# Гиарат

Дэниел Хорн

Это был очередной скучный поход к торговой бухте; Илл всего-то хотел пополнить запасы, и он даже помыслить не мог, что в этот день его судьба переменится навсегда и будет неразрывно связана с противостоянием мира живых с миром противоестественного, а это значит – мечта Илла наконец-то сбудется.

## ЧАСТЬ I. ГРАУ-ХАЛЛО̀Т

Среди цепей промёрзших грозных гор,
Где бездну скрыла снега пелена,
Ворвался жуткий вихрь внутрь её нор
И вырвал Нечто из объятий сна.
Оно от всех таилось в древней тьме -
Вселенский мор, кой там давно забылся.
Разверзлись стены в стылой той тюрьме,
И к свету… мерзкий Узник устремился.

## Глава 1

Этот поход к торговой бухте путник не забудет никогда; Ѝллион, как повелось за последние несколько лет, намеревался пополнить запасы еды, материалов и голов скота, но шедший на изъеденных голодом ногах служитель Гиарата даже помыслить не мог, что именно сегодня привычная жизнь перевернётся с ног на голову и наяву свяжется с противостоянием естественного с миром противоестественного. Это сулило всему сущему только одно: скоро распахнётся небесная дыра и наконец исполнит заветное желание Илла – исторгнет потустороннее.

Путь Иллиона пролегал на север вдоль западного подножия массива гор Ардегантов – в шутку прозванных им «нижней челюстью гигантского дракона» – меж зубов которых непрерывно проходило дыхание сухого ветра, расстилавшееся дальше на запад, вглубь печально-известной пустынной долины. Когда-то эти горы и равнина считались единым краем и величали его – Гра̀у-Халло̀т. Об этом названии Илл узнал из библиотеки Гиарата, и оно вызывало у исследователя больше вопросов, чем давало ответов. Название это оказалось настолько старинным, что упоминание его удалось встретить всего на нескольких чудом доживших до сегодняшних дней картах. Иллиону повезло найти вместе с одной из карт заметку к ней, написанную почти пятьсот лет назад неким картографом Брезаном. В заметке автор не только представил подробнейшее описание местности, но и переводы названия края на разные языки, и был в этой записи абзац, который Илл с интересом перечитал несколько раз к ряду.

«Это последнее, что напишет моя морщинистая рука, ибо я не хочу тратить остаток отведённого мне драгоценного времени на описание того отвратительного мертвеца, в которого превратилась некогда пышущая жизнью и красками равнина. За последние двадцать семь лет природа востока материка Антал изменилась до неузнаваемости, и я не понимаю, ЗА ЧТО БОГИ! так жестоко наказывают нас? Мой дом истлел окончательно, как и его суть, потому что с эваморту (языка давно вымершего и до нас населявшего материк народа Эваримов) «Грау-Халлот» означает – Обитель Плодородия. Теперь же это Обитель Бесплодной земли.»

Эта часть заметки часто побуждала Иллиона к раздумьям о том, какой вид мог бы открыться его взору пятьсот лет назад? Деревья, трава, живность, перемены погоды, звуки природы, разговоры, музыка, всё это разнообразие жизни Илл помнил только по детству, когда рос в родительском доме на окраине торговой бухты, куда он прямо сейчас держал путь. Родной дом уже давно заняли новые хозяева, а долг служителя Гиарата не позволял ему задерживаться надолго на другом берегу реки, поэтому детские воспоминания тускнели всё сильнее от года к году, а некоторые вещи он уже и вовсе позабыл. Теперь его дом – «Обитель Бесплодной земли», которую заслуженно нарекли Пепельной Пустошью, и причина тому далеко не враждебность местной погоды, а вид мертвенной земли, покрытой так раздражавшим Иллиона песком цвета пепла. Нынешнее же название края подходило ему не хуже предыдущего, потому что вид удручающей серой равнины лучше любых наставлений мудрых стариков предупреждал путников – здесь на своих двоих долго не ходят. Но не стоит недооценивать такую вещь как стремление к выживанию, ведь этот край света, раскинувшийся в южно-восточной части материка Антал на фоне массива раскалённых солнцем гор, всё ещё оставался обитаем. Многие из жителей материка наивно полагали, что в пустыне влачили жалкое и очень короткое существование несколько сотен (на самом деле их осталось не больше шести десятков) изгнанных туда преступников или беженцев, которые вскоре «сгорали», на смену им приходили другие, и так до бесконечности. Что-ж, когда-то это действительно было правдой, но за три столетия в бытие Пепельной Пустоши многое изменилось.

Взять хотя бы то, что ни в чём не повинный, верный долгу и сообществу Иллион ради выживания себя и близких в 22 года был вынужден пересекать пустыню, а вместе с этим превозмогать жару, голод вкупе с жаждой, и нести свои 51 килограмм по суровейшему месту на материке, оставляя от избитых песком и камнем сандалий частые следы, которые удушливый ветерок без устали заметал пеплом мертвенной земли. Судьба жестоко отнеслась к Иллу, но служитель никогда не жаловался, хоть весь его внешний вид кричал об обратном. Со стороны он казался жалким бродягой; сухое лицо, которое больше было покрыто пылью, чем щетиной, ноги прикрывали заплатанные тонкие штаны, державшиеся на туго завязанной вместо пояса верёвке, а тело – грязная рубаха с оторванными рукавами. Его длинные по костлявые плечи чёрные подвыгоревшие волосы торчали из-под второй рубахи, которую опытный путник обернул вокруг головы, чтобы уберечься от изнуряющих лучей солнца. Через плечо у него была закинута другая верёвка, связанные концы которой были продеты через дырки в верхней части старого кожаного мешка, заполненного, как считал Илл, только необходимыми для похода вещами и «грузом братской горькой ноши». Но не стоит судить сухожилие по мышце – в силе и целеустремлённости духа Иллиону на всей Пепельной Пустоши не было равных. Это мог подтвердить кто угодно из его окружения, ведь мало кто согласился бы посвятить себя защите обездоленных тариканцев и каждые полгода пересекать Пепельную Пустошь, чтобы раздобыть припасов, а самое главное – вернуться обратно.

Илл никогда и мимолётной мысли не допускал, что оставит общину и жестокий дом, но нельзя было сказать, что вылазки за пустыню не приносили ему благ. Прямо сейчас его разум был охвачен мыслями о водах реки Тафилы, отделявшей север Пустоши от земель Авлавейма, на северном берегу которой находилась торговая бухта. Иллион планировал добраться до реки через три дня, но ему уже нестерпимо хотелось кинуться в прохладную воду и ощутить её необычайный свежий вкус.

Грезив о встрече с Тафилой, Илл не заприметил камня на пути и, запнувшись, чуть было не упал, но его мысли о купании всё же свалилась куда-то в бездну разума. Теперь его вновь заскребла настырная жажда. Иллион всё оттягивал сделать хотя бы глоток воды, потому что старался сберечь каждую каплю из запасов, да и пить взятую воду ему не сильно хотелось, ибо она уже странно попахивала, а вчера вызвала в животе судорогу. Илл терпел жажду, как только мог, оттого всякий раз, когда неприятное чувство нарастало, он пытался отвлечься и окунал руку в сумку, на ощупь пересчитывая содержимое. Сверху две стеклянные бутылки с тёплой водой, рядом потрёпанный экземпляр двухстраничного Ксерната, тряпка, отполированная голова Вермила, а под ними – прохладное сокровище.

– Половина ступни в ботинке, пара ушей и две кисти рук, одна без мизинца. В этот раз получилось почти 8 килограммов человека, – в седьмой раз только за сегодня повторил Иллион.

Он достал из сумки покрытый патиной кусок бронзы в форме кисти человеческой руки, который он сам же отколол от одной из оставшихся в Гиарате статуй служителей, и приложил сплав к щеке. Чувство прохлады ласкало кожу и подстегивало Иллиона ускорить шаг. Отвлекающий манёвр вновь сработал, путник пока забыл о жажде, но в этот раз его мысли перекинулись на другие неприятные размышления о расточительности. В эту вылазку он намеревался продать на два куска бронзы больше, чем обычно, и выручить за них огромные, по мнению Иллиона, деньги – около 400 ида̀лов. Во все прошлые походы он позволял себе продавать бронзы не больше, чем на две сотни, но в этот необычайно жаркий и сложный год без ощутимых трат было никак не обойтись.

Иллион планировал закупить не только крайне необходимые мешки с плодородной почвой Авлавейма, десять свёртков семян овощей, несколько ящиков свечей, два рулона дешёвой ткани для заплаток, ещё одну кибитку, молодого пустынного коня (старичок Вирка совсем уже сдавал) и пятьдесят голов катаругов, чтобы отдать их на разведение единственному пастуху в деревне Тарик, у которого от стада после прошлогоднего нападения пустынных дикарей осталось только 5 голов. На эти траты ему с лихвой бы хватило 350 идалов, что уже было довольно много, а остальные деньги он хотел применить для важного дела.

Обитавшие за пределами Пепельной Пустоши вряд ли смогли в такое поверить, но даже пародия на жизнь в жестокой пустыне была переполнена рутинной работы, особенно у тех, кто служил в стенах когда-то величественной твердыни. Невзгод в Гиарате в этот год выдалось много, особенно после происшествия двухнедельной давности – всему виной обрушение одного из закрытых корпусов библиотеки и крупнейшего скального погреба, где в прохладе хранились запасы питьевой и хозяйственной воды. Именно поэтому Иллион в последнее время был особенно требователен к двум братьям по службе, которые и до этого неохотно исполняли свои обязанности. Моральный дух Густава и Дави слабел день ото дня, как их изголодавшиеся тела, на чьи костлявые плечи и без того была возложена одна из важнейших для всего Делилана миссий.

По этим причинам Иллион ещё за неделю до вылазки решил, что его люди заслужили небольшой разрядки, поэтому он взял из запасов на 4 килограмма бронзы больше, чем обычно. На оставшиеся после закупки всем необходимым деньги Иллион хотел впервые набрать настоящей еды, совершенно непохожей на осточертевшую жителям пустоши горькую плоть катаругов. Мясо дичи, кислые зелёные яблоки, хрустящий картофель, может даже вино. Восьмую долю этого добра он планировал принести в столовую и обрадовать измученных голодом братьев, а остальную часть отдать тариканцам за их многолетнюю и бескорыстную помощь служителям Гиарата.

Иллион, не хуже других знавший, каково терпеть голод, на самом деле продолжил бы голодать, ведь он верный солдат Гиарата, ему по долгу было положено превозмогать сложные времена, преодолевать любые тяготы и лишения, но всё же было то, что заставило его пойти на расточительные уступки. Его выбил из равновесия случайно услышанный неделю назад разговор Густава и Дави. Они хотели совершить нечто сродни предательству – сбежать из твердыни на поиски «лучшей жизни». Иллиону тогда нестерпимо захотелось взгреть этих двоих, но в нынешнем положении это могло внести раздор в их маленькое общество, ведь он прекрасно понимал – служители Гиарата, как и тариканцы, сейчас не живут, а откровенно выживают из последних сил. Поэтому он решил «выбить» из них мысли о побеге с помощью заботы, а не насилия.

Под хруст стебля колючей варты – единственных и обожаемых катаругами кустарников, которые растут в Пустоши – Иллион заметил возвышавшийся холм и верхушки окаменевших деревьев. В их кольцевом окружении ютилось солёное озеро, которое, если верить заметке картографа Брезана, когда-то было чистым и пресным источником минеральной воды. Теперь же оно было хранилищем солёного яда, который, как думал Иллион, и обратил в камень растущие вокруг озера деревья. Впрочем, одним полезным свойством это место всё ещё обладало – оно служило Иллиону ориентиром, ведь от него до Тафилы оставалось меньше трёх дней пути.

Илла вдруг пробрала тревога, будто рядом заплясал незримый беспокойный дух, предвещающий приближение чего-то величественного и, оттого, пугающего. Дабы взять себя в руки, Иллион снова принялся пересчитывать куски бронзы.

– Половина ступни в ботинке, пара ушей и две кисти рук, одна без мизинца. Почти 8 кило…

Иллион смолк от удивления, то что он прочувствовал кожей и тем более увидел собственными глазами никак не укладывалось у него в голове. На его руку упали две капли воды, которые в мгновение впитали серую пыль и застыли на предплечье. Их касание оказалось почти столь же бодрящим, как прыжок в прохладные воды Тафилы. Иллион с трепетом поднёс к ним вторую руку, но не успел он до них дотронуться, как задул холодный, чуть ли не морозный ветер, совсем непохожий на правящего в Пустоши удушливого собрата. В этот день Илл впервые за долгое время почувствовал, что такое мёрзнуть до дрожи, и это показалось ему настоящим чудом. Ветер резко ослаб и вновь стал удушливо-сухим, но это было лишь начало, ведь неожиданный раскат грома застал путника врасплох, и стал лишь началом чудесных капризов природы. На Иллиона упало ещё несколько капель, а потом ещё… ещё и ещё. Начался настоящий ливень, который вызвал у путника искреннюю, почти детскую, радость. Иллион поднял голову и широко раскрыл рот. Он жадно упивался ни с чем несравнимым нектаром небес, и, утолив настырную жажду, он, прямо как ребёнок, принялся танцевать и прыгать по округе, вопя во всё горло:

– Это дождь… дождь-дождь. Ливень! Вот капли, и вот капли, это Ливень! – Илл сунул руку в мешок и достал отполированную бронзовую голову Вермила. – Ты слышишь Вермил? Ливень!

– Слышу, слышу. – Ответил Вермил, внутренний голос Илла.

Иллион вернул голову в мешок, а затем посмотрел вверх. Он увидел в небе, словно из ниоткуда вздувшиеся пятна тёмно-серых туч. Вид этих небесных громадин заставил путника замереть в ожидании чего-то нехорошего. Вернулось ощущение грядущего катаклизма, даже воздух показался Иллиону настолько отяжелённым, что затруднилось дыхание, и это стало «первой каплей» жутких погодных перемен.

Начало темнеть так, будто бы наступала ночь, а вместе с каплями дождя посыпался мелкий и неприятно бьющий по коже град. Иллион прикрыл глаза, он не хотел отводить взгляда и пропустить даже маломальскую перемену в небе, и не прогадал. Открывшийся вид не только поражал, он откровенно внушал путнику страх, настолько чёрные тучи казались могущественными и монструозными. Но куда больше этого Илла ужаснул их размер, тучи растолстели так, что не было видно даже клочка чистого неба, они продолжали растягиваться на сотни, если не на тысячи километров, отчего казалось, что они теперь возвышались над всей Пепельной Пустошью, если уже не над всем материком. Но даже это явление померкло перед другим, поражающим серую обыденность зрелищем.

В океане чёрных туч заплясали всполохи фиолетового света, похожие на вспышки худых молний, и они мерцали, как показалось Иллиону, в такт биения его сердца. Поначалу это были огоньки размером с мелкий камень, но с ходом времени они утолщались и уже напоминали скользящие на фоне небосвода нити, которые исчезали так же быстро, как успели появиться. Илл к этому времени уже продрог до костей, стало почти невыносимо стоять на пустыре, и в этот миг мрачное небо озарилось отвратительным цветом, который путнику никогда не доводилось видеть, раздался ещё один раскат грома, но прозвучал необычнее прошлого. В голове у Илла зазвенело так, что он зажал ладонями уши и вскрикнул от боли. Звук был настолько истязающий, будто он вдарил по колоколу находясь прямо в куполе. Небо уже затопило вспышками, и они сближались, будто огни жаждали воссоединиться. Небеса готовились выплеснуть в этот мир свою ярость. Хоть нестерпимый звук в ушах и начал спадать, путник всё равно нутром почуял, что нужно было срочно найти укрытие. Но перед тем, как сорваться с места, Илл услышал спокойный голос Вермила:

– Разве не этого ты ждал?

– Чего «этого»? Катаклизма? Конца света?

– Ксернат, мой друг.

Слова Вермила, словно крепкие руки схватили самообладание и поместили обратно в Иллиона. Путник только сейчас понял, что назревающий катаклизм – это действительно то, чего он ждал всю свою жизнь служителя Гиарата. Он даже до сих пор до конца не верил в то, что предсказанное предками величайшее событие в мире выпало на его молодые годы и на сложнейший период для служителей Гиарата.

Илл сразу же после внутреннего разговора и полного осознания происходящего начал чеканить строчки двухстраничного Ксерната, те самые, которые написали сотни лет назад, и которые он уже давно выучил наизусть:

В небе перепутье расползётся,
И свяжет с мирами Делилан.
Тогда сама погода содрогнётся
И закрутит в тучах ураган.
Ксернат; Инитиум – Ст. 1

Иллион не переставая повторял четверостишие, терпеливо наблюдая за формированием чего-то похожего на сотканные из нитей мириады пурпурных сфер. Две из них надувались прямо над солёным озером (или где-то около него). Это было похоже на величественный небесный танец: фиолетовый, пурпурный, лиловый, сиреневый, пляска множества оттенков. Когда сферы, как показалось Иллу, окончательно надулись, вспышки куда-то пропали, и теперь настало время ярости, способной разорвать небосвод на куски. Сферы в миг заметно втянулись, и от этого вида Иллион всерьёз испугаться за свою жизнь. Путник хотел было лечь на землю и прикрыть голову руками, чтобы иметь хотя бы шанс на спасение от чего-то неизвестного, но не успел он дёрнуться, как увидел разрывающиеся пасти сфер. Всё небо пронзили тысячи пурпурных нитей, которые устремились далеко по сторонам, навстречу другим линиям, потянувшимся от тысяч других, взорвавшихся в разных уголках мира, круглых фигур. Взрывная пурпурная волна почти сшибла Иллиона с ног, но всё же она оказалась не смертельна, а даже наоборот – она подарила путнику чувство, будто он узрел нечто прекрасное. Пока Илл наслаждался происходящим, дождь с градом прекратились, но было всё ещё прохладно, хотя обжигающий мороз безвозвратно улетучился, как и ощущение первобытного страха перед масштабным стихийным бедствием.

За последние несколько минут Иллион испытал целый ворох эмоций: радость, счастье, трепет, страх, ужас, но теперь им завладела эйфория, потому что предсказание Ксерната продолжило сбываться от строчки к строчке. С расчищающегося неба, прямо с круглых расщелин, которые остались от взрыва сфер, на землю летели две фигуры. Одна здоровенная, похожая на какого-то четвероногого зверя с огромным хвостом, падала стремительнее нежели вторая, явно гуманоидная фигура, падение которой будто бы замедляло что-то похожее на небольшое фиолетовое облако. Пока Иллион наблюдал за падением неизвестных созданий, он повторял уже второй стих Инитиума:

В пурпуре вихря громовой раскат
в небесах двери перепутья распахнёт.
Чрез ходы эти как огней каскад
прибудут те, кто покой наш заберёт.
Ксернат; Инитиум – Ст. 2

– Хватит любоваться, беги к ним, – спокойно прозвучал Вермил.

– Завидуешь? Может тоже хочешь посмотреть?

– Я вижу то же, что и ты, у нас…

– Да, да, – перебил Вермила Иллион. – «У нас одна голова на двоих». Мог бы и подыграть, зануда.

– То, что ты носишь «мою голову» в мешке перестало быть смешным лет так 6 назад. А сейчас лучше соберись, нам ещё нужно добраться до летунов.

– Ты прав, погоди только.

Илл, не отводя глаз с падающих тел, сунул трясущиеся от возбуждения руку в сумку и быстро пересчитал её содержимое. Всё на месте, медлить больше было незачем, настало время идти навстречу переменам.

– Ну что, побежали? – возбуждённо спросил Илл.

– Ты беги, я догоню, – шутливо ответил Вермил.

Усмехнувшись Иллион сорвался с места и побежал на холм, прямо к месту возможного приземления небесных тел – солёному озеру.

До вершины холма Илл к своему удивлению добрался быстро, всему виной свежий воздух, который не вызывал скорой от подъёма отдышки, но и это была не единственная резкая перемена, ведь его нос всё ещё не атаковал сернистый запах соли. Обычно вонь начинала раздирать нос, а затем рот с горлом сразу на подъёме, а теперь только на верхушке до него донёсся еле уловимый серный душок.

Иллион начал осторожно сбегать с холма, потому что прямо у подножия начиналась чаща каменных деревьев, и каждая их ветка представляла серьёзную опасность. Однажды он немного не рассчитал скорость и почти налетел на ветку, целившуюся ему прямо в грудь, но Илл отличался ловкостью и только поэтому его сердце тогда не остановилось.

Кольцо каменных стелл начиналось с невысоких деревьев, поэтому всё ещё можно было разглядеть летящих к смерти существ, а падали они удивительно долго, путник даже не понимал, почему так происходит. Тем не менее Илл понял, что здоровенная зверина вот-вот приземлится прямо в глубь чащи, а гуманоид, как ему показалось, летел чуть дальше, и возможно он упадёт прямо в солёное озеро, где, если его вовремя не вытащить, соль точно высушит небесного незнакомца.

Иллион заключил, что бежать нужно левее, тогда он точно попадёт к месту падения животноподобного существа. Он вошёл в чащу и уверенно продвигался, укорачиваясь от острых веток, становившихся всё толще и выше деревьев. Эти каменные монстры, которые будто только притворяются деревьями, поистине сторожили все солёное озеро. Никто из тариканцев не смел входить в каменную чащу, но Иллион знал, в самом кольце деревьев нет ничего страшного, если не считать жары, которая исходила от плотно расставленного камня и сернистого запаха, опасность здесь таилась только в неосторожности движений – неудачный поворот и ты труп, недоглядел – ветка в глаз или сердце, и ты снова труп, ну или по крайней мере инвалид. Это удачный пример того, что нужно было знать о тонкостях жизни на Пепельной Пустоши – здесь толком ничего не пыталось никого убить, все погибшие в этом краю умирали только из-за глупости и неосторожности. Вот только сейчас дело обстояло совсем по-иному, два неопознанных существа летели прямо на пики каменных деревьев, если кому-то повезёт, то отделается переломами или ампутацией переломанных конечностей, но даже Иллион понимал насколько это маловероятно, особенно если падать с большой высоты. Но если вдруг, благодаря какому-нибудь высшему промыслу кто-то пережил бы падение, Илл готов был оказать помощь, а в полевой медицине он кое-что да понимал. Любовь к чтению позволила ему поднабраться теории по врачеванию, причём не только людей. Отчасти поэтому Иллион был готов пойти на всё, чтобы спасти сразу двух летящих с неба существ, и наставили его на это слова из второй строчки незаконченного третьего стиха Инитиума.

Не будь слеп в наивности:
Не все существа – чудовища,
Не все двуногие – человечны,
Не всё нев…

Иллион вдруг услышал звук, похожий на треск костра, становившийся всё громче, он казалось нарастал прямо над ним. Не успел Илл поднять головы, как в метрах десяти от него прогремел удар, после которого последовал жуткий диковинный вопль, а за ним множество чавкающих звуков. Через несколько секунд на землю упали три крупных части тела существа, окропив всё вокруг кровью и ошмётками внутренностей. Служителя обуял шок, настолько безжалостно неизвестное создание было разорвано каменными ветками на куски. Полумрак, который обеспечили разросшиеся над головой скопища веток, не позволил Иллиону рассмотреть, что это была за зверина, но существо точно было больше коня раза так в два. Иллу нестерпимо хотелось рассмотреть погибшего поближе, но увидев, что стало с существом, он решил не тратить время на умершего и со всех ног побежал к озеру.

Служитель надеялся, что гуманоид упадёт прямо в солёную воду, так у него были бы хоть какие-то шансы на спасение. Переломов и солевых ожогов, как думал Илл, гуманоиду избежать не получится, но лучше уж это, чем быть разорванным непоколебимым многовековым камнем. Чаща скоро должна была смениться берегом, но тут Иллион остановился и разразился дерущим кашлем, ядовитый запах сернистой соли прибыл собственной персоной.

