# Фронтовая колея

Андрей Алексеевич Ворфоломеев

Эх, не зря в известной песенке поётся про путь-дорожку фронтовую! Она действительно способна завести очень и очень далеко. Но солдат, как известно, предполагает, а высшее командование – располагает. Вот и пришлось простому армейскому шофёру Борису Соколову переквалифицироваться в разведчики и прокладывать свою колею от Заполярья и Сталинграда до огромной и загадочной Новой Гвинеи и прилегающих к ней островов. А заканчивать войну и вовсе боем после Победы в глухом чукотском углу.

«Военные приключения» является зарегистрированным товарным знаком, владельцем которого выступает ООО «Издательство «Вече». Согласно действующему законодательству без согласования с издательством использование данного товарного знака третьими лицами категорически запрещается.


© Ворфоломеев А. А., 2025

© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2025

* * *

1.

Борис Соколов даже не предполагал, насколько способны изменить всю его последующую жизнь полученные в «Осоавиахиме» автомобильные права. Конечно, он и раньше догадывался, что в современном обществе человек, обладающий технической специальностью, гораздо более востребован, однако действительность превзошла все, даже самые смелые ожидания парня. Бориса призвали в армию в мае 1941 года, в рамках так называемых «Больших учебных сборов», объявленных по приказу тогдашнего наркома обороны маршала Тимошенко. В воздухе ощутимо попахивало войной, и для скрытного доведения дивизий приграничных округов до штатного состава и проводились все эти мероприятия. Повестки призывникам вручались лично – тихо и без особого шума. Производилось также изъятие из народного хозяйства приписанного к частям автотранспорта и конского поголовья.

Что так, что так, Бориса по любому должны были призвать. Школу он окончил ещё в прошлом году и сейчас работал на одном из воронежских автопредприятий. Правда, по нормальному, если бы не сборы, в армии он очутился бы только осенью. И это, разумеется, без учета разразившейся войны. Кто ж о ней, проклятой, тогда думал?! И тут Борису в первый раз, по-настоящему, повезло. Согласно предписанию, попал служить он не куда-нибудь в район Бреста, и даже не в Прибалтику, а на дальний север – к побережью Кольского полуострова. Оборону там, на новой линии государственной границы, держала 14-я стрелковая дивизия, в свою очередь входившая в состав 14-й армии. Человеку, чуть более суеверному, чем простой советский водитель, двойное повторение одного и того же числа могло бы показаться счастливым предзнаменованием. Но Соколов ни о чем подобном даже не думал. Тут хоть бы положенную по штату «полуторку» поскорее освоить!

14-я стрелковая дивизия обладала внушительным составом – три стрелковых и два артиллерийских полка. Однако и оборонять ей приходилось весьма обширную территорию. 135-й стрелковый полк стоял в резерве на полуострове Рыбачий, «подпирая» созданный незадолго до войны 23-й укрепрайон, состоявший из двух пулеметных батальонов и пушечного артполка. На этом направлении границу можно было считать достаточно прикрытой. Зато на других участках обороны дивизии дела обстояли не столь благополучно. 325-й стрелковый и 143-й артиллерийский полки оказались разбросаны по всему северному побережью Кольского полуострова с задачей предотвращения гипотетического морского десанта противника. Вот так и получилось, что оставшийся сухопутный отрезок государственной границы от губы Малая Волоковая до озера Куосме-ярви прикрывался всего двумя батальонами 95-го стрелкового полка (третий также находился в резерве). А это, без малого, тридцать километров! Ещё пять километров до озера Лайя оборонялись лишь стрелковой ротой разведбатальона дивизии, которой вообще-то предписывалось выполнять совсем иные задачи. При таком положении вещей позиции наших войск оказались растянуты в жиденькую цепочку, имея преимущественно очаговый характер. В оборонительных построениях нередки были разрывы, не простреливавшиеся ни пулемётным, ни винтовочным огнем!

Сказала своё веское слово и суровая северная природа. Скалистая, труднопроходимая местность не позволяла выдолбить сколько-нибудь пригодных укрытий, за исключением примитивных ямок и выемок. В ряде случаев наши бойцы и вовсе ограничивались выкладыванием защитных стенок из камней. Не лучше обстояло дело и со снабжением. Единственным пригодным для подвоза автотранспортом маршрутом оставалась грунтовая дорога, проходившая вдоль западного берега реки Титовки и затем разветвлявшаяся по направлению к морской пристани близ одноименной деревни Титовка и дальше на полуостров Средний, по побережью Мотовского залива. Непосредственно до передовой доехать на машине было невозможно. Все грузы туда доставлялись носильщиками по отходившим от грунтовки тропинкам. Тем не менее, невзирая на столь очевидный факт, автопарком дивизия располагала весьма значительным. На крошечном пятачке в районе всё той же деревни Титовки было скучено большое количество «полуторок», бензовозов, командирских «газиков». У прибывшего в автороту Бориса вся эта картина невольно вызвала тягостные впечатления. Да и не у одного него. Раз Соколову удалось услышать обрывок разговора двух высокопоставленных командиров:

– Я не понимаю, к чему всё это?! Зачем столько техники?! – горячился один из них. – Да, есть штатное расписание, но должен же быть, наконец, и здравый смысл! При здешнем бездорожье гораздо уместнее использовать обычную горнострелковую дивизию с её вьючным транспортом! Они для того и предназначены! А стрелковую дивизию, подобную нашей, напротив, направить куда-нибудь в украинские степи. Там для всей этой техники как раз раздолье! Не то что здесь! Сгрудили такую массу машин на одной-единственной плохонькой грунтовке, а сами грузы в передовые части на горбу тягаем! Да и при внезапном авианалёте противника здесь, знаешь, какая каша будет?! Представить страшно!

Борис опасения командиров прекрасно понимал, но службу свою старался нести исправно. Да и ничего другого ему больше не оставалось. Даже разразившаяся вскоре война далеко не сразу изменила привычный порядок вещей. И это отнюдь не было фигурой речи. Конечно, нападение фашистской Германии на СССР стало огромным шоком для Бориса и его сослуживцев. Однако шок этот на первых порах преимущественно оставался моральным. Если на всем протяжении западной советской границы с раннего утра 22 июня 1941 года закипели ожесточенные бои, то на севере пока было тихо. Финляндия, руководствуясь какими-то своими, сугубо внутренними причинами, явно искала более выгодного момента для присоединения к гитлеровскому блоку. Впрочем, к войне готовилась и она. Причем достаточно активно. Всем более или менее здравомыслящим наблюдателям было ясно, что совместное нападение финнов и немцев последует со дня на день. Так оно и получилось.

Для 14-й стрелковой дивизии короткий период затишья обернулся лихорадочным повышением боеготовности. Кроме того, бойцов принялись спешно вооружать по нормам военного времени. Делом этим заведовал интендант 2-го ранга Виктор Петрович Новиков, всеми офицерами (да и некоторыми из старослужащих) попросту именовавшийся Петрович. Был он мужиком крепким, хозяйственным и, что называется, себе на уме. Помимо списочного имущества имел Петрович и богатые неучтённые запасы, которыми при необходимости мог щедро поделиться. Это обстоятельство и учитывал Борис, когда решил обратиться к интенданту в строго конфиденциальном порядке. Как говорится – без лишних ушей. А причина столь странного на первый взгляд поступка заключалась в следующем. Как дивизионному шоферу Борису вряд ли полагалось по штату какое-нибудь серьёзное оружие. А воевать хотелось по-настоящему!

Улучив момент, когда в оружейном складе не останется никого постороннего, он поправил пилотку, гимнастерку и чётко шагнул через порог.

– Здравия желаю, товарищ интендант 2-го ранга! Красноармеец Соколов для получения оружия явился.

– Вольно, – отозвался сидящий за сколоченным из некрашеных досок столом Петрович. – Это хорошо, что явился. Так-так. Сейчас посмотрим, кто ты у нас, по штатному расписанию. Ага, шофер! А полагается тебе, мил человек, солдатский «наган». Получите, что называется, и распишитесь!

– Виктор Петрович, дорогой! А посущественнее ничего нельзя?

– Что значит, посущественнее? – удивленно воззрился на Бориса поверх очков Новиков. – Винтовку тебе, что ли, захотелось? Так это для бойцов первой линии.

– Да ну! Какая винтовка? Я же с ней в кабине не развернусь!

– Так какого же тебе ещё рожна надо?!

– Виктор Петрович, мне бы автомат!

– Окстись! – замахал руками оружейник. – Какой ещё автомат?! Их у меня в дивизии буквально наперечет! Ишь, что удумал! Автомат ему подавай! Другие шофера, вон, револьверы получают – и ничего.

– Так им всё равно!

– А тебе, что, нет? Может, ты у нас какой особенный, Соколов, а? Только я этого почему-то не вижу. Где твой значок ГТО? Или «Ворошиловский стрелок»? Молчишь? То-то же! Ладно. Иди, не морочь мне голову!

– Ну, Виктор Петрович!

– Ох и язва ты, Соколов! По-другому и не скажешь. Ну что ты всё заладил «Виктор Петрович» да «Виктор Петрович»! Я и без тебя прекрасно знаю, как меня зовут. Автомата не дам – и точка! И СВТ тоже. Единственно, из своих запасов, могу «маузер» предложить.

– Какой? – обомлел Борис.

– Тот самый. С-96. Кобуру пристегнёшь – и стреляй себе. Хоть одиночными, хоть очередями. Будешь брать?

– Конечно!

– Вот и хорошо! Только об одном тебя сейчас попрошу, Боря. Не надо из себя героя Гражданской войны сейчас изображать. Вплоть до начала боевых действий спрячь пистолет и никому не показывай. А то, не ровен час, может и тебе, и мне по шапке попасть. «Маузер» же, хоть из моды и вышел, но для рядовых по-прежнему не предназначен. Я тебе даже ветошку чистую пожертвую, чтобы его завернуть. У тебя в машине инструментальный ящик есть?

– Само собой!

– Вот туда и положи. Или за сиденье засунь. И в военное время шибко не хвались. Спросят, так сбреши, будто на поле боя нашел. А меня приплетать не нужно. Усёк?

– Так точно, товарищ интендант 2-го ранга! Спасибо вам, Виктор Петрович!

– Иди-иди уже…

2.

Для 14-й стрелковой дивизии война началась в три часа утра 29 июня 1941 года. Всю ночь, под прикрытием сгустившегося тумана, немецкие горнострелковые части выходили к линии государственной границы. Тем не менее наши наблюдатели имели ясное представление о происходящем по лязгу железа, ржанию лошадей и отрывистым звукам команд. Однако удар оказался неожиданно силен. После мощной артподготовки немецкие егеря перешли в наступление, сметя оба батальона 95-го стрелкового полка с собственных позиций. Некоторые из наших бойцов оказались настолько деморализованы, что бежали вплоть до побережья Кольского залива. Вскоре в руках противника уже оказался Южный мост через Титовку. Тем самым в ловушку угодили располагавшиеся в самой деревне штабные службы дивизии, медсанбат, авторота и многочисленные склады. Вывезти в тыл их уже не смогли. Некоторые не потерявшие голову в царившей неразберихе командиры постарались спасти машины, один артдивизион и часть конского обоза, приказав им отходить на полуостров Средний. Но и эту дорогу, по слухам, немцы успели перерезать. Да и вся она была полностью забита отступавшими войсками и беженцами. Пришлось и обоз, и грузовики уничтожить. В самой Титовке тем временем лихорадочно жгли склады и прочее дивизионное имущество. Дальше начинался горестный путь отступления по узким тропинкам в скалах, а то и вовсе по бездорожью. Остановить противника удалось лишь на рубеже реки Большая Лица, что протекала в двадцати километрах от первоначальных позиций дивизии.

