Ксения Веснянка
Дитя двух лун

Глава 1

Кто я? Где я? Первые вопросы прорезались сквозь туман в голове, когда я очнулась. Лучи солнца пробивались сквозь густую листву незнакомого леса. Голова раскалывалась, память возвращалась обрывками.

Я Елена. 53год. Незамужняя. Всегда свято верила, что карьера – главное. И вот... не доработала до пенсии. Мое место понадобилось "молодой и перспективной". Я не смогла постоять за себя. Тихая мышка. Всегда. Эту "шикарную" новость я приняла как приговор. Усталость и ощущение полной конченности навалились такой тяжестью, что еле доехала домой. Рыдая от унизительной обиды, рухнула на диван и провалилась в беспамятный сон.

Утро началось с одного желания: СБЕЖАТЬ. Подальше от этого города, от этих людей, от всего этого ада. В деревню. Хоть куда. Долго листала сайты, искала варианты. И тут... "Устали искать? Знайте: Идеальный Дом Существует..." Реклама "Этерии". "Целые миры уюта... воплощенных желаний... жизнь в гармонии". Заманчиво. Слишком заманчиво. Как будто кто-то прочитал мои самые потаенные мысли о побеге. «Пожалуй, узнаю", - решила я, уже почти цепляясь за эту мысль как за спасательный круг.

Вышла из дома, села в автобус. Мысли снова вертелись вокруг работы: "Кому я нужна в 53?..". Чуть не проехала остановку. Вот он, дом 23. "Этерия". Разговор длился минуту. "Дом мечты в другом мире"? Ерунда! Мошенники! Злость, еще более горькая от только что промелькнувшей надежды, подкатила к горлу. Выскочила из офиса. Куда бежать? Только домой.

Открыла дверь своей однокомнатной "крепости". "Здравствуйте, а мы вас не ждали!" Холодная вода хлюпала под ногами. Потоп. Соседи сверху. Опять. Забыли кран. Это был последний гвоздь. Всё, что оставалось – рухнуть на мокрый диван. Слезы, сопли, слюни, дикая, душащая жалость к себе и бессильная злоба на весь белый свет. Не помню, как собирала воду тряпками, превращаясь в мокрую, жалкую тряпку сама. Не помню, как уснула прямо в луже отчаяния.

И приснился сон. "Этерия". Не офис, а... маленький, крепкий домик. Деревянное крылечко. Заборчик. И... розовый сурикат? Он сидел на ступеньках и улыбался. Такой простой, такой нездешний уют веял от этого сна. Покой. Которого мне так не хватало.

Утро. Я открыла глаза. Взгляд скользнул по отклеивающимся обоям, вздутому ламинату, вещам, сваленным в мокрую кучу. Ком в горле. Еще секунда – и истерика. Тут же – "Вацап". Очередной вежливый, убийственный отказ в работе: "Спасибо, мы вам перезвоним...". "НЕТ!" – закричало что-то внутри. "ХОЧУ УЕХАТЬ! СЕЙЧАС ЖЕ! КУДА УГОДНО! ЛИШЬ БЫ НЕ ВИДЕТЬ ЭТОГО! НЕ ЧУВСТВОВАТЬ ЭТОГО БЕССИЛЕЯ!"

На автомате поставила кофе. И тут – звонок. Пришел Сергей, сосед-потопчик. Извинялся, вилял, говорил про ремонт и мебель. В его глазах – не раскаяние, а расчет. И тогда, на волне абсолютного, ледяного отчаяния, я выпалила: "Купите эту квартиру. Я уезжаю. Срочно." Его глаза оживились: "Надо с женой посоветоваться..." "Не тяните", – бросила я, уже не веря ни во что. "Иначе выставлю на продажу". Он ушел. Я осталась одна. Пустота. Усталость, как после сражения, которое проиграла. И четкое, как удар колокола, понимание: здесь мне больше НЕЧЕГО терять. Здесь я УМРУ. Медленно и мучительно. В этой сырости, в этих отказах, в этом унижении.

"Этерия"... Другой мир... Безумие? Да. Но разве то, что здесь, – не большее безумие? Розовый сурикат... Домик... ХОТЬ КАКАЯ-ТО НАДЕЖДА. Последняя. Я ДОЛЖНА ПОПРОБОВАТЬ.

Глава 2

Сижу в уютном, но странноватом офисе «Этерии», и до сих пор не верю, что это происходит. Велан, мой менеджер (существо с острыми ушами и глазами цвета морской волны), только что вручил мне папку. В ней – документы, подтверждающие, что моя однокомнатная квартира уже продана. Все оформлено с невероятной скоростью и какой-то магической точностью.

Самое невероятное: за услуги «Этерии» я отдаю лишь 5% от вырученной суммы. Остальное – мои кровные, нет, выплаканные деньги – отправятся со мной в Кайрос. Эта мысль кружится в голове, как одурманивающий дым. Я все еще жду подвоха, какого-нибудь страшного «но».

Велан, тем временем, терпеливо объясняет то, что моему земному мозгу с трудом укладывается. Кайрос – не миф. Люди уходят туда постоянно. И живут там бок о бок с орками, эльфами, оборотнями и другими расами. Но вот что заставило мое сердце екнуло:

– Понимаешь, Лея, – он уже использует мое новое имя, отчего становится немного не по себе, – «Сфера Перехода»... она не просто переносит. Она меняет. Внешность. Иногда даже расу.

Я напряглась: – Люди же как-то готовятся? Загадывают, какими хотят стать?

Велан усмехнулся, его глаза блеснули смешинкой:

– О, да! Составляют целые трактаты! «Настоящие зубы! Орлиное зрение! Грудь третьего размера! Ресницы длиной в полсантиметра!» – он доверительно наклонился ко мне, понизив голос. – Представляешь?

– И что? – не удержалась я, приподняв брови. – Становятся красавцами? Помогают эти списки?

– Да куда там! – Велан махнул рукой. – Сфера – штука своенравная. Действует по своим, никому не ведомым, принципам. Видела бы ты одну дамочку на прошлой неделе... Заказала себе губы побольше, ресницы-опахала и расу русалки. Мда. Гномы мои кузнечные! – вырвалось у него ругательство. – Вышла – губа на нос налезла, ресницы так опустились, что глаз не видно! Как в той песне: «А всё, всё, всё а надо было раньше говорить о том о сем!» Поняла? Вышел из Сферы – и все. Никаких переделок. Ни внешности, ни расы. Путь назад отрезан.

