Курьер

Всё, что умещается в рюкзак

Есть вещи, смысл которых открывается не сразу, а только спустя время.

Не в тот момент, когда ты находишься на самом дне — в густой, вязкой темноте, где боль кажется бесконечной, а в голове, словно заевшая пластинка, крутится один и тот же вопрос: что делать дальше? Не тогда, когда силы заканчиваются, руки опускаются от бессилия, а мир сужается до собственного страха.

Понимание приходит позже.

Тогда, когда пыль наконец оседает, внутренний шум понемногу стихает, и сердце уже не бьется так отчаянно от каждой мысли о прошлом. И вот в этой новой, непривычной тишине появляется возможность оглянуться назад.

И именно тогда начинаешь замечать вещи, которые раньше были скрыты болью.

Оказывается, конец, которого ты так боялся, не является настоящим концом. Это всего лишь развилка, на которой тебя резко, почти насильно заставили остановиться и выбрать другое направление. Жизнь в такие моменты просто отказывается идти по прежнему маршруту. Меняет траекторию. Ломает старую карту, чтобы однажды в твоих руках появилась новая.

Но к такому пониманию невозможно прийти сразу. Для этого нужно пережить собственное крушение, пройти через растерянность, злость, страх, оцепенение. Нужно позволить реальности разрушить привычные опоры, чтобы потом увидеть: возможно, они и не были такими надежными, как казалось.

Максим пришёл к этой мысли не сразу. Сначала он просто выживал.

Ему был тридцать один год, когда все, что он считал своим, вдруг перестало ему принадлежать. Это произошло одновременно, без подготовки, без предупреждающих знаков, без той паузы, которая хотя бы позволяет собраться с мыслями.

Первой ушла работа.

Это случилось в обычный вторник, самый обычный день. Утро началось привычно: кофе, несколько писем в почте, короткий взгляд на расписание встреч, машинальное ощущение, что день уже распланирован и пойдет по знакомому сценарию. Звонок из отдела кадров раздался ближе к обеду. Голос в трубке был мягким, ровным, отрепетированно-сочувственным, тем особым голосом, который безошибочно узнаёшь с первых секунд.

— У нас реструктуризация, Максим. Вы попали под сокращение..

Это был не разговор и не попытка что-либо объяснить. Это была процедура — короткая, безличная, доведенная до автоматизма. Подпись на документе, стандартное рукопожатие, и вот ты уже стоишь на улице с личными вещами в пакете, а город вокруг живёт своей жизнью, совершенно не заметив, что у одного из его жителей только что выбили почву из-под ног.

Максим медленно двинулся вдоль улицы, не очень понимая, куда именно идет. Пакет с вещами казался нелепым и унизительным — как материальное подтверждение того, что все действительно закончилось. Несколько папок, зарядка от телефона, кружка, которую он когда-то принес из дома, блокнот с пометками, сделанными на скорую руку. Десять лет жизни вдруг ужались до случайного набора предметов, которые теперь можно было унести одной рукой.

Почти десять лет Максим строил там что-то, что казалось ему настоящим и прочным. Это не была просто работа, на которую ходят ради зарплаты и отпуска дважды в год. За эти годы она успела стать частью его внутренней конструкции — тем, на что он опирался, о чем говорил с привычной уверенностью, когда его спрашивали, чем он занимается. Руководящая должность, своя команда, проекты, в которые он вкладывался без остатка, решения, за которыми стояли месяцы труда, ответственность, к которой он давно привык и которую уже не отделял от самого себя. Он не просто выполнял обязанности — он действительно верил, что создает что-то важное, что его усилия имеют вес, что весь этот путь не случаен.

Первые дни после увольнения он почти не позволял себе думать об этом всерьез. Срабатывала внутренняя собранность, выработанная годами: если случилась проблема, значит, нужно действовать. Пока ты действуешь, кажется, будто ситуация еще находится под контролем. Эта иллюзия и удерживала его на плаву.