Илл услышал, как что-то всё-таки упало прямо в воду. Прокашлявшись, Иллион, медленнее прежнего, побежал вперёд и наконец выбрался прямо к берегу. Ему (да и не только) несказанно повезло, летящий упал в воду рядом с берегом, водяные кольца и витавшая в воздухе фиолетовая дымка послужили отличным ориентиром. Но одной хорошей новости сразу же воспротивилась другая. Здесь воздух был пропитан удушливой вонью, поэтому надо было действовать, пока солёная вода окончательно не вытянула из тела «гостя» нужные для выживания силы.

Сказать, что Иллион уловил удачу за хвост – это ничего не сказать. Озеро большое, упади гуманоид ближе к противоположному берегу Иллу пришлось бы долго огибать берег и тогда спасать скорее всего пришлось бы солонину. Другим же везеньем оказался солнечный свет, монструозные тучи окончательно рассосались. Озеро освещало на удивление не жаркое солнце, а вокруг за происходящим надменно наблюдали самые высокие каменные великаны.

Иллион на бегу скинул с себя мешок, а затем рубаху с головы и стянул через голову вторую. Он ещё не прикоснулся к воде, но уже чувствовал, будто ему в рот засыпали несколько ложек соли. Невзирая на предстоящее жжение Илл с разбега прыгнул в воду, в почти растворившуюся фиолетовую дымку и обхватил качающегося на поверхности воды небесного гостя и загрёб к берегу. Всего через несколько взмахов он встал на твёрдое дно и, подхватив бессознательную жертву падения, поднял его из воды и понёс подальше от берега, туда, где солёный грунт переходил в пепельную землю. Иллион уже знал, что в руках у него не просто голый человек, а мальчишка, лет восьми, а может и двенадцати – Илл видел не так много детей, чтобы точно угадывать их возраст.

Положив мальчика на Землю, Иллион первым делом протёр глаза и откашлялся, а затем проверил дыхание и пульс мальчишки. Он определённо был жив. На вид у ребёнка не было ярко-выраженной деформации конечностей, грудная клетка вздымалась равномерно, без какой-то хрипотцы, доносящийся изо рта. Это показалось Иллиону невообразимым везением; мало того, что небесный гость выглядел целёхоньким, так он ещё, по всей видимости, упал в воду спиной, а когда соль вытолкнула его на поверхность, то он не успел наглотаться солёной воды. В целом Илл понимал, почему так произошло, мальчишку спасло непонятное фиолетовое облако, которое приняло на себя основной удар о плотную гладь воды. Но почему такое же облако не подхватило погибшего зверя, служитель не понимал, да и размышлять над этим у него не было времени, ведь расслабляться было ещё рано, это Иллион знал наверняка.

Спасатель метнулся за пожитками и первым делом достал из сумки бутыль, откупорил её и осторожно залил немного воды ребёнку в рот. Иллион просунул туда же палец и стёр возможную солёную корку. Он снова залил в рот мальчика воды, чуть приподнял его вбок и стукнул прямо между лопаток. Ребёнок закашлялся, изо рта вытекла вся вода с белыми минералами соли. Илла это обрадовало, он всё сделал как надо, прямо по трактату о первой помощи. Он вновь залил в рот мальчика воды, и тот, пусть и кряхтя, но выпил её. Это, по мнению Иллиона, был лучший исход событий, хоть ребёнок и продолжал пребывать без сознания.

Илл достал из мешка тряпку, которой он натирал голову Вермила, обильно смочил её водой, а затем протёр ею тело небесного гостя. Затем он надел на мальчика свою рубаху безрукавку, пришлось конечно повозиться, потому как малец хоть и был худой, но голода он точно в последнее время не знавал. Другое отличие от обитателей Пустоши заключалось в коже, у небесного человечка она была бледная, будто на неё давно не падало ни единого луча солнца, и если на ней не останется следов от соленых ожогов, то жгучее солнце Пустоши определённо выжжет на такой коже клеймо.

Иллион ещё раз смочил тряпку и протёр от солёного налёта уже свои тело и лицо, а затем выжал её и вернул обратно в мешок, после чего надел головную рубаху с целыми рукавами. Илл нехотя выпил немного воды, потому что представлял насколько трудным теперь будет его путь, после закупорил бутылку и вернул в мешок, не позабыв ещё раз пересчитать её содержимое. Всё оказалось на месте, поэтому служитель сразу же перекинул верёвку мешка через плечо, взял мальчика за руки, приподнял его, а затем выставил ногу в упор коленям мальчика и ловким движением оторвал его от земли и закинул себе на плечо.

– Думаешь о том же о чём и я? А, Вермил?

– Откуда он взялся?

– Да… но я не про это.

– Значит зверь.

– Значит зверь, – заключил Илл.

Тяжело вздохнув Иллион принял решение – торговая вылазка откладывается, ведь грянули серьёзные перемены. Осталось лишь вернуться в Тарик, а оттуда в Гиарат, ведь только там он сможет спокойно выходить мальчика и узнать, откуда он «свалился», а главное – зачем?

## Глава 2

Одиноко катившаяся по серой земле груженая кибитка с одной сухощавой лошадью в упряжке двигалась в сторону Турриса – крайней южной деревни земель Авлавейма. Широкоплечий гигант, каким казался кучер даже несмотря на исхудалость, гневно вглядывался в такого же измученного голодом спутника. Разгоряченный спор двух братьев по службе, но никак не по взглядам на жизнь, был громким, полным недовольства и раздражения. Напряжение в словесной рубке нарастало, пока повозка не угодила в выбоину и не подпрыгнула. Груз из железной мелочи и наваленных сверху старых книг звонко перемешался, и большая его часть нахлынула на борт, наклонив кибитку в сторону. Кучеру пришлось поумерить разговорный пыл и крепко схватить вожжи. Он потянул их к левому плечу, чтобы выровнять ход лошади, а затем скомандовал лёгким натяжением вправо, не дав повозке накрениться и потерять колесо.

– Етить твою, чуть не убились. Я из-за тебя зад ушиб, – раздраженно выкрикнул кучер. Натянув вожжи на себя, он застопорил старичка Вирку, чтобы дать ему отдохнуть и успокоиться после неожиданного для всех испуга.

– Ты свой зад мне не приписывай и зубы не заговаривай. Гус, я ещё раз повторяю, Мекхен всё расскажет Иллу, на кой ляд мы вообще заехали в Тарик? Ты же мяса мог и сам приготовить, я видел, у тебя был ещё целый кусок.

– Мясо было, говоришь… Ну да, это так, повод подвернулся. Понимаешь Дави, мне нужно было попрощаться с этими несчастными. Пусть и дальше гниют в этом своём Тарике, а Мекхен… Да хрен с этим пастушком, пусть рассказывает. Когда этот двухголовый вернётся мы будем уже далеко.

– Гус, мне кажется мы поступаем неправильно. Ладно ты Мека ради лишнего куска вырезки обманул, но зачем же так поступать с Иллиом? Получается… мы теперь воры, а… – хотел продолжить Дави, но был тут же перебит.

– А я ещё раз повторяю, мы не воры. Мы взяли только своё, понимаешь? Сво-ё! Только то, что наше по праву, а нам положена награда за все годы этой… «службы». Напоминаю тебе, брат мой, я прожил в Гиарате больше двадцати пяти лет и не жрал ничего акромя помоев и не видел ничего акромя бессмысленной работы и хрен знает на какой ляд мне нужной учёбы. Я заслужил всё то, что этими же руками положил в кибитку, потому что если бы не я, то всего этого уже давно бы не было. Какой же я вор, если беру то, что сохранилось благодаря мне и моим впустую растраченным годам? Разве ты так не думаешь? Дави, ты конечно славный малый, хоть и ростом не вышел, но у тебя точно в последнее время что-то с башкой. Ты же сам со мной всегда соглашался, или ты уже забыл почему решился уйти вместе со мной, а?

– Я согласился «просто уйти», ты не говорил, что ещё целую повозку нагрузишь, – виновато ответил Дави.

– Ну так, ты уже два дня как в курсе, но всё равно сидишь рядом и продолжаешь грызть мою печёнку. Ты же понимаешь, что мне на твою совесть насрать? Не ну если ты такой дохера честный, то может пойдешь один? Я тогда сам всё продам и оставлю деньги себе. Согласен? – ехидно спросил Гус. – Молчишь? Я так и думал.

– Есть ли хоть что-нибудь, на что тебе не всё равно?

– Конечно! На себя мне не насрать, – гордо ответил Гус. – Ну и на деньги, которых у меня конечно отродясь не было, но теперь, – кучер звучно постучал по борту кибитки, – скоро они у меня будут… точнее у нас, бра-тец, – иронично закончил Густав. – Давай уже кляча, быстрей!

– Оставь Вирку в покое, он итак уже еле копытами двигает. Он так много для нас сделал и даже его тебе не жалко?

– С чего бы это? Это же просто старая лошадь.

– Ты разве не видел, что Илл ему могилу вырыл и даже камень выточил? Он нам Вирку не простит.

– Слушай, жалостливый ты мой, давай так, ты затыкаешься, а я тебе обещаю, что как только мы приедем в Туррес, я продам его какому-нибудь селянину. Договорились?

– Кому нужен конь, который вот-вот умрёт от старости?

– Это уже моя забота. Ну так что, договорились?

– Делай что хочешь, но если с Виркой что случится, то это будет на твоей совести.

Наступило затяжное молчание, заставившее Густава снова начать нервничать. В нём уже не в первый раз проснулось подозрение, которое он испытал ещё позавчера в Тарике. Гус нутром чуял, рано или поздно Дави узнает, что спрятано под мелочевкой, которой набита повозка, и ему это определённо не понравится. Поэтому Гус стал приглядывать за спутником и настороженность оказалась оправданной. Дави ни с того ни с сего принялся притворно оглядываться, якобы осматривая что-то в однообразной пустынной округе, и Гус думал, что так спутник пытается невзначай разглядеть весь груз. Густав понимал, что его побратим, узнай он правду, не пойдет напролом, а будет лишь занудствовать из-за кражи, но он не знал, на что был способен тот зачаток патриота, который всё-таки сидел в теле этого двадцатилетнего сопляка. Оттого обеспокоенный подозрениями здоровяк решил любым способом отвлекать соседа, дабы сохранить свою воровскую тайну, по крайней мере до прибытия в Туррис.

– Дави?

Худощавый сосед, как показалось Густаву, напрягся и сел ровно, устремив взгляд прямо на дорогу.

– Что?

Гусу такое поведение не нравилось. Дави так неестественно отозвался, даже не повернул к нему головы, а в его движениях прослеживалась скованность, какая бывает у плохих артистов. Что-то определённо тревожило Дави, а это в свою очередь нервировало Густава. Кучер подумал, что возможно сухощавый решил во чтобы-то ни стало вернуть груз в Гиарат, но этого Густав допустить никак не мог, ибо сокровище на дне повозки – это единственный путь в безбедное и достойное будущее, за которое стоило даже убить. Именно поэтому Гус твёрдо решил, что если Дави решит предать его, то он без сожаления придушит побратима и оставит его тело гнить прямо на месте предательства.

– Ты есть хочешь? У меня тут ещё пол вырезки лежит, – спокойно спросил Густав, стараясь подмечать другие странности в поведении Дави.

– А? Нет-нет, я до вечера потерплю, спасибо!

Гус заметил, что Дейв похоже расслабился, но не было ли это его «отвлекающим манёвром»? С каждым километром дороги Гусу становилось все труднее доверять Дави, и это не сулило обоим ничего хорошего.

– Тогда я поем. Твою… – не закончив фразу, здоровяк смачно шлёпнул себя по шее. – Долбаные кровососы. Ну что-ж, пора доставать мазь.

– Ну нет, – недовольно отреагировал Дави, – мазь же от ожогов, сейчас-то она зачем? Я и так еле терплю запашок от твоей вырезки, так ты ещё хочешь, чтобы меня и вправду вывернуло?

«Отлично», – мысленно провозгласил Гус. Ему ненароком удалось надолго отвлечь Дави от попыток разгадать тайну одинокой повозки, по крайней мере так ему казалось.

– Пф… а ты думаешь почему она так смердит? Это всё потому что сделано по моему уникальному рецепту.

– Ты же говорил, что по рецепту твоей матушки.

– Да, но я улучшил состав. Теперь это непростая мазь, да при всём желании этим сокровищем можно заменить известь. Могу тебе хатку прямо вот здесь сварганить, хочешь?

– Обойдусь, в выгребной яме я уже пожил.

– А, да… помню-помню. Что ты там разбил?

– Ты там вроде есть хотел?

– Да, хотел, погоди. Твою-ж… мази немного осталось. Тебе повезло бра-тец, оставлю её лучше на потом. Ну раз так, значит настала пора трапезничать, – с растянувшейся лыбой выкрикнул кучер.

Гус, не сводя взгляда с дороги, просунул руку за седушку. Нащупав мокрый от жира сверток, он краем глаза уловил, как Дави потянулся к вожжам. Густав тут же отдернул руку и вновь гневно уставился на спутника.

– Ты чего это удумал? – Кучер напрягся, он был готов убить спутника прямо сейчас.

– В смысле задумал? Я веду, ты ешь. Что не так? – удивлённо спросил Дави.

«Действительно, что не так? Мы всегда так делали,» – подумал Густав, но даже эта мысль не вернула уже окончательно исчерпанного доверия к Дави. С каждым оборотом колеса кибитки паранойя Гуса только набирала обороты и обратно такое колесо было уже никак не покатить.

– В этот раз я сам поведу, мне не трудно, – ответил Густав, сохраняя спокойствие.

– Как скажешь.

Гус достал пропитанный жиром свёрток и положил его на колени, а затем почувствовал нестерпимый зуд и смачно шлёпнул себя по шее.

– Да как вы меня достали, выродки сосущие. – Густав остервенело зачесался и воинствующе продолжил. – Я вас скоро с супом жрать буду.

– Что-то их тут много, – ответил Дави, которого, к удивлению Гуса, укусы не сильно беспокоили.

– Значит первая лесополоса близко. Смотри туда, прямо за тем пригорком будет высокий холм, а там мы сразу пересечём границу и скоро увидим первые деревья. Вон уже комарья сколько налетело, эта твари же все из леса прут.

– Ну ты прям знаток комаров, холмов и лесополос.

– Ты рот-то прикрой, а то комар залетит. И да, я в отличии от некоторых бывал здесь, а ты бы лучше приготовился, а не то шею свернёшь от удивления. Эх, Дави-Дави, ты даже не представляешь в каких красивых местах могут жить люди, так что, внимай моим рассказам повнимательней, а не то забредёшь куда-нибудь разглядеть чего покрасивше и поминай как звали, а искать тебя я не буду. Ты-ж не забывай, мне не насрать только на себя, бра-тец, – иронично закончил Густав, разворачивая свёрток с вырезкой.

Резкий прогорклый запах, который сдерживал свёрток, мигом охватил воздух и залетел прямо в носы двух путешественников. Гус украдкой глянул на скривившееся от вони лицо Дави и усмехнулся, открывшийся вид доставил ему непередаваемое удовольствие.

– Всегда поражался, как ты можешь хотеть это есть? Я уже столько лет пихаю в себя эту катагурятину и то привыкнуть не могу.

– Как и всегда, дружище, с удовольствием. «Как и всегда» – раздосадовано повторил кучер уже в мыслях.

Густав обмотал вожжами руку и начал есть. Он взял мозолистыми пальцами кусок зажаренной катагурятины и отправил его в рот. В этот раз мясо оказалось сильно горьким, но даже этот почти несъедобный маленький кусочек на раз-два сметал чувство голода со своего пищеварительного пути. За перекусами Гус частенько вспоминал о некогда своей тариканской хибарке, в которой сейчас жили другие тариканцы, и о матушке, которая давным-давно баловала его жареной или тушёной катагурятиной приправленной местной или привезенными из Турриса специями или травами. Кориандр, паприка, куркума, флета, тимьян, перец, тмин, розмарин и долгое множество других пряностей. Густав до сих пор смаковал в памяти их вкус, по крайней мере тех, которые пробовал чаще других. Для него это были не просто «заменители горечи», а изумительные деликатесные мелочи, с которыми жир и мясо катаругов становились иногда не просто сносными, а даже вкусными. Но все эти «вкусные» воспоминания, как и некоторые другие события из его детства уже давненько начали казаться иллюзиями, в которые продолжал верить живущий где-то глубоко внутри него несчастный мальчуган, каким был Густав уже в прошлой жизни.

Гус был коренным жителем Пепельной Пустоши, как его предки и сослуживец Дави, и насколько бы сильно он ненавидел это место, пустыня была, есть и будет его малой родиной, где он прожил с матерью несколько поистине счастливых лет. Как бы Густав не открещивался от своих корней, он вместе с Дави были частью главенствующего в Пустоши народа тариканцев – людской общины, чьи предки – которые отчасти в правду были ссыльными преступниками или предателями – почти три века назад основали крохотное поселение Тарик в полукилометре от центрального западного подножия Ардегантов, куда изредка, где-то раз в тридцатилетие, заглядывали только самые рьяные искатели приключений, художники или путешественники.

К разочарованию тех странников, в бедной деревушке можно было поживиться лишь видом прискорбного существования, жалобами местного люда на тяжёлую жизнь и поведанными историями – единственным духовным богатством тариканцев. Коренные жители пустыни даже не подозревали насколько их предания обогатили фольклор Антала и очень далёких земель. Некоторые рассказы путники охотно уносили из Тарика на большую землю, и нередко вместе с нестерпимым чувством голода и волдырями на обожжённой коже. Среди самых разных небылиц тариканцев путешественников больше всего увлекало сказание о сгинувших в горах нелюдях, давным-давно населявших эти «когда-то пышущие жизнью плодородные земли». История гласила, что с началом Второй Межматериковой войны (она закончилась триста семьдесят лет назад) – когда кровь проливали даже за кусок бесполезной каменистой равнины – нелюди решили покинуть этот утопленный в крови край и перебраться вглубь Ардегантов, наслав в проклятье захватчикам вечную засуху. Согласно сказанию в тот день солнце направило жгучее око на горы и равнину, и до сих пор ни разу не отводило взгляда. В первые сутки истлели деревья и трава, на вторую неделю пересохли все источники воды, а через год – земля потрескалась, покрылась тонким слоем пепельного песка и окончательно умерла. Так со слов тариканцев появилась «никому, кроме нас не нужная» Пепельная Пустошь.

Но не все уходившие из Тарика, а только выбиравшиеся из пустыни путешественники – таких везунчиков было около десяти – смогли перекроить это сказание на свой лад и разнести по родным землям. На севере материка оно прижилось как страшная детская сказка, на юге обратилось в легенду о живущих в южных горах могущественных существах. В одних местах обитателей гор знавали, как Чёрных Всадников, забиравших у непослушных детей родителей, а в других, как Горных Бестий, насылавших на материк болезни и неурожай. На северо-западных заснеженных островах вовсе уверовали, что когда-то Пепельную Пустошь населяли пустынные Гули, которые после десятков нестерпимо жарких лет перебрались в горы, где и вымерли среди острых клыков природы. Эти сказки прочно вгрызлись в память многих людей и по сей день гуляют они по тысячам домов, от родителей к детям, от бабушек и дедушек к внукам, от сказителей, поэтов и певцов, к слушателям и читателям, но одного не подозревали свой век сейчас живущие – в этих вымыслах всегда обитала частичка правды. Связана она оказалась с теми, кто не были ни гулями и ни бестиями, а обычными людьми с непростыми судьбами, которые звали себя служителями твердыни Гиарат.

Сам же Гус ещё в детстве вдоволь наслушался сказок о вымерших нелюдях, но больше ему нравились рассказы о прошлом Тарика. На самом деле мало кто из коренных тариканцев до конца понимал в каком месте жил, потому что среди рассказов стариков Гус находил много расхождений, поэтому каждый тариканец был волен решать сам для себя, что из сказок о Тарике было правдой, а что вымыслом.

Однако, Густав имел для себя вполне конкретное понимание в причинах появления Тарика и всё это благодаря манускриптам из гиаратовской библиотеки от живших в разное время авторов, которые, как заключил Густав, определённо жили в поселении, либо часто в нём бывали, а кто-то из них вовсе мог оказаться служителем Твердыни.

Сопоставив хронологию описанных событий Густав мог бы и сам начать рассказывать тариканцам новую историю их дома, и была бы она такой. Многие века назад, когда Пепельная Пустошь, как и сегодня, продолжала быть одним из самых негостеприимных мест материка, государи во время и после Второй Межматериковой войны на одном из советов порешили спроваживать самых отъявленных преступников и беспринципных предателей в пустыню, чтобы там они погибали от жары, жажды и голода. Это решение коснулось только людей, потому что провинившихся перед законом нелюдей продолжили ссылать на каторги в независимости от тяжести преступлений. Поначалу такие гонения быстро давали плоды, изгнанники погибали в первые же недели борьбы за жизнь под раскалёнными лучами солнца, но со временем политика показала своё истинное лицо, среди человеческой нечисти иной раз в ссылку попадали достойные люди. У кого-то забрали власть, кого-то подставили, а кого-то отправили на погибель ради пресловутой забавы. Так вышло, что со временем люди научились выживать в тяжёлых условиях и начали собираться в коммуны. Одну из таких возглавил ветеран Второй Межматериковой по имени Тарик. Именно ему удалось сплотить добропорядочных и ложно-обвинённых в большую группу единомышленников, но куда важнее то, что этот опытный воин заручился поддержкой горных обитателей, служителей Гиарата, которые и сами были не в восторге от снующих по округе жестоких дикарей. Служители заключили союз с коммуной Тарика и вместе разбили основные костяки одичалых банд Пепельной Пустоши. Со временем обитатели гор помогли отстроить общине поселение, кое и прозвали Тарик. Рядом с ним расположили небольшое кладбище, в центре которого лежал большой валун, и, если верить некоторым манускриптам, именно под ним покоился Тарик, доблестный воин и защитник угнетённых. Тариканцы до сих пор с уважением относились к тому валуну, на котором давным-давно выбили название поселения, и когда жители деревушки навещали мёртвых предков, они всегда прикасались к камню в знак благодарности основателю общины. После смерти Тарика служители в знак уважения принесли из своего горного дома бронзовую свинью в полную величину. Она стала данью уважения Тарику, потому что в его родных краях это животное служило символом изобилия, процветания и счастья. Другим же даром служителей стал дубовый рог, который хранил в себе память о защитнике угнетённых, и который тариканцы могли бы, и как показала история, использовали для того, чтобы воззвать к помощи горных жителей.

После смерти первого старосты поселения тариканцы ещё больше сплотились со служителями Гиарата. Первые часто помогали вторым в вылазках за водой и едой, а вторые никогда не отказывали обитателям деревни в защите и делёжке любых привезённых из ближайших земель продовольствий или найденных поклажей. Единственное, что в этом союзе скрывалось одной стороной от другой, и Густав это знал, как никто другой, это путь к Гиарату. Тариканцы и сейчас не ведали где обитали служители, как выглядел их дом, почему они всегда уходили в раскалённые горы и что вообще они там делали.

Густав понимал, что тариканцам ничего бы не дало знание о Гиарате, но если бы они захотели её увидеть собственными глазами, то поиск твердыни оказался бы делом невыполнимым. Чтобы выйти к Гиарату, необходимо было в течение дня, а то и целых двух, и это при том, что путник знал дорогу, пробираться через извилистые лабиринты горных пещер, вырезанных мастерами своего дела. Густав знал, что этими мастерами были не люди, а Эваримы, которые возможно всем своим естеством отличались от человечества. В тех пещерах за столетия сгинуло сотни преступников и несколько тариканцев, которым не терпелось узнать тайну горных жителей. Гус мог бы насчитать с десяток смертельных поворотов лабиринта, потому что в те времена, когда он желал побыть наедине с самим собой, он принимался изучать эти пещеры, и не раз ему доводилось находить древние, и в паре случаев свежие останки жертв лабиринта и любопытства.