– Аааа... – вырвалось у меня с легким разочарованием. Я машинально почесала нос. – То есть, подправить что-то... нельзя? Вообще?

– Можно! – Велан улыбнулся загадочно. – Вот только подправляет она сама. Как пожелает. Ладно, хватит страшилок. – Он снова стал деловым, постучав по папке. – Смотри: твои документы. Теперь ты Лея Эль’Сильвервуд (имя и фамилию дает тоже Сфера). Твою новую внешность увидишь на месте. Деньги – вот здесь. – Он указал на скромную, но прочную котомку у моих ног. – В этом году такие в тренде у новоприбывших. На эти деньги спокойно купишь небольшой домик. Большой не нужен, говорила?

– Нет, зачем? – ответила я почти рефлекторно, мысленно представляя себе нечто простое и уютное. – Мне бы зал, спальню, кухню... Да еще маленький садик, грядочку... – Мои мысли переключились на теплый комочек у меня на коленях. – Вот этого монстрика растить будем. Нам двоим много не надо, правда, Бакс? – Я нежно погладила худенького, облезлого черного котенка, со сломанным хвостиком, которого подобрала у дверей «Этерии». Жалко было до слез. Решила: спасу – и вместе в новую жизнь. Пусть он будет моим первым другом в Кайросе.

….и останется тебе лет на пять-семь, – добавил Велан небрежно, поднимая палец вверх. – Если, конечно, жемчуга да бриллианты скупать не надумаешь. А там... присмотришься, освоишься – начнешь зарабатывать сама. Смотря какие... бонусы подкинет тебе Сфера. – В его глазах мелькнул лукавый огонек.

– Она и такое может? – воскликнула я, и без того переполненная удивлением. – Внешность, раса... и еще навыки? Это же... невероятно!

– Лея, дорогая, Сфера может все, что захочет, и когда захочет – он махнул рукой, словно отмахиваясь от моих сомнений. – Ладно, хватит болтать! Бери своего "задохлика" – Велан кивнул на Баксика, спящего у меня на руках, – и пошли. Что-то мне подсказывает... – он прищурился, оглядев меня и кота, – раз уж ты с таким хвостатым талисманом, быть тебе... ну, скажем, травницей или зельеваркой. А то и вовсе ведьмой. – Он заметил мое непроизвольное напряжение при последнем слове и усмехнулся: – Да не пугайся! Ведьмы у нас – респект. Живут, как ты мечтала: в домиках у леса, среди трав да деревьев, с котами. Людей – минимум. Зелья варят, болезни лечат... В общем, идеал для отшельницы с котом. Пошли! – Он решительно взял меня за рукав и потянул к мерцающей поверхности Сферы Перехода.

Я заупрямилась на мгновение, прижимая к себе Баксика. – Велан, подожди! А... а как с тобой связаться? Можно передать привет? Или... – я запнулась, – ну, в гости заглянуть когда-нибудь?

Он остановился, повернулся ко мне, и его обычно насмешливый взгляд стал серьезным.

– Привет?.. Ага, можно. Найдешь в любом лесу огромный Дуб-Великан. В нем – дупло. Просто крикни в него то, что хочешь сказать. Голос дойдет. – Он сделал паузу, подчеркивая важность следующего. – Но это только голос. И только оттуда сюда. Обратно... – Велан покачал головой, и в его тоне прозвучала недвусмысленная твердость, – если ты вдруг задумаешь о возврате – забудь. Путь закрыт. Навсегда. Это не обсуждается.

– Как именно крикнуть? – поспешно спросила я, ловя каждое его слово, пока он уже подводил меня к самой Сфере. Ее поверхность заволновалась, как ртуть.

– Просто подойди к дуплу и скажи! – бросил он, одной рукой активируя сложные символы на панели управления Сферы. – Все, Лея, хватит! Время поджимает! Фаза стабилизации – на исходе. Пропустим окно – следующее только через месяц! У нас все согласовано, план – железный! Входи!

Глава 3

Свет. Мир растворился, превратившись в кипящую, беззвёздную белизну. Я сжалась в комок, вдавливаясь в холодные стены «Сферы», прижимая к сердцу крошечное дрожащее тельце Баксика. Его мелкая дрожь отдавалась в моих пальцах сквозь глухой, всепоглощающий гул, заполнивший череп. Сквозь этот адский шум пробивалась лишь одна мысль, навязчивая, как заклинание, как последняя мольба утопающего:

— Только не старая... Только не страшная... Пожалуйста, не преврати меня в уродину... Не сделай ведьмой с лицом, от которого бегут дети...

Хотелось жить. Именно здесь, в этом новом, незнакомом мире. Долго. Свободно. Не пряча лицо под навеки затянутым капюшоном. Не слышать испуганный визг малышни при виде себя. Ведь в сказках... в страшных сказках... ведьмы всегда страшны. И стары. И одиноки.

Всплыли, как пузырьки из глубины, крошечные, такие земные мечты: сменить этот мышиный цвет волос на что-то смелое (хотя пламенная медь мне и не шла), сделать взгляд глубоким, загадочным (а не тускло-серо-голубым за толстыми стёклами очков, стиравшими всякий блеск)... Ох, теперь-то я их понимала до дрожи, тех, кто строчил списки желаний перед прыжком! Не только ради пустой красоты – жаждалось здоровья, которое не подводит. Силы, которая не иссякает. Просто... быть желанной. Привлекательной. Не дряхлым подобием себя.

А что сейчас? Что ждет за этой белизной?

Ледяная рука страха сдавила горло, перекрывая воздух.

— Пожалуйста, «Сфера»... – выдавила я сквозь стиснутые зубы, обращаясь к слепящей пустоте, – не искази. Не преврати в гоблинову морду... Не награди тролльей кожей... Лучше уж остаться просто... человеком! Пусть хоть так...

Всплыли, как спасательный круг, слова Велана: навыки «Сфера» человеку не дарит, это удел иных кровей. Ну и черт с ними, со сверхспособностями! Лишь бы не вышла кикиморой болотной, с лицом, от которого родная кошка шарахнется под диван...

Боль. Она не пришла – она РВАНУЛАСЬ изнутри, взорвав виски белым калением. Невыносимо. Белая бездна поглотила последние обрывки мыслей, последнюю искру страха...