Борису Соколову принять участие в этой трагедии не довелось. Судьба словно продолжала хранить его. Накануне вражеского наступления командующий 14-й армией генерал-лейтенант Фролов решил упредить сосредоточение немцев собственным артналетом. В связи с этим Борис и получил приказание доставить дополнительные боеприпасы на полуостров Средний. А уже там его временно подчинил себе комендант 23-го укреплённого района полковник Красильников. Пример Рыбачьего и Среднего наглядно показывает, сколь много в то непростое время значил смелый и инициативный командир. Таковым и оказался полковник Дмитрий Красильников. Но и у него хватало своих трудностей. Основная загвоздка заключалась в том, что оборона и Рыбачьего, и Среднего строилась с учетом отражения возможной угрозы именно с моря. Сухопутному же направлению уделялось гораздо меньше внимания. В западной части Среднего находились только 15-й отдельный пулеметный батальон, 221-я береговая батарея и три батареи 104-го пушечного артполка. Остальные его батареи, вместе с 7-м отдельным пулемётным батальоном, стояли на Рыбачьем, обращенные к морю. Однако противник атаковал именно с суши. И здесь поистине бесценную услугу нашему командованию оказали невольно предоставленные немцами те несколько дней затишья.

Уже 22 июня на полуострова перебросили морем весь штаб 23-го укрепрайона. Ещё четыре дня спустя полковник Красильников получил приказ усилить прикрытие полуостровов с суши. Положение наших частей, правда, облегчалось ещё и тем, что с материком Средний соединялся узким перешейком, по которому проходил удобный в оборонительном отношении горный хребет Муста-Тунтури. Вот на его склоны и принялся выдвигаться, в течение 26 июня, 2-й батальон 135-го стрелкового полка. К вечеру красноармейцы успели даже оборудовать нехитрые окопы и огневые точки.

Но коменданту по-прежнему было тревожно. Поэтому он по собственной инициативе принялся перебрасывать часть сил укрепрайона с побережья на перешеек. Двинулся на усиление сухопутной обороны и 1-й батальон 135-го стрелкового полка, доселе дислоцировавшийся на Рыбачьем. Вот в перевозке его бойцов и имущества и приняла самое деятельное участие верная «полуторка» Соколова. К 05.00 29 июня 1-й батальон в полном составе выдвинулся на перешеек, где и занял импровизированные позиции левее уже находившегося там 2-го батальона.

Ещё час спустя к хребту Муста-Тунтури подошли немцы. Передовые части 126-го горнострелкового полка 2-й горноегерской дивизии попытались с ходу захватить перешеек, не тратя время на ожидание отставших орудий и минометов. Однако наши держались настороже, и атакующих сразу же встретила плотная стена пулемётного огня. Первые выстрелы разбудили вымотавшегося за сутки и прикорнувшего в кабине Бориса. Заполошно дернувшись, он инстинктивно выскочил наружу. В голове билась одна-единственная мысль – что делать дальше? Бежать вперед на позиции или ехать обратно в тыл? Где он может принести больше пользы – сражаясь в окопах или доставляя подкрепления на передовую? И тут ветровое стекло «полуторки» со звоном разлетелось на мелкие осколки, следом спустили передние колеса, а ещё одна пуля прошила капот. Немцы, очевидно, пусть и с дальнего расстояния, просто не могли пропустить столь крупной цели, замаскировать которую, среди окружающих валунов к тому же, было весьма трудно. «Ну, вот всё и решилось»! – с облегчением выдохнул Борис и, подбежав к машине с другой стороны, вытащил из кабины вещмешок и «маузер». После чего, пристегнув к пистолету деревянную кобуру-приклад, пригибаясь, рванул вперед.

Разрозненные немецкие атаки продолжались вплоть до десяти утра. Никакого успеха им это не принесло. Тогда над полем боя воцарилось временное затишье. Обе стороны лихорадочно накапливали силы. К защитникам перешейка подоспел 3-й батальон 135-го стрелкового полка, занявший высоту «Центральная» и образовавший тем самым вторую линию обороны. Немцы, в свою очередь, ждали подхода основных сил 126-го горнострелкового полка, вместе с доставляемыми во вьюках артиллерией и минометами. Тщательно разведав передний край советской обороны, егеря возобновили атаки. Теперь основной их натиск пришелся на позиции 2-го батальона. Горным стрелкам удалось вклиниться между 5-й и 6-й ротами, причем первая попала в полуокружение. Однако командир советского полка подполковник Пашковский сумел, не трогая резерва, организовать грамотный контрудар имеющимися силами и восстановил положение.

Грохот ближнего боя буквально оглушил впервые попавшего в подобную переделку Бориса. Повсюду, со звоном рикошетируя о скалы, носились пули и осколки, лопались гранаты и минометные мины. Всё это многократно усиливалось непрерывным горным эхом. О каком-либо укрытии речь тоже не шла. Наши бойцы лежали или сидели, скорчившись в три погибели, за валунами или скальными уступами. Немцам, впрочем, тоже было не легче. Однако на их стороне имелся несомненный опыт боевой подготовки в горах. Начиная от альпинистской техники и заканчивая особенностями ведения огня на высокогорье. Противостояли же обученным горным егерям, наряду с кадровыми военнослужащими, вчерашние призывники. Но они быстро учились.

Не затерялся на общем фоне и Борис. Кое в чём он даже превосходил обычных бойцов. Довольно быстро Соколов оценил все достоинства автоматического пистолета, вместе с примкнутой кобурой, превращавшегося в небольшой и удобный карабин, выгодно отличавшийся от длинных «трёхлинеек» и СВТ. Перемещаться с ним короткими перебежками было одно загляденье. Жаль только, что патроны начинали заканчиваться. Однако и они расходовались не напрасно. По крайней мере пару фашистов Борис мог с уверенностью записать на свой счет. Может, и больше, но это уже предположительно.

Тем не менее к исходу дня ситуация на всём фронте 14-й стрелковой дивизии сложилась критическая. Вряд ли пехоте удалось бы удержаться на побережье без помощи флота. По просьбе генерала Фролова контр-адмирал Головко направил в Мотовский залив два старых эсминца типа «новик» – «Валериан Куйбышев» и «Урицкий». Корабли прибыли на определённую для них позицию к шести утра 30 июня. Сопровождавшие их катера МО высадили на берег корректировочные посты. Обстрел начался ровно в шесть и продолжался порядка четырех часов. По советским данным, были подавлены артиллерийская и минометная батареи противника и накрыты четыре пункта скопления его войск. Так или иначе, но немцы получили столь ощутимый удар, что линия фронта здесь стабилизировалась вплоть до октября 1944 года. Кроме того, на полуострове Рыбачий продолжил стоять, в целости и сохранности, пограничный знак № 1 – единственный, сохранившийся на всем протяжении западной границы СССР, что впоследствии стало предметом отдельной гордости. Но тогда рядовые бойцы и командиры об этом не думали. Главное было – остановить врага!

3.

Во второй половине дня 30 июня, несколько придя в себя после сокрушительного артналета кораблей Северного флота, егеря попытались возобновить наступление. Однако к тому времени оборона Среднего усилилась за счет 55-й и 56-й отдельных пулемётных рот (пусть и неполного состава) и сводного батальона пограничников из 100-го погранотряда. Проломить хоть и наскоро обустроенные, но хорошо продуманные позиции советских войск немцы не смогли. Больше крупномасштабных операций здесь не было.

К вечеру того же дня спавшего беспробудным сном в примитивной каменной землянке Бориса отыскал посланец командира полка.

– Хорош дрыхнуть!

– А? Что?

– Ты чего орёшь? Оглох, что ли?

– Да нет. Очумел малость!

– Это немудрено. Ладно, собирайся. На корабле выспишься. Или в Мурманске.

– Где?

– В Мурманске, где же ещё. Поступил приказ: всех шоферов, оставшихся «безлошадными», срочно направить в штаб армии.

– И что же я за птица такая, если из-за меня целый корабль гонять будут?

– Брось чудить! Разве о тебе одном речь? Скоро транспорт за ранеными придет. Ну и тебя, попутной оказией, отправим.

– Тогда понятно…

После июньских боев 14-я стрелковая дивизия фактически перестала существовать как единое целое. Переживший катастрофу на Титовке, разгромленный и частично деморализованный 95-й стрелковый полк, отведенный в тыл 52-й стрелковой дивизии, приводил себя в порядок, ожидая пополнения и перевооружения. Последнее было совсем нелишним, поскольку за время отступления его бойцы утратили практически все пулемёты и миномёты. Напротив, очень хорошо показавший себя 135-й стрелковый полк занимал оборону на Среднем. Таким образом, от остальных частей дивизии он был полностью отрезан, снабжаясь и пополняясь посредством кораблей Северного флота. И, наконец, стоявший в районе Сайды-губы (близ Полярного) 325-й стрелковый полк считался резервом командования 14-й армии и в боевых действиях доселе не участвовал.

Основная тяжесть боёв по обороне подступов к Мурманску теперь легла на 52-ю стрелковую дивизию. Однако и здесь всё обстояло не совсем благополучно. К началу июля оба фланга дивизии прикрывались довольно крупными водными преградами. На севере – губой Большая Западная Лица, а на юге – руслом реки Большая Лица. Оттого, наверное, и внимание к ним, со стороны штабных офицеров, приковывалось гораздо меньше, чем следовало. Между тем губа Большая Западная Лица перекрывалась песчаными отмелями и во время отлива была вполне проходимой, чем и воспользовались егеря, незаметно переправившись на наш берег и заняв промысловую факторию Большая Лица. Произошло это 4 июля в процессе перегруппировки советских частей. Потрепанный 95-й стрелковый полк отводился в тыл, а командование 52-й стрелковой дивизии о надежном обеспечении своего северного фланга вовремя не позаботилось. В образовавшийся разрыв и просочился батальон 137-го горноегерского полка. Обнаружилось его присутствие совершенно случайно.

Вечером 4 июля в губе Нерпичья десантировался переброшенный морем из Мурманска 3-й батальон 205-го стрелкового полка. Продвигаясь вдоль побережья к хорошей дороге, у фактории Большая Лица, он неожиданно столкнулся с немцами, которых, по всем раскладам, здесь не должно было быть. Завязался короткий бой. Не сумев пробиться на дорогу, советский батальон свернул в сторону и добрался до расположения своего полка через сопки и каменные завалы. Штаб 52-й стрелковой дивизии наконец получил донесение о нахождении в его тылу немцев, однако не придал ему никакого значения, посчитав, что речь идет о небольшой разведгруппе противника. Впоследствии это могло сыграть очень негативную роль.

Немцы возобновили наступление на Западной Лице 6 июля. В эти же дни командование Северного флота попыталось облегчить положение сухопутных войск путём высадки тактического десанта в тылу противника. Первоначально основной целью операции намечалась губа Титовка, глубоко врезающаяся в материк и обладающая целым рядом преимуществ. Во-первых, там имелось несколько пристаней, во-вторых – можно было достаточно быстро добраться до хорошей дороги. Да и долина одноименной реки Титовки представляла собой удобное место для ведения наступательных действий. Однако все эти плюсы перечеркивались одним, но весьма существенным минусом. От предполагаемого места высадки до позиций 52-й стрелковой дивизии предстояло пройти с боями около двадцати километров. Да и то при условии встречного удара пехотинцев. Ни у флота, ни у 52-й стрелковой дивизии сил для подобного прорыва явно недоставало. Только-только начавшиеся формироваться отряды морской пехоты, по сути, являлись плохо сколоченными соединениями моряков-добровольцев, вооруженных лишь гранатами и стрелковым оружием. Да, бились они храбро, пулям не кланялись, но и потери при этом несли огромные. 52-я стрелковая дивизия сама с трудом сдерживала натиск егерей. Какой уж тут встречный удар! По расчётам командующего 14-й армией генерал-лейтенанта Фролова, для успешной высадки в районе Титовки и вовсе требовалось порядка двух дивизий (по одной, для удара с каждой из сторон предполагаемого прорыва). Поэтому, как ни красиво выглядела операция на карте, пришлось от неё отказаться.

Тогда внимание флотского начальства переключилось на губу Большая Западная Лица. Решили высаживаться там, с последующим захватом фактории Большая Лица и облегчением положения отражавшей немецкие атаки 52-й стрелковой дивизии. Что любопытно, но план предстоящей операции разработали буквально «на коленке», в течение одного дня. Утром 5 июля капитан 1-го ранга Платонов получил соответствующий приказ, а уже в ночь на 6 июля корабли вышли в море. И здесь стоит подивиться как крайней авантюристичности, так и поистине невероятной удачливости нашего командования. Ни опыта проведения подобных операций, ни подходящих высадочных средств Северный флот ещё не имел. Довоенные учения – не в счет. Тогда войска высаживались на берег при помощи шлюпок или баркасов со стоявших на якоре транспортов или эсминцев. При почти безраздельном господстве немецкой авиации одна только мысль о таком способе десантирования выглядела сущим безумием. Не отважились наши адмиралы рисковать и крупными надводными кораблями, способными оказать существенную артиллерийскую поддержку десантникам. Конечно, данный вопрос можно рассматривать двояко. С одной стороны – да, гибель крейсера или эсминца (не говоря уже о линкоре) оказывает огромное негативное влияние на моральное состояние любой страны или нации, но с другой – корабли ведь и строят для того, чтобы они воевали, а не прятались от противника. Риск при этом неизбежен.