Несмотря на это союз тариканцев и служителей со временем перерос в искреннюю дружбу. Был даже случай, когда служитель взял в жёны тариканку и увёл её в Гиарат, вот только что из этого вышло, Гусу узнать не удалось. С тех пор в Тарике начали постоянно нести сторожевой пост один или два служителя (Гиарат в те времена населяли около тридцати человек), но, когда самих горных жителей осталось меньше десяти, дозоры прекратились. Это не было связано с нехваткой людей, а по большей части с почти полным прекращением набегов горных дикарей – они объявлялись не чаще раза в несколько месяцев. Но нельзя было сказать, что жизнь в пустыне от этого стала лучше, она всё ещё оставалась неимоверно тяжела, и лёгкое облегчение пришло после события, прозванного «Катаруговым переворотом».

Где-то с полторы сотни лет назад, кто-то из служителей привёз из торговой бухты обитателей другой, не столь жаркой, забугорной пустыни смышлёных катаругов – настоящее живое сокровище для тариканцев. Благодаря книгам, кои теперь покоились под огромными обломками обрушившегося корпуса гиаратовской библиотеки, Густав узнал, что их вывели путём скрещивания курдючных овец с различными обитателями песочных и снежных пустынь. Экспериментальная селекция произвела на свет необычных зверят, которых нарекли катаругами. Их шерсть на первый взгляд мало чем напоминала овечью, но на самом деле была в разы грубее и росла медленнее, и немаловажным оказалось то, что в ней не приживались паразиты, что-то их в таком доме порядком не устраивало. Также у нового вида в следствии мутагенных процессов появилась ещё одна пара лап, а жир сошёл с курдюка и стал нарастать в независимости от пола по всей длине и ширине брюха, что позволило им сохранять в туловище больше воды и обходиться без водопоя до десяти месяцев. Морды катаругов оказались совершенно непохожи на те, что были у основоположников их вида, вместо вытянутых особенностей они заимели приплюснутые рыла, но вот уши стали отрастать настолько длинными, что их кончики почти касались земли. Они были признанными непривередливыми травоядными и к удаче тариканцев кусты варты катаругам особенно полюбились. В уходе они были неприхотливы, отчего стали высоко ценится у бронников и кожевников, потому что при малых вложениях ремесленники получали прочную шкуру, подходящую не только для военного дела, но и для шитья одежды, что также улучшило быт тариканцев и служителей Гиарата.

Катаруги воистину получились необычными и полезными созданиям, но, как это часто бывает в селекции, не без недостатков. Их мясо считалось съедобным, но его предпочитали не есть. Тому виной ядовитое молоко, которым самки вскармливали детёнышей, и которое убивало любого, кто рискнул бы выпить кружечку. Благодаря этому материнскому молоку, мясо и жир катаругов приобретал отталкивающий коричневый цвет и горький вкус, но жителям Пепельной Пустоши оно вынуждено пришлось по вкусу, ведь если бы не катаруги, возможно все тариканцы уже давно бы вымерли от голода. На этом минусы катаругов не заканчивались, потому что они стали причиной новых набегов одичавших обитателей Пустоши. Пустынные безумцы норовили любой ценой выкрасть себе хотя бы одного катаруга, и ради этого они были готовы вырезать всех тариканцев. К счастью, и эти набеги вскоре почти сошли на нет.

Густаву пришлось отвлечься от воспоминаний, потому что его проело какое-то странное чувство опасности, и оттого он решил украдкой взглянуть на Дави. Тот вновь принялся не пойми для чего поглядывать по сторонам.

«Да что-ж ты не уймёшься?» – раздражённо подумал Густав.

Кучеру пришлось отложить трапезу, и тут способ отвлечь Дейва опять подвернулся сам собой. Гус сбавил ход лошади, ведь скоро начнётся возвышение на первый холм, затем он привстал и прикрыл глаза рукой, чтобы солнце не мешало притворно рассматривать дорогу впереди, хотя кучер итак прекрасно понимал, что за первым пригорком он увидит лишь второй холм повыше.

– Эх, деревьев ещё не видно. Слышь? Не верти башкой, а то всё самое интересное пропустишь.

– Да я и не верчу, я просто смотрю.

– Да на что ты всё смотришь?

– Сам не знаю, что-то мне как-то не по себе.

– Отчего же?

– Не знаю. Забудь, наверное, просто нервничаю.

– А… Ну, все боятся перемен, бра-тец. Ты лучше возьми себя в руки, скоро кое-что увидишь.

Немного поёрзав Дави всё-таки уселся спокойно и уставился вперёд, а Густав, ясно понимая о каком странном чувстве говорит его сосед, вернулся к трапезе, а там и к путешествию по воспоминаниям, которое с головой утянуло его в горестную тьму, где-то в неприятном переулке памяти.

Гус уже точно не помнил, но ему было около восьми-десяти лет, когда он осиротел. Отца он совсем не знал, а мать лишь единожды обронила о нём несколько слов: «он тебя заделал и сгинул, вот и весь отец». Густав не особо печалился по этому поводу, ему было «насрать», но зато его матушка Анна одаривала сына такой заботой, что ни один ребёнок в Тарике не был настолько счастлив как юный Густав.

Анна была уважаемым членом общины, её особенно ценил Иогастас, бывший главный смотритель Гиарата (он почил своей смертью пять лет назад, когда Гусу уже было далеко за тридцать, а на своё место, что взбесило Густава, он назначил Иллиона). Женщина была вторым тариканским пастухом, за что получила в дар от Иогастаса целых десять голов – в Тарике собственные катаруги были сродни владению небольшим состоянием. Но не само владение скотом сделало Анну уважаемой женщиной, ведь она была смекалистая и обладала задатками успешного купца и даровитой травницы. Собственно, именно эти природные умения Анны позволили ей жить благополучнее любого другого тариканца, а главным её товаром оказался самый обычный куст Пепельной Пустоши.

Из луба варты Анна готовила флету – специю, способную приглушать кислые и горькие привкусы, а также варила мазь от ожогов, которой постоянно кичился Густав. Приготовить её было легко, всего лишь нужно очистить варту от коры, выдавить мякоть, перемолоть подготовленный стебель, смешать с жиром катаругов, настоять смесь пару недель в тёмном месте, а затем вскипятить, остудить, и всё – мазь готова.

Отчасти странствующий же быт Анны предопределили купеческие задатки. Она взялась часто путешествовать до Турреса, где, как и в Тороговой бухте, с тариканцами опасались иметь хоть какие-то дела, некоторых сбежавших с Пустоши тариканцев вовсе казнили вместе с теми, кто соглашался иметь с ними дела. Но если в бухте Иогастас вместе с Иллионом смогли обзавестись доверием со стороны местных жителей, то Анне пришлось долго договариваться со стражей Турреса, прибегнуть к взяткам и отдаче части прибыли, чтобы хоть немного поторговать на окраине рынка. К счастью Анны специя и мазь стали настолько востребованы, что в Турресе ей выдали именную торговую грамоту, но только как кочующему торговцу, а не тариканскому. Оттого неудивительно, что у неё начали водиться идалы, но в жадности или скупости её никто из тариканцев не мог упрекнуть. Одежда, овощи, лекарства, всё что могло понадобиться соседям или охотникам она покупала при первой же возможности. Вскоре ей пришлось изредка брать в помощь Густава, настолько много она могла увезти произведённого из дома или привезти купленного в поселение. Но помощника она брала с собой раз через пару-тройку торговых поездок, кому-то же нужно было следить и ухаживать за скотом, и такая честь всегда падала на плечи верного сына. Густав ко всеобщему удивлению оказался умелым скотоводом, поначалу мальчик конечно побаивался своих питомцев, но вскоре он не мог представить себе весёлого денька без этих ушастых созданий, а как часто он ради забавы шлёпал их по жирному пузу было вовсе не сосчитать. В общем и целом, Густав тогда был по-своему счастлив и ему всегда было в радость помочь матери, будь то таскание тяжёлых мешков, уборка навоза, стрижка или же забой катаругов.

К сожалению, счастье это не продлилось и двух лет. В один из набегов пустынных дикарей, Анну серьёзно ранили вилами, а бродивший по округе Иогастас не смог подоспеть вовремя. Все недруги были убиты, катаруги целы и только мать Густава не смогла пережить того налёта. Всё, что успела сделать женщина так это передать сына Иогастасу и попросить служителя позаботиться о Густаве и вырастить из него достойного мужчину.

Сам же Густав тогда впервые смог пристально рассмотреть главного служителя Гиарата и сложить о нём хоть какое-то мнение. Иогастаса он до этого видел лишь издали, а в день смерти матери, когда они впервые посмотрели друг другу в глаза, служитель показался мальчику суровым человеком около сорока годков, чьи волосы по плечи, местами блестели сединой, а вот длиннющая борода уже вся посеребрилась, но его поведение всё же склонило Густава к мысли, что перед ним добрый и сострадательный человек.

На следующий день после смерти Анны, все жители Тарика собрались проводить её в последний путь. Сразу же после похорон мальчик прочувствовал, что такое перейти из рук заботливой матери в цепкие и хладнокровные лапы Иогастоса. Через несколько дней Густав переехал в Гиарат и начал познавать жизнь «достойного мужчины», которая серьёзно отличалось от представлений Анны. Густав конечно поначалу был поражён видом Гиарата и тем, кем на самом деле оказались служители твердыни, но это было ненадолго. Мальчик вскоре оказался шокирован тем, как порой истории местного люда о героях и реальные герои отличаются друг от друга. Иогастас хоть и производил одним своим появлением впечатление величественной и важной фигуры в сообществе Пепельной Пустоши, но всё же Густав смог разглядеть в словах и действиях Иогастоса нечто схожее с призрением ко всем тариканцам, словно он был вынужден носить маску местного негласного лидера жителей деревни, и всё потому что без них служителю было не обойтись. С того дня Густав не сомневался, что этот псевдогерой оказался самым настоящим лицемером каких ещё надо было поискать, и такого Иогастоса никто из тариканцев уж точно не знал и никогда не захотел бы узнать.

Но Густаву деваться было некуда, ему пришлось обживаться в Гиарате и мириться со строгими правилами этого места и его двуличным смотрителем. По большей части быт Густава не поменялся, тоскай да убирай, но все эти заботы проходили без родительской заботы, развлечений, поеданий вкусно-приправленной еды и подарков от мамы. Жизнь мальчишки обратилась в типичное пустынное существование, и новый порядок при Иогастосе настолько сказался на сироте, что он и сам вырос в двуликого мужчину Густава-Гуса – человека, которому теперь по-гусовски было на всё «насрать», а иногда по-густавски – нет. Всё зависело от того, что было выгодно той или иной стороне его подгнившей морали.

Только через несколько лет его рутину одиночества разбавил Иллион. По мерке Гуса, то был заносчивый лизоблюд, такой же весь строгий и правильный как сам Иогастас. И всё же Иллион не был лицемером, он всегда хорошо отзывался о тариканцах и со всей искренностью заботился о них. Гус конечно понимал, почему он не заполучил в наследство от Иогастоса пост главного хранителя твердыни, но признавать саму причину (своё непослушание и бунтарство) у него не было никакого желания. О родителях Илла Густав толком не знал. Как он помнил по рассказам Иогастоса, они владели складом в торговой бухте, но слегли от какой-то заразы, когда сыну только стукнуло семь лет. Немногим больше года Иллион бродяжничал по бухте, голодал и воровал, пока его наконец не арестовали. Иогастос тогда стал невольным свидетелем преследования и ареста Иллиона, и его впечатлили прыткость, ловкость и находчивость маленького бродяги, ведь его ловили только у груды ящиков целых семь минут. Смотритель сразу же разузнал у стражи, что мальчик уже с год как осиротел и никому до него не было дела, тогда-то он и решил выручить Иллиона и взять его в ученики. Иогастас посетил начальника стражи и представился дальним родственником мальчонки, а после пары подкупов он без проблем забрал Илла под свою опеку. Так и появился в Гиарате «ловкий воришка из торговой бухты». Через несколько лет ряды после прихода Иллиона ряды служителей пополнил Дави, которому тоже пришлось столкнуться с потерей родителей. Его мать и отец были коренными тариканцами, и вот как-то раз эти двое решили отправиться на поиски новой жизни, но ребёнка брать с собой им было в тягость. Поэтому они не придумали ничего лучше кроме как продать пятилетнего сынишку Иогастосу за пятьдесят идалов, и к их везенью смотритель их не убил, а выкупил Дави и отпустил горе-родителей на все четыре стороны. Никто с тех пор их не видел, да в общем-то никто и не хотел, особенно повзрослевший Дави.

– …ус, Гус!

Дави грубым толчком и криком вырвал кучера из странствий по воспоминаниям. Густав настолько погрузился в прошлое, что не заметил, как повозка преодолела второй холм, за которым открылись земли Авлавейма. Оттого Гус сразу же понял почему Дави так возбуждённо себя повёл.

Примерно в сотне метров от спуска с холма мертвенно-пепельная земля постепенно сменялась живой и плодородной почвой, из которой торчали пока ещё бледно-жёлтые ростки травы.

– Это… ты слышишь? Слышишь?

– Слышу, слышу, – раздражённо ответил Густав.

То была птица, чьё пение доносилось откуда-то издалека.

– А вон там в вдалеке, это же лесополоса?

– Да она это, она, заткнись ты уже, а то штаны от радости обмочишь.

Но до этого никогда не покидавший границы Пепельной Пустоши Дави готов был заверещать от восторга, потому что вид оживавшей прямо на глазах природы поразил его до глубины души. В нескольких километрах от холма округа окончательно окрасилась в насыщенный зелёный цвет, а по обеим сторонам от дороги тянулись полосы сотен деревьев, сначала росли низенькие, которым всё ещё недоставало чего-то для роста, а дальше ввысь тянулись здоровые и упитанные деревья, которых Дави никогда не видел даже в самом фантастическом сне, если конечно не считать картинок, встреченных им в старом пособии по дендрологии, но и там изображения не передавали всю возможную могучесть древесных гигантов.

Пока Дави наслаждался видом, конь Вирка переступил принятую на материке границу Пепельной Пустоши и через мгновение путники окончательно въехали в земли Авлавейма. Теперь погодные перемены ощущались путниками не только глазами, но и телом. Дави даже закашлялся от непривычного влажного воздуха.

– Воздух тут… он… я не знаю, как сказать, вкусный что ли?

Густав прекрасно понимал, что имел в виду Дави под словом «вкусный». Когда сухой воздух Пепельной Пустоши сменялся влажным авлавейвоским, то вместе с ним тебя наполняли ароматы местных цветов, которые казались невидимым сиропом, витавшим по этим землям.

– Как же вкусно, жаль пожевать нельзя.

– Так ты вон, травы пожуй.

– Мне даже посылать тебя не хочется. Хотя погоди, есть ли тут речушка или озерцо какое? Вот туда я бы тебя послал. Так искупаться хочется.

– Успеем ещё, нам бы до вечера успеть до окраины Турриса. Не хочу я с комарьём ночь делить, да и ты не захочешь, а то как под деревьями поедем, они из тебя всю радость высосут, уж можешь мне поверить.

Неожиданно для Густава Дави ни с того ни с сего оглянулся назад, и на его лице застыло недоумение. Взгляд младшего служителя стремился не к кибитке, а куда-то назад, к Пепельной Пустоши.

– Что опять? Так нетерпится вернуться, а?

– Гус, мне кажется… я даже не знаю, как это объяснить. Будто за нами следит что-то большое.

Кучер разразился заливистым смехом и сквозь проступившие слёзы выдавил:

– Ага-ага, великан бежит за моей вырезкой! А хотя нет, там бежит вздувшийся от злобы Иллион, чтобы нас на куски порвать. Ох, ууух, ладно, балбес, хе-хе, хватит нести чушь.

В этот раз Дави не послушался, а Густава вдруг охватила взявшаяся будто из ниоткуда нарастающая тревога. Даже старичок Вирка подал голос и начал мотать мордой и выдавать пугливое ржание. Теперь кучера не покидало ощущение, словно прямо за ним двигалось нечто колоссальное, настолько огромное, что никакой из древних великанов не мог пойти ни в какое сравнение с надвигающейся угрозой. Неожиданно это незримое чудовище показалось прямо в небе и заставило Густава и Дави оцепенеть от ужаса. Крохотная точка родилась прямо из воздуха на фоне чистого неба и начала стремительно расширяться во все стороны. Это серо-чёрное пятно за несколько мгновений превратилось в небесного монстра, который закрыл тушей почти весь видимый небосвод.

Неожиданно для всех Дави разразился в диком крике.

– Оно меня жрёт, оно схватило мою шею, Гус! Оно холодное, холодное!

Густав даже не успел сообразить, что произошло, ему в лицо прилетела хлёсткая затрещина и он чуть не свалился кувырком с седушки на землю. Кучер успел одной рукой схватиться за спинку, а другой натянуть на себя вожжи.

Перед ним предстало почти комедийное представление, ведь остервенело кричащий Дави махал одной рукой из стороны в сторону, отгоняя незримого людоеда, а другой пытался что-то стряхнуть с затылка. Гус глянул вверх и понял, что произошло, оттого он резко схватил Дави за руку и дёрнул.

– Да успокойся ты, псих. Никто тебя не жрёт. Что ты орёшь, оглянись полудурок, вокруг никого нет.

Дави перестал махать руками и с полными страхом глазами уставился на Густава.

– Гус, оно кажется откусило мне затылок, – еле выдавил шёпотом Дави.

– Успокойся полудурок, ты ещё заплачь мне тут.

Дави медленно повернулся в сторону Пепельной Пустоши и поднял руку, указывая пальцем прямо на небо. Густав посмотрел и опешил от грозового моря, что наполнило некогда небесный рыжий океан, и его плачущий вдалеке вид помог кучеру окончательно понять, чего стоит ожидать от чёрного чудовища.

– Что это Гус? Нам конец? Ну скажи ты хоть что-нибудь.

Вместо объяснений Дави получил новую порцию испуга. Густав остановил Вирку, отпустил вожжи, а затем резко схватил ладонями лицо спутника и заорал со всей мочи прямо ему в лицо.

– Это дождь, юху-у-у, ты слышишь остолоп? Дождь, дождь, дождь, мой любимый дождь, – начал припевать Густав, после чего спрыгнул с кибитки.

– Дождь? Это и есть тучи с дождём?

– Самые, что ни на есть они. Давай спускайся, трус несчастный, скоро здесь зальёт от души. И чтобы ты понимал, Дави, на это мне тоже не насрать. Хер ли сидишь? Давай быстрей слезай, ты не пожалеешь.

Дави подчинился и спрыгнул на землю. Дождь приближался с каждой минутой и постепенно страх смывался предвкушением скорого удовольствия.

– И что теперь? – спросил Дави.

– Повторяй за мной.

Густав задрал голову и раскрыл рот, Дави повторил и успел вовремя, начался ливень и капли будто тысячи небесных стрел устремились на землю. Всего за несколько минут путники успели напиться и остудиться. Радостный Дави подбежал к Вирке и подставил к нему ладони, с которых старый конь с жадностью высасывал дождевую воду. Утоливший жажду Густав, даже несмотря на свою природную злобу, был рад увиденному, словно дождь смог ненадолго смыть с него многолетнюю корку ненависти.

Разыгрался сильный ветер и его голос становился всё громче.

– Вот это ветер поднялся, мне даже холодно стало. А ты там как, небось в штаны от радости наделал, а?

– Чего? Слушай, Гус, тут уж очень холодно, мы не заболеем?

Густав услышал в словах Дави дельное замечание, не хватало им ещё простудиться и слечь тут замертво. «Порадовались и хватит», – подумал Гус, и решил, что нужно было найти укрытие и просушиться, ведь из одежды у них больше ничего не было.

– Забирайся обратно, поедем в лесополосу.

– Какую колбасу?

– Залезай на место, – с раздражением заорал Гус.

– Так не хочется сходить с места. Твою… Гус, а это ещё что?

С чёрных туч посыпался град.

– А вот это уже нехорошо. Быстро, поехали, – скомандовал Густав.

Путники вернулись на прежние места и кучер, не жалея, дал Вирке маху вожжами, и кибитка устремилась к лесополосе. Через несколько метров пути Гус вспомнил одну из опасностей любой грозы, молнии же так и норовили бить прямо по деревьям, а это значит, что им нельзя было заезжать вглубь чащи. Он конечно не был уверен в своих знаниях полностью, но рисковать ради проверки жизнью ему точно не хотелось.

– Что это Гус?

– Град.

– Я про это, – крикнул Дави, показывая пальцем в чёрную как смоль тучу, в которой сверкали всполохи света.

– Это молнии сверкают.

– Что?

– Я говорю, молнии там не свекают? – крикнул со всей силы Густав.

– Что такое молнии?

– Твою… ну вспышки или свечение может какое? Заткнись, мне надо подумать.

Дави обернулся назад и с дрожью в голосе крикнул:

– Да, фиолетовые такие.

– Что? А вообще заткнись, не отвлекай.

Гус обернулся, чтобы оценить обстановку позади, среди монструозных туч действительно сверкали фиолетовые вспышки, и он чуял, что от этих молний добра ждать не стоило. Кучер подумал, где бы им укрыться, было бы неплохо найти какую-нибудь пещеру, но в округе не было ничего подобного, только зелёные равнины и лесополосы. Раздался раскат, который чуть было не разорвал путникам уши.

– Что это? Гус?

– Не знаю и не хочу знать, – кричал в ответ Густав, отпустивший вожжи и закрывший уши руками.

– У меня голова сейчас лопнет, до сих пор в ушах звенит. Куда ты нас везёшь?

«И в самом деле, куда?» – подумал Гус и тут ему в голову пришла идея. Он остановил лошадь и крикнул прямо в лицо Дави. – Слезай и под кибитку, быстро.

– А чего не под деревья?

– Если по нему вдарит та фиолетовая хрень, то мы сдохнем, понял? Быстро под кибитку.

Оба одновременно спрыгнули и застыли в удивлении, в эти мгновения им стало по-настоящему страшно за свои жизни. В небе со стороны Турреса в небе вздулись с десяток пурпурных сфер. Они были отвратительны Густаву, но в то же время они чем-то манили его взгляд. Сферы втянулись и только тогда Густав понял, сейчас случиться что-то опасное. Сферы раздулись и лопнули, подняв с земли волну пыли вперемешку с травой. Дави сдуло с ног, он упал рядом с кибиткой, но Гусу удалось устоять на своих двоих. Он сразу же метнулся к перепуганной лошади и успел усмирить Вирку до того, как тот бы вырвался из упряжки.

Ветер сразу затих, но в ушах Густава всё ещё звенело, отчего ему казалось, что Дави мог его не слышать.

– Эй, ты там как? – крикнул Густав во всю силу.

– Я в порядке, – ответил вставший Дави. – Смотри.

На месте лопнувших сфер, которые, как подумал Густав, взорвались прямо над полями Турреса, тучи расступились и явили путникам бледно-голубое небо и несколько летящих на землю фиолетовых облаков. Страх понемногу отпускал Густава, и теперь, он хоть и чувствовал себя в безопасности, но летящие вниз облака были ему отвратительны, будто он что-то знал об этих облаках, но не мог вспомнить, что именно. Вскоре дождь совсем прекратился и унёс с собой радость Густава. Ему хотелось поскорее обсохнуть и отдохнуть после загадочного погодного террора.

– Дави, я подгоню кибитку под те деревья и сделаем привал. Нам надо обсохнуть. Как доберёмся, ты займись конём, а то он мне кажется он подохнет этой ночью, если ты его не успокоишь. Чёрт бы побрал эту грозу.

– Хорошо, – сухо ответил Дави, на лице которого не осталось и следа от недавней радости.