И... пустота.

Глава 4

Кто я? Где я?

Вопросы всплывали сквозь густой туман в сознании. Я пришла в себя. Над головой – незнакомый полог из листьев, непривычно ярких, изумрудно-зеленых. Лучи солнца, пробиваясь сквозь эту плотную листву. Голова раскалывалась, память возвращалась обрывками: ослепительный свет, невыносимая боль, леденящий страх...

Лес вокруг шумел. Не просто ветром – он жил, дышал, шептал на сотни голосов. И сквозь этот многоголосый шелест явственно прозвучало: "Вот она... Пришла... Наша..."

– Галлюцинации? – метнулась мысль. – Или отголоски перехода?..

Баксик!

Холодный укол паники. Где мой котенок? Где мой крошечный, облезлый комочек спасения?

– Баксик! Баксик! Малыш, ты где?! – Голос звучал чужим и прерывистым. Вспомнила: он не приучен к имени! Может не откликнуться!

Внезапно зашевелились кусты справа. Из густой зелени показался пушистый черный зад, упрямо пятящийся назад. – Нет, не мой... Мой был грязный, худой...

Существо (котенок?!) отчаянно тащило из чащи что-то большое и бьющееся. Раздалось хриплое, сдавленное ворчание, отчетливо произнесенное сквозь зубы, впившиеся в скользкое тело здоровенной рыбины:

– Лея! Да помоги же, оглохла?! Она вырывается!

Тишина. Сердце грохнуло. Я остолбенела.

– Ты... – Выдохнула я, глаза широко распахнулись. – Ты... разговариваешь?! Баксик?!

Котенок наконец выволок трепещущую добычу на поляну и слегка обиженно фыркнул:

– Ага, разговариваю. В этом мире многое возможно, тебе же Велан говорил. А я теперь твой фамильяр, ну, типа магический помощник. Конечно, говорить буду! Так поможешь, наконец? Рыбина-то вырывается! Ты же, наверное, кушать захочешь, а я вот... – он горделиво поднял мордочку, сверкнув изумрудными глазами– пруд рядом нашел. Притащил тебе завтрак.

– Фамильяр... – произнесла я медленно, словно пробуя незнакомое слово на вкус. Осознание постепенно проясняло мысли: – Значит... я ведьма? Ну... что ж, неплохо.

– Я бы не сказал, что прям классическая ведьма, – задумчиво промурлыкал Баксик, осматривая меня критическим взглядом. – Окрас волос не тот. У ведьм обычно или воронья чернота, или огненно-рыжий. А ты... – Он склонил голову набок. – Блондинка. Хотя... одна прядь у тебя рыжая, яркая. Интересно... Наверное, это о чем-то да говорит. И уши…. Заостренные кверху.

– Я... вампир?! – выпалила я, совершенно ошалев. – Но... как? Сейчас же день! Я инстинктивно подняла руку, ловя солнечный луч, пробившийся сквозь листву. – И я тут стою... не горю? Сомнение смешалось с надеждой. – Может... оборотень? – уже менее уверенно добавила я, на всякий случай прислушиваясь к своим внутренним ощущениям в поисках волчьей сущности.

Лихорадочно перебирала в памяти наспех услышанное от Велана о расах Кайроса.

Вампиры...«Солнце им – как кошке ванна: неприятно, но не смертельно. Несколько кланов. Волосы – черные, смоль либо кипельно белые. Глаза – алые у древних и сильных, черные у молодых да послабее. А вид имеют... ну, чтоб кровь стыла – статные, красивые».

Орки... «Велан говорил: высокие, мощные – и мужчины, и женщины. Кожа – с легкой оливково-зеленой дымкой. Волосы – смоляные, густые. Глаза – темно-карие, как спелая кора. А еще... – пальцы невольно коснулись собственных ушей, – заостренные уши. Да, у орков они тоже острые, но... мощнее, грубее очерчены».

Вздох облегчения? Или легкое разочарование? Орки Кайроса внушали уважение, но их воинственная стать так не соответствовала ее мечте о тихом садике...

Оборотни...«Ростом под два метра, мощные. Глаза – изумрудные, светятся. Волосы – от зверя-тотема зависят: у волчьих – темные, у медвежьих – русые, у кошачьих – пятнистые».

– Красные глаза... – задумчиво протянула я, проводя пальцем по ресницам. – Мне б, может, и пошли... Кстати, Бакс! – резко повернулась к коту. – Цвет глаз моих какой? Видно же?

Баксик, увлеченно расправлявшийся с рыбой когтями (чешуя летела во все стороны), лишь на мгновение оторвался от дела.

– Ярко-голубые! – бросил он через плечо и тут же вернулся к важному занятию, слизывая рыбью слизь с лапки. – Прямо как ледник на восходе. Теперь ты завтракать собираешься или вечность на корточках просидишь? Рыба-то не резиновая!

С неохотой поднялась, отряхнула прилипшие к штанам травинки и бредком вышла на солнечную полянку. Присела на старый, замшелый пенек.

– Жарить-то ее как? – спросила, морща нос. – Сырую не стану.

– Котомку свою обыщи! – донесся сзади сочный хруст– Может, что путное для готовки завалялось!

Засунула руку в неприметную котомку – и аж вздрогнула. Внутри было прохладно и... бездонно! Пальцы беспомощно шарили в пустоте, не находя дна. Пространственный карман? Вот это сюрприз от «Этерии»...

Спичек не нашлось. Зато пальцы наткнулись на холмик крупной соли! Ну что ж... Сырая, да с солью – уже не так страшно. До ближайшего селения, говорил Велан, день пути. Силы нужны.

Скрипя зубами, отрезала тонкие слайсы от еще трепетавшей рыбы ножом, который нашла там в котомке, мысли кружились навязчивым хороводом:

Я не вампир – солнце не жжет.

Не оборотень – глаз не зеленые, да и фамильяр бы чуял зверя во мне.

Но и ведьмой... не похоже. Волосы – не черные и не рыжие сплошь.

Так кто же я?.. И что за сила скрыта за этой... огненной прядью?

– Руки бы помыть... – вздохнула я, с трудом поднимаясь с пенька. – Бакс, где там твой пруд? Озеро? Ручей?