Так или иначе, но основная артиллерийская поддержка десанта в Западную Лицу возлагалась на сторожевой корабль «Гроза» и переделанные из рыболовецких траулеров тральщики. Перевозить десантников и доставлять их на берег предполагалось при помощи мотоботов. Также в ордере охранения шли катера типа МО («малый охотник»). Основной ударной силой собственно десанта стал находившийся в резерве 14-й армии батальон 95-го стрелкового полка, понёсший большие потери во время боёв на границе. Для его доукомплектования использовали резервную и пулеметную роту 102-го стрелкового полка и различных добровольцев. Кроме того, в качестве своеобразного усиления батальону придавалась и армейская рота сапёров с отрядом водителей, в числе которых очутился и Борис. История включения их в состав десанта достаточно любопытна.

Незадолго до начала боевых действий на Севере, близ деревни Титовка, силами заключённых строился аэродром. Там же находилось и порядка пятидесяти грузовиков, занятых на вывозке грунта и иных работах. Когда днём 29 июня через деревню хлынул неуправляемый поток отступающих красноармейцев, охрана аэродрома из числа внутренних войск НКВД до последнего пыталась сохранить вверенное им имущество. Однако видя, что панику остановить не удаётся и порядок навести некому, чекисты приказали заключенным уходить по единственной, забитой беженцами и солдатами дороге, а сами вступили в неравный бой с прорвавшимися немцами. Что интересно, но простые зэки в столь критической ситуации проявили себя лучше многих кадровых военнослужащих. Они сумели не только сами добраться до фактории Большая Лица, но и вывели туда почти все машины с аэродрома. И это по запруженной беженцами и войсками дороге! Из фактории заключенных благополучно вывезли на кораблях в Полярный, где многие из них написали заявления с просьбой об отправке на фронт в составе формирующихся в Мурманске дивизий народного ополчения.

А машины так и остались в Большой Лице. Вот после предполагаемого захвата фактории шедшие с десантом сапёры и должны были вывести их в губу Нерпичью, предварительно проложив для этого новую дорогу. Для облегчения их нелегкого труда роте и придавались собранные со всех частей 14-й армии шофёры. Причём практически все они даже не догадывались о подлинной сути нового задания. В целях обеспечения секретности, грузившимся на корабли войскам объявлялось лишь о том, что их просто перебрасывают в новое место дислокации. И только в море десантникам зачитали соответствующий приказ. Борис отнесся к нему неожиданно философски. Что ж, десант – так десант. За два дня боёв на Среднем он уже убедился, что немцев можно бить. Не так страшен чёрт, как его малюют!

4.

Корабли десантного отряда, как уже упоминалось, вышли в море в ночь на 6 июля. Сделано это было в расчете на соблюдавшуюся немцами в начале войны некоторую педантичность. Так, на Севере, даже в условиях полярного дня, их авиация вылетала на боевые задания строго с 08.00 до 20.00. В остальное время пилоты, очевидно, отдыхали. Поэтому флотское командование и распланировало операцию таким образом, чтобы погрузка войск, переход морем и высадка десанта пришлись именно на ночь. Весьма условную, впрочем.

Всего в отряде насчитывалось десять единиц. Три тральщика тащили на буксире по одному мотоботу каждый. Чуть поодаль, в ордере охранения, шли сторожевик «Гроза» и три катера МО. Поскольку машины всех крупных кораблей работали на угле, то густой чёрный дым из труб далеко разносился окрест. Однако самолетов противника в небе пока не наблюдалось.

Стоя на палубе мотобота, Борис бездумно смотрел на повисшее низко над горизонтом тусклое «ночное» солнце. Был ли он готов к предстоящему десанту? Если смотреть с чисто боевой точки зрения, то – да, с этим проблем не было. Ещё в Мурманске ему всё же пришлось сдать не положенный по штату «маузер». Зато взамен Борис умудрился выцыганить кавалерийский карабин, представлявший собой облегчённую и укороченную версию знаменитой винтовки Мосина. О смерти он старался не думать. Вообще Соколов воспринимал войну как своего рода работу, которую необходимо выполнить. Не мы же на немцев напали! А раз так, то своё надо оборонять.

При подходе к назначенной местом высадки губе Нерпичьей тральщики отдали буксирные концы, и мотоботы устремились к берегу, уткнувшись носами в песчаную отмель. Споро перемахнув через борт, Борис спрыгнул вниз и побежал по намытому волнами пляжу к росшему неподалёку кустарнику. Где-то вдали грохотала канонада и доносилась еле слышная винтовочная и пулеметная стрельба – там шёл бой. Противодействия же десанту по-прежнему не было. Немцы пока его не обнаружили. Тем не менее, для придания бодрости собственным бойцам, «Гроза» произвела несколько залпов из орудий главного калибра. На данном этапе всё у десантников складывалось хорошо.

Но тут стали сказываться отвратительные мореходные качества валких и тихоходных мотоботов. Один из них глубоко увяз носом в песок и никак не мог сняться с мели, другой – ветер развернул и прижал к берегу, обнажив работающий вхолостую гребной винт. А ведь мотоботы, по плану операции, должны были после высадки передовой партии вернуться к тральщикам за остальными десантниками. И так несколько раз. Но о каких челночных рейсах могла идти речь, если два мотобота из трёх сами испытывали определенные трудности? Не хватало ещё появления немецкой авиации, чтобы вся эта комедия не превратилась в трагедию с огромным количеством жертв.

Пришлось функции по доставке остальных десантников на берег брать на себя катерам МО. Те справились с этим гораздо быстрее и эффективнее. По мере высвобождения корабли отправлялись обратно на базу поодиночке. Вновь формировать конвой для возвращения в Полярный командование Северного флота посчитало слишком опасным. Нашим адмиралам и так просто фантастически повезло в том, что немцы высадку десанта попросту проспали. А вот на Балтийском флоте подобная штурмовщина практически всегда оканчивалась большой кровью. Как это было, например, с печально знаменитым Петергофским десантом в октябре 1941 года, когда из 486 только старшин и матросов (без учета офицеров и разведчиков) в живых осталось всего несколько человек. Но здесь, повторюсь – обошлось. Единственной потерей корабельного отряда стал тот самый севший на мель мотобот, стащить который обратно на воду не удалось и пришлось расстрелять из корабельных орудий, дабы он не достался противнику.

Очутившись на берегу, десантники перегруппировались и повели наступление вглубь материка. Первое столкновение с немцами произошло у них у фактории Большая Лица. Лихим броском наши бойцы захватили несколько домов на окраине, однако дальнейшее продвижение застопорилось. Оправившиеся от первоначального шока егеря засели в центре фактории и принялись отстреливаться из пулемётов с удачно выбранных позиций. Ситуация превращалась в патовую. В поисках её разрешения красноармейцы рассыпались по захваченным строениям и в одном из сараев обнаружили склад взрывчатки.

– Товарищ капитан! – обратился к комбату оказавшийся при этом молодой сапёр. – А что, если жахнуть?

– В смысле? – опешил тот.

– Ну, по-нашему, по-сапёрному!

– Как это?

– Сейчас увидите! Только подальше отойдите…

Сапёры быстро протянули к складу бикфордов шнур и подожгли его. Сарай разлетелся на мелкие обломки с оглушительным грохотом. Увидев зарево и услышав эхо сильного взрыва, егеря порядком струхнули. Они по-прежнему не понимали смысла происходящего. Судя по всему, русские высадили десант. Да, но каковы его силы? И откуда такой мощный взрыв? Похоже на выстрел главного калибра эсминца. А раз так, то высадка намечается явно больших масштабов. Сделав соответствующие умозаключения, немцы предпочли, от греха подальше, отступить. Таким образом, промысловая фактория Большая Лица стала для Бориса и его товарищей первой, в длинной череде больших и малых населенных пунктов, отбитых у противника.

После столь удачного начала операции пехотинцы двинулись дальше, а сапёры бросились разыскивать пригнанные сюда зэками грузовики. Почти все они оказались в исправном состоянии. Однако для того чтобы вывести их в губу Нерпичью, требовалось проложить колонный путь. Причём сделать это под беспокоящим огнём противника. Немцы хоть и отошли из фактории, но засели неподалеку в скалах. Так что Борису, успевшему вдоволь пострелять на окраине Большой Лицы, ещё несколько дней не пришлось откладывать карабин в сторону. Он, вместе с другими шофёрами и приданным стрелковым взводом, по мере возможности, прикрывал огнем сапёров, трудившихся над прокладкой дороги. И лишь когда путь был готов, Соколов с сожалением уселся за баранку и начал перегонять грузовики к берегу моря. И ему, и его напарникам предстояло сделать по несколько рейсов. Да и вообще, за руль брались все, кто хоть немного умел водить, чтобы побыстрее вывести государственное имущество из опасного места.

А бои на суше тем временем продолжались. Утром 7 июля действия десанта поддержала ударом двух своих резервных батальонов 52-я стрелковая дивизия. Немцы ещё больше занервничали. Теперь в их донесениях появились сразу четыре советских усиленных батальона, ведущих активные боевые действия. Дошло до того, что командир немецкого горного корпуса «Норвегия» генерал Дитль решил не искушать судьбу и приказал отвести обратно на западный берег губы Большая Западная Лица 138-й горноегерский полк. Немцы уплотнили свои боевые порядки, отчего между их опорными пунктами образовались большие разрывы и промежутки. В целом действия первого десанта, вскоре соединившегося с основными силами 52-й стрелковой дивизии, можно считать успешными. Однако помимо мужества советских воинов немалую долю здесь можно отнести и на счёт везения. Дальше немцы держались уже настороже, и застать их вот так просто врасплох не получалось.

Удачную операцию поспешили отметить наградами. Хотя их в начале войны давали не столь часто, как в 1943–1945 годах. Получил свою медаль «За отвагу» и Борис Соколов. Разумеется, не за один только десант. В наградном листе обстоятельно указывалось, что водитель 139-й автотранспортной роты 14-й стрелковой дивизии красноармеец Соколов представляется к высокой государственной награде: во-первых – за отражение немецкого наступления на полуострове Средний, во-вторых – за участие в высадке в губе Нерпичья и освобождении фактории Большая Лица, и, наконец, в-третьих – за вывод под огнём противника колонны грузовых машин к побережью. Представление на медаль подписывал сам командующий 14-й армией генерал-лейтенант Валериан Александрович Фролов, что имело далеко идущие последствия. Очевидно, командарм запомнил фамилию Бориса. Тем более что сам он в скором времени пошел на повышение.

23 августа 1941 года, согласно директиве Ставки ВГК, для удобства управления Северный фронт разделили на два – Карельский и Ленинградский. В состав первого из них вошли 7-я и 14-я армия. Соответственно, командующим Карельским фронтом назначили генерал-лейтенанта Фролова. Весь свой прежний штаб он и обратил на формирование нового соединения. И не только. В цепкой памяти генерала с начала войны удержалось множество фамилий. И каждому нашлось свое место. А хорошими шофёрами никакой начальник не привык разбрасываться!

Пока же Борис, даже не догадывавшийся о грядущих переменах в собственной судьбе, искренне радовался своей первой медали. «Вот теперь перед девчонками пофорсю! – думал он, прокалывая гимнастерку. – Только бы война поскорее кончилась!»

5.

К моменту передачи в состав Карельского фронта 7-я армия медленно отступала под ударами финских войск к линии старой государственной границы. Её соединения понесли большие потери в людях и технике. 1 сентября 1941 года приказом командующего фронтом генерал-лейтенанта Фролова армии оперативно подчинили 272-ю стрелковую дивизию, уже успевшую принять участие в тяжёлых боях на подступах к Петрозаводску. Впрочем, в то время многие распоряжения наших военачальников зачастую просто подтверждали сложившееся положение вещей. Задним числом, так сказать.