Вирка хоть и ковылял медленнее обычного, но стойко дотянул кибитку к лесополосе. Отдых пришёлся путникам как нельзя кстати. Пугающая гроза вытянула из них все физические и моральные силы продолжать путь. Но свежая вода придала им уверенности в том, что жизнь скоро изменится к лучшему. Дави разжёг костёр и даже поел катагурятину. Густав же повесил одежду сушиться, после чего уселся у дерева рядом со своим последним куском мяса. Путники до самого сна не проронили ни слова. Вскоре Гус услышал храп Дави. По округе гулял приятный ветерок, звучал успокаивающий треск костра, лошадь с удовольствием поедала траву, а неизвестная птичка продолжала напевать где-то среди деревьев. Гус прилёг поудобней и посмотрел на Вирку, который будто бы только что стал символом перемен, ведь он с таким аппетитом ел траву, что даже человек не отказался бы пожевать несколько травинок. Но Густав не стал этого делать, ведь у него остался ещё кусок катагурятины. Во время трапезы бывалый служитель пытался вспомнить, почему молнии показались ему чем-то знакомым, но ответа он так и не нашёл. Вместо этого, его зуб чуть не раскололся о хрящ катаруга и тогда Гус осторожно доел мясо и кинул хрящ в костёр. Вглядываясь в пламя Густав решил окончательно отречься от клятвы служителя Гиарата и дать новую. Он поклялся самому себе, что сейчас съел последний в жизни служителя кусок вонючего мяса, и завтра он проснётся новым человеком, который всегда будет есть только настоящую и вкусную пищу, и строить своё достойное и счастливое будущее, чего бы это не стоило.

Густав глянул на спящего Дави и подумал, что сейчас лучшее время, чтобы придушить эту обузу, но его тело требовало отдыха, поэтому он перевёл взгляд на огонь и вновь погрузился в воспоминания о матери, и так долго вспоминал былое, что не заметил, как заснул.

***

– Вставай. – прозвучал голос. – Вставай, кому говорю!

Гус почувствовал грубый толчок и сразу же открыл глаза. Он даже вскрикнул от неожиданности, потому что в ночи, при свете всё ещё горевшего костра, на него взирал незнакомец.

– Что уставился? Поднимайся быстро.

Густав встал и увидел, как у дерева напротив с перепуганным Дави разговаривали ещё трое незнакомцев. Они были одеты в штаны и кафтаны, усеянные металлическими пластинами красного цвета. Каждый был выбрит, причёсан и в меру упитан.

– Встань туда, быстро. – Незнакомец указал на место рядом с Дейвом. – Чьих будешь?

– Чьих?

– Откуда приехал, кто твой дружок, что везёте, кому везёте, откуда взяли? Всё рассказывай.

Гус украдкой глянул на Дави, целёхонький, его не били, не пытали, но тот был так перепуган, что, наверное, не проронил ни слова.

– Мы едем с Тафилы, точнее с торговой бухты. Везём книги и железо в Туррес. Сами же мы из ниоткуда, просто кочующие торговцы, вот и всё.

– Плохие вы видимо торговцы, раз в таком тряпье разъезжаете. Да и тощие как бездомные дворняги. Сдаётся мне, что ты за дурака меня считаешь?

– Честное слово. Мы долго плутали по пустыне, а там нас дикари обобрали, но мы смогли выбраться, вот и надели эти тряпки, да и без еды остались. Нам просто повезло, что мы вышли на эту дорогу, а то сгинули бы и поминай как звали.

Незнакомец усмехнулся и подозвал одного из своих.

– Ты, осмотри что у них в повозке.

Гусу это не понравилось, нельзя было чтобы они нашли припрятанные ценности, иначе можно было бы распрощаться с новой и безбедной жизнью.

– Допустим вы торговцы, допустим вас схватили дикари, допустим вы вырвались, а потом заплутали и оголодали, только скажи-ка мне вот что, тут в небе что-то взрывалось, это случайно не ваших рук дело? У нас вся деревня стоит на ушах, ещё с неба посваливалось всякое непонятное, а тут ещё и вы, да и ещё всё это в преддверии праздника по случаю рождения наследника старосты Туррастана. Тебе не кажется это странным, а?

– Мы сами перепугались этой бури, вот и сделали привал. О празднике же мы ничего не знаем, мы просто ехали по деревням, чтобы распродать вещи, больше ничего мы делать не хотели.

– Как тебя звать?

– Густав, это Дави, мой помощник. – Гус только сейчас понял, как он оплошал от волнения, нужно было придумать другие имена, ведь если всё обойдётся, Иллион мог выйти на их след просто пообщавшись со стражей.

– Я Бэрис, сержант частной стражи Ловингтона. Мы охраняем Туррес на время праздника. Теперь по порядку, что везёте?

– Ох, ну и вонь. Это ещё что? – Крикнул стражник, осматривающий повозку.

– Что там? – Спросил у того Бэрис.

– Да вонища страшная. Погодите… ох, да, от этого куска мяса несёт. Так это же катагурятина, не иначе.

– Катагурятина? Интересно, откуда у заплутавших путников взялось мясо пустынных дикарей? Неужели с этим отребьем якшались?

– Нет, в деревушке Тарик купили. Мы случайно на неё наткнулись. Там есть пастух, Мекхен звать его, у него и купили.

Бэрис с минуту стоял молча и о чём-то раздумывал. Гус читал в его глазах недоверие, но раз их не арестовали, значит шанс на спасение всё ещё был.

– Тарик говоришь, а я уж думал деревушка вымерла давно. А у…

– Сержант, – крикнул подбежавший от кибитки солдат. – Там под железом и книгами четыре здоровенных куска бронзы.

– Бронзы? – Вырвалось у Дави.

Гус заметил, как взгляд сержанта переменился. Им нужно было спасаться, всё начало заходить слишком далеко.

– Твой дружок видимо был не в курсе. Бронзы, значит… странно, я знаю всех поставщиков бронзы, а вас впервые вижу. Ну я так подразумеваю, это какое-то недоразумение. Что-ж оно легко решается, у тебя же есть торговая грамота на ввоз и продажу бронзы в Авлавейме, ведь так?

Густав не знал, что ответить, вместо этого он посмотрел на осуждающего его взглядом Дави, который бы прямо сейчас набросился с кулаками на обманщика, но видимо и он понимал, в какой непростой ситуации они оказалась.

– Ведь так? – уже грозно повторил Бэрис.

– Да… да-да конечно, она у меня в кармане.

Бэрис протянул руку и со всей присущей солдату вежливостью попросил:

– Позвольте, я взгляну. Если всё с грамотой в порядке, мы вас проводим прямо до Турреса.

– Да-да, сейчас. – Густав потянул руку к карману, в котором уже давно не было ничего кроме дырки, и решил действовать. – Дави, убери это! – Успел только крикнуть Гус, чтобы отвлечь стражу и занести руку для удара, как ему в лицо прилетел лоб Бэриса.

Гус свалился на землю в полубессознательном состоянии. Он увидел, как два стражника повалили Дави, а затем перед взглядом Гуса появились ноги Бэриса.

«Как же так получилось?» – подумал Густав перед тем, как Бэрис с размаха ударил его ногой прямо в лицо.

## Глава 3

Иллион в недоумении разглядывал останки упавшей с неба непростой кровавой загадки. Он был готов поклясться на Ксернате, что с неба падало одно создание, неестественное во многих отношениях, но точно цельное. Теперь же, когда исследователь поближе рассмотрел три лежавших рядом куска туши, он предположил, что возможно на землю летело не одно, а два сцепившихся в страхе или пылу битвы друг с другом существа.

Илл кинул взгляд на небесного мальчика, тот всё ещё был без сознания и продолжал тихо-мирно лежать рядом с одним из деревьев, куда его не так давно определил путник. Дышал малец ровно, лишь пару раз кашлянул, но это Иллион списал на раздражавшие горло остатки соли. Бояться пока было нечего, поэтому служитель позволил себе потратить немного времени на изучение тела другого небесного гостя или гостей, свалившихся с грозовых туч.

Иллион принялся осматривать две лежавшие рядом друг с другом части туши, то были части туловища и лапа, и они несомненно принадлежали одному животному. Их покрывала буровато-жёлтая короткая шерсть с выраженной мускулатурой под ней. Это был сильный зверь, скорее всего хищник, к такому выводу Иллиона склонили не только развитые мышцы, но и острые когти, которые торчали из толстых подушечек на конце лапы. Служитель с осторожностью надавил на подушку, и оттуда вытянулся длинный и загнутый к концу цепкий шип. Иллиона не покидала стойкая уверенность, что он знал кому могли принадлежать эти останки, но память наотрез отказывалась подкидывать ответ.

Иллион перебрался к третьей части останков, которую с беглого взгляда он принял за странно-изогнутый массивный хвост. Возможно это действительно был хвост, но он бы вполне сошёл и за конечность необыкновенно-большого насекомого. Вместо шерсти эта часть тела была покрыта чёрным с синим отливом панцирем, с редкими чёрными щетинками, росшими ровными линиями по всей длине конечности. Из оставшейся целой верхушки торчало что-то блестящее, похожее на коготь или скорее на смертоносное жало. Иллион наклонился чтобы осмотреть его поближе и заметил, что оно было надломлено, а из треснувшей части панциря сочилась тёмно-зелёная жидкость. Кровь или яд?

Служитель, хоть и нехотя, оторвал лоскут от тряпки для полировки головы Вермила, которая откровенно уже больше пачкала, нежели чистила, обернул им в несколько слоёв руку, затем осторожно схватил жало. Раскачивающими движениями ему удалось сильнее надломить панцирь и вырвать сочившийся зелёной жижей смертоносный шип.

Держа в руке жало, Иллион рассмотрел его с разных сторон и вспомнил, что уже видел нечто похожее, точнее картинку, на которой была изображена кисть руки в сравнении с таким жалом, и было это в чьей-то работе, посвящённой гибридной группе существ. Иллион напрягал память, как только мог, но названия работы или существа всё никак не проступали из дымки забывчивости.

– Есть мысли, Вермил? Где мы могли это видеть?

– Поверни её ещё раз. Панцырь, жало. В начале хвоста есть что-то ещё?

– Погоди, кое-что есть. – Иллион осторожно приподнял хвост и обнаружил важную зацепку. Основание хвоста резко переходило в мышечную плоть со светлой шкурой. Заглянув в открытую рану, служитель заключил, что эти части имели связанную мускулатуру и кости.

– Это точно гибрид! Тебе повезло, что тогда я не спал.

– Да, но что это за гибрид?

– Тогда тебе не повезло, я уснул на Виверне обыкновенной.

– Нет, это точно не она. Может это её разновидность? Думай же, давай, головушка, думай, – причитал Иллион, и мольбы возымели силу. – Погоди, как же там было, к подвидам Виверн можно отнести, как же её там, манра… минта… манти, Мантикора, да-да, Мантикора. Гусу за воротник, да это жало Мантикоры!

– Мантикоры?

– Да, нечего было дрыхнуть. Могу рассказать, если хочешь?

– Как будто у меня есть выбор.

– Нету.

Иллион с восторгом принялся рассказывать Вермилу о Мантикорах, которые были описаны в хранившейся в библиотеке Гиарата работе с интересной заметкой-заключением:

«Выводы Грудда Альявфе о том, что Мантикоры стоит включить в подвид Гибридов, Виверн, не приняты собранием старших Эревнитов Гиарата. Причины: «Виверны всех подвидов имеют совершенно отличные от Мантикор реакции на яды, что вызовет сложности в подготовки выдвижных групп. Яд Мантикоры имеет редкое свойство воздействия на субунаформов, что свойственно для категории «Химер». Поправки в «Маднессариан» не приняты.»

– Субунаформов? Это ещё что?

– Так называли существ, которые представляли из себя физическое существо, состоящее, как бы это сказать, из единой субстанции. Допустим, увидишь ты грязную жижу, которая будто живёт сама по себе, вот её бы назвали субунаформой.

– Это что-то типа желчи, которой плюётся Гус?

– Почти, только его поотвратней любой субунаформы будет.

– Да кто знает, что он ещё из себя родить может? А что там с Мантикорами?

Иллион продолжил просвещать Вермила и начал с того, к чему относилась «заметка-заключение». Она была пришита к работе Грудда Альявфе «Вымирающие Бестии, или другие беды Монструма». Её автор причислял Мантикор к редкому подвиду Виверн, хоть и некие гиаратовские эревниты (учёные-монстрологи, насколько знал Иллион) совсем не разделяли его заключения. Тем не менее Альявфе описывал Мантикор как высоких, больше двух метров в высоту существ с телом и лапами львов, головой покрытой густой гривой, из которой торчала внушающая ужас морда, и хвостом скорпиона. Вымершим видом их признали в конце второго цикла (сейчас шло начало третьего тысячелетия, третий цикл), что Иллион узнал из атласа вымерших созданий. Яд Мантикор, как было описано в атласе, смертелен, он убивал людей в среднем за двое суток, а субунаформов уничтожал практически на месте. Всему виной химическое свойство яда, превращавшее некоторые элементы живой субстанции в кислотные образования, которые имели губительный эффект для столь необычной формы жизни. Эссенция же яда Мантикор являлась редким и незаменимым алхимическим и фармацевтическим ингредиентом. Стоимость одного миллилитра такого яда доходила в прошлом до пятисот идалов (на самом деле Альяфве писал «до двухсот пятидесяти фунов», но на Антале один идал стоил два фуна, и эта валюта уже давно здесь никем не принималась, а только обменивалась через ростовщиков на идалы).

В ходе рассказа Иллиону трудно было уложить в голове, что судьба окажется к нему настолько благосклонна и подкинет один из ценнейших во многих отношениях дар. И нет, дело далеко не в деньгах или редкости яда, хотя не без этого, для Илла ценность находки заключалась в другом – в его руках оказался настоящий трофей, кои в прошлом гиаратовские служители сносили в твердыню из самых разных концов света. Как ни крути, он добыл первую в своей жизни часть чудовища, да не простую, а жало считавшейся вымершей много лет назад Мантикоры В любом случае, даже если Иллиону не удастся найти научное или другое практическое применение жалу, то ему по крайней мере было что теперь показать Густаву и Дави. Служитель понимал, что побратимы навряд ли так запросто ему поверят, но в любом случае они захотят испытать удачу и проголосуют за его продажу какому-нибудь алхимику. Густав и Дави, как думал старший служитель, конечно же будут правы в выборе, потому что 500, а может и больше, идалов вырученных с продажи жала были жителям твердыни и Тарика куда важнее радости от находки и владения им, ведь можно было больше, чем на год забыть о продаже бронзы и сохранить её до лучших времён, но Иллиона такой исход совсем не устраивал. Как бы служитель не хотел себе признаваться, произошедшие перемены впервые заставили его задуматься о лжи, мысль о которой Иллион сразу же попытался выкинуть из головы.

Закончив свой рассказ, путник наконец смог оторвать взор от жала, завернуть его в ткань и положить в сумку.

– Смотри не поранься.

– Это не моя голова.

– Да хоть бы раз подыграл. Тебе сложно что ли?

– У нас и так одна голова на двоих, лучше её оберегай.

– Будет сделано, о сударь нашей башки!

Иллион закинул сумку через плечо и подошёл к мальчику. Дыхание оставалось ровным, грудь поднималась и опускалась без судорожных подёргиваний, всё пока складывалось очень хорошо. Служитель подхватил мальчика и со всей возможной осторожностью закинул его на плечи. Перед тем как двинуться дальше, Иллион ещё раз взглянул на останки Мантикоры. Ему было жаль, что он не мог унести с собой больше частей чудовища, ведь его телу и без того предстояло тяжёлое испытание и он никак бы не успел закончить все дела до начала загнивания останков, которое под местным солнцем скорее всего начнётся уже сегодня вечером. Иллион неохотно повернул в сторону юга.

– Меня не покидает один вопрос, – окликнул Иллиона Вермил.

– Какой же?

– Эти ребята выпали из сфер, а сколько мы их увидели, тысячу, несколько тысяч?

– Думаешь мы можем найти живую Мантикору?

– Меня больше беспокоит то, что мы можем встретить кого-то поопасней живой Мантикоры.

Иллион никак не ответил на замечание Вермила, но всерьёз задумался о нём.

«И правда, что ещё могло вернуться или ворваться к нам извне?»

***

Иллион в первый же день ощутил всем телом, насколько мучительным складывается обратный путь. Вес мальчика и сумки с каждым шагом отнимали у него драгоценные силы и заставляли обливаться потом. Ноша вынуждала делать остановки всё чаще, но целеустремлённость не позволяла Иллу засиживаться надолго, поэтому он пересиливал усталость и стоически шёл вперёд. За первые сутки Иллион и словом не перекинулся с Вермилом, вместо этого он размышлял о том, что же теперь станет с миром после появления гостей? И какая роль в новом мире теперь была отведена ему и небесному мальчику? Впервые в жизни он по-новому взглянул на исполнившуюся мечту, потому что она привнесла в жизнь один из самых сильных видов страха для людей – страх перед неизвестностью.

Когда наступили сумерки ноги уже отказывались подчиняться хозяину. Служитель уложил мальчика на землю, затем снял сандалии и принялся растирать горящие ноги и отёкшие плечи. Тело мигом обдало приятным теплом, и путник сразу же улёгся спать, даже ничего не подложив под голову. Его злило, что он прошёл не так много, как хотел, но его быстро остудил прохладный ветерок, совершенно нетипичный для Пепельной Пустоши. Иллион только сейчас осознал, что солнце сегодня тоже было само на себя непохоже, оно всё ещё накрывало пустыню знойным одеялом, но уже не таким плотным, какое было до бури. Ветерок вдруг встрепенулся и будто играючи кинул в Иллиона горсть серого песка, но служителя это никак не побеспокоило, потому что усталость уже передала его во власть глубокого сна.

***

К вечеру второго дня Иллион понял, что при всём желании он не дойдёт до Тарика. До поселения оставалось ещё несколько трудных часов пути. Живот Иллиона уже молил о еде, а тело всё чаще отказывалось подчиняться, поэтому он остановился на ночлег.

Пока небесный мальчик мирно спал на земле с каплями воды на лице (Иллион несколько раз в день заливал немного воды ему в рот), служитель сидел на пепельной земле и разглядывал жало Мантикоры. В этот раз Иллиону не давал уснуть снедающий его разум вопрос: что же теперь станет с миром?

Иллион не сомневался, что погодный катаклизм и небесные гости – это именно то явление, что было предсказано и описано в незаконченном Ксернате, знания о продолжении, которого, к сожалению Илла, сгинули в пожаре, который случился когда-то давным-давно в архиве библиотеки Гиарата. Насколько знал Иллион со слов Иогастоса, который и сам знал всё со слов его почивших наставников, раньше Ксернат представлял из себя фолиант-руководство. После его гибели служители-предки решили восстановить то немногое, что они запомнили и размножить в виде небольшого походного руководства. Как заключил Иллион глядя на двухстраничный Ксернат, служители прошлого не шибко-то и утруждались в изучении книги, определявшей значимость их долга.

Но на самом деле Иллу было чем заполнить своё руководство, потому что Иогастос нередко рассказывал, что часть продолжения Ксерната передавалось поколениями из уст в уста, но никто так и не решился дописать руководство, в том числе и бывший смотритель твердыни. Иогастос всегда со смехом говорил, что «всем просто лень было придумывать четверостишия, аиз меня поэт уж тем более никакой». Иллион принял это шутливое замечание, как стойко-сложившуюся традицию, поэтому не смел играть со словом, ибо и сам в поэзии не разбирался, как и в сути некоторых слов из предсказания.

«После катаклизма Гиарат воскреснет, и вернёт служителей из затяжного сна. Они встанут на защиту Делилана и сойдутся в битве за право на существование с теми, кого сложно представить даже в самой смелой фантазии или увидеть в самом страшном сне. Им будут противостоять те, кто всегда обитал за Чёрной Вуалью – отпрыски кошмарного Отца, которых Он вырастил в фантасмогоричных порождений ужаса, выходцев из крайне мерзких мест окутавшего Делилан загадочного чёрного космоса.»

Значения выражений «фантасмагоричных» и «чёрного космоса» Иллион совсем не понимал, Иогастос тоже, но их беседы на тему предсказания больше касались того, что Гиарат «вернёт служителей из затяжного сна». Иллион до сих пор не мог определиться с тем, как относится к этим словам. Что значит, служители спят? Спят в горах или где ещё? Или спящие служители – это он сам и его братья Густав и Дави? Служители должны упасть с неба? Небесный мальчик – служитель? Если служители где-то спали, то имел ли он хоть какое-то право называть себя служителем Гиарата?

Эти размышления настолько завели Иллиона, что он не мог уснуть. Иногда он даже думал, не был ли этот непрописанный в Ксернате отрывок чьей-то жестокой шуткой? Но Иллион всегда быстро расставался с таким предположением, потому что истинно верил в миссию Гиарата. Один лишь вопрос, словно назойливый комар, постоянно пищал где-то в глубине его головы и часто не давал покоя:

«Если настоящие служители действительно откуда-то явятся, то примут ли они его в свои ряды»?

Иллион так себя накрутил, что смог уснуть только через час и в этот раз его встретил тревожный сон.

***

Третий день пути по полной испытывал Иллиона на прочность: лодыжки опухли, ноги жгло, будто огнём, поясницу ломило так, словно она вот-вот треснет, плеч он ещё со вчера не чувствовал, сил на мелкий шаг почти не осталось, путник уже был готов рухнуть на землю посредине дня. Однако Иллион не сдавался, на ногах его поддерживал вид уже недалёкого Тарика, об остановке в котором служитель грезил несколько непомерно тяжёлых и долгих часов.

Первым делом ему хотелось поесть и напиться, а затем ополоснуться и уснуть на ближайшие пару дней. Иллиона удивляло, как жажда столь простых вещей может побуждать разум выискивать в закромах тела силы, чтобы еле-еле переступать с ноги на ногу, но не сдаваться? Что ж, служителю предстояло удивиться ещё больше, потому что скоро он выяснит на что способен обессиленный человек, которого внезапно проберёт танец страха и злобы.

Иллион замер на месте, потому что увидел, как от крыш домов потянулось несколько столбов дыма, не предвещавших ничего хорошего.

– О нет, нет-нет-нет, как же всё не вовремя.

Служитель не раздумывая сорвался с места и побежал к поселению. Он не сомневался, на Тарик обрушился очередной налёт пустынных дикарей, и в этот раз дела складывались не в пользу тариканцев. Нападавшие редко поджигали дома, ведь они надеялись когда-нибудь обжить их и зажить лучше прежнего, но, если дикари пошли на такое, значит отряд был в чертовски бедственном положении, и ожидать от него приходилось ничего кроме беспредельной жестокости. Больше всего Иллиона страшило увидеть не сгоревшие дома, а костры, на которых бы заживо поджаривали тариканцев. В Пепельной Пустоши давно не было замечено случаев каннибализма вблизи Тарика, но исключать их появления никогда нельзя, ибо было время, к счастью давнее, когда даже тариканец ел тариканца, и каралось такое зверство по всей строгости закона общины Пустоши.

Темп Иллиона спадал, источники силы почти полностью исчерпались, и он это чувствовал каждой частичкой тела, которое с каждым метром всё сильнее противилось воле и словно рассыпалось на ходу.

Но страдающее тело было лишь частью трудностей, ведь Иллион не знал, как ему следует поступить с небесным мальчиком. Вбегать с ним в Тарик в пучину битвы или случайно стоявшую где-нибудь за домиком толпу дикарей могло стать трагической ошибкой, а оставить его прямо посреди пустыря тоже была не самая здравая идея, потому что убегающие дикари могли бы подобрать его и съесть в ближайшей пещере.

– Вермил, я уже не соображаю. Где… ух… где спрятать мальчика?

– Валун, там нет столбов дыма, – с присущим спокойствием в критические секунды ответил Вермил.

Служитель оступился и чуть было не упал, но острая боль в опухшей лодыжке заставила его перейти на быстрый шаг. Иллион готов был разразиться проклятиями, но он копил ненависть в себе, чтобы обрушить её на дикарей.