– Вон, – буркнул кот, буквально уткнувшись мордой в остатки рыбы. – За теми деревьями. Видишь, поблескивает? Он маленько приподнял голову, кивнул в сторону чащи, и тут же вернулся к своему пиршеству.

– У меня кот – обжора, – констатировала я, невольно улыбнувшись.

– Я растущий организм! – возмущенно отозвался из-под хвоста рыбы маленький меховой комочек. – Юношеский метаболизм! Ем много – быстро расту!

– Ладно, ладно, юный метаболизм, – махнула я рукой, уже направляясь к деревьям. – А я пойду руки-то помою. И умыться неплохо бы... Заодно, – голос чуть дрогнул, – в воде себя и рассмотрю, как следует.

Глава 5

Озеро сверкало в лучах солнца мириадами бриллиантовых бликов, будто кто-то рассыпал по воде тысячи крошечных призм. Деревья, словно нетерпеливые провожатые, мягко подталкивали меня ветвями в спину, а их листва нашептывала на тысяче голосов: «Иди, Лея... Иди, не бойся...»

Перед самой кромкой воды я замерла. Страх, холодный и липкий, накатил с новой силой, сжав горло. Ноги словно вросли в теплый, ослепительно белый песок. Я шла сюда, жаждала этого момента – и теперь ужасно боялась. Желание увидеть правду боролось с ужасом узнать ее.

Осторожно, словно крадучись, сделала последние шаги. Вода была кристально чистой.

И из этой зеркальной глади на меня смотрели... большие, ярко-голубые глаза. Чужие? Мои? И тут... мелодичный, как перезвон ручья, голос пропел прямо из глубины:

– Пришла сестра Леса...сестра Леса

«Сестра Леса?» Сомнения, будто стая испуганных птиц, взметнулись внутри. «Точно... Кикимора! Я так и знала!» Мысль пронзила остро и болезненно.

Я зажмурилась. Глубоко вдохнула. И шагнула в воду.

Холодок обнял щиколотки. Задержав дыхание, я медленно... открыла глаза. Я – эльф!

Сердце взорвалось восторгом. Я закружилась, подставляя лицо солнцу и ветру, и запела. Звук полился сам собой – чистый, серебристый, как родниковая вода. Голос! Тот самый, о котором мечталось вполголоса в душе...

Подбежав к самой воде, еще раз заглянула в живое зеркало озера – и замерла.

Глаза... Два бездонных озера цвета полуденного неба. Яркие, сияющие изнутри, чуть приподняты к вискам

Лицо... Овальное, с мягкими чертами. Губы – не кукольные, но и не тонкие – естественно-полноватые, будто спелая ягода. Нос – прямой, с едва уловимой, благородной горбинкой у переносицы.

Обрамление... Ресницы! Такие, о которых всегда шептала подушке: бронзовые, густые, изогнутые будто крылья стрекозы. Брови – четкие дуги, подчеркивающие взгляд.

Волосы... Волны лунного света! Серебристо-белые, ниспадающие тяжелым, переливающимся потоком ниже талии. И тот самый знак отличия – язык живого пламени, рыжая прядь у правого виска.

Кончики ушей плавно сужались кверху, чуть заметно выступая из под волос.

Фигура... Стройная ива. Изящные руки с маленькими кистями. Ножки – будто созданы для танца по росе, размер... да разве это важно? Важно, что легкие!

Кожа... Фарфорово-гладкая, сияющая внутренним светом с небольшой россыпью веснушек. Без единой черточки времени. Дышащая юностью.

Ощущения нахлынули волной:

– Мне что... лет семнадцать? – прошептала я, касаясь пальцами щеки. Восторг смешался с легким шоком. Хотела скинуть пять-десять лет, а не тридцать с хвостиком! Но... Сердце пело. Спасибо тебе, Сфера! – мысленно воскликнула я, и благодарность эта была искренней и горячей. Пусть решила за меня – но… подарила чудо.

Глава 6

Теперь надо успокоиться и понять к каким эльфам я принадлежу:

Эльфы Кайроса... Велан упоминал несколько кланов, каждый со своей отличительной чертой. У каждого эльфа при рождении появляется Знак в момент первого вдоха новорожденного, проявляясь как светящийся рисунок на коже. С годами он фиксируется, но может менять оттенок или слегка видоизменяться в ключевые моменты жизни.

Уникальность: Нет двух одинаковых знаков, даже у близнецов. Это личная печать души в рамках канонов клана. Магичность: Знак – фокус врожденной магии. Через него можно чувствовать сородичей, он реагирует на сильные эмоции или магические угрозы. Погасший знак – признак тяжелой болезни или предательства клана.

Социальная роль: Знак – паспорт и визитная карточка. По нему определяют клановую принадлежность, потенциал, а иногда и судьбу (особенно у Светлых и Лунных эльфов).

Светлые (Высшие) Эльфы:

Волосы: Солнечная палитра – от лунного серебра и пшеничных тонов до пылающего золота, и ярко-желтых оттенков. Русые и светлые тона преобладают.

Образ: Часто величавые и аристократичные, хранители древнего знания и тонкой магии.

Вид Знака: Сложные геометрические узоры, напоминающие звездные карты или кружева солнечных лучей. Часто золотистого, белого или серебристого свечения.

Расположение: На тыльной стороне ладоней или вдоль позвоночника – местах, связанных с волей и магическим потоком.

Значение: Символизируют связь с космическим порядком, чистоту магии, дар предвидения или магический талант. Узор усложняется по мере взросления и раскрытия силы. Считается, что чем сложнее и ярче знак при рождении, тем выше потенциал.

Лесные Эльфы:

Волосы: Цвета самой природы – изумрудные, бурые, каштановые, воронова крыла. Часто длинные и заплетенные в практичные косы.

Призвание: Истинные дети леса. Их жизнь – забота о деревьях, травах и всех живых существах своих владений. Мастера скрытности, искусные следопыты и зеленые маги.

Вид: Органичные, "дышащие" узоры: переплетенные ветви, листья, цветы, силуэты зверей или птиц. Цвета живой природы: зеленый, коричневый, изумрудный, янтарный. Кажется, что они шевелятся при ветре или в лесу.

Расположение: На запястьях, плечах, лопатках, бедрах – местах, близких к земле и движению.

Значение: Симбиоз с лесом. Показывает род дерева-покровителя, дар общения с животными/растениями, целительский потенциал. Знак расцветает при гармонии с природой и тускнеет вдали от леса.