Разумеется, помимо чисто бумажных предписаний генерал Фролов старался, по мере возможности, подкрепить вверенные ему части. В том числе – и за счёт дивизий с других, более спокойных участков фронта. Не миновала чаша сия и Бориса, неожиданно для себя оказавшегося откомандированным в 430-ю автотранспортную роту 272-й стрелковой дивизии. Но – делать нечего. Надо было выполнять приказ.

До расположения дивизии Соколов добирался кружным путём – через пока ещё остававшийся в наших руках Петрозаводск. Успел, что называется, в последний момент. 6 сентября финны взяли поселок Пряжа, отрезав тем самым 272-ю стрелковую дивизию от связи с городом.

– Нет, вы только полюбуйтесь, кого они присылают! – после доклада Бориса о прибытии в сердцах хлопнул себя по планшетке командир дивизии полковник Потапов. – Мне бойцы нужны, а не водители! Какие, к черту, шофера, когда в автороте машин, считай, не осталось! Ладно, ступай пока в 1065-й стрелковый полк, а после разберемся. В более спокойной обстановке…

Действительно, после возобновления финского наступления на Онежско-Ладожском перешейке 272-я стрелковая дивизия оказалась в очень сложном положении. С севера и юга её фланги были обойдены противником. С фронта напирала 1-я пехотная дивизия финнов, слева – 7-я, справа – 11-я. Пути отхода на восток тоже не было. Там, на многие километры вокруг, тянулись обширные леса и болота. Однако полного окружения пока удавалось избежать.

8 сентября дивизия получила приказ отойти на новый рубеж обороны: Топозеро – деревня Нырки – река Тукша. Высланная на следующий день разведка установила, что финны, перехватив Олонецкий тракт, уже подходят к озеру Пелдожское. Попытка отбросить их обратно, предпринятая двумя батальонами 1061-го и 1065-го стрелковых полков, успехом не увенчалась. А значит, отходить предстояло лесами и по раскисшим от осенней распутицы грунтовкам.

Согласно приказу командира дивизии, 1065-й стрелковый полк снялся со своих позиций в 16.00 10 сентября. Для противника это осталось незамеченным. А вот начавшийся после наступления темноты отход 1061-го стрелкового полка финны обнаружили и сразу пошли в атаку. Завязавшийся бой сложился крайне неблагоприятно для советской стороны. Полк понёс большие потери. Были утрачены весь транспорт и артиллерия. Эта неудача самым негативным образом сказалась на дальнейшей обороне дивизии. Если отступавший в порядке 1065-й стрелковый полк успел к утру 11 сентября занять позиции по берегу реки Тукша, от южного берега Топозеро до деревни Нырки, то преследуемый противником 1061-й полк отведённый ему рубеж удержать не смог и покатился дальше. Пришлось отводить всю дивизию к озеру Суярламби. Но на этом испытания ещё не закончились.

Утром 13 сентября стало известно, что финны перерезали дорогу на Кашканы – единственную, по которой ещё можно было выйти к своим. К Петрозаводску теперь следовало пробиваться с боем. Временно исполняющий обязанности командира дивизии майор Голубев приказал 1061-му стрелковому полку вместе с 1-м батальоном 1065-го стрелкового полка и артиллеристами 815-го артполка выбить противника с перекрестка Святозеро – Лижма, расчистив тем самым пути отхода.

Бой начался на рассвете. Одновременно с попыткой прорыва советских войск финны сами перешли в наступление с запада и северо-запада. Кроме того, они держали дорогу под постоянным артиллерийским обстрелом. Снаряды сметали и превращали в щепу и деревянное крошево всё подряд – деревья, кустарники, телеграфные столбы. Но это уже никого не останавливало. Вслед за атакующими подразделениями по дороге, от обочины до обочины, сразу в несколько рядов шли повозки и редкие машины медсанбатов и тыловых частей. Они тоже попадали под обстрел и несли огромные потери. Тем более что к артиллерии противника вскоре присоединилась и авиация, раз за разом сбрасывавшая бомбы на ясно различимое скопление людей и повозок. Это было подлинное «шоссе смерти»…

Для Бориса, счастливо избежавшего в начале войны больших и малых окружений, Карелия с лихвой компенсировала всё. Да и здешняя суровая природа порядком выматывала силы. Дремучие леса, непролазные болота, на разъезженных грунтовых дорогах – грязь по колено. Грузовики, повозки и артиллерийские орудия то и дело застревали. Не всегда их удавалось вытолкать с первого раза. Тогда приходилось валить деревья и мостить гати. И всё это под огнем противника. Работёнка та ещё!

В течение дня 13 сентября основные силы дивизии сумели пробить «коридор» и выйти в район Важинской Пристани, что на юго-западном берегу Святозера. Однако арьергардные части прорваться не успели и позднее выбирались к своим по бездорожью. Надо отметить, что в этих боях 272-я стрелковая дивизия была ослаблена ещё и тем, что её 1063-й стрелковый полк действовал на ином направлении, выполняя самостоятельную задачу. Все остальные подразделения перемешались. Неразбериха царила страшная. Прикрывавший отход штабных служб 815-й артиллерийский полк, совместно с резервной ротой, был вынужден впоследствии, на самостоятельно изготовленных плотах, переправляться на восточный берег Святозера у деревни Сюрьга. Всех же ходячих раненых и вовсе направили из Важинской Пристани к озеру Лососинное. Измученные бойцы проделали этот тернистый путь в сопровождении единственного проводника – военфельдшера Анны Васильевой.

16 сентября дивизия заняла оборону в верховьях реки Важенка. Приказ о выходе на этот рубеж, отданный в штабе армии ещё 10 сентября, 272-я с.д. получила только два дня спустя, то есть фактически, когда уже сама оказалась в окружении. Новая позиция обладала целым рядом недостатков. Главной из них являлось отсутствие какой-либо транспортной связи с Петрозаводском. А значит, получить продовольствие, боеприпасы и пополнение было попросту неоткуда. Предстояло в кратчайшие сроки проложить колонный путь. Основные работы по его строительству легли на плечи бойцов 555-го сапёрного батальона, которым помогали добровольцы из самых различных подразделений дивизии. Был среди них и вновь оставшийся «безлошадным» Борис. Дело и впрямь привычное. Пусть и не такое, как водительское ремесло. Вот только если на Севере он в основном прикрывал сапёров, участвовавших в прокладке дороги в губу Нерпичья, то тут приходилось самому валить деревья и гатить путь. Оно и понятно. Речь в Карелии шла уже не о сохранении государственного имущества, а о спасении самой дивизии. Оттого колонный путь к Петрозаводску проложили всего за четверо суток. Уже 20 сентября по нему пошли первые транспорты с боеприпасами и продовольствием.

В тот же день в расположение дивизии прибыл назначенный новым командиром генерал-майор Князев. С собой он привёз приказ из штаба армии об отводе вверенных ему частей на рубеж Лососинное – Машозеро, с целью прикрытия юго-западных подступов к Петрозаводску. 272-я стрелковая дивизия вышла туда к 23 сентября. Получила она и долгожданное подкрепление в виде собственного 1063-го стрелкового полка после почти месячных боев, пополненного новобранцами из маршевых рот, пограничниками и бойцами расформированного 12-го московского батальона. Однако радость штабных офицеров оказалась недолгой. Теперь уже 1061-й стрелковый полк, как понесший потери, выводился в резерв армии. Делать было нечего. Пришлось и дальше воевать двухполковым составом.

Произошли перемены и на самом верху. Ещё 17 сентября Ставка ВГК направила в 7-ю армию, в качестве своего представителя, генерала армии Мерецкова. На прощание товарищ Сталин приказал ему в случае необходимости самому вступить в командование. Выбор Верховного оказался далеко не случаен. Во время советско-финской войны Кирилл Афанасьевич Мерецков уже командовал 7-й армией и прекрасно знал как её состав, так и, собственно, театр боевых действий. Правда, почти два года назад в Карелии воевали зимой. Да и в начале следующей войны – Великой Отечественной – генерала Мерецкова арестовали и долго мурыжили в застенках НКВД, выбивая из него признательные показания в троцкизме и участии в заговоре по свержению существующей власти в стране. Досье собрали просто убойное. От неминуемого расстрела Мерецкова спасло только то, что на фронте стало отчаянно не хватать опытных военачальников. Генерала освободили и отправили воевать. Впоследствии ни он, ни Сталин во время своих неоднократных встреч эту историю никогда не обсуждали.

Прибыв в 7-ю армию, Мерецков, разумеется, обнаружил повсюду сплошные непорядки и 24 сентября вступил в командование. Прежнего командарма – генерал-лейтенанта Гореленко – он оставил своим заместителем. Сама же 7-я армия и вовсе становилась отдельной – то есть подчинявшейся непосредственно Ставке ВГК. Теперь на неё возлагалась задача по остановке финского наступления на рубеже реки Свирь. Узнав об этом, Борис невольно подумал: «Ну, всё. Прости, прощай, Карельский фронт! Не стоило меня сюда посылать! Военные-то планы, оказывается, переменчивы. Эх, дорогой товарищ генерал-лейтенант Фролов! Проворонили такого классного шофера! Ещё локти будете себе кусать»!

Конечно, всё это были только шутки. Как человек военный, Борис прекрасно понимал, что с момента призыва он уже сам себе не принадлежит. Куда Родина пошлёт, туда и пойдёт. Ей виднее!

6.

Приняв под свое начало 7-ю армию, генерал Мерецков приказал 272-й стрелковой дивизии оставить в районе Лососинного – Машозера 1063-й стрелковый полк, а 1065-й стрелковый полк двинуть на выручку попавшей в полуокружение у поселка Матросы 313-й стрелковой дивизии. Неоднократные атаки, предпринятые для облегчения её положения, успеха не имели. В конечном итоге, 313-я стрелковая дивизия откатилась к реке Шуя. В свою очередь, обученные действовать в лесных условиях разведывательно-диверсионные группы финнов проникали повсюду. Вплоть до расположения штаба 1063-го стрелкового полка. Дошло до того, что врагом едва не оказалось захвачено шефское знамя.

26 сентября завязались бои на подступах к Петрозаводску. Финны стремились поскорее захватить город, для чего даже сняли одну дивизию со свирского направления и перебросили её для усиления своих войск, наступавших от поселка Пряжа. С их стороны здесь действовали 6-й и 7-й армейские корпуса, плюс танковая группа. Что могли противопоставить этому советские военачальники при отсутствии соответствующих ресурсов? Одну только импровизацию. Так, из остатков Петрозаводского запасного полка, жителей города и различных разрозненных подразделений были созданы 1-я и 2-я стрелковые бригады. Кроме того, по приказу генерала Мерецкова на основе 52-го стрелкового полка развернули 37-ю стрелковую дивизию, включив туда ещё и 15-й и 24-й полки войск НКВД. В самом Петрозаводске из состава партийного актива города сформировали особый ударный батальон. Таким образом, помимо 272-й стрелковой дивизии ни одно из этих соединений не обладало ни достаточной выучкой, ни реальным боевым опытом. Прекрасно понимали это и в штабе армии. Оттого, наверное, Кирилл Афанасьевич Мерецков благоразумно возложил оборону Петрозаводска на своего заместителя генерал-лейтенанта Гореленко, а сам убыл на Свирский участок фронта.

Новый комендант сразу же переместил 272-ю стрелковую дивизию сначала на рубеж озер Денное – Половинное, а затем и вовсе на юго-западные окраины города. Тем временем танковая группа Лагуса, сметая немногочисленные части прикрытия, наступала на город с юга. Следом шла 7-я пехотная дивизия финнов. Там их и встретили советские воины. Завязались упорные двухдневные бои. Особенно сильную атаку финны предприняли на рассвете 30 сентября, пытаясь прорваться на стыке 1063-го и 1065-го стрелковых полков. Её удалось отразить лишь шквальным огнём из всех видов оружия. Впоследствии перед окопами красноармейцы насчитали свыше двухсот вражеских трупов.