Столбы серого дыма заметно растолстели и почернели, казалось, что огонь что-то подпитывало. Это вселило в Иллиона душераздирающую тревогу, словно в Тарике восторжествовали глашатаи смерти, изголодавшиеся по крови и крикам адепты суровой погибели. Поспешивший на помощь ненароком представил, как застанет людоедов за готовкой и отвратительной трапезой, а среди них умерших и вопящих от тяжёлых ран друзей. Мысли об этом раскалили в душе Иллиона гнев, который он уже был готов обрушить на пустынных дикарей. Но дальнейшее остудило его пыл как внезапно-накатившая волна ледяной воды, Иллион услышал знакомый тариканский праздничный напев:

Оп-оп, ап-ап, па-па-пааа

Сегодня водицу попьём, раз огурцов не жуём.

Мы же тариканцы, мы катаругов едим.

Завтра водицу попьём, раз кабачков не жуём.

Мы же тариканцы, мы катаругов едим.

Песня ласкала слух Иллиона, его покрытое потом вперемешку с пылью и усталостью лицо озарилось бледно-жёлтозубой улыбкой. Не было никакого набега, тариканцы устроили празднество, единственными жертвами которого могли оказаться только катаруги.

– Они празднуют приход дождя, больше нечего, – высказался Вермил.

Иллион согласился с Вермилом, ведь жители Пустоши стали свидетелями самого настоящего погодного чуда, чем не могли похвастаться целые поколения лежащих в земле предков.

Теперь Иллион перешёл на медленный шаг и наконец доковылял до поселения. Отдыха сейчас он желал больше любого другого атрибута праздника: воздух вокруг был переполнен радостью, весельем и свежестью, тариканцы кричали, пели, запах стоял отвратительный, ведь жарили катагурятину, но всё же он казался голодавшему почти 5 дней путнику аппетитным.

Иллион чувствовал, что вот-вот свалится в обморок, тело взывало о пощаде, но вот служитель миновал хибарку и увидел с десяток счастливых тариканцев.

– Народ, – прохрипел Иллион. – Эй, наро-од. Да вы там оглохли что-ли?

Служителю только казалось, что он громко кричит, на самом деле его рот еле-еле выплёвывал слова. Ноги Иллиона подкосились, и ему пришлось упереться о стенку хибары.

– Эй, это же Илл, – сказал кто-то из толпы. – Эй-эй, не упади. Чего расселись? Пошли поможем.

Трое мужчин подбежали к почти потерявшему сознание Иллиону и сняли с него мальчика.

– Отнесите его в дом и уложите на кровать. Подай воды.

Когда груз спал с плеч, Иллион постепенно начал чувствовать себя лучше. Он заметил, что двое тариканцев унесли мальчика в ближайшую хижину, а стоявший рядом с ним худощавый мужичок, метнулся к бочке, наполнил черпак до краёв и так же быстро воротился. Иллион жадно выпил воду и от её вкуса широко раскрыл глаза.

– До чего же вкусная, ещё неси.

– А то, дождевая водица, – с задором ответил Дудда. – Чего встали? А ну-ка, соберите Иллу тарелку, а ты помоги мне.

Иллиону помогли подняться и отвели в сторону одной из хибар.

– Погодите, где Мекхен?

Дудда кивнул в сторону одного из столпов дыма.

– Он там, ножки с хвостами катаругов для жарки понёс, но скоро вернётся. Слушай, что за ребёнка ты приволок? Неужели у дикарей отбил?

– Нет, – Иллиона уложили на кровать, где ему пришлось бороться с дремотой. – Позови Мека, это срочно. Только сильно не кричи. Не надо привлекать к мальчику внимание.

– Хорошо, как скажешь. Давай сюда, всё, иди, мы тут сами справимся. – Дудда поставил на кровать тарелку с катагурятиной и стакан с водой. Если чего ещё надо, крикни, я тебе принесу.

– Спасибо Руди, – ответил Иллион и принялся за еду.

– Ты не меня благодари, а небо. Даже не верится, что вода упала к нам прямо с неба. А… да, щас позову Мека. – Дудда вышел из хижины и сразу начал кричать остальным: – А ну-ка братцы и сёстры, запевай. Мы тариканцы, мы катаругов едим… Эй, Мекхена видел кто?

Народ тут же запел во все глотки. Иллион начал мысленно подпевать и жадно доедать жареное мясо. Его конечности дрожали от перенапряжения, но в целом он чувствовал себя намного лучше. Сегодня он решил заночевать в Тарике и впервые за долгое время протрубить в рог, чтобы призвать Дави и Густава на помощь, чтобы как можно быстрей доставить небесного мальчика в Гиарат и подумать о том, кого стоило бы отправить в торговую вылазку. Как только Иллион подкрепился, он хотел было встать, чтобы самому найти пастуха, но Мекхен уже был здесь.

– Иллион, мальчик мой, ты откуда взялся? Я повозки даже не увидел.

Служитель улыбкой встретил тронутого сединой бородатого пастуха, который и сам светился от радости. Иллион безмерно уважал и любил нынешнего смотрителя Тарика, потому что Мекхен был для него человеком, которого он без доли сомнения мог назвать своим заботливым дядькой.

– Я не дошёл до бухты, пришлось идти обратно.

– Что-то случилось?

– Да.

– Это всё из-за мальчугана того? Я к нему заглянул, спит пока. Он такой бледный, его с запустынья погнали?

– Он скорее ничей, с неба упал, – со всей серьёзностью ответил Иллион.

– Я с неба упал?

– Да не ты с неба упал, – усмехнулся Иллион. – Он с неба упал.

– Я подумал, что мне послышалось. Как это с неба?

– Видел в небе круги, они ещё после дождя лопнули?

– А-то ж, тут так громыхнуло, что мы чуть со страху не обделались. А потом такое началось… о-о-о… мы все бочки наружу, воды набрали столько, что за неделю не выпьем. Мы потом долго вспоминали, что эта вода дождём называется. Никогда такого не видел, и уж не думал, что увижу, а тут на тебе, и теперь ты мне говоришь, что мальчик с неба упал. Я случайно не сплю ещё? Ты хочешь сказать, он с дождём прилетел?

– Уже сказал. После того как, «громыхнуло», он упал прямо в солёное озеро. Я его вытащил и принёс сюда. Он цел и хорошо дышит, но в себя так и не приходит.

– И что хочешь с ним сделать?

– Отнесу его в горы и попробую выходить.

– Угу… Я даже не знаю, что тут и сказать. Хотя знаю, Илл, сынок мой, мне уже не терпится тебе кое-что показать. Ты не мог бы со мной сходить за Тарик?

– Мек, может попозже? Я тебя хотел попросить…

– Да-да-да, попросишь, – перебил Мекхен. – Но выполни сначала мою просьбу, хорошо? Я же тебя ради этого ждал, а там уж поверь есть на что посмотреть. Никто пока не знает, что там за Тариком творится, – шёпотом закончил пастух.

Хоть Иллион знал, что «за Тариком» не на что было смотреть кроме гор, серого песка, варты и древних мертвых деревьев, его всё равно пробрало любопытство. После того как Иллион увидел дождь, сферы, упавших с неба мальчика и Мантикору, он был готов поверить во что угодно.

– Что значит никто не знает? Где-то у нас река потекла, иль вдруг соседняя деревня с неба свалилась?

– Почти. Хватит спрашивать, пошли уже.

Они вышли их хибарки и миновали несколько столов с веселящимися тариканцами, а там и костёр, над с которым поджаривалась безголовая туша катаруга. Пиршество в Тарике могло бы показаться жалким, но для местных жареное мясо и стакан свежей воды было сродни праздничному столу. Впрочем, любой кто случайно попадал в пустыню и доходил до Тарика во время «пиршества», с жадностью угощался богатством местных столов.

– Скольких ты забил? – Спросил Иллион.

– Четыре головы, по одной на костёр, осталась беременная катаружка. После дождя тут такой ор поднялся, что я сразу решил побаловать наших. Я-то думал ты скоро новое стадо приведёшь, а оно вон как получилось. Думаешь зря я стадо забил?

– Нет, не зря. Давно я не видел, чтобы мы все вот так вот пели и улыбались.

– Да… давно. Но ты погоди, сейчас вообще охнешь.

Худощавый дуэт покинул поселение и направился к скоплению камешков, выложенных кругами в небольшую поляну.

– Откуда они тут взялись? Они после бури появились?

– Да нет же, это не то чудо, камни я сам сложил. Ты поди посмотри, что в кругах. Давай-давай, смелей, только хорошо присмотрись.

Иллион подошёл к первому беспорядочному ряду каменных кругов.

– Тут ничего нет, просто растрескавшаяся пепельная земля.

– Ну тогда опустись на колени и присмотрись! Сказал же, внимательнее надо быть!

– Сдаётся мне, что тебе делать нечего, Мекхен. Решил пошутить?

– Ох, Иллион, мальчик мой, да посмотри ты уже, а то бесить начинаешь. Даже я всё увидел с первого раза.

Иллион чувствовал себя идиотом, но всё же выполнил просьбу пастуха. Он встал на колени, упёр руки между кругов камней и уставился в центр одного из них.

– Это же…

– Да-да, они самые.

Иллион не мог поверить своим глазам, из трещин в земле к свету тянулись крошечные росточки каких-то зелёных растений. Он осторожно прополз к другим кругам и в каждом замечал другие ярко-зелёные с кончик ноготка ростки. Иллион встал с колен и теперь он отчётливо видел новорождённые растения даже с высоты своего роста.

– Они проросли только здесь? – Спросил Иллион отряхивая руки и одежду.

– Нет, дальше их ещё больше. Эти я обложил, чтобы не затоптали. Да и куда там, люду сейчас нет дела до другого чуда, пусть пока радуются одному. Я вообще хотел им завтра об этом рассказать.

– Надо бы Густава привести, он же у нас в деревьях и кустах хоть что-то понимает. Вдруг определит вид.

– Конечно надо, вдруг скажет, что эту траву есть можно. Когда он обратно-то приедет?

Иллион замер и взмолился всем древним служителям в надежде, что ему просто-напросто послышалось.

– Что ты сказал, не расслышал?

– Приедет говорю. А что? – Удивлённо спросил Мекхен. – Он же с Дави в Туррес поехал. На кибитке.

Иллион начал нервно вышагивать из стороны в сторону. То, чего он так боялся, случилось так ни кстати.

– Когда они уехали?

– Так они… ты хочешь сказать?

– Я ничего не хочу сказать, Мек, – яростно выплюнул Иллион и продолжил уже спокойно. – Рассказывай мне всё, что знаешь.

– Да чего тут рассказывать, ты спозаранку туда, они через несколько часов туда. Приехали, попросили собрать в дорогу немного еды. Они сказали, «в Туррес едем, за покупками». Ну я им дал катагурятины и воды, а потом они отправились. Получается… ну да, пятый день их нет.

– Что они ещё увезли с собой?

– Не знаю, я в кибитку не заглядывал. Да и я подумать не мог, что чего-то не так. Мальчик мой, неужели они сбежали?

Иллион был в этом уверен. Дезертиры как никто другой знали, что побег из Гиарата карался пожизненным преследованием с последующим арестом и тюремным заключением, но чуйка подсказывала Иллиону, что побегом эти двое не ограничились, потому что охотится на них толком было некому. Единственный оставшийся служитель в Пустоши оказался в сложном положении, нужно было следить за мальчиком и в то же время требовалось как можно скорее вернуться в Гиарат, чтобы проверить все ценные вещи. Пораздумав, Иллион принял решение.

– Мек, очень тебя прошу, позаботься о мальчике, мне нужно вернуться в горы.

– Конечно-конечно, но ты только переночуй у нас, тебя же еле ноги держат.

– Даже не упрашивай, – строго отрезал Иллион и сразу же продолжил. – Меня не будет несколько дней, возможно неделю, но как всё сделаю, то сразу же вернусь. Прошу, давайте ребёнку воды раза четыре или пять в день и помойте его. Я бы взял его с собой, но…

– Мальчик мой, я всё понимаю. Если же так, то беги. Надеюсь, эти дуралеи не натворили чего дурного.

– И я на это надеюсь, – лживо ответил Иллион.

Он был почти уверен в том, что Густав и Дави не просто сбежали, они ограбили твердыню, и если это действительно было так, то приговор для них мог быть только один – смертная казнь.

## Глава 4

Иллион вошёл в пещерный лабиринт ближе к ночи, как бы он не стремился попасть в Гиарат тело взбунтовалось настолько, что ноги сводило судорогами.

– Илл, пора отдохнуть.

– Чем дольше я иду, тем дальше они уйдут.

– Далеко они не убегут. Они же вылитые тариканцы. Как думаешь, долго они будут свободно ходить за пустыней?

– Ты прав, но…

– Илл, отдохни. Даже у меня уже голова разболелась.

Лунный свет ярко ворвался в лабиринт, и служитель увидел расщелину в скале, в которой он хранил факелы, бутыли с маслом и внушительный запас кресал с кусками кремния. Иллион зашёл за поворот и подготовился ко сну в кромешной темноте. В эту ночёвку в лабиринте камень, который раньше чувствовался враждебным, сегодня казался сродни мягкой и уютной кровати, которая быстро унесла Иллиона в сон.

Иллион проснулся в муках: тело гудело, поясницу ломило, в ногах чувствовалось жжение от перенапряжения, но это было лишь начало неприятного пробуждения, потому что очнулся он вечером следующего дня. Он чуть было не разразился руганью, но сразу взял себя в руки. Из тайника он набрал огненных запасов, зажёг первый факел и двинулся во тьму лабиринта.

Не взирая на гуляющую по конечностям тянущую и жгучую боль, Иллион одолел странствие быстрее обычного – он добрался до выхода из лабиринта к полудню следующего дня. Служитель ни разу за это время не присел отдохнуть, а желания поспать у него вовсе не возникало, всё это он списал на свежее мясо и дождевую воду, но большую службу в пути, как он думал, сослужила стоявшая в пещерах прохлада, которая ощущалась здесь чужеземной гостьей. Раньше в лабиринте разгуливал сухой сквозняк, и от него у Иллиона постоянно першило в горле, но теперь казалось, что всё это было уже в каком-то далёком прошлом.

На выходе из лабиринта на Иллиона накинулся холодный ветер, который словно морозным кнутом напомнил, что он весь пропотел и ему бы не мешало помыться и сменить одежду. Он помнил ещё по детству, что холод к мокрому приходит с болезнью, поэтому не стоило разгуливать долго полураздетым.

К удаче Иллиона ветер угомонился, и вскоре он выбрался к выхоженной неподалёку тропе, которая вела к началу горного кара, настолько широкого, что в нём могла поместиться четверть Пепельной Пустоши. В центре этой рельефной круглой арены, окружённой стенами клыкастых гор, стоял величественный Гиарат, часть внутренних помещений которого, как было известно Иллиону, были вырезаны в недрах издревле выросшей на его месте горы.

Теперь от того хребта остался лишь острый пик, красовавшийся на верхушке толсто-высоченной башни. Её вид каждый раз приводил Иллиона в восторг, на его взгляд конструкторы и строители, которые решили не вытачивать из пика ещё несколько этажей башни, приняли мудрое решение. Всё дело было в маскировке, ведь с какой стороны Пепельной Пустоши не посмотри, среди хребтов можно было случайно увидеть только верхушку гиаратовской башни, напоминавшую острый конец одной из торчавших вверх горных конечностей. Даже самый зоркий человеческий глаз не понял бы, что он заметил верхушку созданного среди хребтов раскалённых гор архитектурного чуда.

Но время и солнце не пощадили этого места: твердыня выглядела плачевно, восточный корпус, как и большая часть библиотеки, обрушился, массивный жилой комплекс в несколько этажей с северной стороны твердыни потерял крышу и одну из стен верхнего этажа. От этого казалось удивительным, каким образом высокая башня с пиком на конце всё ещё выглядела целой? У Иллиона была только одна догадка – всему причина стержень бывшей горы, который стал надёжным основанием для использовавшихся при строительстве башни дорогих и практичных материалов. Всё же эта башня являла собой «Сердце Гиарата», и служитель верил в то, что именно в ней когда-то давным-давно принимались наиважнейшие для всего Делилана решения. Поэтому Иллион никогда не думал о твердыне, как об умершей крепости, ему больше нравилось воспринимать её как впавшего в спячку воина, чью броню разрушало время. Его сердце всё ещё билось, а значит, рано или поздно воин должен был проснуться и восстановить весь причинённый ему ущерб.

Иллион направился вглубь кара и вскоре вышел на выложенную из ровных и потрескавшихся каменных плит дорогу, ведущей к защитной, местами обрушившейся, оборонной стене и высоким центральным воротам. Прямо перед воротами дорога разрывалась на три направления: Средняя, самая широкая часть дороги вела через ворота в пустынный двор, а там и к порогу твердыни, остальные же две худые дорожки тянулись в стороны вдоль защитной стены и соединялись в одну широкую позади Гиарата. Эта дорога вела в широкую часть кара, где округа была усеяна обломками множеств различных сооружений. Иогастос вместе с Иллионом не раз обсуждали это призрачное место, потому что были уверены в том, что прямо за твердыней некогда был город, но кто в нём жил они не знали, хотя предполагали, что город этот служил ремеслу гиаратовских служителей.

Иллион вскоре добрался до центральных ворот и как всегда оглядел их снизу-вверх, поражаясь их подлинной высоте. Ворота те были массивным двухстворчатым сооружением, выложенным из тысяч блоков серых каменных монолитов. В левой закрытой створке зияла широкая щель, которая образовалась после обрушения нескольких блоков камня. В неё была врезана старая, но массивная деревянная дверь, скреплённая металлическими пластинами. Через эту никогда не закрывавшуюся на памяти Иллиона дверь, он попал во двор и добрался до второй стены пониже, по виду тоже оборонной, но внутри его ждало множество пустых помещений, будто служивших развилками в разные стороны двора. Направившись во внутренние помещения стены, Иллион вышел в широкий коридор и посмотрел наверх. С потолка на него остро уставились хоть и проржавевшие, но всё ещё смертоносные зубья железной оборонительной решётки-ловушки, что и наталкивало Иллиона на мысли о том, что вторая стена была ещё одной линией обороны.

Возникнув из тени каменной стены Иллион оказался на освещаемом солнцем широком пустынном дворе, усеянном мелким щебнем и пепельным песком, и вышел на плиточную дорожку минуя десятки полуразвалившихся скамеек. Внутренний двор больше напоминал прогулочную площадку, где служители-предки скорее всего беседовали между собой или отдыхали от дел, наслаждаясь некогда свежим горным воздухом. В центре площадки этой испещрённой дорожками площади на Иллиона взирал древний мертвец – высокий мощный дуб, который под тяжестью лет и суровых пустынных условий, также, как и деревья на солёном озере, обратился в камень. То, что это был именно дуб, Иллион знал только со слов Густава, поскольку только он зачитывался книгами по дендрологии. Но даже несмотря на знание о том, что это был дуб, никто, в том числе Иогастас, понятия не имел кто посадил и взрастил здесь этого мощного гиганта, а главное, какое он имел значение для служителей-предков. Иллион подозревал, что когда-то давно это было не просто живое дерево, а символ, но что именно он обозначал оставалось лишь гадать. Но от каменного дуба веяло твёрдым характером и неукротимой силой, поэтому Иллион всегда чтил и с гордостью взирал на гиаратовский дуб. Служителю при виде дуба часто приходила в голову мысль, что было бы неплохо посадить и вырастить собственный дуб за пределами пустыни. В почву Пепельной Пустоши никто конечно никогда не верил, даже сейчас, когда из неё внезапно показались ростки незнакомых растений, поэтому Иллион сомневался, что жёлуди (которых он так нигде и не смог раздобыть) проживут в мертвенной земле хотя бы пару недель. Но Иллиона всё равно приятно воодушевляла сама фантазия о возможности дать отпор пустыне и озеленить её пепельную, прожжённую лучами жестокого солнца плоть.

Пройдя мимо дуба, Иллион провёл ладонью по его бугристой каменой коре и вскоре остановился рядом с приоткрытыми высокими дверьми главного входа в Гиарат. Их уже много лет не закрывали, и делали это не из необходимости обороны, а, чтобы внутрь проникал сквозняк. Жара в твердыне порой стояла настолько невыносимая, что служителям не раз приходилось ночевать во дворе на лавках или на циновках под дубом. Вместе со сквозняком Иллион протиснулся в щель между дверьми и оказался в тёмном коридоре. По правую и левую сторону от него во мраке скрывались два прохода, за которыми на несколько этажей вверх тянулись лестницы. Вели они к сторожевым комнатам с четырьмя бойницами в каждой. Как рассказывал Иогастас, в каждой такой комнате могло расположиться по четыре арбалетчика – эти помещения образовывали своего рода оборонительные многоуровневые башни. Как многократно Иллион говорил Иогастосу, раз Гиарат был полон ловушек и оборонительных сооружений, то их предкам скорее всего приходилось помногу обороняться, но почивший смотритель твердыни всегда подмечал и другую возможную сторону мысли: возможно предки больше заботились о том, чтобы ни в коем случае не выпустить из Гиарата в мир Делилана кого-то и или что-то.

Иллион направился дальше по коридору и прошёл через вырубленную из дерева арку к хорошо освещённому из-за системы окон и зеркал грандиозному круглому залу, который, судя из нескольких имеющихся у служителей страниц летописей Гиарата, разные писари называли либо «церемониальным», либо «тронным». Но как это место не назови – круглый зал однозначно был наикрасивейшим местом во всей Пепельной Пустоши.

Поистине, самая превосходная часть твердыни сразу же бросалась в глаза – куполообразный потолок покрытый деревом с вырезанными на нём узорами казался настоящим произведением искусства, хотя его вид всё же портило чёрное пятно грязи, которое брало начало от центра купола и расползалось в стороны на несколько метров. Иллион уже давно мучился от насущного вопроса: каким образом древние служители поддерживали потолок в чистоте, потому что сам он понятия не имел как вообще можно было дотянуться до его центра? Одно только основание купола начиналось на высоте десяти-пятнадцати метров, а в Гиарате в помине не было таких высоких лестниц, тем более настолько устойчивых, чтобы можно было почистить верхушку купола, находившуюся на высоте примерно двадцати-двадцати пяти метров. Иллион конечно надеялся наткнуться на ответ в какой-нибудь случайно найденной странице гиаратовской летописи, но больше ничего так и не нашёл, да и в глубине души он догадывался, что эта загадка скорее всего так и не будет разгадана.

В середине зала на хорошо вычищенном каменном полу стоял внушительных размеров круглый стол, за которым могли бы с удобством расположиться около 50 человек. В центре стола красовалась собранная из железа и дерева детально воссозданная инсталляция Делилана – четыре материка, а также гряда северных и южных островов. Нынешний служитель твердыни неоднократно рассматривал эту настольную карту и каждый раз его удивляло насколько внимательно ремесленник отнёсся к подробным изображениям рельефов (по крайней мере к изображению Пепельной Пустоши и Ардегантов). Ему всегда казалось, что прокатись он над материками на большой птице (а теперь, Мантикоре), то именно такими он бы и увидел простирающиеся под ногами земли.

В пяти метрах по левой и правой сторонам от стола были расположены ряды из длинных прямоугольных столов с десятью стульями на каждый. Если считать по стульям, то церемониальный зал мог принять до четырёхсот человек, да ещё оставалось много свободного места, позволявшего вместить вдвое больше людей. Иллион несколько раз воображал, будто оказывался в тронном зале во времена расцвета Гиарата; вот он на громогласном празднестве, где Гиарат наполняли сотни служителей и столько же гостей, а вот он уже на совете, где важные политики и правители заседали за прямоугольными столами и взывали к помощи или совету верховных служителей.