Лунные Эльфы:

Волосы: Наиболее разнообразны. Часто человеческих оттенков (каштановые, русые, черные), но отличительная черта клана – призрачно-серебристые, лунно-белые или глубоко-голубые (как ночное небо) пряди или вся шевелюра.

Образ: Загадочные и созерцательные. Часто сильнее всего связаны с магией лунных циклов, снами и тайными путями. Их взгляды кажутся видящими сквозь время.

Вид: Изысканные, полупрозрачные линии, напоминающие лунные дорожки на воде, морозные узоры, крылья мотыльков или созвездия. Цвета: серебро, бледно-голубой, сиреневый, белый. Светятся тусклее или ярче в зависимости от фазы луны.

Расположение: На ключицах, ребрах, за ушами, ступнях – скрытых или связанных с дыханием и тонкими энергиями.

Значение: Символизируют связь с луной, дар сновидений, иллюзий, предчувствий, тайных знаний. Узор может меняться в зависимости от настроения или снов носителя. Считается картой души.

Тёмные Эльфы:

Волосы: Иссиня-черные, как ночь без звезд.

Кожа: Может быть глубоко-коричневой (как кора вековых дубов), холодно-бледной (словно лунный мрамор) или пепельно-серой.

Глаза: Цвета разнообразны и нередко необычны – от огненно-янтарных до ледяно-синих или фиалково-лиловых.

Образ: Окружены ореолом тайны, часто живут обособленно или в подземных городах-крепостях.

Вид Знака: Глубокие, контрастные узоры, похожие на трещины в камне, тени пещер или застывшую вулканическую лаву. Цвета: фиолетовый, кроваво-красный, угольно-черный, иногда с ледяно-синими вкраплениями.

Расположение: На шее, предплечьях – на виду, как знак силы и предупреждения.

Значение: Отражают внутреннюю мощь, связь с земными недрами или стихией хаоса, выносливость, боевой дух. Знак может пульсировать в моменты гнева или использования силы. Иногда скрывает шрамы души.

И если верно помню, Велан говорил: при переходе из нашего мира не перерождаются в эльфов. В любые другие расы – да. Но не в эльфов. Они – первозданные духи этого мира, древние, как само мироздание. Так откуда же я – эльф? Чем больше думаю, тем непонятнее.

Глава 7

«Сестра леса, да, когда ж ты догадлива станешь?» – прозвенел над водой голосок, чистый, как родник. Русалка с бездонными глазами цвета морской сини, наполовину высунувшись из зеркальной глади, наблюдала за моей растерянностью. «Разденься, окунись, охлади пыл! Яснее мыслить станешь. А после – ищи родовые знаки. Узришь их – поймешь, чьей крови дочь, какие дары в тебе спят». Что ж, пожалуй, послушаюсь.

Сбросив одежды, я тщательно осмотрела кожу. Плечи? Чисто. Ладони? Ничего. Бедра, шея? Тоже гладко. Пустота. В висках стучало, мысли путались в клубок. Точно – надо в воду. Зашла по пояс, ощутив прохладу объятий озера, и нырнула с головой в тишину подводного мира. Рядом мелькнули две тени – русалки, хихикая и напевая неведомую мелодию. Зеленые косы струились по гибким спинам, огромные глаза светились любопытством, а переливчатые хвосты отливали всеми оттенками морской волны – от лазурного до изумрудного.

Вынырнула, шумно вдохнув воздух. «И что теперь? – спросила я вслух, чувствуя, как подступает ком к горлу. – Я никто? Чужая? Диковинка?»

«Дурочка ты наша! – прошептала одна из них прямо в ухо, брызнув мне в лицо прохладными капельками. – Спину-то свою видела? Знак же там!»

«Спину? – сердце екнуло. – Нет, что там? Говори же!» – голос дрогнул, предательски сдавая.

«Кружево... – зачарованно протянула русалка. – Словно сплетено из лунного света. Серебристое, дивной красоты, тянется вдоль всего позвоночника... Стоп! Подними волосы. Выше! Что это?..» Ее голос сорвался на шепот. «Там, где спина встречается с шеей... узор меняется! Словно лавандовый цветок расцвел... Цвет – яркий, как осенний лист, рыже-красный. А на самом верху... темно-сиреневый, как вечернее небо перед грозой. Вероятно... Высшие Светлые и Лесные Дети смешались в тебе».

«Значит... – прошел выдох, снимая камень с души. Радость, теплая и тихая, заструилась по жилам. – Значит, все верно. Я... эльф»

«Мечтать передышка окончилась!» — сверкнул на меня изумрудными глазами Бакс, беспокойно кружа у котомки, которую уже умудрился вытащить из чащи. «Глупышка, головой подумай — где ночевать будем? Уже день клонится!»

Он был прав. Путь начался на рассвете, а теперь... пока приходила в себя, завтракала рыбой, купалась, общалась с русалками, любовалась новым отражением — солнце уверенно катилось к закату. «Спасибо, сестры, — крикнула я водным девам, натягивая свою одежду. — За беседу, за теплоту! Обязательно навещу!»

«Приходи, дитя леса! — откликнулась та, чьи глаза были глубже морской сини, мягкая улыбка играла на ее губах. — Ждать будем! Держи путь туда...» Она махнула влажной рукой в сторону разросшейся лещины. «За ней — звериная тропа. Выведет к большой дороге — не заблудишься.»

Глава 8

Подхватив котомку, я шагнула в указанном направлении. За стеной орешника, точно, как и говорили, змеилась едва заметная тропинка, теряясь в сумраке деревьев. Колючая трава цеплялась за чуждые этой земле джинсы. Надо сменить одежду, и скоро, — пронеслось в голове. — Слишком выделяюсь. Интересно, что здесь носят?

Пройдя около полу часа (время текло медленно в лесной тишине), я остановилась передохнуть. Большой валун, замшелый и прохладный, примостился в стороне от тропы. Усевшись, я вертела головой, как сова, впитывая детали: узор коры, игру света в листве... Взгляд наткнулся на едва различимую лазейку в чаще, уводящую вбок.

«Ой, — вырвалось у меня. — Смотри, Бакс! Тропка... Может, тут жилье есть?» Обернувшись, я увидела кота, лениво распластавшегося на траве, будто солнечное пятно.