Максим делал все правильно. По крайней мере, так ему казалось. Каждое утро он садился за ноутбук, как раньше садился за работу, только теперь его рабочим процессом стал поиск новой работы. Он обновлял резюме, переписывал сопроводительные письма, мониторил вакансии, отмечал компании, куда уже отправил отклик, и компании, куда собирался отправить его сегодня.

На собеседования он надевал правильную рубашку, следил за голосом, улыбался в нужных местах, был вежлив, собран, убедителен. Он говорил о своем опыте, о навыках управления, о проектах, о достигнутых результатах.

Иногда после очередного разговора ему даже казалось, что все прошло хорошо. Он ловил себя на осторожной мысли: может быть, на этот раз получится. Может быть, уже скоро все вернется в норму.

Так прошло три месяца.

Девяносто дней отказов — иногда вежливых, иногда молчаливых, что было даже хуже. Девяносто дней, когда мысли ходили по одному и тому же кругу: недостаточно опытен, недостаточно хорош, недостаточно нужен, что-то не так именно с тобой. И каждый новый круг был чуть теснее предыдущего, чуть невыносимее.

Именно тогда, в промежутке между очередным отказом и очередным утром, когда нужно было снова открывать ноутбук, Максим начал замечать, что держится уже не за надежду. Он держался просто по инерции — потому что не знал, что ещё делать, а останавливаться было страшнее, чем продолжать идти.

Следующей ушла жена.

Это произошло не в ссоре, не на пике какого-то большого скандала и даже не после особенно тяжелого разговора. Ольга сказала это вечером, когда Максим вернулся с очередного собеседования — усталый, с привычно натянутой улыбкой и заранее заготовленным ответом на вопрос «ну как там».

Но вопроса о новой работе от Ольги не последовало. Вместо него — тихие, ровные слова о том, что они давно чужие, что она выходила замуж за совсем другого человека, и что всё уже решено. Она говорила спокойно, буднично — так говорят о вещах, которые давно перестали быть вопросом и стали просто фактом, не требующим ни обсуждения, ни чьего-то согласия.

Максим слушал и сначала даже не понимал, что должен сказать в ответ. Возможно он знал, что Ольга права. А возможно чужие мужские ботинки, аккуратно задвинутые в обувницу в прихожей, сказали за него всё остальное.

Новая реальность уже успела устроиться в этом доме, занять свое место, и только Максим все еще запаздывал в понимании того, что происходит. Ботинки ничего не объясняли, но после них объяснений уже и не требовалось.

Саша осталась с матерью — так решил суд, и так, если отбросить эмоции, подсказывал здравый смысл. Максим не спорил, не пытался изображать борьбу за справедливость и не цеплялся за формальные возможности оспорить решение. Он понимал, что в глазах любого постороннего наблюдателя все выглядело логично. У него не было стабильной работы, не было устойчивости, не было той опоры, которая особенно важна, когда речь идет о ребенке. Ольга, как ни крути, могла дать Саше больше предсказуемости, больше порядка, больше привычной жизни.

Он видел Сашу по воскресеньям — аккуратно, по договорённости, в рамках того самого «графика общения с ребёнком». Саша приходила с рюкзаком и взглядом человека, который пока не понял, как себя вести в новых обстоятельствах. Максим тоже пока не понял. Они вместе смотрели мультфильмы, ели пиццу, ходили в парк — и всё это было настоящим, тёплым, но коротким. В воскресенье вечером он снова отвозил её домой и снова возвращался в тишину.

Работу курьера Максим нашёл не от вдохновения — и даже не от отчаяния, скорее от усталости сопротивляться очевидному. Деньги заканчивались методично, гордость к тому моменту уже научилась молчать, а приложение с вакансиями само подсунуло нужное объявление в нужный вечер — когда Максим сидел на кухне с холодным чаем и смотрел в одну точку. Он заполнил анкету и через два дня вышел на первую смену.