Однако в тот же день финнам удалось проломить оборону 1-й стрелковой бригады и опасно нависнуть над правым флангом 1065-го стрелкового полка. Пришлось в ночь на 1 октября, оставив город, отступить к переправе через пролив Онежского озера в районе посёлка Соломенное. Однако там действовал всего один-единственный паром, погрузки на который ожидало множество других соединений. Дивизия оказалась в своеобразной мышеловке. Попытка прорваться по перерезанной противником дороге на Шую успехом не увенчалась. Только напрасно потеряли один из двух оставшихся танков, подорвавшийся на мине. Тогда командование дивизии решило пройти к реке Шуя по болоту. Иного выхода не оставалось. Тяжёлый переход по трясине занял порядка трех часов. Выйдя к реке, бойцы 272-й стрелковой дивизии по железнодорожному мосту переправились на левый берег Шуи, где ещё около суток вели оборонительные бои.

Увы, но сражение за Петрозаводск окончилось явным поражением советских войск. Теперь внимание обеих противоборствующих сторон смещалось к иным участкам фронта. Соответствующие решения не заставили себя ждать. Прежний командующий 272-й стрелковой дивизии генерал-майор Князев назначался командующим выделенной из состава 7-й армии Медвежьегорской оперативной группы, а сама дивизия получила приказание передислоцироваться на реку Свирь.

Основную роль в этом предстояло сыграть созданной 7 августа 1941 года Онежской военной флотилии. Разумеется, никаких боевых кораблей здесь доселе не было. Кто ж думал, что воевать придется так далеко от границы?! Первоначальным ядром флотилии стали четыре буксирных парохода «Огюст Бланки», «Каляев», «Ижорец-18» и «Мартиец-89». В течение августа-сентября, силами работников вознесенских судоремонтных мастерских, их переоборудовали и вооружили орудиями калибра 45–75 миллиметров. Теперь бывшие мирные речные труженики стали именоваться канонерскими лодками № 11, 12, 13 и 14. Впоследствии к ним прибавилась ещё и канлодка № 15.

Только-только созданная флотилия сразу же принялась оказывать огневую поддержку отступавшим частям 7-й армии. Боевое крещение её корабли получили 19 сентября. В этот день канонерская лодка № 12 подвергла обстрелу финские войска, занявшие село Остречины. Налёт оказался настолько неожиданным, что противник был вынужден отступить. Вела флотилия боевые действия и на суше. По мере возможности, конечно. 20 сентября к захваченному финской мотопехотой селу Гакручей подошла канонерская лодка № 13. Метким огнём ей удалось подорвать склад боеприпасов. Чуть позже сюда же, в сопровождении канонерской лодки № 14, прибыл буксир «Лосось», на борту которого находилось около сотни бойцов. Импровизированным десантникам удалось отбить обратно село, но, к сожалению, ненадолго. Поддержать их порыв оказалось некому.

Приняла участие Онежская флотилия и в переброске частей 272-й стрелковой дивизии на новый участок фронта. 4 и 5 октября баржи, с погрузившимися на них 1063-м и 1065-м стрелковыми полками, а также различными штабными службами и спецподразделениями, вышли из города Кондопога и села Суйсарь. В устье реки Водла дивизия высадилась на берег и пешим порядком двинулась на Вытегру. Пройти предстояло порядка ста километров по превратившимся в сплошное месиво из грязи грунтовым дорогам. Лишь в Вытегре удалось пересесть на собранный местными партийными органами транспорт. Борис настолько устал, что даже не нашёл в себе сил удивиться тому факту, что теперь везет не он, а его. Надвинув поглубже на голову промокшую пилотку, он бездумно сидел в кузове надсадно ревущей «полуторки», спрятав озябшие руки в рукава шинели. Ботинки превратились в сплошной ком грязи, обмотки тоже покрывала короста из засохшей глины. Только свой карабин Соколов старался регулярно протирать и чистить, помня, что в бою без оружия – никуда.

Очередным пунктом назначения дивизии являлся город Ошта, представлявший собой крупный транспортный узел. Отстоять его требовалось во что бы то ни стало. Первые два батальона прибыли сюда под вечер 9 октября. Остальные части дивизии подошли следом. Роты 1063-го стрелкового полка заняли оборону от села Залесье до обводного канала, подразделения 1065-го стрелкового полка – влево от Карпиной до Мироново и далее, штаб, медсанбат и тылы расположились в Перхинской. Со стороны противника здесь действовала финская 7-я пехотная дивизия.

10 – 12 октября на оштинском направлении начались бои локального значения. Финны несколько раз пытались перейти в наступление, но были отбиты. Однако и рота 1063-го стрелкового полка, совместно с двумя ротами 74-го отдельного разведывательного батальона, два дня спустя не смогла взять деревни Поздняково и Залесье. Атака предпринималась с целью улучшить позиции, особенно невыгодные в низменной пойме реки Ошты. Тем более что господствующие высоты находились в руках противника.

Впрочем, главное испытание ждало дивизию впереди. 16 октября немцы начали наступление на Грузино, Будогощь и Тихвин, планируя соединиться с финнами на Свири. Те, в свою очередь, должны были ударить во встречном направлении. С целью недопущения этого и дальнейшего сковывания противника, генерал Мерецков решил предпринять собственную наступательную операцию. 272-й стрелковой дивизии отводилась в ней сугубо вспомогательная роль. Она должна была отвлечь внимание финского командования от направления главного удара 7-й армии, наносившегося силами 114-й стрелковой дивизии и 46-й танковой бригады. Это значило – самим наносить, по мере возможности, беспокоящие удары по позициям финских войск. Дополнительную сложность создавало ещё и то, что в дивизии напрочь отсутствовала артиллерия. Все орудия оказались утрачены в ходе тяжёлых сентябрьских боев. Однако поставленную штабом армии задачу требовалось выполнять любыми средствами.

Исходя из общей конфигурации местности, главной целью предстоящей операции командир дивизии видел в овладении господствующими высотами. С таким расчетом и строился план всего наступления. 1063-й стрелковый полк должен был выйти на высоты западнее и северо-западнее Коромыслова, 1065-й стрелковый полк – овладеть районом Гневашево – Симаново – высота 128,8, приданный дивизии 74-й отдельный разведывательный батальон – вести разведку боем в направлении северо-западнее Копова и высоты 113,8. В ночь на 19 октября все атакующие подразделения заняли исходные позиции. В том, что предстоящее наступление будет нелёгким, не сомневался никто.

7.

На рассвете 19 октября 1941 года в атаку на деревни Поздняково, Залесье и Гневашево пошёл 1-й батальон 1065-го стрелкового полка. Финны открыли сильный пулемётный огонь. Пришлось залечь и дальнейшее наступление вести ползком. К вечеру наши бойцы оказались в четырехстах метрах от Залесья, полуокружив деревню. Обстановка для противника стала складываться не лучшим образом. Поэтому, когда утром следующего дня красноармейцы с криком «ура!» устремились вперёд, то финны предпочли отойти к лесу. Подобным образом удалось взять и деревню Гневашево. Успешно наступал и 2-й батальон 1065-го стрелкового полка, в первый день операции овладевший высотой 128,8. Но не везде финнов удавалось отбросить столь же легко. На других – ключевых позициях своей обороны – они сопротивлялись более упорно.

Утром того же 19 октября две роты 3-го батальона 1065-го стрелкового полка атаковали деревню Симаново. Главный удар наносила 7-я рота, а 8-я рота производила отвлекающий манёвр. В её составе, с карабином наперевес, шёл и Борис, уже давно превратившийся из водителя в рядового бойца. Однако не успела его рота предпринять даже попытку демонстративного наступления, как противник тотчас открыл мощный миномётный и артиллерийский огонь, прижав наших бойцов к земле. Всё вокруг буквально ходило ходуном от разрывов мин и снарядов. Какое уж тут продвижение вперёд, если головы поднять невозможно! Не получив поддержки от товарищей, попала в сложное положение и 7-я рота. Переправившись где вброд, где вплавь, через ледяную, в октябре, Ошту, её бойцы ворвались было на окраину Симаново, но были остановлены кинжальным пулемётным огнем. Замёрзшие, в мокрой одежде, они начали нести ещё и ощутимые потери. Неудивительно поэтому, что 7-я рота не смогла взять деревню и была вынуждена отойти обратно на свой берег реки.

Неудача серьезно обеспокоила командование дивизии. Теперь Симаново приказывалось взять одной только 8-й роте младшего лейтенанта Буханца, в рядах которой насчитывалось чуть более тридцати человек. После недавнего боя всем стало ясно, что лобовой атакой здесь ничего не решить. Успех операции мог крыться лишь в тщательнейшей разведке. Этим младший лейтенант и решил заняться. Вскоре, через выставленных наблюдателей и одного из уцелевших жителей Симаново, стало известно, что финны на ночь отходят в лес, оставляя в деревне только боевое охранение. Удалось определить и примерные очертания вражеских минных полей. Вот только сапёров в роте не было.

– Ладно, – махнул рукой Буханец. – Пойду сам. Нам в училище кое-какие навыки минного дела преподали. Авось справлюсь. Соколов, отправляешься со мной!

– Есть! – козырнул Борис, внутри которого всё словно ёкнуло. Мин он, честно признаться, побаивался. Убить – не убьет, а калекой на всю жизнь можешь остаться. Перспектива не из приятных!

Впрочем, младший лейтенант взял его с собой в основном лишь в качестве связного. Непосредственного участия в разминировании Борис не принимал. Тем не менее он успел порядком натерпеться страху, когда ползущий впереди Буханец в кромешной ночной тьме аккуратно нащупывал очередную мину и, обезвредив её, с еле слышным шорохом отбрасывал в сторону. И все же, хоть и утирая со лба обильно струящийся из-под шапки горячий пот, Соколов старался держаться поближе к лейтенанту.

– Кажись, всё, – наконец хрипло прошептал тот. – Готов проход! Айда за остальными…

Подошедшая рота в пять утра неожиданно атаковала Симаново. Застигнутые врасплох финны в панике бежали. Однако радоваться было рано. Вряд ли противник смирится с утратой столь выгодного оборонительного рубежа. Это прекрасно понимал и младший лейтенант Буханец.

– Давай, давай, ребята! – распоряжался он. – В темпе занимаем вражеские траншеи! Скоро здесь будет жарко…

Словно в подтверждение слов командира роты, со стороны леса заухали финские миномёты. Правда, сидевшим в добротных окопах красноармейцам особого ущерба они не принесли. С лёгкостью отбили наши бойцы и первую финскую атаку. Очевидно, противник пытался вернуть деревню простым нахрапом, но наткнулся на хорошо организованную оборону. Это несколько остудило горячих финских парней. Следующую атаку они готовили более тщательно. В восемь утра около пятидесяти солдат противника устремились на позиции роты Буханца. Отбили и этот натиск. Вновь откатившись к лесу, финны принялись расстреливать деревню из тяжёлой артиллерии. Затем последовала ещё одна атака, и ещё одна. Борис давно потерял счет расстрелянным патронам, а настырные финны всё лезли и лезли вперед. Безуспешные попытки вернуть Симаново дорого обошлись противнику. В самой же 8-й роте оказалось всего двое убитых и четверо раненых. Вот что значит тщательная разведка и хорошо продуманная оборона!

После освобождения целого ряда деревень 1065-й стрелковый полк, совместно с 74-м отдельным разведывательным батальоном, повел дальнейшее наступление в районе Копово. 28 октября нашим подразделениям удалось удачным маневром захватить высоту 113,8. На следующий день, по своему обыкновению, финны предприняли контратаку. Однако все их усилия сорвало наступление 5-й роты 1065-го стрелкового полка юго-восточнее высоты 113,8 и одной роты 1063-го стрелкового полка на обводном канале. Кроме того, в тылу противника начала действовать проникшая туда советская разведрота.

29 октября основные силы 1063-го стрелкового полка двинулись на деревню Коромыслово. Произведенная накануне разведка боем позволила хорошо вскрыть систему обороны противника и выявить все его огневые точки. Помимо этого наступление поддерживали и несколько бронеавтомобилей, что только придавало уверенности красноармейцам. Они дружно устремились вперёд и выбили противника из деревни. Активные боевые действия в районе Ошты продолжались вплоть до начала ноября. Затем линия фронта здесь надолго стабилизировалась. Бойцы принялись обустраивать собственные позиции, ломами и лопатами вгрызаясь в мерзлую землю. Строились окопы полного профиля, землянки, блиндажи, огневые точки.