«Мур-р... не думаю, — промурлыкал он, не открывая глаз. — Русалки б упомянули соседей. Знают всё у воды.»

«Но мне кажется... — настаивала я, пристально всматриваясь в тайную тропу. — Чувствую... тепло. Знаешь, как дома после долгой дороги? Чайник на плите, ужин ждет...» В груди действительно сладко сжалось.

Бакс наконец поднял голову, уши навострил. «Тепла твоего не чую я. Но... — он втянул воздух носом, задумавшись. — А пойти глянуть — дело не хитрое. Чего сидеть-то?»

Избушка возникла внезапно, будто вырастая из самой чащи: почерневшие бревна, густо оплетенные вековым плющом, глухие окна, прикрытые покосившимися ставнями. Воздух вокруг нее пах сыростью и забвением.

«Надо же... — вырвалось у меня шепотом. — Есть же! Но... пусто. Заброшено.» Чувство запустения витало в воздухе плотнее плюща.

«Сейчас проверим, — мявкнул Бакс, подбегая к крыльцу. Его доски жалобно заскрипели под лапками. — Ты дверь открывай, хозяйка.»

Я поднялась на зыбкие ступени, осторожно взялась за грубую железную скобу-ручку. Потянула. Ничего. Дверь стояла намертво. «Уважаемая... — постучала я костяшками пальцев по массивному дереву, чувствуя его шершавость. — Мы бы только переночевали... Если можно?» Вдруг на щиколотке защекотало – крошечный бронзовый жучок деловито карабкался вверх по голени. Наклонившись я аккуратно смахнула его, поднимая голову... и резко вскрикнула от боли! Прядь волос мертвой петлей зацепилась за торчащий гвоздик на ручке. Рывок – и несколько шелковистых нитей осталось на железе.

«Ай! Вот и не хватало... — всхлипнула я, потирая макушку. — Чтобы еще и лысой ходить в этом мире!» С досадой потянулась, чтобы освободить плененные волосы... Пальцы коснулись холодной ручки... И вдруг – скрип! Тяжелая дверь неохотно, словно сквозь сон, подалась внутрь, открывая черную пасть сеней.

Глава 9

Бакс метнулся вперед, оглянувшись с кошачьей усмешкой:

«Ну и как ты пыталась открыть ее в первый раз, бедолага, а? »

Внутри послышалось шуршание, тонкий писк, затем — топоток мелких лапок, мельтешащих по полу.

«Бакс? Что там?» — тревожно позвала я, приподнимаясь на цыпочках пытаясь рассмотреть, что происходит внутри.

Дверь скрипнула еще раз, медленно приотворяясь. На пороге стоял Бакс, важно выпятив грудь. Рот его был занят невероятным существом — пушистым розоватым комочком, беспомощно болтавшим крохотными лапками.

«Смотри, кого я поймал!» — пробормотал он сквозь зубы, явно гордясь добычей.

«Мама?! Кто это?!» — я вздрогнула и подскочила, сердце колотясь где-то в горле.

«Баксик, фу! Выплюнь сейчас же!» — вырвалось у меня почти на автомате.

Кот, недовольно урча, разжал челюсти. Пушистый розовый шарик мягко шлепнулся на траву. Бакс тут же придавил его аккуратно, но недвусмысленно лапой, словно боясь, что добыча сбежит. Его изумрудные глаза, полные глубочайшей обиды и недоумения, устремились на меня.

«Мяяя... — начал он, и его голос звучал укоризненно. — Я что, сильно похож на какого-то пса? Зачем ты мне «фу» говоришь?»

"Баксик, солнышко, отпусти зверушку, пожалуйста," — мягко попросила я, стараясь разглядеть то, что было прижато его лапой. Существо выглядело необычно: узкая, вытянутая мордочка, небольшие ушки, широко расставленные. Четырехпалые лапки с длинными коготками. А шерстка... высокая, нежная, лавандово-розовая, со смутными поперечными полосками пурпурного оттенка на спине. Бакс послушно поднял лапу. Розовый комочек несколько секунд лежал неподвижно, а затем резко подскочил и юркнул в траву, странно… кого-то он мне напоминал.

"Ну все, идем домой, отдыхать," — скомандовала я. Внутри пахло пылью, сыростью и лавандой на удивление. "Бакс, насчет ужина... Ты у нас в семье главный добытчик и охотник, это ты отлично освоил. Сообразишь что-нибудь? А я пока тут хоть немного приберусь." Мой маленький "мужчина" важно вышагнул за дверь. "Только того розового бедолагу, пожалуйста, больше не трогай! Жалко его!" — крикнула я ему вдогонку.

"С чего бы начать?" — пробормотала я, выходя на крыльцо. Почесав нос, я двинулась открывать ставни, пробираясь сквозь заросли крапивы. За пыльными щитами открылись целые стекла — уже хорошо! В доме сразу посветлело. Распахнула настежь дверь и все окна — пусть ветер прогонит затхлость.

Огляделась. Несмотря на запустение, в доме веяло уютом. Массивный деревянный стол, скамья рядом, сундук в углу, кресло-качалка. Стены украшали пучки давно высохших трав. У стены, опутанная паутиной, сиротливо стояла когда-то белая печка. Рядом — дверь в соседнюю комнату, где виднелись кровать и резной шкаф. "Вот здесь и приведу хоть какой-то порядок, чтобы переночевать," — решила я вслух и занялась кроватью: стащила, вытряхнула и аккуратно уложила обратно матрас, одеяло и подушки.

Из большой комнаты донесся стук. Сердце екнуло от неожиданности. Я выскочила посмотреть: моя котомка лежала на полу, а из нее торчали задние лапы и черный хвост.

"Баксик! Ты меня в гроб вгонишь такими сюрпризами!" — вырвалось у меня.

"А что я? Хотел посмотреть, что у нас на ужин припасено," — донесся глухой ответ изнутри котомки, сопровождаемый шуршанием.

"Да что ты там так усердно роешь?" — спросила я, присев на корточки и заглядывая внутрь.

"Вот, гляди что нашел!" — Бакс пятясь вылезал, держа в зубах колбасу и подталкивая лапой буханку хлеба.

"Серьезно? Это было там? Ого..." — изумилась я, принимая у кота неожиданные дары.