К подобным фантазиям Иллиона часто склонял один лишь вид церемониального зала, особенно богатые на истории и в то же время скрывавшие множество тайн стены. Строительного камня, из которого они были возведены, нигде не было видно, потому что он был спрятан под слоями гладкого красного дерева. Местами в стены были вставлены гранитные плиты, на которых на несколько сантиметров наружу проступали исторические барельефы. Отчасти из них сегодняшние служители черпали знания о прошлом твердыни и быте гиаратовского общества. Место между гранитными плитами заполняли с десяток висевших пустых картинных рам, Иллион предполагал, что сами холсты продали ещё задолго до его появления в твердыне, потому что даже Иогастос за всю свою историю жизни в стенах Гиарата никогда не видел в этих рамках ни единого полотна. Под каждой пустой рамкой были врезаны в стену стеллажи, под завязку забитые книгами. Хранившаяся в них литература была только развлекательная, если конечно кто-то случайно не убирал в них какой-нибудь учебник или справочное пособие, чего сам Иллион никогда себе не позволял.

Другой интересной и подогревающей воображение особенностью зала были разделявшие его на равные части линии светлого дерева, которые тянулись от пола прямо к центру купола и бесследно пропадали в чёрном пятне. Каждая часть зала, помимо разнообразных настенных барельефов отличались друг от друга прекраснейшими, и по всей видимости, невероятно тяжёлыми гранитно-железными дверьми. На каждой из таких дверей примерно на уровне глаз были вырублены символы, подсказывающие в какое крыло твердыни они могли привести служителей и гостей Гиарата.

В правой части церемониального зала открытой была только одна из двух не заколоченных железными прутьями дверей – она вела в первый корпус библиотеки. Иллион понятия не имел, сколько изначально она насчитывала корпусов, потому что служителям теперь была доступна только первая секция, а двери во вторую и третью вели только к книжно-каменному кургану, обломки которого не смогли бы сдвинуть с места даже 20 человек. Но если судить по масштабам обрушений, то Иллион бы сказал, что корпусов было примерно 6-8, поэтому вид потерянных под обломками знания хладнокровно резал его преданное Гиарату сердце. Теперь служителям осталось доступно только одно крыло библиотеки, в котором хоть и хранилось всё ещё большое количество книг, но Иллиону от этого было не легче. История, география, химия, алхимия, ботаника, законы, кодексы, бестиарии, списки научных открытий, хирургия, океанология, учебники, справочники, словари, фолианты, атласы, чего только не потерял Гиарат за века своей засушливой спячки.

В следующей за библиотекой (на двери которой был выбит символ «история» на эваримском) и уже закрытой двери зала символ говорил – «знания». Иллион понятия не имел, чему в нём могли обучать, но он склонялся к догадке, что там юные служители получали от мудрейших и образованных предков ценнейшие для собственного выживания и защиты Делилана знания. К сожалению для Иллиона, знания эти были недоступны, сколько бы он не пытался вместе с собратьями сдвинуть хотя бы одну из закрытых дверей, всё было без толку – они были слишком тяжёлые, хотя без страха новых обрушений конечно не обошлось. Одно только нынешний смотритель знал наверняка, согласно сюжету, одного из настенных барельефов, знания о боевом ремесле ученикам передавались далеко не в Гиарате, потому что где-то в горах были для этого построены тренировочные бастион и полигон. Иллион не раз пытался их отыскать, сотни часов он проводил за исследованием инсталляции материка, барельефов и десятков книг с картами, но найти древние сооружения или их руины ему так и не удалось.

Следующей была закрытая дверь без гравировки, а после неё также заколоченные двери «медицина» и «наука», и уже с левой стороны – открытая дверь жилых помещений. Только одна дверь, которая разительно отличалась от других, была для Иллиона настоящим воплощением таинственности. Она высилась прямо по центру дальней стены церемониального зала. Иллион думал, что за ней было руководящее крыло твердыни, потому что именно перед этой дверью стоял трон Грэма, последнего верховного правителя общества Гиарата. Один из барельефов весьма кстати подробно изображал масштабную битву людей с некими тварями, в которой полководцем выступил именно Грэм. Широкий в плечах, длиннобородый могучий воин с суровым взглядом и прямой королевской осанкой даже после смерти одним своим видом придавал Иллиону твёрдости духа и словно из мира мёртвых морально поддерживал его в трудные времена. По крайней мере так служитель воспринимал изображение верховного правителя, чего нельзя было сказать о его собратьях, которые смели занимать трон Грэма, чего сам Иллион никогда себе не позволял.

Одного лишь исторического украшения недоставало главному залу – множества покрытых патиной бронзовых статуй служителей-предков. Когда Иллион только прибыл в Гиарат, нетронутых статуй было 28, но трудные времена вынуждали служителей распродавать атрибуты своей бесценной истории, потому что иного выхода они не нашли.

Бронза на землях материка считалась одним из самых редких сплавов, потому что в Антале не было найдено ни одной залежи меди, которыми в изобилии были богаты несколько земель других материков. Купцы с материков просили неподъёмно много даже не за саму бронзу, а за слиток меди, который порой стоил в разы дороже горсти исключительных в своей красоте драгоценных камней. Торговцы, кузнецы, бронники, портные, архитекторы, да и многие другие ремесленники были готовы выложить целое состояние всего лишь за килограммовый слиток бронзы, и служители-предки когда-то давно решили использовать эту нужду для собственного выживания.

Распил же истории Гиарата начался задолго до рождения Иогастоса, потому что его старшие наставники рассказывали, что когда-то твердыню полонили сотни изваяний, и мол, было время, когда на каждой кровати жилого корпуса отдыхал один из бронзовых предков-служителей. Насколько знал Иллион со слов Иогастоса, в его детстве изваяний насчитывалось около восьмидесяти штук, и большая их часть занимала стулья общего зала, но сегодня от всего многообразия бронзовых скульптур осталось лишь 7 нетронутых фигур.

Теперь же богатство гиаратовских жителей было распилено на куски и расфасовано на складе жилого корпуса по частям: кисти, руки, стопы, ноги, головы, головы с шеей, туловища, уши, пальцы, элементы бронзовой одежды и немногое другое. Всё это сокровище ждало часа, когда оно полностью будет распродано в какой-нибудь из будущих торговых вылазок. Семь же оставшихся статуй Иллион не хотел трогать и расставил их рядом с троном Грэма, чтобы они служили памятниками величественного прошлого Гиарата. Он был огорчён, что среди разнообразия образов он не нашёл того, кто хотя бы отдалённо походил на верховного правителя твердыни Грэма, поэтому без какого-либо разбора выбрал несколько случайных изваяний.

Иллион выбрал семь штук отчасти исходя из запасливых соображений, но главная причина была в отвращении. Распил бронзы был Иллиону не в радость, во время процесса ему часто казалось, что он расчленяет не просто историю Гиарата, а живых людей, которые не могли даже сопротивляться столь жестокой судьбе. Последний раз он пили бронзу 2 года назад и мысли об убийстве братьев заставили его бросить это занятие и расставить в зале памятники прошлому. Смотритель твердыни конечно же понимал, почему его предкам пришлось начать заниматься таким отвратительным занятием, потому что служителям кроме бронзы больше нечего было предложить жителям материка, ибо других способов добывать деньги, провизию и другие нужные для выживания вещи они увы не знали. Но осознание этого всё равно не позволило Иллиона сбросить с себя оковы вины, ему невероятно тяжело давалась продажа каждого даже маломальского кусочка бронзы, потому что в такие минуты ему казалось, что он торговал собственной душой. Бывало и такое, что Иллион просил прощения у бронзовых останков и рассказывал им о том, что творилось за оборонными стенами Гиарата, Вермил же не поддерживал такое поведение управленца их общего тела, и настаивал, чтобы тот прекратил разговаривать с кусками сплава, но Иллион постоянно отшучивался и отвечал лишь одно:

– Ну с твоей же головой я разговариваю.

–Голова это не моя, и ты это знаешь.

– Знаю, знаю…

Только сейчас Иллиону было совсем не до шуток и уж тем более до нравоучений Вермила, потому что он, обуянный злобой, направился в хранилище бронзы.

Служитель точно помнил количество и вес бронзовых остатков, потому что только он в последнее десятилетие занимался распилом сплава, а уж его складским навыкам можно было только позавидовать. Замки на сундуках были не тронуты, в отличии от расколото замка, который лежал рядом с открытым и ближайшим от двери пустым коробом, в котором хранились большие куски. Пропали две пары ног и два туловища с целыми головами и руками – эти были куски двух служителей, которые стали последними в рашпильной работе Иллиона.

– Вот же ж су… ну Гус… я тебя собственными руками придушу.

Иллион готов был поставить собственную жизнь на то, что идея кражи принадлежала Густаву, и он отказывался верить в то, что у Дави внезапно и неведомо куда упорхнуло присущее ему благоразумие. Служителю показалось особенно странным, почему Дави не запретил Гусу трогать бронзу, хотя он вполне бы мог поверить в то, что хитрый жук ловко обманул сразу всех. Но это уже было для Иллиона неважно, потому что он принял твёрдое решение касательно судьбы сбежавших воров. Если бы предатели просто сбежали, то Иллион не сомневался в том, что они бы сгинули за пределами Пустоши, либо вернулись ограбленными, за что последовало бы просто изгнание, но кражу смотритель даже в столь трудном положении не мог оставить безнаказанной. По крайней мере так наставлял себя Иллион, но на самом деле он просто не осмеливался признаться себе в том, чего опасался на самом деле. Суть была далеко не в самой краже, а в том, какую угрозу могли навлечь двое дезертиров на Гиарат и на его теперь единственного служителя.

Обмолвись они хоть словом о том, что в горах Пепельной Пустоши сокрыта умирающая твердыня с набитой бронзой складом и всего одним охранником, то сразу бы нашлись десятки, если не сотни, желающих поживиться сокровищем Гиарата. Иллион не верил, что искателям сокровищ удастся преодолеть пещерный лабиринт, но он не исключал того, что привести их через него мог сам Гус, или того хуже, взять вместе с сообщниками в заложники тариканцев и склонить служителя отдать всю имевшуюся в запасах бронзу. Если бы над тариканцами действительно нависла угроза смерти, то Иллион не задумываясь бы отдал захватчикам сокровище Гиарата, чтобы только спасти жителей Тарика, которых он считал семьей – сокровищем куда ценнейшим, чем вся бронза Делилана.

Иллион прикинул, если эти два «олуха» поехали в Туррес, то им точно нужно было распродать бронзу именно в деревне, иначе риски ограбления разбойниками или конфискации подозрительного груза стражниками повышался бы с каждым преодолённым метром. Служитель больше склонялся к тому, что их скорее всего пришибут, потому что они ничем не отличались от пустынных дикарей, но Гус всё-таки был башковитым, поэтому вполне возможно, что он подкупил бы кого надо и обошёлся малыми жертвами. Но это было лишь одно из предположений Иллиона, потому что он знал, Туррес – не лучшее место для сбыта неведомо-откуда взявшегося сырья, там с торговлей дела обстояли строго, но всё же, никто не мешал Густаву распилить бронзу на крохотные кусочки и маленькими партиями втихушку сбыть сплав ремесленникам, купцам или ростовщикам. В любом случае, шансы на успешный побег у Гастава и Дави были, поэтому медлить было нельзя, и если Иллион, как он думал, хотел нагнать их прямо в Турресе, то нужно было выступать как можно скорее, желательно ещё вчера.

Но Иллион не мог прийти в Туррес со стороны пустыни будучи облачённым в привычное тряпьё, иначе с ним никто не захотел было даже словом обмолвится. В Торговой Бухте многие знали его ещё по детству, да и покровительствовал ему Иогастос, который и сам при жизни был на хорошем счету у местных торговцев. Но вот Туррес был совсем другим делом. Иллион никогда там не был, а вот Гус бывал, как и его матушка, которая несомненно оставила сыну в наследство несколько торговых знакомых или знаний, как этими знакомыми обзавестись. Так и получалось, что Иллион намеревался выйти в путь, где Гус мог оказаться своим среди чужих, а он – просто чужим. Всё-таки служители внешне ничем не отличались ни от тариканцев, ни от пустынных дикарей, а таких издревле недолюбливали, и в какой-то мере побаивались, как-никак они были потомками изгнанных преступников. Даже если тариканец попробовал бы (а кто-то и вправду пробовал) сбежать из Пепельной Пустоши и притвориться случайно забредшим и выбравшимся из пустыни бедолагой, то его бы быстро раскусили. Среди тариканцев никто не блистал умом, а их поведение и манеры любому человеку показались бы дикарским. Что уж говорить о том, что каждый из пустынных людей был худой как сук, болезненный вид вкупе со слабыми ножками и ручонками сразу же выдавали ни на что негодного работника. Да и одежда из мешковины тоже не внушила бы доверия даже последнему пьянчуге с окраин Турреса или Торговой бухты. Стражники вовсе любили проверять незнакомцев на умение читать, всё же тот, кто прикидывался путником, часто представлялся человеком непростой работы, а такие всегда умели хотя бы читать, что уж говорить о письме или сложном счёте. Единственный житель Тарика, кто умел читать, писать и считать, был лишь староста Мекхен, которого всему научил Иогастос. Вот только Мекхен никогда не покидал пределы Пепельной Пустоши, он был предан своему народу, так что никто и никогда не ожидал от него побега, да и он тоже на вид был типичнейшим пустынным дикарём, так что шансов на провальный побег у него был чуть меньше, чем у остальных тариканцев. Но то ли дело Иллион, несмотря на худобу, лицо у него было благородное, в какой-то мере он был образован, начитан и обладал поведением свойственным жителям Антала, так что, он вполне мог сойти за достойного и затерявшегося в пустыне Пепельной Пустоши человека. Только одного недоставало его вымышленному образу – одежды поприличней.

– Сундук! – прокричал Иллион с таким выражением на лице, будто его что-то напугало.

Служитель стрелой вылетел со склада и помчался по лестнице на второй этаж, в жилую комнату, которую некогда делил с Густавом и Дави. Жилое крыло было вместительным, только на втором этаже было 25 коек на две широкие комнаты, и рядом с каждой кроватью стояло по прикроватной тумбе и сундуку. Вместимость же верхних этажей оценить было невозможно, каменная лестница, которая вела на третий, четвёртый и пятый этажи давно обрушилась. Служители сумели лишь частично разобрать завал, но восстанавливать лестницу никто не рискнул из-за боязни повреждения стен жилого комплекса и возможно полного обрушения здания.

Оказавшись в комнате, Иллион кинул обеспокоенный взгляд на свой сундук, тот выглядел нетронутым, чего нельзя было сказать о двух других. Воры забрали с собой все пожитки, оставив только один рулон серой мешковины.

– Они бежали впопыхах. Скорее всего только и ждали пока ты уйдёшь в Бухту и боялись, что ты можешь внезапно вернуться, – заметил Вермил. – Им явно нетерпелось уйти отсюда. Илл, стой, посмотри на сундук. Мы его так не ставили.

Иллион обернулся к своей кровати и на мгновение замер, сундук всё-таки кто-то немного сдвинул с места. Он метнулся к нему и первым делом просунул руку за сундук.

– Гус, если ты посмел, я тебе ноги вырву, скотина недобитая, – прокричал служитель во всю глотку.

Просунув руку в стену Иллион нащупал только камень, чего он так боялся – стенное отделение оказалось пустым. Иллион выдолбил его пять лет назад, через несколько дней после смерти Иогастоса, и хранил там ручной арбалет с тремя стрелами. Это оружие не относилось к реликвиям прошлого Гиарата, его как-то выиграл в карты предшественник Иогастоса, а затем передал его в наследство следующему смотрителю твердыни. Иогастас решил сохранить молодую традицию, поэтому, когда он впервые почувствовал, что здоровье уже начинало подводить, смотритель передал Иллиону титул и полномочия, а затем арбалет, стрелы и приличный костюм, который он заказал специально для преемника у портного в Торговой Бухте. Для Иллиона этот арбалет стал не просто реликвией, а символом возложенной на него ответственности, оттого воровство килограммов бронзы не шло ни в какое сравнение с кражей столь ценного для Иллиона предмета.

– Илл, не поддавайся гневу. Он нам сейчас ничем не поможет.

– Ещё как поможет.

– Чем же?

Иллион оставил вопрос Вермила без ответа, в нём вскипало желание разнести в щепки кровать Густава, сжечь его постельное бельё, выветрить из комнаты весь оставшийся от него запах, уничтожить любое присутствие его духа в общей жилой комнате, но он всё же сдержался и решил выместить оставшуюся злость не на вещах, а заключить её в себе, чтобы в будущем выместить на самом Густаве. Вскоре кипящий внутри Иллиона гнев поостыл, и он спокойно начал собираться в Туррес.

Иллион открыл свой сундук и бегло осмотрел содержимое. Вещей там было немного, собственно сам костюм смотрителя твердыни, а под ним дощечка, прикрывавшая нижнее отделение с другим комплектом одежды.

Подаренный же Иогастосом комплект Иллион аккуратно сложил на своей кровати. Одежда была покрыта тонким слоем пыли, но даже она не могла скрыть значения и красоты этих вещей. Всё целёхонькое, цвета не потускневшие, выглядела эта одежда так, будто её только что вынесли из пыльного склада портного. Рядом с ней служитель поставил чёрные кожаные сапоги, блестящие и вполне себе удобные, это Иллион прознал после первой же примерки. Сама же стопка одежды начиналась с трёх белых элементов: двух портянок и белой как соль рубашки с длинным рукавом, полным набором пуговиц и острым воротником. Под ними были сложены чёрные жилет и брюки из шерсти. Иллион боялся даже помыслить сколько денег ушло на пошив только этих двух предметов комплекта. Под брюками торчали в стороны три кожаных ремня, один на пояс со стальной посеребрённой пряжкой и два ремня с отделениями для склянок, которые крепились одной пряжкой на ноге, а другой к ремню (о таких штанах и ремешках мечтал Густав, и то что он испытал, завидев их на Иллионе трудно описать приличными словами). И весь этот комплект дополняли небольшая кожаная наплечная сумка, и лежащий в ней кожаный кисет на шею с вшитой стальной цепочкой.

Иллион помнил, что у Иогастоса был такой же костюм. Бывший смотритель редко надевал его, но кисет никогда не снимал с шеи, потому что в нём хранился самый дорогой Иогастасу предмет – куриная косточка.

«Я вкуснее курятины в жизни ничего не ел. Вот тут у меня как раз косточка той самой курицы. Эх… я бы все идалы сейчас отдал, за одну лишь куриную ножку».

Так много раз говаривал Иогастас, вспоминая молодые деньки, но лишь единожды захмелев от привезённого из Бухты вина примерно за год до своей смерти, он по воле пьяной головы рассказал, какая печальная история крылась за обычной куриной косточкой.

«Я её очень любил… Ты понимаешь? Мне было так плохо тогда, но она откармливала меня бульоном несколько дней. Понимаешь, Илл? Куриной ноги не пожалела, слышишь? Целую куриную ногу отдала только мне. Знаешь о чём я жалею больше всего в жизни? Что так и не набрался смелости признаться Аннушке… ну… ты понимаешь. В этих… она была хорошая, я-я… Я трус, Илл, не смог признаться и защитить её, когда был ей так нужен. Эта косточка напоминает мне о том, кто я на самом деле и какую цену за это заплатил.»

Иллион тогда и сам изрядно выпил, поэтому не шибко доверял ни памяти, ни пьяному Вермилу, но это туманное воспоминание об Иогастосе заставило его вытащить из закромов памяти другие слова наставника:

«Когда ты найдёшь что-то по-настоящему дорогое, за что будешь готов отгрызть руки любому посмевшему посягнуть на это или о чём ты будешь думать каждый вечер перед сном, храни это по возможности в кисете, под одеждой, чтобы поближе к сердцу. Надеюсь твоё дорогое будет небольшое и не валуном, у-кхух (в последние дни смех Иогастоса часто перерастал в дикий болезненный кашель). Поверь старику, плохие дни когда-нибудь наступят, и тогда та вещь, которую ты сохранишь у сердца даст тебе силы бороться и двигаться дальше. Прошу тебя, Илл, очень прошу, не забудь похоронить кисет вместе со мной, думаю, там, куда я отправлюсь он мне ещё пригодится».

Эти слова Иогастас шёпотом выдавил из себя за несколько дней до смерти, Иллион уже тогда догадывался, что под «дорогим» бывший смотритель подразумевал не реликвии или подаренные арбалеты, а нечто родное собственному сердцу. Только теперь, глядя на комплект одежды смотрителя, Иллион понял, о чём именно говорил Иогастас.

Иллион поднял часть одежды и переложил её к сапогам, а затем достал из сумки кисет, через который была продета цепочка и чёрный шнурок. Положив его перед собой на кровать, Иллион осторожно погрузил руку в старый наплечный мешок и вытащил оттуда кусок тряпки, скрывавший жало Мантикоры. Вот оно – настоящее сокровище Иллиона. Теперь он ясно различал те ценности, которые ему достались по воле службы и те, которые были дороги лично ему. Жало было его куриной косточкой. Теперь Иллион знал, когда настанет время, он без сожалений передаст всё то, что передал ему Иогастос, собственному наследнику, а жало он попросит захоронить вместе с его телом, чтобы отправиться с ним в другое путешествие, где оно ещё могло «пригодиться».

Обёртывающая жало тряпка местами пропиталась зелёной слизью, поэтому Иллион оторвал от штанины ещё один лоскут, переложил жало в него и плотно скрутил. Старый лоскут он цинично швырнул на кровать Гуса, а жало аккуратно поместил в кисет. Стянув шнурок на верхушке, Иллион завязал его в узел, теперь жало было хорошо скрыто в плотной коже. Служитель надавил на кисет в нижней части, где расположился кончик жала, и кожа выстояла, можно было не беспокоится о том, что жало случайно вонзится в тело или того хуже – отравит мантикоровским ядом.

Перекинув цепочку через голову, Иллион вернулся к сундуку и задумался, что же делать с небесным мальчиком? Иллион даже не знал, проснётся ли он когда-нибудь вообще, но всё же не помешало бы заранее подготовить ему приветственный подарок – он помог бы задобрить очнувшегося мальчонку, если тот вдруг от страха или неожиданности воинствующе встретит своего спасителя и тариканцев.

Иллион окунул руки в сундук и достал деревянную дощечку, которая скрывала другой комплект одежды. Лежащий на дне потрёпанный костюмчик и пара коричневых башмаков ненадолго вернули Иллиона в печальное детство. Брюки, рубашку с коротким рукавом, башмаки и накидку с капюшоном ему подарили родители, лица которых уже почти полностью размылись в памяти Иллиона. Костюм он надевал лишь раз, на похороны родителей. В ту же ночь его выставили на улицу и отдали на воспитание неизвестности, а дом вскоре продали на аукционе. Сироте в те времена всё же невероятно свезло, ведь он от природы был не только сильным и ловким ребёнком, но и сообразительным, что не раз спасало его от смерти. В первый же месяц скитаний по бухте ему удалось украсть несколько мешков из-под зерна и состряпать из них удобную для бега и краж одежду. Свой костюм он припрятал далеко за бухтой под грядой камней и одевал его только тогда, когда в бухту прибывали высокопоставленные и богатые гости, у которых точно было чем поживиться. Впрочем, продолжалось это недолго, ведь через несколько месяцев сирота уже не влез в приличный наряд.

Горькое воспоминание побудило Иллиона приложить руку к кисету с жалом и с радостью подумать о человеке, которого он бы без сомнений признал названым отцом. Иллион был безмерно благодарен Иогастосу за помощь во спасении из сиротского болота, потому что выросший мальчик был уверен, иначе жизнь уже давно бы оборвалась.

Иллион невольно связал это воспоминание с небесным мальчиком. Он пока не знал, как ему вообще стоило относится к свалившемуся на плечи ребёнку, но Иллиону в глубине души по-человечески хотелось помочь ему. Возможно прямо сейчас где-то двое заливающихся слезами родителя сбивались с ног в поисках сына, если они вообще были живы, однако Иллиону это было без разницы. Он с самого начала знал, чем всё кончится, если конечно мальчик очнётся и окажется обычным человеческим ребёнком, а если нет…

Не будь слеп в наивности:

Не все существа – чудовища,

Не все двуногие – человечны,

Иллион выкинул из головы мысли о возможном будущем небесного мальчика и продолжил собираться. Он достал из своего мешка две бутылки, пустую и наполненную дождевой водой, а в новую сумку уложил детскую одежду, прикинув по памяти, что небесному мальчику она скорее всего окажется мала. Но даже если так, то дело было поправимое, ведь женщины Тарика не понаслышке знали, что такое подшив или расшив одежды. Собранную сумку Иллион сунул в мешок вместе с двумя бутылками, и положил его рядом с сундуком.