Сначала работа воспринималась как временная мера — пауза между настоящей жизнью и тем, что должно было начаться, когда всё наладится. Он говорил себе: это ненадолго.

Но потом что-то начало меняться — тихо, почти незаметно, как меняется освещение в течение дня: вроде бы не следишь, а потом вдруг понимаешь, что уже вечер.

Максим обнаружил, что тело в движении не оставляет голове выбора. Когда ноги крутят педали, маршрут прописан в экране телефона, а следующая точка уже мигает на карте — мысли не успевают сбиться в привычный тягостный клубок. Они просто не умещаются.

Движение вытесняло всё лишнее. Это оказалось лекарством.

Он ездил по городу с раннего утра до позднего вечера, в любую погоду. Звонил в чужие двери, передавал незнакомым людям пакеты с едой, букеты цветов, лекарства, однажды — торт в форме динозавра, который строго-настрого требовалось везти горизонтально, и Максим всю дорогу держал его на вытянутых руках, как что-то хрупкое и важное, хотя понятия не имел, для кого этот торт и по какому поводу. Ему говорили «спасибо» — иногда рассеянно, иногда с настоящей теплотой. Иногда не смотрели вовсе: просто забирали пакет и закрывали дверь, и это тоже было по-своему честно. Он был частью чужого дня — маленькой, необязательной, легко заменимой. И в этой необязательности было что-то неожиданно освобождающее. Впервые за долгое время от него ничего не ожидали, кроме одного: просто привезти и не опоздать.

Максим и не заметил, как втянулся.

И почти поверил, что жизнь снова простая и понятная — маршрут, адрес, дверь, улыбка, следующий маршрут.

Но жизнь, как уже было сказано, меняет маршруты без предупреждения. Так было и в этот раз...

Глава 1. Заказ №1847

Дождь барабанил по капюшону, но Максим не замечал этого — на скорости капли били в лицо горизонтально, и это было даже приятно, если не задумываться о том, что куртка давно промокла насквозь. Его электровелосипед — тяжёлый, с потёртым рулём и наклейкой на раме, которую он так и не отодрал до конца, — уверенно держал ритм, мотор тихо гудел на подъёме, и в этом гудении было что-то почти успокоительное. Тридцать четыре года, оранжевая куртка службы доставки «ЕдаВдом», термосумка на багажнике с тремя заказами и маршрут, который он давно выучил наизусть лучше, чем навигатор.

Была в этой работе одна вещь, которую он не стал бы объяснять постороннему, — ощущение города как чего-то живого и понятного. Курьеры вообще знают город иначе, чем все остальные люди: не по названиям улиц и станциям метро, а по запахам, звукам, мелким деталям, которые складываются в собственную карту — точную и личную. Максим знал, где дворники не чистят тротуар от листьев и снега, и где лучше заранее объехать, знал, в каком переулке пахнет свежим хлебом из пекарни, знал, как меняется свет на всех светофорах в разное время суток и в какую сторону здесь дует ветер в октябре. Город открывался ему не так, как открывается туристу или водителю за стеклом, — а изнутри, на уровне лица, со всеми запахами, сквозняками и чужими историями, которые никогда не получится узнать до конца. И это было единственным, что по-настоящему принадлежало ему.

— Через триста метров поверните направо, — произнёс голос из наушника, и Максим поворачивал раньше, чем фраза успела закончиться.

Навигатор он держал включённым скорее по привычке, чем по необходимости. За три года он изъездил этот район так основательно, что мог бы восстановить его план по памяти с точностью до арки и мусорного бака.

Сегодня один из самых обычных дней Максима Соколова: восемь часов на дорогах, двадцать три доставленных заказа, три скандала с недовольными клиентами — еда недостаточно горячая, хотя термосумка держит температуру лучше, чем любая домашняя кастрюля. И Максим это знал, но объяснять не пытался, потому что давно понял: люди, которые скандалят из-за остывшей еды - скандалят не из-за еды. Один прокол колеса на выезде из промзоны — в самом неудобном месте, разумеется, — и усталость, въевшаяся так глубоко, что казалось, она стала частью его ДНК.