Зато двум другим полкам 272-й стрелковой дивизии – 1061-му стрелковому и 815-му артиллерийскому, находившимся под Медвежьегорском и затем переброшенным на железнодорожную станцию Оять, в эти же дни довелось принять участие в одной из славных побед советского оружия конца 1941 года. Хотя начиналось всё с ощущения неминуемой катастрофы. Наступавшие на Грузино войска немецкой 16-й армии сумели прорвать фронт и форсировать Волхов. В первых числах ноября танки противника уже вышли на подступы к Тихвину. А этот город находился непосредственно в тылу 7-й армии. Немцы могли, фигурально выражаясь, как ударить ей в спину, так и перерезать единственную железную дорогу к юго-восточному побережью Ладожского озера, по которой шло снабжение осаждённого Ленинграда. Связи с оборонявшей Тихвин 4-й армией не было. Всё это не могло не встревожить Ставку. Поэтому уже 7 ноября, невзирая на праздник, генерал Мерецков получил приказание немедленно направиться в расположение 4-й армии и наряду с 7-й возглавить ещё и её. Распоряжение поступило вовремя. Буквально на следующий день стало известно, что Тихвин пал.

Прибыв вечером 8 ноября в город Сарожу, Мерецков принялся собирать всё, что имелось под руками, для организации контрудара по прорвавшемуся противнику. Помимо розыска сохранивших боеспособность соединений 4-й армии, он привёз с собой и свои скромные резервы. В их числе, помимо прочих, оказались и 1061-й стрелковый и 815-й артиллерийский полки 272-й стрелковой дивизии. Наряду с 46-й танковой бригадой они и нанесли первый чувствительный удар по немцам, рано утром 11 ноября атаковав их и отбросив на двенадцать-тринадцать километров по направлению к северной окраине Тихвина. Секрет их успеха заключался в том, что переброшенные из 7-й армии и танкисты, и пехотинцы уже имели богатый опыт боёв в лесисто-болотистой местности.

Теперь дело было за освобождением самого города. Вплоть до 19 ноября советские части, перегруппировываясь и получая пополнения, постепенно обкладывали Тихвин с трёх сторон. Немцы везде были вынуждены перейти к обороне. Кстати, один любопытный момент. Из собственных ресурсов, маршевых рот и партийного актива в 4-й армии сформировали стрелковую бригаду. Однако оружия для её вооружения не нашлось. Никакого. Не только артиллерии и пулемётов, но даже винтовок! Пришлось бойцам выдавать только ручные гранаты, а саму бригаду, с горькой иронией, именовать «гренадерской». Да, тогда такие были времена. Начало войны. Недостаток оружия ощущался буквально во всем.

Контрнаступление советских войск под Тихвином началось 19 ноября 1941 года. Развивалось оно крайне медленно, повсеместно наталкиваясь на сплошную оборону противника. Немцы, чего уж греха таить, были подлинными мастаками укреплять захваченные рубежи. Казалось, всего только пару часов в городе или селе провели, а уже такую оборону обустроили, что попробуй – отними! Все зубы обломаешь! Так и под Тихвином. Кроме того, в ряде мест немцы и сами переходили в контратаки.

Тем не менее определенный успех вскоре обозначился на участке оперативной группы генерала Павловича. С учетом этого ей и передавались все наличные резервы. В том числе – и пресловутая «гренадерская» бригада, состоявшая из четырёх батальонов, общей численностью в две тысячи человек. Получили пополнения и другие соединения. Активные боевые действия возобновились утром 5 декабря. Советским войскам удалось очистить от противника весь правый берег реки Тихвинка и перерезать ведущие от города дороги на Волхов и Будгощь. Решающий штурм в ночь на 9 декабря предприняли 65-я и 191-я стрелковые дивизии. Немцы, почувствовав реальную угрозу окружения, поспешно отошли, оставив город. Разгромить противника, к сожалению, не удалось.

Тем не менее освобождение Тихвина, наряду с контрударами Красной армии под Москвой и Ростовом, стало первым серьезным поражением германского вермахта в Великой Отечественной войне. Увы, но Борису отметиться в этих славных деяниях не довелось. 7-я армия в это время продолжала укреплять свои рубежи и готовилась к зиме. Линия фронта замерла здесь вплоть до июня 1944 года. Недаром рядовые бойцы сочинили про своё соединение остроумную присказку: «Есть три армии в мире, которые не воюют – шведская, турецкая и седьмая советская»! Впрочем, её быстро подхватили и переиначили солдаты 23-й армии Ленинградского фронта, тоже долго стоявшие в обороне.

От такого немудрено и заскучать! Тем более что после осенних боев в 272-й стрелковой дивизии напрочь отсутствовал какой-либо транспорт. Простых повозок и то не было. Ну не носить же все грузы на солдатском горбу! В конечном итоге, воентехник автотранспортной роты Богомолов вместе с несколькими бойцами объехал окрестные леса и из бросовых кузовов, моторов и колёс собрал несколько повозок и две автомашины.

– Ну, теперь заживем, ребята! – с удовлетворением констатировал он.

«Да, а ездить на них по очереди будем, – не преминул отметить про себя Борис. – Сутки через семеро!»

8.

Относительное затишье, установившееся на фронте, в той или иной мере затронуло все подразделения 7-й армии за исключением, пожалуй, разведки. Напротив, её деятельность ещё больше активизировалась. В тыл противника, то и дело, засылались различные разведывательные группы. Задачу им заметно облегчал лёд, с начала ноября сковавший Онежское озеро. Восточный берег его, по-прежнему, оставался в наших руках. Обороняли его войска 7-й армии и Медвежьегорской оперативной группы, на основе которой, впоследствии, создали новую – 32-ю армию. Разграничительная линия между ними проходила по реке Водла.

На западном же берегу Онежского озера от Вознесенья до Повенеца вовсю хозяйничали финны. Как назло, именно здесь находилось множество бухт и пристаней, удобных для стоянки кораблей. Впрочем, с наступлением зимы это преимущество сводилось на нет. До новой навигации, естественно. Захваченное побережье финны укрепили целой системой обороны, состоявшей из отдельных гарнизонов и батарей. В частности, под огнём дальнобойных орудий, установленных на полуострове Заонежье и некоторых островах, оказался весь берег озера от мыса Оров-Наволок до Оров-Губы.

Между сухопутными опорными пунктами тоже налаживалась постоянная дозорная связь. Так что, далеко не все вылазки наших разведчиков заканчивались успешно. Финны были прирождёнными охотниками и в лесу, без преувеличения, чувствовали себя, словно в родной стихии. Кроме того, на оккупированной территории они установили жесточайший режим. Все лица, в той или иной мере заподозренные в содействии или простом сочувствии к партизанам или советским разведчикам, немедленно арестовывались. Поэтому, нередки были случаи, когда даже близкие родственники наотрез отказывались разговаривать с нашими агентами, заброшенными в тыл врага. «Уходи или нас убьют!», – то и дело, причитали они. Да и что ещё они могли сказать на фоне финского засилья и сплошных поражений Красной армии в первый период войны?

И всё же разведчики ходили за линию фронта постоянно. В состав поисковых групп командование армии и фронта, преимущественно, старалось отбирать бойцов из числа местных народностей – саамов, вепсов, карелов. По части ориентировки в лесу они ничуть не уступали финнам, да и к тому же находились в родных краях. Увы, как говорилось выше, далеко не всегда это срабатывало.

Хватало среди разведчиков и добровольцев. Успел поучаствовать в нескольких поисках и Борис. А что? Не сиднем же сидеть всю долгую зиму напролёт в отсутствие положенного по штату автотранспорта. Так и свихнуться недолго! На серьёзные операции его пока не брали, а вот в группу обеспечения – пожалуйста. В случае чего – прикрыть основную партию огнём, вынести раненых, помочь дотащить «языка». Дел хватало.

Очередной выход на задание состоялся в самом начале марта 1942 года. На этот раз, группе лейтенанта Смирнова предстояло обеспечить заброску во вражеский тыл важного агента советской разведки. Борису об истинной цели вылазки, разумеется, ничего не сказали. Да и знали о ней, без преувеличения, считанные единицы. Простой армейский водитель к их числу пока ещё не относился. Птица не того полёта! Ориентировку ему давали, буквально, в двух словах.

– Соколов, ты кажется, на днях, изъявлял желание снова в «поле» пойти? – вызвав Бориса к себе в землянку, обратился к нему командир разведгруппы. – Ну, как, не передумал ещё?

– Никак нет, товарищ лейтенант!

– Хорошо. Раз так, то выход завтра вечером. С командованием автороты я договорюсь. И смотри, чтоб ни одна живая душа не догадалась! Дело государственной важности. Усёк?

– Так точно, товарищ лейтенант!

– Вольно. Ступай, готовься…

Перед выходом в глубокий вражеский тыл разведчики обычно переодевались в неприятельскую униформу. За это время её в их распоряжении накопилось предостаточно. Да и для передвижения в лесу финское обмундирование, чего уж греха таить, было гораздо удобнее. Особенно – зимой. Вот, например, шапка-ушанка. Чего, казалось бы, может быть проще? А ведь на снабжении Красной армии она появилась лишь после «незнаменитой» советско-финской войны. До этого и рядовые бойцы, и отцы-командиры щеголяли в суконных шлемах-будёновках. И это в тридцатиградусные морозы! Но даже после введения в нашей армии ушанок, финские шапки всё равно оставались удобнее. Они были более глубокими и округлыми и шились из натурального меха или овчины.

Разительный контраст со стёганым ватником составляли и двубортные утеплённые куртки с меховым воротником, крытые серой армейской парусиной. В комплекте к ним обычно шли тёплые вязаные шарфы и кожаные на меху перчатки и рукавицы (для офицеров) либо вязаные перчатки и варежки (для солдат). Все рукавицы, разумеется, делались трёхпалыми. Как правило, шили и вязали их в тылу финские женщины. Оттого, наверное, Борису и досталась пара варежек с весёлым лапландским узором.

И, наконец, в качестве завершающего штриха шли пьексы – самодельные сапоги, использовавшиеся вспомогательными частями финской армии. Их острые, загнутые вверх носы быстро входили в кожаные крепления лыж. Соответственно, подготовленный лыжник мог в считанные секунды быть готовым к бою. Справедливости ради, следует сказать, что в экипировку регулярных финских подразделений входили фабричные лыжи и сапоги с тяжёлыми подошвами. Но даже они были гораздо удобнее штатных советских.

Оружие, для пущей маскировки, тоже брали финское. Ну, во-первых, знаменитый автомат «Суоми» М-31 калибром 9 миллиметров. Своим магазином дискового или барабанного типа ёмкостью в 71 патрон он заметно повлиял на отечественную конструкторскую мысль. За примером далеко ходить не надо. Достаточно просто посмотреть на наши пистолеты-пулемёты ППШ и ППД. Все они снабжались именно дисковым питанием. Более лёгкий и удобный рожок-магазин коробчатого типа появился лишь на выпускавшемся позднее ППС.

Зато винтовки и карабины свои финны, преимущественно, копировали с нашей «трёхлинейки» конструкции С. И. Мосина. Модификаций их было множество (М-27, М-28, М-29-30 «Шюцкор», М-30, М-39 и так далее), но принцип оставался одним и тем же. Все переделки касались, в основном, удобства обращения с оружием. Как-то, предохранитель мушки от случайных ударов, ложа с шейкой пистолетного типа, кольцо для крепления штык-ножа и тому подобное.

Вечером назначенного дня вся разведывательная группа собралась на нашем берегу Повенецкой губы Онежского озера. Кое-кого из ребят Борис уже знал по прежним рейдам. Начиная с лейтенанта Смирнова и его правой руки сержанта Карпова, карела по национальности и заканчивая парой-тройкой рядовых разведчиков. Остальные были ему неизвестны. «Наверное, добровольцы из других частей», – подумал про себя Соколов, – «А может, и из штаба фронта усиление. Дело, похоже, нешуточное предстоит».

Двинулись, когда совсем стемнело. К тому же, день в марте в Карелии и вовсе короткий. Так, одно название. Всего несколько часов светлого времени. Тем не менее, заснеженный лёд озера действовал в качестве огромного природного отражателя. Посторонние предметы на его фоне выделялись достаточно отчётливо. Поэтому захваченные разведчиками маскхалаты явно были не лишними.