Осталось сделать последнее дело. Иллион прошёл к дальней двери жилой комнаты и вошёл в умывальню. Там стояла бочка, наполовину наполненная водой, а рядом с ней на скамье лежали два черпака. Служитель скинул с себя одежду и начал тщательно мыться. Вода была тёплая и пахучая, но даже с такой он всё больше чувствовал себя чистым. Вода с шумом стекала в сливную трубу, которая выходила наружу и пряталась под землю, а сам же Иллион, уже под звук капающей в сток воды, побрился старым лезвием и вытерся облезлым полотенцем.

Старые вещи он кинул в таз для стирки, надел запасные дырявые трусы и вышел в обратно в жилую комнату. Иллион думал, что ему не мешало бы подстричься, но своим рукам он в таком деле не доверял, поэтому решил пока оставить на голове всё как есть. За несколько минут он облачился в новую одежду и перекинул через голову верёвку кожаного мешка. Перед тем же как уйти, Иллион ещё раз взглянул на пропитанный зелёной жижей кусок штанины на кровати Густава. Ему казалось, что сейчас он видел символическую суть Густава – яд в человеческом обличии.

Служитель спустился на первый этаж и зашёл на склад бронзы. Судьбу кусков, что были в сумке Иллион определил ещё перед походом в Бухту, поэтому он посчитал нужным взять с собой ещё бронзы. Иллион набрал мелких осколков на пару килограмм, много, как он считал, но кто знал, что с ним могло приключиться и кому вдруг придётся заплатить.

Когда Иллион проходил через церемониальный зал он почувствовал нечто странное, будто прямо сейчас за ним кто-то наблюдал, но служитель списал всё на игру фантазии из-за мелькнувшего в одном из зеркал собственного отражения, которое на долю секунды показалось ему очень похожим на Иогастоса. Странное чувство не отпускало Иллиона и он расценил это как некое проявление сверхъявственного, будто за ним наблюдал обитающий в Гиарате дух Иогастоса. От такой мимолётной иллюзии Иллион повернулся к семи статуям служителей-предков и к своей печали в лишний раз осознал, что в них и вправду мог поселиться дух названного отца. Иллион сильно скучал по нему и по его мудрым советам, поэтому охотно принял мысль, что возможно Иогастос в самом деле взирал на него через глаза статуй-предков.

– Где бы ты ни был, надеюсь твой дух будет сопровождать меня.

Иллион развернулся и вошёл во тьму коридора, затем осторожно протиснулся между центральных дверей и повернулся к ним. Служитель смёл с земли пепельный песок и проверил верёвки, которые проходили под дверьми и крепили на их внутренней стороне на случай если двери случайно захлопнуться от сильного ветра. Верёвки оказались прочны, Иллион вернул их на землю и вновь скрыл песком, затем, уперевшись плечом в приоткрытую дверь ему пришлось приложить недюжинную силу, чтобы заставить её сдвинуться с места. Как только дверь поддалась, служитель надавил на неё изо всех сил, и та, разразившись противным скрипом с шумом захлопнулась. Смотритель твердыни сделал это на всякий случай, на его взгляд уж слишком много странного стало происходить в Пепельной Пустоши, поэтому любое проявление осторожности уж точно бы не повредило.

– Сколько их уже не закрывали? – спросил Вермил.

– Кого?

– Центральные двери, ты хоть раз слышал или видел, чтобы их кто-то просто взял и закрыл?

– Нет. Видимо это ещё одно последствие бури.

Иллион даже не догадывался насколько точно он выразился, потому что умопомрачительные (и не очень) последствия бури распространились на все известные земли и воды Делилана. О некоторых из произошедших фантастических случаев служителю ещё предстоит узнать в грядущем путешествии, которое, впрочем, уже началось с явления, которое Иллион списал на дух Иогастоса.

В церемониальном зале за ним действительно наблюдали несколько пар глаз.

## Глава 5

На пути обратно обе ночи выдались для Иллиона неузнаваемо холодными, благо новая одежда сослужила верную службу и не дала ему замёрзнуть. Позавтракав последним куском катагурятины и несколькими глотками холодной воды, путник вернул бутылку в мешок и прихватил с собой несколько кусков кремния и ещё одно кресало, на всякий случай.

Когда путник вышел из темноты лабиринта солнце уже во всю властвовало над Пепельной Пустошью, накинув на неё душное покрывало. Иллион был совсем не удивлён возвращению жары, но в ней определённо что-то изменилось – она стала мягче. Но эта перемена стала лишь началом удивительных даров сегодняшнего дня, потому что служитель встретил широкую поляну торчавших из земли зелёных зубьев травы. На фоне серой земли они выглядели неестественно красиво, Иллион не сразу сообразил, что он вот уже несколько минут стоит на месте и всматривается в пока ещё живое воплощение настоящего чуда. Служитель не тешил себя иллюзиями, росткам осталось гостить в пустыне от силы пару недель, а после они погибнут и станут бессмысленным для местной земли удобрением, и тогда всё вернётся на мертвенные круги своя.

Эта мысль нашла подтверждение через несколько шагов, когда Иллион заметил, что поляна резко сменялась испещрённой рытвинами серой землёй, где некоторые травинки были либо поникшими, либо уже мертвенно-сухими. Гиблая трава напомнила Иллиону о небесном мальчике, который, как и трава сейчас балансировал на грани жизни и смерти. Иллион надеялся, что малец очнётся и расскажет все подробности небесного происшествия, но не исключал, что участие в таком погодном катаклизме могло дать лишь мимолётную надежду на спасение. В отличии от Мантикоры мальчик выжил, но в отличии от пока ещё живой травы, он мог в любой момент начать увядать и скончаться прямо во сне.

Иллион отбросил эти мысли и вернулся к размышлениям о планировании путешествия. Если мальчик жив, но ещё не проснулся, то ему придётся оставить его в Тарике, если же он пробудился, то всё зависело от состояния его тела и мыслей, но если же он очнётся в полном здравии, то Иллион заберёт его с собой. Но мальчик был лишь частью образовавшихся забот, ведь припасы в Гиарате и Тарике заканчивались, ибо все надеялись, что Иллион вернётся обратно с продовольствием, и теперь кому-то нужно было отправиться в Торговую Бухту. Иллион не мог доверить такое ответственное поручение, и особенно куски бронзы, никому кроме Мекхена и его жены, поэтому он хотел попросить пастуха отправиться за припасами, а его благоверную присмотреть за ребёнком. Он знал, что Мекхен сможет преодолеть путь в несколько дней до Бухты и разыскать там всех нужных скупщиков и купцов, единственное, что осложняло поход для Мекхена – это отсутствие лошади с кибиткой, которые помогли бы пастуху сохранить нужные для вылазки силы. От мыслей о бедном старичке Вирке Иллиону вновь захотелось свернуть Гусу шею.

Иллион начал прикидывать, во сколько могла встать покупка подходящей для пустыни лошади, кибитки и полугодового запаса сена, потому что Мекхену, как незнакомцу, было бы трудней сторговаться в цене. Всё-таки он не был Иллионом, в некотором роде своим человеком в Торговой Бухте.

– Кибитка… или лучше повозку поменьше? А как же сено? Нет, всё-таки кибитка, это выйдет, – не успел договорить Иллион, как услышал доносящийся со стороны Тарика неразборчивые крики.

– Эй, ты кто? – То кричал Руди.

– Это я, Илл.

– Илл! Илл, – закричал сорвавшийся с места и побежавший к служителю Руди.

– Что случилось?

– Быстрее к… ух… быстрее к Меку. Там… там, эээ, твой мальчуган очнулся.

Только заслышав весть о пробуждении небесного мальчика, Иллион так прибавил ходу, что пронёсся мимо запыхавшегося Руди быстрее привычного для Пустоши сухого ветра.

– Эй… а меня подождать? Ну да, ну да, пошёл я…

Иллион уже не слышал слов тариканца, теперь его слух заняли бой собственного сердца и отзвуки тяжёлого дыхания. Служителя разрывало любопытство, ему натерпелось поскорее увидеть ребёнка, чтобы забросать его вопросами и получить на них подробные ответы.

– Хоть бы на нашем, хоть бы ты говорил на нашем.

Иллиона обуял целый ворох страхов. Он почему-то был уверен, что с телом мальчика всё в порядке, но вот если ребёнок не говорил на общем диалекте, то это подкинуло бы уйму проблем. Тогда пришлось бы искать кого-то вроде языковеда, а где такие обитают, Иллион не имел понятия. Можно было бы конечно привести мальчика в Гиарат и обложить его книгами на разных языках, вдруг он встретил бы какие-нибудь знакомые слова, но на это ушло бы не мало времени, а Густав и Дави за это время смогли бы либо разложиться где-нибудь в канаве, либо каким-то чудом распродать бронзу и улизнуть неведомо куда.

– Илл, мальчик мой, я здесь, давай сюда, – крикнул Мекхен.

– Где ребёнок?

– Ты сюда беги, куда ты несёшься?

Иллион замедлился и чуть было не пролетел мимо Мекхена, но тот его остановил.

– Где он? – Иллион сделал глубокий вдох и протяжно выдохнул. – Он у тебя?

– Да погоди ты! Я тут не просто же так стою. Отдышись-ка для начала.

Иллион так и сделал.

– Чего мы тут-то стоим? Мне надо его увидеть. У меня не так…

– Да увидишь ты его, для начала послушай меня.

Иллион ещё раз глубоко вдохнул и повиновался.

– Хорошо, говори.

– Малец здоров, так что успокойся. Он ещё вчерашней ночью очухался. Я зашёл его проведать, а он такой открыл глаза и как заорёт. Я думал, что прямо там свалюсь замертво, а потом он как замашет руками, и как зарядил мне в щёку. Потом он такой прыг на пол и заполз под кровать и всё орал и орал, орал и орал.

– Я понял Мек. Что было дальше?

– Ну тут сам понимаешь, все к нам на порог, но никого внутрь я не впустил. Всем же интересно знать, что это у меня в доме за оры встали.

– Да-да, и это я понял. Ты мне о мальчике расскажи.

– Мы с Финюшкой смогли успокоить его только под утро. Сначала я пытался с ним поговорить, но он молчал, а потом уже Фина пришла с едой и попыталась выманить его из-под кровати. Долго мы с ним мучились, а потом я понял в чём дело и сказал жинке: «Так он, наверное, нас не понимает, поэтому и боится».

Иллиона расстроила эта весть.

– И тут он такой, – продолжил пастух, – «я вас понимаю».

– Да? Понимает? – Иллион повеселел, да настолько, что крепко обнял пастуха и чуть было не переломил его надвое.

– Не раздави меня, – радостно ответил пастух.

– Извини, – Иллион отпустил Мекхена. – Что он ещё сказал?

– Ну я труханул слегка, не каждый же день у тебя под кроватью что-то бормочет иностранец.

– Что значит иностранец?

– Мальчик мой, и-но-стра-не-ц. Он говорит то по-нашему, но говор у него такой странный, заморский что-ли? Такого я даже от этих, ну от путешественников, не слышал.

– Так, заморский говор. Что ещё?

– Да больше ничего. Он так и молчит. А хотя, погоди, я точно знаю, что от катагурятины его наизнанку выворачивает. – Мекхен усмехнулся от собственной остроты, но на шутку это мало походило, потому что не было ещё на свете человека, которого бы не вырвало от первого в его жизни съеденного кусочка катагурятины.

– Вы смогли его накормить?

– Ну… смогли это громко сказано, он скорее кусочек через силу проглотил. Воды ещё попил, да и напоил его не я. Это всё Фина, она же у меня жинка душевная, так пареньку на уши присела, что он в ней чуть ли не мамку родную признал. Илл, мальчик мой… этот мальчик, ну в смысле ты, а не тот… ну ты понял.

– Да понял я, понял.

– Мне важно, чтобы ты уяснил одну вещь, малец напуган, а ты несёшься к нему как дикарь разъярённый. Нужно быть поосторожнее, иначе он больше не то что слова не проронит, а точно от страха прирежет кого-нибудь из нас.

Иллион услышал в словах пастуха ту простую истину, до которой не додумался сам. Небесный мальчик всё-таки был ребёнком, перепуганным ребёнком, и с ним нужно было вести себя осторожнее.

– Ты прав, Мек. Спасибо! А то бы я его так перепугал, что Фине пришлось бы его опять из-под кровати выманивать.

– И то не выманили бы. Он же теперь знает, какие катаруги на вкус. Хе-хе.

Иллион подхватил смешок пастуха и по-дружески хлопнул его по плечу.

– Ты-то как? Сделал свои дела? Ой… да погоди-ка… хо-хо-хо-о-о, ну наряд, ну красавец. Тебя прям не узнать, хоть я и узнал.

– Одежда как одежда, – скромно ответил Иллион. – А дела… Я их не сделал.

– Ну прям молодой Иогастос, честное слово. А что там эти два оболтуса, много бед наворотили?

– Да, много, боюсь они больше не вернутся, а мне теперь надо идти в Туррес и кое-что у них забрать.

– Забрать? Не вернутся? Что-то ты недоговариваешь, уж не жизнь ли ты хочешь у них забрать, а?

Иллион промолчал, и Мекхен понимающе кивнул.

– Подробностей ты мне не расскажешь?

– Нет, – твёрдо ответил Иллион.

– Горный народ как всегда твёрдо охраняет свои тайны. Ну… может мне и вправду лучше ничего об этом не знать. Ты есть хочешь?

– Нет, я уже позавтракал. Мне бы мальчика увидеть.

– Ну раз не голоден, и раз надо увидеть, тогда пошли.

Они зашли вглубь поселения в хибарку пастуха, где Мекхен указал Иллиону на маленькую комнату.

– Я пока пойду найду Фину, а вы поговорите. Постарайся его не напугать.

Мекхен ретировался, а Иллион, сделав несколько глубоких вдохов, заглянул в комнату. Одетый в старую рубаху мальчишка сидел на кровати с поджатыми коленями и прятал за сложенными руками лицо.

Иллион понятия не имел, как ему стоило бы подступиться к ребёнку, поэтому он решил сначала поздороваться, а дальше будь что будет.

– Привет, – ответа не последовало, и мальчик явно напрягся. – Мы можем поговорить? – Снова тишина. – Меня зовут Иллион, а тебя? – вопрос снова остался без ответа.

Мальчик продолжал сидеть не двигаясь, тишину нарушали только вопросы служителя и крики тариканцев на улице. Иллион конечно не мог себе позволить терять много времени, потому что Густав и Дави уже сейчас могли говорить кому угодно ненужных слов, но служитель всё же принял решение, что без очнувшегося пришельца он в Туррес точно не отправится. Теперь жизнь небесного мальчишки была только под ответственностью служителя Гиарата, и раз ребёнок проснулся, значит Иллиону придётся налаживать с ним отношения, чего бы это не стоило.

– Ты что-нибудь помнишь? Как ты упал с неба или как ты вообще здесь оказался?

Внезапно мальчик приподнял голову. Иллион понял, что пришельца зацепили некоторые слова, поэтому он решил продолжить говорить о событиях последних дней.

– Ты упал в озеро, помнишь? Тебе очень повезло, что я тебя увидел. Ты всё спал и спал, а я боялся… думал, вдруг у тебя чего болит или что-то мешает тебе проснуться. Мне ничего не оставалось кроме как ждать, поэтому я принёс тебя сюда. Это Тарик, здесь все тебе друзья, и я тоже. Я… мне, если честно, трудно понять, как тебе помочь, но когда я вытащил тебя из воды, то пообещал себе, что не успокоюсь, пока не помогу этому мальчику. Понимаешь, мы все здесь всегда заботились друг о друге, и я просто не мог не позаботится о тебе.

Мальчик хоть и приподнял голову, но дальше этого дело не продвинулось. Иллион заключил, что разговоры о падении больше никуда не приведут, поэтому нужно было сменить тему, и, как ему показалось, он знал одну подходящую.

– Знаешь, почему я хочу тебе помочь? Просто я знаю, что ты сейчас испытываешь. Мне было семь, когда я остался совсем один. – Иллион мысленно вернулся в детство, в те самые дни, когда он стал своего рода небесным мальчишкой, свалившимся с тучи погибели на сиротские земли, где ему пришлось жить бок о бок со страхом перед неизвестным. – Мои родители умерли, когда мне было семь. Они тяжело болели, и когда их не стало у меня забрали всё: дом, еду… будущее. Я жил на улице и голодал, и никому до меня не было дела, все меня шпыняли, будто я бродячая собака. Помню дни, когда я сидел прямо так же, как и ты, спрятав лицо, и в такой позе спал под мостом много ночей, голодный… испуганный. Мне было так страшно, что хотелось утопиться, лишь бы наконец прекратить бояться всего вокруг. Но мне повезло, нашёлся добрый человек, который помог мне. Его звали Иогастас, он был мне как отец. Я, если честно, не знал, почему он вообще озаботился жизнью такого оборванца как я, но теперь… теперь я, кажется, его понимаю. Он знал, что один я пропаду, а ни один ребёнок не заслуживает одинокой и голодной смерти. Я так и не успел вернуть ему долг, но мне кажется сама судьба свела меня с тобой вместе, чтобы теперь я помог тебе найти свой дом и вернуться к жизни. Я понимаю, как тебе сейчас страшно, ты думаешь, что нам нельзя доверять, что мы сделаем с тобой нечто плохое, ведь я тоже так думал, когда впервые ночевал не на улице, а здесь, в Тарике. День ото дня меня не покидала мысль, что вот-вот кто-нибудь схватит мою ногу, затащит к себе в дом и сделает со мной что-то плохое. Во всех людях я видел врагов, старался никого к себе не подпускать, хотя на самом деле я попросту лишал самого себя шанса кому-нибудь мне помочь. Лишь со временем я понял, что за меня тогда думал страх. Когда со мной поговорил Иогастас, я решил впервые за долгое время довериться совершенно незнакомому человеку, и это меня спасло. Я не заставляю тебя мне верить, но прошу тебя подумать о том, что никто из местных тебе ничего плохого так и не сделал. Если ты не готов с нами говорить, мы не будем настаивать. Ты главное не бойся, я тебе обещаю, никто не посмеет сделать тебе что-то плохое. Ты всегда можешь попросить кого-нибудь позвать меня, Иллиона, или Мекхена, и мы сразу же прибежим к тебе на выручку. Но сейчас мне нужно уйти в город, поэтому тебе придётся пока положиться на Мека. Я очень не хочу тебя оставлять здесь, но мне нужно несколько дней или недель, чтобы сделать одно важное дело, так что, постарайся разглядеть в нас хоть что-то человеческое, пока меня не будет, хорошо? – Мальчик не проронил ни слова, и тогда Иллион решил выйти на улицу, чтобы найти Мекхена. – Ладно, не буду тебя больше мучить своими разговорами. Пока, небесный мальчик, надеюсь мы скоро увидимся.

Как только раздосадованный неудачей Иллион вышел из комнатки, ему вслед полетела робкая просьба:

– Не уходите… пожалуйста.

Иллион вернулся в комнату, теперь мальчик сидел с приподнятой головой так, что были видно только его глаза. Он смотрел не на Иллиона, а на дальнюю часть дома и в его взгляде отчётливо проглядывались остатки смятения.

– Я могу сесть рядом?

Ребёнок посмотрел на кровать и несколько секунд разглядывал место, где мог бы расположиться Иллион, но что-то ему определённо в этой просьбе не понравилось, поэтому он снова уставился на стену, не произнеся ни слова. Иллион понял, что так небесный мальчик отказал ему в просьбе, но это его не расстроило.

– Ты хотел что-то спросить? – Мальчик даже не шелохнулся и продолжил молчать. – Почему ты не хочешь, чтобы я уходил?

После мгновения тишины Иллион наконец услышал ответ на один из своих вопросов:

– Да, не уходите.

– Хорошо, я побуду здесь. Могу ли я кое-что у тебя спросить?

– Да, – с неуверенностью в голосе ответил мальчик.

– Ты что-нибудь помнишь о падении?

– Нет.

– А что с тобой случилось раньше? Может ты помнишь, что делал день или неделю назад?

Иллион заметил, как ребёнок закрыл глаза и сжал веки. Он будто начал копаться в собственной голове, старался вытащить из неё хоть какие-то подробности случившегося. Служителю это не понравилось, ведь хуже говорящего на другом языке пришельца он мог представить только потерявшего память пришельца. В какой-то момент Иллион догадался, какой ответ его ожидал.

– Нет, ничего не помню, – наконец ответил мальчик.

Служитель понял, что вопросами о падении он ничего не добьётся, пришелец или вправду ничего не помнил, или притворялся, что ничего не помнит. Впрочем, мальчика не в чем было винить, ведь его несговорчивость брала начало от подстёгиваемого страхом недоверия. Теперь уже Иллион напряг память, он пытался вспомнить хоть что-то из прочитанного в книгах, что помогло бы найти с мальчиком общий язык, и тут разум вновь завёл его в детство, в день, когда он впервые увидел Иогастоса. Среди бесконечного множества вопросов, который мог бы тогда задать бывший смотритель твердыни, Иллион выбрал подходящий для знакомства с перепуганным мальчиком.

– Как тебя зовут?

– Я не знаю.

«Совсем не знаешь?» – Чуть было не спросил охотник, но быстро смекнул насколько бы это было глупо.

– Жаль, мне бы очень хотелось узнать, как тебя зовут. Слушай… а может ты пока придумаешь себе новое имя? Временное… пока не вспомнишь своё. Мне кажется это хорошая идея. Давай так, я ещё раз спрошу «как тебя зовут?», а ты назовёшь себя так, как захочешь, идёт?

Мальчик продолжил молчать, но теперь опустил взгляд, будто таким образом раздумывал над словами Иллиона.

– Идёт.

В этом ответе Иллион уловил мягкость, некий отзвук проснувшегося в небесном мальчике доверия, и для служителя это значило одно – он всё делал правильно.

– Как тебя зовут?

Иллион вспомнил, как сам будучи ребёнком кем только себя не называл, а уж сколько он на себя в детстве (и не только) примерял имён служителей-предков было вовсе не сосчитать. Вспоминая о детским играх, Иллион вдруг понял, насколько неправильно он смотрел на ребёнка, свалившегося с небес ему на плечи. Ещё у озера он видел в небесном мальчике живой символ пророчества, а вот самое главное проглядел. Пришелец в первую очередь был ребёнком, самым обычным мальчишкой, который, как и некогда маленький Илл, просто хотел жить, играть и когда-нибудь стать кем-то из тех, кто обитал в самых смелых детских фантазиях.

– Эрик.

– Эрик. – Иллион на мгновение задумался, придуманное ли это имя или же мальчика действительно так звали? Но в любом случае гадать было бесполезно, ему оставалось только продолжать добиваться доверия ребёнка и может быть он когда-нибудь сам расскажет правду, если конечно пришелец её вообще скрывал. – Хорошее имя, мне нравится. Ну-с, Эрик, меня, если ты помнишь, зовут Иллион. Рад знакомству. – Служитель рискнул и протянул к мальчику руку.

Иллион подумал, что Эрик сейчас дёрнется от испуга, но тот, хоть и немного скованно, повернулся к служителю, а затем осторожно ответил рукопожатием. Но Иллиона больше удивило другое – небесный мальчик впервые посмотрел ему прямо в глаза, и в них служитель увидел «спокойствие».

– Я тебе кое-что принёс, у меня здесь…

– Иллион, можешь выйти ко мне? – Раздался голос Мекхена.