Когда-то, в другой жизни, которая теперь была выдумкой или чужим сном, Максим Соколов был менеджером по продажам в небольшой, но перспективной IT-компании, носил деловые костюмы, ездил на новенькой иномарке и верил, что впереди только рост, развитие, успех. Он приходил домой к жене Ольге и пятилетней Сашке, целовал их обеих, чувствуя себя добытчиком и защитником, мужчиной, который контролирует свою судьбу.

Потом компания обанкротилась, Максим три месяца безуспешно искал работу, отправляя резюме в никуда и получая вежливые отказы. Ольга же всё чаще смотрела на него с плохо скрываемым разочарованием, сравнивая с Андреем, его бывшим коллегой, который вовремя сбежал с тонущего корабля и устроился в крупную корпорацию на зарплату с четырьмя нулями. Развод был быстрым и унизительным – Максим не стал сопротивляться, понимая, что действительно не может дать Саше того, что даст Андрей: новые игрушки, платную школу, летний отпуск на курорте. Он просто расписался в нужных бумагах, съехал в однокомнатную квартиру на окраине и устроился курьером, потому что там брали без вопросов и долгих собеседований.

Это было три года назад, и с тех пор Максим словно завис в подвешенном состоянии между прошлой жизнью, которая закончилась, и будущим, которое так и не начиналось.

Телефон пиликнул, выводя на экран новый заказ: элитный жилой комплекс «Панорама», двадцатый этаж, квартира 152, суши-сет «Романтик» на двоих и бутылка элитного дорогого шампанского. Максим машинально взглянул на сумму заказа и присвистнул – восемь с половиной тысяч, его трехдневный заработок. Явно особенный вечер у кого-то, подумал он без особых эмоций, разворачиваясь в сторону центра города.

«Панорама» встретила его подсвеченным золотистым светом фасадом, консьержем в ливрее, который окинул промокшего курьера снисходительным взглядом, и мраморным холлом, где пахло дорогими духами и чужими деньгами. Максим привычно прошёл к служебному лифту – парадным входом курьерам пользоваться не разрешалось, чтобы не смущать жильцов своим плебейским видом – и нажал кнопку двадцатого этажа, чувствуя, как мокрая куртка неприятно липнет к спине.

Коридор на двадцатом этаже был широким, устланным толстым ковром приглушённого бежевого цвета, стены украшали репродукции импрессионистов в тяжёлых рамах, а под потолком мерцали хрустальные бра, отбрасывая мягкие тени. Максим нашёл квартиру 152 и нажал на звонок, услышав приятную мелодичную трель внутри.

– Входите, дверь открыта! – донёсся из-за двери взволнованный женский голос, в котором явственно читались нотки истерики, плохо сдерживаемого отчаяния.

Максим нахмурился. Обычно клиенты не приглашали курьеров внутрь — предпочитали забирать заказы у порога, не впуская чужого человека дальше коврика. Это был негласный, но почти универсальный ритуал: дверь приоткрывается ровно настолько, чтобы принять пакет, короткое «спасибо», и всё. Но голос звучал так растерянно, почти по-детски беспомощно, что Максим инстинктивно толкнул дверь и шагнул внутрь — ещё не успев решить, стоит ли это делать.

Он оказался в просторной прихожей, откуда открывался вид на огромную гостиную с панорамными окнами во всю стену. За стеклом горел ночной город — россыпь огней, уходящих вдаль, мокрые крыши, размытые отражения фонарей в лужах. Снаружи лил дождь. Здесь было тихо.

То, что он увидел, заставило его замереть и забыть разом о промокшей насквозь куртке, о термосумке в руке, о том, что следующий заказ уже ждёт.