"И не только! — промурлыкал он. — Похоже, твоя добрая фея Сфера заботливо накидала туда и одежду, и посуду, и корм... Холодильную камеру даже предусмотрела, чтоб все свежим было."

"Ну что ж, этим и подкрепимся," — сказала я, откладывая колбасу и про себя еще раз благодаря Сферу. — "Котомкой займемся позже, но глянуть, что там внутри, и правда пора." Вышла во двор, пробираясь к колодцу, который заметила раньше. У его сруба, будто ждало меня, лежало пустое ведро с обвившей его потемневшей веревкой. "Спасибо и тут, тому кто оставил" — пробормотала я, поднимая находку. Набрать воды с первого раза, конечно, не вышло – целая наука, а я, городская, к таким премудростям не приучена. Покряхтела, попыхтела, и лишь с третьей попытки ведро послушно наполнилось наполовину. Тяжеловато, я потащила его к дому.

Бакс восседал на столе, терпеливо наблюдая. "И на кой тебе вода-то сейчас?" — поинтересовался он.

"Стол протереть, лавку," — ответила я, отыскав у печки запылившуюся тряпицу. Несколько раз провела влажной тканью, сгоняя слои пыли. "Вот, теперь можно и ужинать. Нож там, в котомке?"

"Нашелся, нашелся, хозяюшка ты моя," — проворчал кот, подталкивая ко мне рукоятью искомый предмет.

У самого порога раздался тихий-тихий чих. "Мама?" — вырвалось у меня испуганным шепотом, и я невольно присела.

"Нет, не мама," — сердито буркнул Бакс, сверкнув изумрудными глазами в сторону двери. — "Твой розовый бедолага пожаловал. Нахлебник один у нас объявился..."

СУРИКАТ... Да это же сурикат! Как во сне. Как я сразу не догадалась? Зверек, смешно вертя узенькой мордочкой из стороны в сторону, робко приближался к столу.

"Голодный, наверное," — сказала я, отламывая кусочек колбасы и протягивая его розовому чуду.

Сурикат проворно схватил кружок колбасы и принялся яростно запихивать его в рот.

«Эй, не спеши так, подавишься!» — буркнул Бакс, сам не прожевывая как следует. — «Раз уж кормят, отнимать не станут, расслабься».

Сурикат замедлился, но продолжал внимательно изучать нас с котом умными глазками-бусинками. Робко протянул лапку за добавкой. Я отрезала ему еще кусочек. Так мы и ужинали втроем, в тишине, нарушаемой лишь чавканьем. Встав из-за стола, я подошла к ведру и напилась прямо из него – возиться с грязной посудой не было ни сил, ни желания, усталость валила с ног.

«Не знаю, как кто, а я – спать!» — громко объявила я и направилась в спальню.

Баксик тяжело спрыгнул со стола и засеменил следом. Вскарабкавшись на кровать, он устроился рядом на подушке. Через минуту раздалось легкое шуршание: сурикат, осторожно и с опаской, взобрался на постель и улегся на другой стороне подушки.

«Ну вот и все в сборе… моя семья», — прошептала я, устало закрывая глаза. Сомнений не оставалось: розовый малыш оставался с нами.

Глава 10

Утром меня разбудил странный громкий звук – то ли треск, то ли пронзительное чириканье. Вороны мне еще не хватало, — мелькнуло в голове. Или сороки… Буду знатной эльфийкой: с котом на поводке и птицей на плече, — мысленно пошутила я, бредя в общую комнату.

Реальность оказалась прозаичнее, но куда забавнее. Мой не по годам умный кот… стирал. Стирал суриката, который отчаянно вырывался и пронзительно верещал.

«Бакс! Что ты делаешь?!» — спросила я, протирая глаза.

«А как же?» — не отрываясь от «процедуры», ответил кот. — «Сама же сказала – мы твоя семья. Нечего одному из нас ходить грязным!»

Я повалилась на пол, едва сдерживая хохот. Увидев меня, сурикат мгновенно умолк и покорно замер, принимая экзекуцию как неизбежное зло.

«Все верно, мой умный член семьи», — сквозь смех проговорила я. — «Но может, стоит действовать помягче?»

«Может – не может, — с чисто кошачьей невозмутимостью ответил Бакс. — Если бы он не орал как резаный и не вырывался, наверное, было бы и помягче. «А ты его предупредил, что будешь купать? Или молча заловил и сунул в холодную воду?» поинтересовалась я.

«Не предупредил, — признался кот, наконец отпуская сияющего чистотой суриката. — Подумал, что орать будет в любом случае. О чем с ним разговаривать?»

Я сняла с себя уже не совсем чистую блузку и бережно завернула в нее дрожащего мокрого зверька. «Все, экзекуция окончена. Теперь – обсыхай».

«Ты говорил, в котомке одежда вроде есть?» — напомнила я, глядя на кота.

«Есть, сейчас! Уже знаю, где рыться», — уверенно ответил он, ныряя в глубины сумки.

Из недр котомки, будто по волшебству, вылетели:

Туника: оливковая, из тонкой ткани, ниже колен, с дерзкими разрезами по бокам и спущенными плечами.

Брюки: свободного кроя горчичного оттенка, с щедрыми боковыми карманами и слегка зауженными книзу штанинами.

Мокасины: мягкие, замшевые.

Комплект белья: бежевый, аккуратно сложенный.

«Там еще много, — пояснил кот, выползая задом наперед. — Вытащил то, что сейчас будет удобно. На первое время хватит, потом сама разберешься. В женских штуках я... не спец». Он отряхнулся с видом знатока, закончившего сложную операцию.

Я удалилась переодеваться. Оливковая туника и горчичные брюки сели идеально, будто сшитые по мерке. «Отлично! Мне нравится!» — воскликнула я, подмигнув сурикату, который сидел на кровати и с научным видом ощупывал лапками отброшенные мною вещи.

Завтрак решила приготовить на скорую руку. Гренки. Что может быть проще? На 3 яйца я взяла 5 столовых ложек сахара, ну что делать люблю сладкое. Быстро разбила яйца в миску, добавила сахар, взболтала вилкой. Сковороду нашла на печке — чугунную, тяжёлую, видавшую виды. Я провела по ней пальцем и задумчиво посмотрела на почерневший нагар.

— Потом отскоблю, — пообещала я сковороде. — Честно. При уборке.

Сковорода промолчала, но Бакс, наблюдавший за мной с лежанки, шумно вздохнул.

