гундэрсона; и на стоянках у костра, в рассказах о мужестве, силе и отваге, не обходилось без его незримого присутствия. А когда беседа совсем уж не клеилась, то оживлялась вновь при одном упоминании о женщине, которая делит с ним его судьбу.

Как было отмечено, создавая Акселя Гундэрсона, боги вспомнили старинное умéнье и скроили его по образу и подобию тех, кто рождался, когда мир был юн. Всех семи футов роста, в живописном костюме он казался королём Эльдорадо. Грудь, шея, руки и ноги великана. Дабы выдержать эти триста фунтов костей и мышц, его снегоступы были длиннее обычных на целый ярд. Грубо вытесанное лицо, — массúвный лоб, тяжёлый подбородок и твёрдый взгляд светло-голубых глаз, — выдáвало человéка, признающего один лишь закон силы. Цвета спелой ржи, его заиндевевшие на морозе шелковистые волосы, как рассекающий тьму луч, ниспадали на ворот медвежьей куртки. Будто некая сила моря окружала его, когда он, раскачиваясь, шагал узкой тропой впереди собак; и постучал рукоятью бича в дверь Кида, как тот скандинавский викинг во врéмя ю́жного набéга, что громыхал, требуя впустить, в ворота замка.

Принс на женский манер закатал рукава и месил тесто, бросáя то и дéло взгляд на троицу гостей — троицу, которая врядли когда должна была сойтись под одной крышей. Чудак, которого