У окна, спиной к городу, стояла женщина в длинном чёрном платье, облегающем точёную фигуру, с безупречной причёской из уложенных волнами каштановых волос и изящными босыми ногами на паркете цвета слоновой кости. Она обернулась в пол-оборота на звук его шагов, и Максим увидел лицо, которое можно было назвать классически красивым – правильные черты, большие карие глаза, точёные скулы, – но именно сейчас это лицо было искажено гримасой, в которой боль смешивалась с яростью, отчаяние с гордостью.

Тушь размазалась тёмными дорожками по щекам. Помада стёрлась, обнажив бледные, плотно сжатые губы. Глаза покраснели от слёз, которые она, судя по всему, позволила себе совсем недавно — и уже успела пожалеть об этом. В руках она держала бокал с недопитым красным вином, и руки дрожали так, что жидкость плескалась у самых краёв, грозя вот-вот перелиться.

Она посмотрела на него.

Максим опустил глаза в пол. Это произошло само собой, помимо всякой воли — взгляд просто соскользнул вниз и застрял там, не в силах подняться обратно.

Но он успел разглядеть её и теперь не мог не думать о ней.

Он работал в этом районе уже третий месяц. Объездил каждый двор, знал, в каком подъезде не работает домофон, в каком лифте кнопка третьего этажа нажимается только с усилием. Доставлял сюда еду, цветы, лекарства — сотни раз, сотням людей. Как получилось, что он ни разу не видел её? Неужели за всё это время она ничего не заказывала? Или просто как-то разминулись — он приезжал в её отсутствие, она открывала дверь кому-то другому из смены? Или возможно он доставлял ей заказ, но не запомнил?

Не может быть, думал он, упорно глядя в паркет. Такие лица не забываются. Её лицо он бы точно запомнил — это было лицо и образ его мечты в голове.

Он одёрнул себя. Стоп. Перед ним стояла явно расстроенная девушка, сейчас не время и не место для подобных мыслей.

– Вы... – она замолчала, глядя на него с каким-то отчаянным недоумением, словно внезапно забыла, зачем вообще его впустила. – Простите. Я думала... не важно.

Голос её звучал тихо и чуть хрипловато — так звучит голос после долгого молчания или после слёз, которые пытались сдержать. Но именно этот голос вдруг привёл мысли Максима в порядок. Он остро и отчётливо осознал себя — промокшую куртку с логотипом сервиса доставки, термосумку в руке, помятый вид человека, который провёл на ногах десять часов под дождём. Осознал всю очевидную нелепость этой картины: она — и он. Этот зал с панорамными окнами — и его мокрые кроссовки на её паркете цвета слоновой кости.

Максим осторожно поставил термосумку на пол и выпрямился.

— Ваш заказ, — произнёс он максимально нейтральным тоном, доставая пакет. — Восемь тысяч четыреста семьдесят рублей. Оплачено картой онлайн.

Он протянул пакет и добавил — уже тише, почти против воли:

— Если хотите, могу...

– Знаете, какой сегодня день? – внезапно перебила она, и в её голосе прорвалось что-то истерическое, почти звериное. – Сегодня моя годовщина свадьбы. Вернее, должна была быть. Я встала в шесть утра, три часа провела в салоне красоты, купила это чёртово платье за полторы сотни тысяч. А он... – она засмеялась, и этот смех был страшнее любых слёз, – он позвонил час назад. И знаете, что сказал?

Максим молчал, понимая, что женщине не нужен его ответ, ей нужно выговориться, выплеснуть боль на кого-то, даже если это случайный курьер, который появился не вовремя.

– Он сказал: «Прости, Алина, но я встретил другую. Кого-то настоящего. С тобой всё слишком правильно, слишком идеально. Я задыхаюсь рядом с тобой». – Она отпила из бокала, вино пролилось на платье, оставив тёмное пятно на груди, но она, казалось, даже не заметила. – Три года отношений. Три года! Я познакомила его с отцом, со своими подругами, помогла получить должность в нашей компании. А он встретил другую.