Мальчик снова уставился в стену, а Иллион обернулся в сторону входа в хибару.

– Да Мек, только ты погоди чуток… а хотя нет, иди сюда. Вот, познакомься со своим гостем. Это Эрик.

– Эрик, говоришь? Рад приветствовать тебя в моём доме, как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – ответил небесный мальчик, продолжая смотреть в стену.

– Погоди немного, Мек, и пойдём. – Иллион поднял мешок и задержал его прямо над свободным местом на кровати. – Эрик, мне нужно кое-что достать из сумки, ты не против, если я положу сюда несколько вещей?

Мальчик с интересом покосился на него и ответвил:

– Не против.

Иллион положил сумку и достал из неё свой старый комплект детской одежды.

– Тебе в моей рубахе, наверное, дюже неудобно, так что вот, принёс тебе это. Теперь я точно вижу, что она тебе будет маловата. Мек, а Фина далеко?

– Нет, она во дворе, катаружке копыта чистит.

– Хорошо. Эрик, ты помнишь Фину?

– Да.

– Скажи, а она кажется тебе добрым и хорошим человеком?

– Да, Фина добрая.

– Охо-хо-хо-о-о-о, мальчики мои, она у меня ещё какая добрая, – вставил Мекхен.

– Не могу не согласиться, – поддержал пастуха Иллион. – Она ещё и умелица на все руки, с иглой и нитками управляется лучше всех женщин в Тарике. Эрик, это я к чему, я хочу её позвать, чтобы она перешила одежду под тебя. Ты поможешь ей с этим? Тебе надо будет только примерить одежду, а Фина уже посмотрит, как её перекроить, идёт?

– Идёт.

Мекхен сразу смекнул, что нужно сделать. Он выбежал на улицу и вернулся вместе с женой, у которой на лице сияла искренне доброжелательная улыбка. Женщину можно было понять, своих детей у неё не было, она с Мекхеном много раз пыталась завести ребёнка, но по какой-то неведомой причине Фина так и не познала счастья материнства.

– Привет, Эрик, я Фина, помнишь меня?

– Помню.

– Ну-ка, давай сюда. – Фина забрала у Иллиона одежду и принялась пристально её рассматривать. – Та-а-к… штаны точно малы, тут и без примерки видно. Капюшон от накидки я отрежу, всё равно здесь их никто не носит, и разошью с него штаны. У меня есть белая мешковина, так что с рубашкой тоже разберусь. Вы идите, – сказала она мужчинам, – а мы тут делом займёмся, да, Эрик? Так, встань сюда, руки подними…

Мальчик обеспокоенно глянул на Иллиона, будто бы о чём-то хотел попросить, но потом всё же перевёл взгляд на Фину, и, к удивлению, всех, попросил:

– Можно мне покушать?

Пока мужчины будто в рот воды набрали, Фина взяла дело в свои руки.

– Мой прелестный мальчик, да я тебе сейчас и покушать, и попить дам, а потом мы одеждой займёмся, хорошо?

– Хорошо.

– У меня там есть ещё несколько жаренных кусков катагурятины, не бойся, там жира нет, так что тебя не стошнит. А вы чего стоите? Идите пока по своим делам, а мы как управимся, я вас позову.

– Ты слышал, мальчик мой, нам надо уходить, – весело откомандовал Мекхен.

***

– Илл, вот ты вроде объяснил, а я всё не понимаю, что значит «я должен взять его с собой»? Кому ты это должен?

– Себе. Я несу ответственность за этого мальчика, поэтому он должен быть со мной.

– Ну ты же не на прогулку собираешься. Пойми, ты идёшь в незнакомую тебе деревню, чтобы найти Густава и Дави. Это итак задачка трудная, а так тебе придётся ещё за Эриком присматривать. Не легче ли его оставить с нами?

– Нет, Мек, не легче.

– Ох… я так понимаю, это снова какие-то ваши горные тайны, да?

– Ты всегда меня правильно понимал.

– Ну кто ж сомневался. Ну ладно, если тебе нужно взять его с собой, то я против не пойду. Но знай, если что, ты скажи, и мы с Финой с радостью за ним приглядим.

– Спасибо, Мек.

– Ладно, я тебя совсем заболтал. – Пастух взял со стола старый кусок пергамента, которого немного имелось в закромах у Мекхена, и ещё раз окинул взглядом написанный Иллионом кусочком уголька список. Там он указал места и людей, которые готовы были скупать бронзу, а ниже перечень вещей, которые нужно было купить и сколько примерно они должны были стоить. – А если у меня чего от денег или бронзы останется, мне их спрятать?

– Нет, купи тогда ещё еды. Ты и Фина это заслужили… все тариканцы заслужили.

– Ой, да брось ты… заслужили. Ну хорошо, я возьму с собой Килли и Чосера, им я доверяю. Сколько говоришь, три дня туда идти?

– Да.

– Эх… Там, ну, за пустыней… там красиво?

– Да, красиво.

– И водица в Тафиле холодная, говоришь?

– Должна быть холодной.

– Ну значит я точно искупнусь. А ещё несколько бутылей Фине привезу, вот она обрадуется. Слушай, Илл, а можно мне будет одолжить ненадолго новую кибитку? Уж очень хочу свозить потом Финюшку к реке. Вот кто-кто, а моя жинка уж точно это заслужила. Без неё ж мы все уже давно попередохли бы, это я тебе как есть говорю.

– Я знаю, Мек. Знаю. Кибитку по возвращению я тебе не одолжу, потому что можно поступить по-другому.

– Как так, «поступить по-другому»?

– Возьми её вместе с собой. Оставьте кого-нибудь приглядеть за скотом, не думаю, что катаружка не проживёт без вас несколько дней.

– Ну я не знаю…

– А ты знай. Зачем тебе привозить Фине воду с Тафилы? Отвези её прямо к реке, а обратно на сене поедете. Ты сам посуди, где вы ещё так развлечётесь вместе?

– Это ты конечно хорошо придумал, но ответь-ка, а что ты будешь делать, если малец откажется идти с тобой? Ты же понимаешь, что тебе его только на нас оставлять, а из Тарика ты его вывезти не дашь, вот по глазам вижу, не дашь.

– Не дам, но не думай об этом. Он пойдёт со мной.

– С чего ты это взял?

– Просто знаю. – На самом деле Иллион не знал.

– Ай… знаешь, так знаешь, ладно. Но у меня условие.

– И какое же? – удивлённо спросил Иллион.

– Я должен своими ушами услышать, как Эрик согласится с тобой ехать.

– Хорошо, – неуверенно ответил служитель. – Погоди, – Иллион сунул руку в сумку и схватил кусок бронзы, затем принялся искать другой, поменьше, и вскоре нащупал нужный крошечный обломок. Служитель положил его на стол прямо перед пастухом. – Это тебе.

Мекхен рассмотрел размером с камешек кусочек бронзы и вопросительно взглянул на Иллиона.

– Ты же мне всё уже отдал.

– Это подарок тебе и Фине. Купите себе что-нибудь.

– Что значит «купите себе что-нибудь»? Зачем ты делаешь такой подарок мне? Давай положим его к остальной бронзе, и я куплю на неё побольше катаружгов?

– Нет, Мек, – твёрдо ответил Иллион. – Я сказал, это тебе и Фине, и давай без обсуждений. Скажем так, это мой способ отблагодарить вас за всё. Сам же сказал, без неё мы бы все попередохли, а без тебя я бы «попередох» ещё раньше. Так что, не заставляй себя упрашивать и просто возьми. Мек, вы с Финой мне как родные дядька с тёткой, и я хочу сделать вам подарок, поэтому пожалуйста, прими его. Купи жене что-то…

– Ты сам-то слышишь, как это звучит?

– Да, по-идиотски. Ладно, если по-другому не можешь, то потрать деньги на подарок и Фине, и тариканцам. Договорились? – Иллион ждал ответа, но пастух всё молчал. – Мек?

– Хорошо, если я волен тратить его на всех, то принимаю подарок. Спасибо, мальчик мой. Это… это дорогого стоит. Но я всё равно не уверен…

– Вот за что я тебя уважаю, так за то, что ты всегда думаешь о других, а уже потом о себе, – перебил пастуха Иллион.

– И всегда буду, мальчик мой.

Мекхен улыбнулся и положил ладонь на руку Иллиона – так уже пастух бессловесно поблагодарил своего названного племянника.

***

– Фина, ну ты у меня рукодельница, – сказал Мекхен глядя на приодетого в новый наряд небесного мальчика. – Ну, Эрик, как тебе костюмчик?

Мальчик оценивающе посмотрел на новый наряд; начал он с ног, на которых красовались сделанные из катаружьей кожи и подошвы старых Иллионовских башмаков сандалии, перешёл к брюкам, расшитым лоскутами бывшего капюшона от накидки, и закончил удлинённой кусками белой мешковины рубаху, на воротнике которой скреплялся замочек от безрукавного плаща.

– Удобно, – скромно ответил Эрик. – Только… жарко.

– Ну тогда можешь раздеться, штаны только оставь. Хе-хе. В доме оставь на кровати, она-то теперь твоя, да Иллион?

Служитель слушал вполуха, потому что всё это время рассматривал то, во что превратилась его некогда детская одежда. Её вид заставил служителя снова прогуляться по воспоминаниям, они склонили Иллиона к мысли, что перед ним предстал не какой-то малознакомый мальчик, а его молодое воплощение, которое ещё не до конца вырвалось из сиротской ямы бесконечного одиночества и продолжало шагать по пятам страха. Внезапно Иллиона выкинуло из дум, потому что кто-то похлопал его по плечу.

– … уснул, говорю, – почти прокричал Мекхен.

– Нет, не уснул. Так, навеяло кое-что.

– Ну пусть веет не во вред. Мы с Финой к загону пойдём, а ты помоги Эрику расположиться. И не забудь наш уговор.

– Не забуду. – Иллион проводил взглядом вышедшую из хибарки семью пастуха, затем повернулся к небесному мальчику. – Эрик, ты что-нибудь хочешь? Поспать, поесть, попить?

– Нет, я уже… поел.

Иллион улыбнулся, судя по выражению лица Эрика трапеза та не слишком-то задалась.

– Ты хоть кусочек в животе удержал?

– Да, было трудно.

– Уж мне можешь не рассказывать. Слушай, Эрик, мне нужно у тебя кое-что спросить.

Когда Эрик снял с себя накидку, Иллион подошёл вплотную к кровати.

– Могу я присесть?

– Да, – робко ответил мальчик.

– Ты что-нибудь вспомнил?

– Нет.

– Понятно. Тогда перейдём к делу, завтра я ухожу в деревню Туррес, она в нескольких днях пути отсюда. Хотел сегодня к вечеру, но я хочу убедиться, что ты тут хорошо обживёшься. – Иллион ждал какого-нибудь ответа от Эрика, но тот лишь молча снял рубашку и начал её складывать. – На самом деле я не просто так решил выдвинуться завтра. Я хочу взять тебя с собой. – Мальчик замер, а Иллион не понял, хороший ли это был знак или плохой. – Что ты об этом думаешь? – Эрик молчал, он то и дело смотрел на свою сложенную рубашку. – Эрик, если ты не хочешь, я пойду один, если тебе нужно время подумать, я подожду, но недолго. У меня в Турресе срочные дела, и каждая минута промедления может обойтись мне очень дорого. Но даже не в этом дело, мне кажется, что в городе кто-то мог бы тебя узнать, или ты мог бы кого-то или что-то вспомнить. Давай упростим и тебе и мне положение, скажи, ты хочешь пойти со мной?

– Не знаю.

– Хорошо. Тебе нужно время подумать?

– Да, – с дрожью в голосе ответил Эрик.

– Завтра утром ты сможешь дать мне ответ?

– Думаю… да.

– Эрик, ты… ты меня боишься? – Иллион подумал, что неожиданный вопрос заставит мальчика встрепенуться и трезво взглянуть на своё положение.

– Я… нет, не боюсь. Ты добрый, как Фина. Мне… страшно.

– Мне тоже, Эрик, хоть ты мне, наверное, не поверишь. Я сам впервые пойду в Туррес, но постарайся не думать об этом. Лучше отдохни и постарайся взвесить все за и против. Быть может твоё решение поможет тебе поскорее отыскать родных. Ладно, не буду тебя беспокоить, нам обоим стоит отдохнуть. Ты располагайся, а я пойду пока перекушу немного. Если что-то будет нужно, зови. Или можешь сходить за хибарку, там недалеко загон, посмотришь, как Мек и Фина катаружку по пузу шлёпают. – Иллион, вспомнив как забавно пляшет жир на их животе, то ли хрюкнул, то ли он так случайно усмехнулся, но это получилось настолько глупо, что он засмеялся и увидел, как улыбнулся Эрик. – Извини, как-то случайно получилось. Ладно, я пойду. Спасибо, что пообещал подумать.

Иллион встал с кровати и протянул мальчику руку, Эрик ответил неуверенным рукопожатием. Служитель вышел из хибарки и, отойдя на пару шагов от дома, он услышал звук, похожий на хрюкающий смешок, а затем раздавшийся за ним тихий детский смех. Иллион улыбнулся и подумал, что это лучшее событие сегодняшнего дня.

***

Иллион долго не мог уснуть. Тому причина была не жара, а бесконечно ползущие ему в голову мысли об Эрике. Весь восторг от произошедших перемен куда-то улетучился, не было больше мыслей ни о буре, ни о Мантикоре, ни радости от «воскрешения» небесного мальчика, теперь он думал только о том, к чему мог бы привести его Эрик. Мальчик ничего не помнил (или притворялся, что не помнил), не мог совсем ничем поделиться, а значит служителю не оставалось ничего другого, кроме как отдаться воле неясности их с Эриком судеб.

Одно только серьёзно не давало Иллиону покоя. Он предполагал, что возможно у мальчика не осталось в живых совсем никого, что будто бы родился он прямо из неба и был сброшен сюда по чьей-то уж очень жестокой воле, и возможно просто так, ради забавы неких высших сил. Эти догадки натолкнули служителя на мысли, которые объявились в голове в том момент, когда он смотрел на Эрика в его детской одежде. Иллион тогда увидел в нём не просто нечто схожее с собой, а в какой-то мере его продолжавшее. Служитель не сомневался, что небесный мальчик хоть кого-нибудь или что-нибудь узнает в Турресе, ведь нутро подсказывало, что пришелец прибыл уж очень с далёких краёв. Иллион подумал, а кем был он сам для тариканцев до своего прихода? Такой же чужестранец, которого приняли в Тарике и Гиарате, которому не оставалось ничего другого, кроме как уживаться в новом крае, узнавать новых людей, строить новую жизнь и забыть старую. Всё это роднило его с Эриком, и теперь Иллион думал, что возможно в его жизнь ворвался не пришелец, а тот, кого он сможет взять в ученики, тот, кто сможет сменить его на посту смотрителя твердыни, тот, кто может стать тем, кем Иллион стал для Иогастаса – названным сыном. Служитель переваривал эти размышления примерно с час, и вскоре начал проваливаться в сон.

Через несколько часов Иллиона взбодрил хруст, который раздался прямо у дома Мекхена. Кто-то вышел из хибары и наступил на уложенный у входа настил из веток. Иллион медленно встал и посмотрел из окошка в ночную темноту, то был Эрик, который огляделся по сторонам и медленно пошёл за хибару в сторону загона для катаругов.

Иллион напугало это действие, неужели небесный мальчик пытается сбежать? В таком случае, Иллиону придётся попытаться приступить к серьёзным уговорам, а если не получится, то служителю не оставалось иного, кроме как взять Эрика в плен, и тогда прощай доверие.

Когда мальчик скрылся за хибарой, Иллион тихой поступью вышел на улицу и обошёл домик пастуха. Ему сразу же полегчало, потому что он увидел, как небесный мальчик двигался прямо к загону для катаругов. Когда он дошёл до изгороди, то вытянул руку и начал причмокивать, чтобы подманить к себе животное.

Иллион направился к нему и перестал шагать как можно тише, чтобы Эрик смог услышать, как к нему кто-то приближается. Так и случилось, мальчик обернулся.

– Кто это?

– Не боись, это я, Иллион. Можно я с тобой постою?

– Можно, – ответил Эрик и вернулся к подманиваю катаружки.

Иллион встал рядом с Эриком и наблюдал, как тот безуспешно старался подозвать снующее туда-сюда животное.

– Их лучше звать шиканьем, вот так. – Иллион шикнул и катаружка тут же обратила на него внимание. Попробуй. Вот… да, вот так. Молодец.

Катаружка медленно подошла к Эрику и принялась вылизывать его вытянутую руку. Иллион с улыбкой наблюдал за этим, пока не заприметил, что мальчик без конца поглядывал на звёздное небо. Служитель думал, какой бы вопрос сейчас стоило задать, чтобы расположить к себе Эрика? Но его опередили.

– Я правда упал с неба?

– Не совсем с неба. Тогда была гроза, в ней сверкали фиолетовые молнии, а потом появилось что-то похожее на сферу. Когда она лопнула, я увидел, как ты будто выпал из неё и полетел вниз. Это было вон в той стороне и тебе несказанно повезло, ты упал прямо в солёное озеро.

– Солёное озеро?

– Да, так мы его называем. Там вода и берег пропитаны солью?

– А мне можно…?

– Сходить к нему? Можно, но только когда я вернусь из Турреса. Уж очень опасное это место.

– Вы меня не обманули?

– Ты про падение? Нет, я не обманываю. Сам до конца поверить в такое не могу.

– Нет, про то, что вы всех боялись, когда остались один.

– Да, боялся… я бы даже сказал сдался. Я могу тебе доверить одну тайну? Об этом я ещё никому не рассказывал.

– Думаю… да.

– Я согласился пойти с Иогастосом только из соображений, что он меня убьёт или съест.

– Съест? – встревоженно спросил Эрик.

– Да, но он не сделал этого. Иогастос привёл меня сюда и пообещал защищать, даже от людоедов. Своё обещание он сдержал, но до этого я продолжал не доверять ему, лишь смиренно ждал конца. Понимаешь Эрик, мне было очень страшно жить одному на улице, я просто не хотел больше… ну чтобы так продолжалось. Каждую ночь я просыпался в ужасе от обычного шороха, смотрел на любого человека, как на голодного зверя. Я… я тогда захотел умереть, но всё вышло по-другому. Эрик, дело было не в людях, дело было во мне. Я позволил страху крепко осесть у меня в голове, и тогда он начал жить мою жизнь. Наверное, поэтому я попросил тебя постараться мне поверить. То, что произошло с тобой, это похоже на то, что пришлось пережить мне, и теперь я стал тем Иогастосом для тебя, который когда-то помог мне выбраться из… ну ты понял. Мне искренне хочется помочь тебе и пока я могу лишь попросить тебя попытаться доверится мне, и я пойму если ты не сможешь этого сделать в ближайшее время.

Воцарилась тишина. Иллион смотрел на катаружку и чувствовал на себе взгляд Эрика. Обоим было о чём подумать в эти тихие минуты, и видимо Эрик сделал это быстрее Иллиона.

– Я пойду.

Иллион улыбнулся и посмотрел мальчику в глаза.

– Ты же не из жалости это сказал?

– Нет, я хочу пойти с вами.

Иллион улыбнулся и медленно положил руку на плечо Эрика, отчего тот вздрогнул. По крайней мере фундамент доверия уже был заложен, теперь предстояло строить стены.

– Спасибо. Но если ты хочешь пойти со мной, то нам нужно хорошенько выспаться. И да, можешь звать меня просто Илл, как старшего брата, а то я себя уже старым дядькой чувствую. Идёт?

– Идёт… Илл, – неуверенно ответил Эрик.

– Вот и славно. Пошли.

Служитель двинулся первым.

– Иллион.

– Да?

– Могу я спать в твоём доме?

– Тебе не нравится у Мека?

– Ну они…

– Храпят?

– Да, храпят.

– Ещё как бляха храпят, – отозвался вдруг Вермил.

– Ну да, ну да. Я-то уже привык к этому. Тогда да, иди в дом. Устраивайся на кровати, а я на циновке посплю.

– Спасибо, – радостно ответил небесный мальчик, после чего обогнал Иллиона и забежал в хибарку.

Эрик устроился на кровати и повернулся к стене. Служитель подумал, что того, наверное, уже давно клонило в сон, но раздражающий и тяжёлый храп пастуха и вправду мог бы вырвать из глубокого сна кого угодно. Иллион взял в углу одну из циновок и устроился поближе к противоположной от Эрика стене. Вместо подушки он подложил сумку под голову, нащупал рукой кисет с жалом и принялся думать обо всём, что только лезло в голову. Так продолжалось недолго, вскоре он уснул, ощущая при этом радость от победы.

***

«За катаруга ухо, за катаруга ухо, за катаруга ухо», – услышал охотник сквозь сон тараторившего Мекхена. – Иллион, Эрик пропал. Вставай давай!

Иллион повернул голову и увидел на кровати спящего небесного мальчика.

– Да здесь он, – прохрипел служитель. – Здесь, не ори только.

Мекхен забежал в хибарку и облегчённо выдохнул.

– У-у-ух, ну малец, ну вы меня и перепугали. А чего он тут-то? Уговаривал его небось всю ночь?

– Нет, Мек, дело совсем не в этом.

– А в чём?

– В твоём храпе.

– Да как же вы меня одолели, я не храплю. Вон, жинка моя, спит крепко и не жалуется.

– Так, она тоже храпит.

– Ай, чего с тобой разговоры говорить, дурья твоя голова. Сами небось храпите, а на нас всё скидываете. Ну ладно, забудем об этом («забудем до следующей ночи», – подумал Иллион, мысленно посмеявшись). Так что ты решил, сегодня пойдёшь?

– Да, надо бы начать собираться.

– А Эрик, он идёт с тобой?

– Да.

– Ты же помнишь, я должен это от него услышать.

– Да, я иду, – неожиданно ответил встающий с кровати Эрик.

– Ну-с… тогда не смею вас переубеждать. Что вам собрать в дорогу?

– Катагурятины на каждого и по два бутыля воды. Эрик, ты иди умойся и оденься. Я пока поговорю с Мекхеном. Встречаемся на улице, идёт?

– Идёт, – ответил Эрик и вышел из хибарки.

Иллион встал с циновки и сразу же кинул вопрос пастуху:

– А теперь ты мне скажи, берёшь Фину с собой или нет?

– Ну раз малец идёт с тобой, то беру. Выйдем завтра, мне же надо какому-нибудь остолопу объяснить, где на недельках пасти катаружку и как ей копыта чистить.

– А что надумал о моём подарке?

– Мальчик мой, я о нём не думал. На месте голову напрягу, или вдруг жинка чего сообразит.

– Ты всё же решил сделать подарок всем.

– Ну, Иллион, я по-другому просто не могу.

– Ладно-ладно, я не настаиваю.

***

Фина приложилась губами ко лбу Эрика, а затем крепко обняла мальчика.

– Обещай, что будешь слушаться Иллиона и никуда далеко от него не отходить.

– Обещаю, – ответил Эрик.

– Вот и умница. И смотри, одежду не порви, а то у меня мешковины совсем немного осталось.

– Я постараюсь.

– Уж постарайся, – вставил Мекхен. – Иллион, ты точно всё уже решил? Ничего нельзя ещё изменить?

– Нет, Мек, – Иллион сообразил, что пастух спрашивал не об Эрике, а судьбе Густава и Дави. Мекхен определённо догадывался, какую участь им уготовил горный служитель.

– Ну тогда, мальчики мои, удачи вам. Поскорее возвращайтесь. Мы уж с Финюшкой найдём с чем вас встретить.

– До встречи, – сказал Иллион.

– До… встречи, – неуверенно повторил Эрик.

Так началась поисковая вылазка смотрителя твердыни Гиарат и небесного мальчика. Никто из них не подозревал, что сулил поход в Туррес, но каждый в тайне от друг друга думал над этим, и не говорил ничего об этом вслух – потому что им обоим было страшно идти навстречу неизвестности.

## ЧАСТЬ