Встав на лыжи, вся группа выстроилась гуськом и быстро пошла к западному берегу так называемым обычным ходом, почти не прибегая к помощи палок. Подобный способ считается наиболее экономичным для передвижения по не обкатанной дороге или по целине. Замыкающий разведчик тащил за собой на верёвке, прицепленной к поясу, большую самодельную метлу, связанную из соснового лапника. Таким образом, проложенная лыжня тотчас заметалась, становясь незаметной для постороннего глаза.

Финны, впрочем, тоже держались настороже. То и дело, над занятым ими берегом ввысь взмывали осветительные ракеты. Тогда наши разведчики, словно по команде, ложились на лёд и продолжали ползти или на лыжах лёжа или же по-пластунски, но опять же на лыжах. И вражеский берег медленно, но неумолимо приближался. Однако ступить на него Борису, на сей раз, так и не довелось. В скором времени его, вместе с другими бойцами группы прикрытия, оставили на импровизированных позициях в ожидании дальнейшего развития событий. Остальные разведчики ушли вперёд.

Выкопав в снегу небольшой окопчик, Борис положил на уплотнённый бруствер свой автомат и принялся до рези в глазах всматриваться в ночную тьму. Время для него, казалось, тянулось бесконечно. Да и холод начинал ощутимо пробирать до костей. Лежать на снегу почти без движения – это вам не на лыжах в охотку бежать! Оттого и приходилось постоянно шевелиться, нога об ногу легонько постукивать, да на пальцы дышать.

А вот если бы Борис отправился дальше с основной разведгруппой, то стал бы свидетелем поистине любопытного события. Дождавшись, когда на берегу показался очередной финский патруль, один из наших разведчиков, единственный, кстати говоря, вышедший на маршрут не во вражеской, а в советской форме, вдруг поднял руки и, размахивая развёрнутым белым платком, побежал к финнам, крича на ходу:

– Суоми! Терве! Не стреляйте! Я сдаюсь!

Остальные же не только не застрелили тотчас предателя, но, напротив, с удовлетворением поползли обратно. Так перешёл линию фронта агент советской разведки Степан Дмитриевич Гуменюк. В его задачу входило внедриться в дислоцировавшийся на тот момент в Петрозаводске «отряд майора Куйсманена». Так, по документам карельского НКВД, проходила 2-я разведывательная рота финской разведки под командованием майора Инто Энсио Куйсманена, активно оперировавшая на оккупированной территории Карелии и охотно вербовавшая в свои ряды изменников родины из числа советских военнопленных или лиц подвергавшихся репрессиям при советской власти и отбывавших срок заключения на севере либо находившихся здесь на высылке. Забегая вперёд, следует сказать, что задание своё Гуменюк выполнил блестяще.

Борис, впрочем, всего этого не знал. Для него прошедшая вылазка запомнилась лишь показавшимся бесцельным ночным переходом на лыжах туда и обратно, вкупе с более чем часовым лежанием в снегу. «Даже пострелять толком не довелось»! – с сожалением мысленно отметил Соколов, – «Вот тебе и разведка! Ничего интересного здесь нет. А если и есть, то явно не в этих лесах».

Думал он, думал, и додумался подать начальству рапорт о переводе на более активный участок фронта. И в скором времени уже записывался в штат 33-й гвардейской стрелковой дивизии, как раз находившейся в стадии переформирования из 3-го воздушно-десантного корпуса. Уж той-то на отсутствие боёв жаловаться не приходилось!

9.

В июле 1942 года 33-я гвардейская стрелковая дивизия заняла полосу обороны в двадцать два километра на самом правом фланге 62-й армии. Позиции 84-го гвардейского стрелкового полка тянулись от хутора Калмыковский и до совхоза «Копонья». Дальше, вплоть до хутора Киселев стоял 91-й гвардейский стрелковый полк. 88-й гвардейский стрелковый полк находился во втором эшелоне дивизии у Калача-на-Дону.

К этому времени бескрайняя донская степь уже почти выгорела от нещадно палившего июльского солнца. Лишь горьковатый запах полыни плыл над растрескавшейся землёй. Тем не менее Борис отыскал несколько кустиков поблекшего чабреца и, вскипятив в котелке воды, вечером заварил себе чай. А потом, прихлёбывая ароматный напиток с пайковым рафинадом, долго сидел в одиночестве у своей «полуторки» и думал. На душе было неспокойно. Из головы никак не уходили тяжкие мысли о том, отчего всё пошло так неладно, раз мы, считай, до самого Дона откатились. Ну, ладно, в сорок первом. Тогда внезапность была. А сейчас? Неужели опять не ждали? И как там родные? Возьмут ли немцы Воронеж? Увы, но на вопросы эти дать ответа пока никто не мог.

Перед самым началом боёв вместо обещанной противотанковой артиллерии в дивизию привезли целых две машины бутылок с зажигательной смесью (КС, или «Коктейль Молотова» – в просторечии). Вместе с ними прибыл и специальный инструктор, прочитавший гвардейцам небольшую лекцию. Речь в ней, само собой, шла о способах борьбы с бронетехникой противника. При помощи тех самых бутылок, разумеется.

– Представьте, на вас идёт танк. Главное – не волноваться и держать себя в руках. Чем он ближе, тем точнее может выстрелить. Однако наступает такой момент, когда пушку опустить ниже уже невозможно – и вы попадаете в своеобразную «мёртвую зону». Но у танка остаётся ещё и пулемет. Поэтому сразу выскакивать из окопа не стоит – скосит мгновенно. Лучше дождаться, когда и пулемёт не сможет вас достать. А танк уже вот он – перед вами. Бросать бутылку в лоб бессмысленно. Впереди у танка самая толстая броня. Жидкость лишь сгорит на ней, не принеся врагу никакого вреда. Да и танкисты смогут вас заметить. Ну и примутся окоп гусеницами утюжить с целью землёй засыпать и заживо похоронить. Опытный же боец танк над собой пропустит и только потом бутылку на корму бросит. Там, где у него радиатор. Однако следует помнить, что за каждым танком обычно идут пехотинцы противника. Вот они-то как раз и могут вас подстрелить…

Плавно текущую речь лектора прервал чей-то потонувший во взрыве общего хохота крик:

– Да как же его подбить?! Его же подбить невозможно!

Шутки кончились 23 июля 1942 года, когда на полосу обороны 84-го гвардейского стрелкового полка обрушились части немецких 16-й танковой и 113-й пехотной дивизий. За первый же день ожесточённых боев они продвинулись на пятнадцать километров, заняв совхоз «1 Мая». А вскоре 84-й полк и вовсе оказался отрезан от основных сил дивизии. Волею судьбы он очутился на самом острие удара рвущейся к Сталинграду 6-й армии Паулюса.

На участке 91-го гвардейского стрелкового полка пока было спокойно. Его очередь пришла 25 июля. По стандартной немецкой схеме той поры, начало наземного наступления предваряла мощная авиационная бомбардировка. Встав в смертоносный круг, пикировщики «Юнкерс-87» с леденящими кровь завываниями сирен методично утюжили позиции гвардейцев. Должный отпор немецким бомбардировщикам попытались было дать смонтированные в кузовах «полуторок» счетверённые зенитные установки «М-4». Куда там! Только зря себя обнаружили. Внимание немцев тотчас переключилось на зенитчиков. Некоторые из бойцов потом утверждали, будто на расположение взвода ПВО обрушилось до семидесяти восьми вражеских бомб. Борис уцелел лишь потому, что вместе с другими шоферами укрылся в заблаговременно отрытую щель. Чего не скажешь о пулемётчиках. Часть из них погибла, часть получила ранения, но были и уцелевшие. Практически все установки оказались выведены из строя. Оценивать ущерб, впрочем, было некогда, поскольку вслед за авиацией на позиции полка поползли и немецкие танки.

Но тут по вражеской колонне ударили искусно замаскированные противотанковые пушки. Потеряв головную машину подбитой, немцы принялись разворачиваться в боевой порядок. Но едва их танки сползали с дороги, как сразу подрывались на минном поле, умело установленном сапёрами лейтенанта Гренгауза. В который уж раз оставшись «безлошадным» после бомбёжки зенитно-пулемётного взвода, Борис побежал в стрелковые окопы. Дела для него и его автомата и впрямь там нашлось предостаточно. И бить наступавшую немецкую пехоту, и срезать выбиравшихся из подбитых танков танкистов. К вечеру он почти оглох от беспрерывного треска и грохота, в горле нестерпимо першило от удушливого дыма, однако хутор Киселев остался в наших руках. Все немецкие атаки в этот день оказались отбиты. Гвардейцам удалось уничтожить перед своими окопами семь вражеских танков. Ещё шестнадцать подорвались на минном поле.

Однако командование дивизии по-прежнему беспокоило отсутствие связи с отрезанным 84-м полком. По приказанию полковника Афанасьева принимались различные меры. В основном они сводились к отправке нарочных. В течение дня было предпринято несколько таких попыток. Вскоре дошла очередь и до Бориса. Вечером его вызвал к себе командир полка. Не став ходить вокруг да около, полковник Горошко сразу перешёл к сути дела:

– Послушай, Соколов, скрывать не стану. Как водитель ты мне сейчас совершенно не нужен. За неимением в полку исправных машин, естественно. Будь ты пулемётчиком или миномётчиком, тогда да – другое дело. А стрелков же у меня пока и своих хватает. Поэтому я и решил отправить тебя для связи в 84-й полк. Не сам конечно, а по приказанию сверху. Уж не обессудь. Парень ты опытный, медаль, вон, имеешь. Надеюсь, справишься.

«В окружение»! – так и ёкнуло внутри у Бориса, однако он постарался ничем не выдать охватившего его волнения. Горошко же, словно подытоживая беседу, щедро плеснул в алюминиевую кружку спирта из фляжки и пододвинул её поближе, вместе с обильно намазанным тушёнкой ломтем хлеба к стоявшему по стойке «смирно» возле стола шофёру.

– Вот всё, что могу. Подкрепись на дорожку. И удачи тебе, братец.

– Служу Советскому Союзу!

Борису и впрямь повезло проскользнуть ночью мимо немецких патрулей и выйти прямо к окруженцам. В результате глубокого прорыва армии Паулюса в «котле» у Верхней Бузиновки оказались разрозненные подразделения 294-го, 297-го, 427-го, 662-го, 676-го, 753-го стрелковых и 84-го и 88-го гвардейских стрелковых полков. Все они ранее входили в состав трёх дивизий Сталинградского фронта. Кроме того, в окружение также попали 40-я танковая бригада, 644-й отдельный танковый полк, 616-й артиллерийский полк и 1177-й и 1188-й истребительно-противотанковые артиллерийские полки.

Уже 25 июля для координации действий всех этих войск в «котёл» самолётом направили начальника оперативного отдела 62-й армии полковника Журавлева. Прибыв на место, он сразу взял управление окружённой группой в свои руки. Параллельно Журавлев установил связь со штабом армии при помощи радиостанции 40-й танковой бригады. Соответственно, отпала нужда и в возвращении Бориса. Да и вряд ли он сумел бы вновь удачно проскочить сквозь многократно уплотнившийся немецкий заслон.

Три дня подряд группа Журавлева удерживала занимаемые рубежи, а потом пошла на прорыв. В этом окруженцам очень помог 13-й танковый корпус полковника Танасчишина. Утром 28 июля танкисты в районе хутора Майоровский соединились с группой Журавлева. Более того. С собой они сумели провести ещё и колонну из двадцати одной машины с горючим и боеприпасами. По мере возможности, помогали наземным частям и лётчики 8-й воздушной армии, бомбившие и штурмовавшие немецкие позиции. В течение дня наши пилоты выполнили 361 вылет и отчитались об одиннадцати сбитых самолетах противника ценой потери десяти собственных (в полосе всего Сталинградского фронта, естественно).

Объединившись, Журавлев с Танасчишиным приняли решение прорываться в направлении Верхней Бузиновки, на соединение с советской 1-й танковой армией. В авангарде, громя всё на своём пути, шёл 13-й танковый корпус. За ним двигалась пехота группы Журавлева и тридцать пять танков 40-й танковой бригады. Ко всем прочим трудностям, от страшной жары и постоянных пожаров вспыхнула степь, и бои пришлось вести в окружении ещё и сплошной стены огня. К вечеру 29 июля совместными усилиями Верхняя Бузиновка была взята.