Максим стоял посреди чужой гостиной, держа в руках пакет с суши для двоих, которые теперь никто не будет есть вместе, и вдруг почувствовал острое, почти физическое сочувствие к этой незнакомой женщине в дорогом платье с размазанной тушью. Он узнавал в её глазах то, что видел в зеркале последние три года – боль предательства, унижение от собственной ненужности, ярость на весь мир и на себя самого.

– Суши остынут, – произнёс он наконец, понимая абсурдность своих слов, но не находя ничего более уместного.

Она посмотрела на него, потом на пакеты в его руках, потом снова на него, и вдруг её лицо исказилось в гримасе, которая могла стать и плачем, и смехом.

– Заказ на двоих, – прошептала она. – Я заказала суши-набор для идеальной пары. Боже, какая же я идиотка.

Максим сделал шаг вперёд, сам не понимая, что собирается сказать, но в этот момент женщина – Алина, как он теперь знал – подняла на него глаза, полные такого отчаяния, что у него сжалось сердце.

– Вы бы... – она запнулась, явно борясь с собой. – Вы бы могли остаться? Я знаю, это безумие, вы совершенно чужой человек, но я не могу сейчас быть одна. Не могу. Я заплачу сколько нужно, хоть десять тысяч, хоть двадцать. Просто... просто не уходите. Пожалуйста.

И Максим Соколов, тридцатичетырёхлетний курьер службы доставки, который давно перестал верить в спонтанные решения и внезапные повороты судьбы, вдруг услышал, как его собственный голос произносит слова:

– Мне не нужны деньги. Я останусь просто так.

Глава 2. Ужин, которого не должно было быть

Алина смотрела на него так, словно он только что произнёс фразу на незнакомом языке, пытаясь понять, не издевается ли этот промокший курьер в оранжевой куртке над её горем, но что-то в его лице – усталые морщины у глаз, грустная складка у рта, взгляд человека, который сам знаком с болью, – заставило её медленно кивнуть и опустить бокал на журнальный столик рядом.

– Тогда хотя бы снимите куртку, – произнесла она тише, голос её дрожал, но она явно пыталась взять себя в руки, вернуть хоть какое-то подобие контроля над ситуацией. – Вы промокли насквозь. Сейчас принесу полотенце.

Она исчезла в глубине квартиры, оставив Максима одного в огромной гостиной, где каждая деталь кричала о деньгах и вкусе: итальянский диван белого цвета, на котором, вероятно, боялись сидеть в джинсах; абстрактные картины в алюминиевых рамах; торшер причудливой формы, напоминающий гигантского журавля; книжные полки из тёмного дерева, заставленные томами в дорогих переплётах, которые выглядели слишком новыми, чтобы их действительно читали. Максим стянул мокрую куртку, повесил её на спинку стула обеденного стола – стола, накрытого на двоих, со свечами в серебряных подсвечниках и белоснежной скатертью, – и почувствовал острый укол неловкости от контраста между своей мятой футболкой с выцветшим логотипом и этим миром безупречной роскоши.

– Вот, – Алина вернулась с большим махровым полотенцем и протянула ему, и Максим заметил, что её руки всё ещё дрожат. – Меня зовут Алина. Алина Вершинина. И спасибо. За то, что остались. Я понимаю, как странно это выглядит.

– Максим, – представился он, вытирая волосы полотенцем. – Максим Соколов. И не так уж странно. Иногда легче говорить с незнакомцем, чем с теми, кто знает тебя слишком хорошо.

Она посмотрела на него внимательно, словно впервые действительно увидела, и в её глазах мелькнуло удивление.

– Вы не похожи на курьера, – произнесла она медленно, опускаясь на диван и поджимая под себя ноги в жесте, который был удивительно по-детски беззащитным для женщины в вечернем платье за полторы сотни тысяч. – То есть, извините, я не хотела...

Максим усмехнулся, присаживаясь на край дивана, оставляя между ними безопасное расстояние, и начал раскладывать на журнальном столике контейнеры с суши, палочки, имбирь, васаби – всё то, что должно было стать романтическим ужином, а превратилось в странную трапезу двух несчастных людей.

– Когда-то я был менеджером по продажам в IT-компании, – сказал он, открывая бутылку минеральной воды, которую обнаружил рядом с шампанским. – Носил костюмы, ездил на деловые встречи, строил презентации. Но компания обанкротилась, жена ушла к более успешному мужчине, и вот я здесь. Третий год развожу еду по чужим квартирам и думаю о том, в какой момент моя жизнь свернула не туда.

Алина замерла, глядя на него с неожиданным пониманием в глазах.

– Она ушла, потому что вы потеряли работу? – спросила она тихо, и в её голосе не было снисхождения, только искренний интерес.

– Она ушла, потому что я перестал быть тем, в кого она влюбилась, – ответил Максим, удивляясь собственной откровенности, но что-то в этой ситуации – абсурдность, нереальность, ощущение, что они оба находятся вне обычной жизни, – развязывало язык. – Уверенным, успешным, с планами на будущее. Я превратился в неудачника, который три месяца сидел дома, рассылал резюме и получал отказы. Она смотрела на меня так, словно я предал её, не оправдал ожиданий. И, наверное, она была права.

– Нет, – резко возразила Алина, и в её голосе прорезалась сталь. – Она не права. Если любишь человека, то любишь его не за успех или деньги. Любишь просто так. Потому что он – это он. Со всеми падениями и взлётами. Любовь – это когда остаёшься, а не когда сбегаешь при первых трудностях.

Максим посмотрел на неё – на размазанную тушь, на пятно вина на дорогом платье, на босые ноги и дрожащие руки – и вдруг понял, что за фасадом роскоши и безупречности скрывается такая же потерянная душа, как и он сам.

– Ваш жених сказал, что вы слишком правильная, – произнёс он осторожно, протягивая ей палочки для суши. – Что это значит?

Алина взяла палочки, долго смотрела на них, словно забыв, для чего они нужны, потом вдруг рассмеялась – коротко, без радости, почти болезненно.

– Это значит, что я всю жизнь делала то, что должна была делать, а не то, что хотела, – сказала она, беря ролл с лососем и рассматривая его, будто видела впервые. – Училась на пятёрки, потому что отец требовал быть лучшей. Поступила в престижный университет, потому что так было правильно. Пошла работать в папину компанию, потому что он строил для меня карьеру. Встречалась с Денисом, потому что он был из нашего круга, потому что отец его одобрил, потому что все говорили, какая мы красивая пара. И знаете что? Я ни разу за тридцать лет не сделала ничего спонтанного, безумного, неправильного. Ни разу не позволила себе быть просто... живой.

Она откусила кусочек ролла, прожевала медленно, потом вдруг сморщилась и рассмеялась по-настоящему – звонко, с нотками истерики, но уже без прежней боли.

– И вот результат. Тридцать лет правильной жизни, и я сижу одна в квартире, которую выбрал отец, в платье, которое одобрила мать, с незнакомым курьером, потому что жених, которого я, если честно, даже не любила по-настоящему, сбежал за час до нашего ужина в честь годовщины свадьбы. Идеальная картинка идеальной жизни.

Максим жевал свой ролл – «Филадельфия», его любимый, хотя он редко мог себе позволить такую роскошь – и думал о том, как обманчивы внешние атрибуты успеха. Вот сидит красивая женщина, у которой есть всё, о чём он мог только мечтать, – деньги, статус, красота, перспективы, – а в её глазах та же пустота, что и в его собственных.

– Вы сказали, что даже не любили его по-настоящему, – заметил он, наливая минеральную воду в бокалы, из которых они должны были пить шампанское. – Тогда почему соглашались на свадьбу?

Алина долго молчала, глядя в окно на раскинувшийся внизу город, где в тысячах квартир жили тысячи людей со своими радостями и драмами, успехами и поражениями.