Новой целью стал хутор Осиновский. С раннего утра следующего дня, в течение десяти часов, 13-й танковый корпус и группа Журавлева беспрерывно атаковали его. В это же время, несколькими километрами южнее, на соединение с ними безуспешно прорывались части 1-й танковой армии. Увы, но проломить немецкий заслон не удалось. Тогда заместитель командующего 1-й танковой армией генерал-майор Пушкин приказал Танасчишину сместить направление удара на север. Оттуда как раз наступала соседняя 4-я танковая армия. Этот маневр наконец увенчался успехом. В 21.00 30 июля корпус Танасчишина и остатки группы Журавлева вышли к своим у хутора Осиновский. «Части измотаны морально, командиры настроены панически», – бесстрастно отмечалось в «Журнале боевых действий» Сталинградского фронта. Ещё бы! Попробовали бы штабные чины повоевать в таких условиях! Недаром в народе говорили: «Хорошо с печи глядеть, как медведь козу дереть».

Был среди выживших и Борис. Для него эти почти недельные бои намертво врезались в память непрерывными атаками, сплошной стеной огня и крайним напряжением сил. И вот ведь какая ирония судьбы. Когда Соколова направляли для связи с окруженным полком Барладяна, то он внутренне смирился с тем, что это – верная гибель. А вышло-то всё по-иному. Это 91-й гвардейский стрелковый полк, оказавшийся в непосредственном подчинении будущего командира дивизии полковника Утвенко, в последующих боях практически полностью погиб. К своим удалось выйти немногим. Те же, кто попал в группу Журавлева, напротив, уцелели. Разумеется, о возвращении в почти полностью уничтоженную 33-ю гвардейскую стрелковую дивизию не могло идти и речи. Всех прежних гвардейцев отправили на переформировку.

10.

Новой частью, в которой очутился Борис, оказалась восстанавливающаяся после Харьковской катастрофы 133-я танковая бригада. Назначение только на первый взгляд выглядело странным. Наивно было бы представлять себе танковую бригаду в виде, фигурально выражаясь, толпы одних танков. Равно как и стрелковую дивизию как скопище вооруженных винтовками и пулемётами пехотинцев с редкими вкраплениями артиллерии. Нет, любое воинское соединение – это сложный механизм. К примеру, в состав той же танковой бригады помимо собственно танков входили и автомашины. Грузовики подвозили продовольствие и боеприпасы, перебрасывали тылы. На них же перемещались и бойцы приданного мотострелкового батальона. Так что Борис фактически вновь попал в родную стихию.

В июле 1942 года 133-я танковая бригада находилась в резерве недавно образованного Сталинградского фронта. От прочих бригад она выгодно отличалась наличием в ней тяжелых танков КВ. Впрочем, ко второму военному году немцы научились справляться и с этими бронированными колоссами. Особенно если те действовали без пехотной поддержки. А это, увы, случалось частенько.

В бой танкисты пошли 9 августа 1942 года. К этому моменту обстановка на сталинградском направлении серьезно обострилась. В придачу к наступавшей в большой излучине Дона 6-й немецкой армии Фридриха Паулюса к затерянному в степи железнодорожному разъезду «74 км» устремилась и 4-я танковая армия Германа Гота. А это ставило под угрозу весь юго-западный фас внешнего Сталинградского обвода. Попытки заполнить его спешно перебрасываемыми войсками успехом не увенчались. Так, выгружавшаяся прямо из эшелонов прибывшая с Дальнего Востока 208-я стрелковая дивизия попала под сконцентрированный удар немецких танков и авиации и была рассеяна. Да и прикрыть плоскую, как стол, приволжскую степь во всех угрожаемых местах оказалось попросту нереальным. Отказавшись от наступления вдоль линии железной дороги, немцы тем не менее прорвали оборонительные позиции малочисленной 38-й стрелковой дивизии и помчались к Сталинграду, предвкушая скорый захват города, что называется, прямо «с колёс».

У станции Абганерово, впрочем, их уже ждала достойная встреча. Своевременно переброшенная сюда 6-я гвардейская танковая бригада и 126-я стрелковая дивизия 5 августа открыли огонь по передовым соединениям армии Гота. Напоровшись на жёсткий отпор, немцы даже перешли к обороне, занявшись накоплением сил и ожидая подхода отставшей пехоты. Не дремало и советское командование. В тот же день к соседней станции Тингута подоспела и 13-я танковая бригада, выступившая в качестве своеобразной «подпорки» для откатывающейся под ударами противника 38-й стрелковой дивизии. Вскоре стихийно возникший узел обороны решено было объединить под управлением 13-го танкового корпуса. Помимо 6-й гвардейской и 13-й в него включили также 254-ю танковую бригаду.

Первой целью вновь сформированного соединения стал занятый ранее немцами разъезд «74 км». В пять утра 9 августа 13-й танковый корпус, во взаимодействии со 133-й танковой бригадой и 204-й стрелковой дивизией, пошел в атаку на него. Сосредоточенному артиллерийскому обстрелу позиции противника подверг также подошедший из тыла советский бронепоезд. В итоге, к двум часам дня немцы были выбиты с разъезда.

Для Бориса же эти бои запомнились страшной, почти сорокаградусной жарой. Вокруг переливалось дрожащее знойное марево. Окрестные мелкие речушки и те пересохли до дна. А без воды в раскаленной степи много не навоюешь. Ведь она требовалась не только изнемогавшим от жажды людям, но и работавшим на пределе своих возможностей танковым и автомобильным моторам. Оттого и приходилось Соколову, наряду с другими бригадными шофёрами, помимо боеприпасов возить на передовую ещё и бочки с водой. Это тоже было не простой задачей. Над разъезженными степными грунтовками пыль стояла столбом, забивая радиаторы, оседая на сочившихся автолом двигателях и потных шофёрских лицах, меняя их до полной неузнаваемости. Сослуживцев Борис лишь по номерам «полуторок» и различал. А иначе встретишь машину и не поймешь, кто за рулем. Вместо лица – сплошная серая маска. Только зубы и блестят!

Хуже всего было то, что поднявшаяся пыль привлекала внимание и вражеской авиации. Не успеешь выехать, а воздушные стервятники уже тут как тут. Пикируют, сиренами завывают. Сколько раз приходилось Борису выпрыгивать из кабины и бросаться в какую-нибудь яму или воронку, а то и просто припадать к горячей, растрескавшейся земле, пережидая очередной авианалёт. Пока ему везло. А сколько шоферов вот так сгинуло в степи? Оттого и ездили бригадные «полуторки» вечно без стекол, с прошитыми пулеметными очередями кабинами и кузовами.

Больше вездесущей пыли донимал только чёрный удушливый дым, сплошной пеленой повисший над степью. Горело всё. И высушенная безжалостным солнцем жухлая трава, и подбитые танки, и разбитые машины. От дыма першило в горле, кружилась голова. Однако сражение не затихало ни на минуту.

Помимо авиационных налётов и артиллерийских и миномётных обстрелов доводилось Борису попадать и в более серьёзные переделки. Как-то раз он ехал привычным маршрутом в расположение бригады, как вдруг грузовик затрясся от страшного удара. Кузов, с задними колесами, разлетелся буквально в щепки. Выскочив из кабины, Соколов увидел вдали выползающий на гребень небольшой степной высотки немецкий танк, очевидно и подловивший его «полуторку» удачным выстрелом. От прорвавшегося бронированного чудовища стремглав убегали несколько наших пехотинцев. Один из них – худой, нескладный парень в пропотевшей насквозь гимнастерке, согнувшись, волок на плече длинное противотанковое ружьё системы Дегтярева.

– Стой!!! – заорал ему Борис. – Ты что, сдурел?! Стреляй, сволочь! А то он всех сейчас с пулемёта положит!

– Да не могу я! – плачущим голосом отозвался парень. – Первого номера у меня убило, а я до того только патроны и подавал!

– Ах ты ж мать твоя, с яйцом курица! – невольно вырвалось у Соколова извечное солдатское присловье. – Давай сюда!

Спрыгнув в кстати подвернувшийся окопчик, Борис перехватил у рысью подбежавшего парня бронебойку и уложил её на бруствер. – Патроны-то хоть у тебя есть?

– Ага, – запыхавшись, отозвался тот, стягивая с лопоухой головы пилотку и утирая ею вспотевшее лицо.

– Молодец, что не бросил. Как звать-то тебя, герой?

– Митрий! С Витебщины я!

– А я Борис. С под Воронежа.

Дернув рукоять затвора, Соколов сосредоточенно скомандовал: «Патрон»! – и, зарядив ружьё, постарался поймать наползающий танк на верхний срез квадратного дульного тормоза.

– Не дрейфь, Митя! Сейчас мы его, курву!

На счастье стихийно возникшего звена бронебойщиков, им противостоял уже порядком устаревший Pz. III, нашими бойцами называемый просто Т-3. Улучив момент и дождавшись, пока немецкий танк чуть отвернет в сторону, Борис хладнокровно нажал на спуск. Неожиданно сильная отдача больно ударила его в плечо. Казалось, никаких последствий выстрел из ПТРД за собой не повлёк. Словно дробина, выпущенная в пресловутого слона. Но вот на бортовой броне немца вдруг вспыхнул и яростно зазмеился зеленовато-желтый язычок пламени. Задымив, танк замер на месте. Из распахнувшихся люков наружу выскочили трое танкистов, но их тотчас положили пришедшие в себя пехотинцы.

– Вот! А ты растерялся! – с трудом разлепив пересохшие от волнения губы, усмехнулся Борис и хлопнул повеселевшего Митю по плечу. – Забирай свою бандуру! А то мне ещё вон сколько пешедралом махать…

Идти, однако, долго не пришлось – подвезли знакомые шофёры. А вести о похождениях парня, как выяснилось, разнеслись ещё быстрее.

– Соколов, – не преминул поинтересоваться бригадный повар дядя Федя, – ты, говорят, танк подбил?

– Ага. Было такое.

– Теперь небось к награде представят.

– Чего не знаю, того не знаю. А ты бы лучше, дядь Федь, вместо того чтобы о медалях рассуждать, дал бы мне чего-нибудь пожрать. А то, не поверишь, маковой росинки с утра во рту не было!

– Тю! Рази это проблема? Макароны со «вторым фронтом» будешь?

– Конечно! Ещё спрашиваешь! Да пожирнее, смотри, клади! И мяса побольше!

– Боюсь, как бы мытуха тебя не прохватила, Соколов!

– Ничего. За это можешь не беспокоиться. На желудок я крепкий…

И всё же, надо признаться, Борису повезло. К 1942 году советские противотанковые ружья могли с уверенностью поражать только немецкие танки старых моделей, в том числе – и чехословацкого производства. Даже модернизированный Pz. III с дополнительно экранированной бронёй представлял для них серьёзную проблему, не говоря уже о более мощном и тяжёлом Pz. IV.

Борис вспомнил, как во время боёв за хутор Киселев, один из подобных мастодонтов, прорвавшись сквозь артиллерийский заслон, с лёгкостью раздавил абсолютно бесполезное против него ПТРД. Бронебойщиков, бросившихся наутёк, да и всех остальных спасло лишь то, что немецкий механик-водитель, очевидно в азарте старавшийся вернее достать убегавших красноармейцев из пулемёта, чуть повернул в сторону. Этого хватило, чтобы стенка наспех отрытого окопа обрушилась, и танк грузно завалился на бок. Теперь одна его гусеница бесполезно вращалась в воздухе, а другая, напротив – бешено вгрызалась в рыхлую землю, стараясь подмять её под себя.

Казалось бы, тут фашистам и каюк, но не тут-то было. Одного из красноармейцев, сунувшегося с гранатой, тотчас срезало автоматной очередью из распахнутого бокового люка. Стреляли и с верха башни, да и пулемёт у немцев пока оставался в порядке. Командир отделения сержант Ефремов, пригибаясь, подбежал поближе и, размахнувшись, бросил в танк бутылку со смесью КС. Та попала как раз во вращающуюся гусеницу и разбилась, разметав во все стороны брызги горючей смеси. Обернувшись, сержант заметил подбегавшего Бориса, судорожно сжимавшего в каждой руке по бутылке, и тотчас скомандовал:

– Бросай!

– Далеко! Я не достану!