– Потому что так было правильно, – прошептала она наконец. – Потому что мне тридцать, и все подруги уже замужем. Потому что отец постоянно намекал, что пора остепениться. Потому что Денис был хорошим человеком – ну, я так думала до сегодняшнего дня – надёжным, из нужного круга, с нужными связями. Я думала, что любовь придёт потом. Что она не так важна. Что важнее стабильность, уверенность в завтрашнем дне.

– И как вы себя сейчас чувствуете? – спросил Максим, и в его голосе не было иронии, только искренний интерес. – Облегчение или боль?

Она повернулась к нему, и в её глазах блеснули новые слёзы, но на этот раз она не пыталась их скрыть.

– Не знаю... Наверное облегчение, – призналась она, и голос её дрожал. – Боже, я чувствую облегчение, и от этого мне ещё хуже. Что со мной не так? Почему мне не больно по-настоящему? Почему я не плачу о потерянной любви, а чувствую, что с моих плеч сняли груз? Какая я после этого женщина?

Максим положил палочки и неожиданно для себя самого взял её руку – просто так, в порыве сочувствия и понимания.

– Честная с собой женщина. Знаете, в чём разница между нами и большинством людей? Мы хотя бы не врём себе. Я знаю, что моя жизнь – это провал. Не пытаюсь изобразить, что всё нормально. А вы только что поняли, что строили жизнь не для себя, а для чужих ожиданий. И это не слабость – признать правду, даже если она неудобна.

Алина сжала его руку в ответ, и они сидели так несколько секунд в тишине, нарушаемой только шумом дождя за окном и далёким гулом города.

– Расскажите мне о вашей дочери, – попросила она вдруг, отпуская его руку и снова беря палочки. – Вы упомянули, что жена забрала её. Как часто вы видитесь?

Лицо Максима потемнело, и Алина сразу поняла, что коснулась больной темы.

– Раз в месяц, – ответил он глухо. – По решению суда. Саше сейчас восемь. Она живёт с матерью и её новым мужем. У неё есть своя комната, игрушки, няня, занятия английским и фигурным катанием. Когда она приезжает ко мне в однушку на окраине, я вижу, как она старается не показывать, что ей тесно и скучно. Она вежливо играет со старыми игрушками, которые я покупаю на распродажах, улыбается, когда я готовлю макароны с сосисками, потому что не могу позволить себе стейки, которые ей готовят дома. И самое страшное – я вижу в её глазах жалость. Она жалеет меня. Моя восьмилетняя дочь жалеет своего отца-неудачника.

Голос его сорвался на последних словах, и Алина увидела, как он сжал кулаки, борясь с подступающими эмоциями.

– Она любит вас, – сказала Алина тихо, но уверенно. – Дети не умеют врать в своих чувствах. Если она приезжает, играет, улыбается – значит, ей важно быть с вами. Очевидно рядом с вами она чувствует себя нужной.

– Откуда вы знаете? – Максим посмотрел на неё с вызовом. – У вас есть дети?

– Нет, – Алина покачала головой. – Нет детей. Денис хотел подождать, пока я не стану партнёром в компании, пока мы не купим дом, пока не будет «подходящее время». Теперь я понимаю, что подходящего времени никогда не было бы. Он не хотел детей. Он хотел правильную картинку успешной жизни, а дети портили эту картинку криками, бессонными ночами и непредсказуемостью.

Они доели суши в молчании, каждый думая о своём, и Максим вдруг осознал, что не чувствует себя чужим в этой роскошной квартире. Не чувствует привычной горечи от контраста между её жизнью и своей. Вместо этого он чувствовал странную близость, словно они были двумя путниками, заблудившимися в лесу и случайно встретившими друг друга у костра — людьми, которым больше незачем притворяться, потому что хуже уже не будет. Эта мысль почему-то успокаивала и пугала одновременно, открывая дверь в пространство, где социальные различия теряли смысл перед лицом человеческого одиночества.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.