— Если бы ты знала, сколько поколений его отскребали до тебя, — раздался его низкий, чуть ворчливый голос. — И ничего, живёт. Но ты, конечно, можешь продолжить традицию. Или начать новую — мыть сразу.

— Бакс, — я покосилась на него, — ты сейчас серьёзно?

— Я всегда серьёзен, когда речь о чистоте посуды, — он прикрыл глаза, всем видом изображая умудрённого старца. — Мне, знаешь ли, из этой сковороды есть.

Я хмыкнула и плеснула масла. Ломти хлеба один за другим отправлялись в миску, купались в сладкой яичной смеси и с шипением ложились на раскалённый чугун.

Розовая суриката вертелась под ногами, то и дело вставала на задние лапки, вытягивая нос.

— И тебе, и тебе сделаю, — пообещала я. — Маленькие кусочки. Остывшие. А то язык припечешь — лечить замучаешься.

Она возмущённо фыркнула, но не отошла.

Я улыбнулась и выложила на тарелку сразу три гренки. Утро начиналось хорошо. Даже с поучающим котом.

Глава 11

«Пора бы имя придумать этому любопытному хвосту», — проворчал Бакс.

«Для начала определим: мальчик или девочка?» — предложила я.

Сурикат вдруг закивал, как заводной болванчик.

«Мальчик?» — уточнила я. Голова суриката качнулась влево-вправо: нет.

«Девочка?» — Энергичный кивок: да!

«Ты... понимаешь нас?» — осторожно спросила я розовое чудо. Еще один уверенный кивок. «Как же здорово! Значит, общаться будет проще», — обрадовалась я.

«Итак, выбираем имя... Илария?» — Сурикат покачал головой. «Юстина?» — снова нет. «Калиста? Сапфира? Оливия? Селеста? Ариэль? Амелея? Сильвана?» — На каждое имя следовало решительное покачивание. «Мда, — философски изрек Бакс, наблюдая за розовой мордочкой. — Так и шея заболит».

«А как тебе... Лилу? Коротко, звонко, и цвет твоей шубки напоминает», — предложила я. Сурикат замер, будто прислушиваясь к звучанию нового имени, пробуя его на вкус. «Лилу?» — переспросила я. Розовая головка радостно кивнула. «Ну вот и отлично, имя есть!» — воскликнула я, радуясь за Лилу. — «А теперь скажи, давно ты тут одна живешь?»

Розовая мордочка кивнула, и в ее огромных глазах мелькнула тень.

«А раньше… с тобой кто-то был?» — осторожно продолжила я расспросы.

Глазки Лилу вдруг заблестели влагой, наполнившись слезами. Еще один тихий кивок.

«Твои… родные?» — едва шевельнулись у меня губы.

Снова кивок, уже более резкий.

«Их… больше нет?»

Сурикат лишь опустила голову, подтверждая без слов. Шерстка на ее щеках стала мокрой от слез.

«А когда они были… хозяин тут жил? Человек? Эльф? Может, кто еще?» — едва слышно спросила я, боясь снова ранить.

Отрицательное мотание головой.

«Да что ты к ней пристала, к малышке?» — фыркнул Баксик, подходя и тычась мордой в лапку Лилу. — «Только расстроила. Видишь, плачет!»

«Я не хотела! — оправдалась я. — Просто думала… раз дом бесхозный, может, нам здесь остаться? Навести порядок, обжиться? Лес рядом — ягоды, грибы, травы. Озеро недалеко — рыба будет. Огородик разобьем…» Я обвела взглядом котенка и суриката. «Как вам идея? Зачем нам пыльный город? Если что-то понадобится — сходим, купим. Но дом… дом у нас будет здесь. Согласны?»

Баксик и Лилу, не сговариваясь, синхронно кивнули. Их глаза светились решимостью и тихой радостью.

«Ну вот и отлично, — умиротворенно прошептала я, ласково проводя ладонью по шершавой стене дома. — Значит, и дом у нас теперь есть.» Дерево под рукой словно согрелось от прикосновения, а в ответ старые половицы снизу тихо, по-доброму скрипнули, будто подтверждая: Принимаем.

«Значит, — обвела я взглядом своих верных зверушек, улыбаясь, — у нас начинается Большая Уборка!»

Я выпрямилась, окинув взором просторы, которые предстояло покорить.

Глава 12

«Так, друзья! Понадобятся еще ведра, тряпки... и что-нибудь моющее помощнее. Будем скрести, чистить и отмывать всё – от пола до потолка!»

Бакс копошился в котомке, фыркая от усердия и царапая дно когтями. Он был уверен, что точно помнит, где лежат щетки, но поиски затягивались.

Лилу, наблюдая за этим танцем нетерпения, наконец не выдержала. С сердитым «Пи-пиии!» она ловко ухватила кота за хвост, вытянула наружу и мигом юркнула в сумку сама.

Не прошло и минуты, как из волшебных недр котомки выпорхнул настоящий дождь уборочных сокровищ: тряпки, щетки и пузырек с моющим средством аккуратно приземлились к ногам изумленного Бакса.

Уборку мы начали со спальни. Я решила: раз уж здесь мы спим, значит, надо первым делом навести порядок и дать воздуху свободу. Вооружившись тряпками и метелкой, принялась за дело.

Стены и потолок: пыль клубами поднималась в лучах солнца, пробивающихся сквозь еще грязные стекла, пока я старательно обмахивала каждую балку и угол.

Шкаф: Освободила от старья, вытащила все ящики. Деревянные поверхности, скрытые под слоем грязи, задышали после тщательной влажной уборки, обнажив красивую текстуру дерева.

Кровать: Снова сняла матрас, одеяло, подушки. Вытряхнула их во дворе так, что пыль столбом встала, а затем развесила на солнце – пусть пропитаются светом и ветерком.

Зеркало: Большое, в пол, покрытое мутной пеленой. Сперва в нем отражались лишь расплывчатые силуэты и грязные окна. Но после кропотливой чистки оно ожило! И когда финальным штрихом были вымыты окна, зеркало заиграло, как бриллиант, ловя и умножая потоки солнечного света, заливая комнату искрами и радужными бликами.

На «семейном совете» Лилу торжественно назначили заведующей волшебной котомкой. Бакс, важно вытянув усы, заявил: «Запасы – дело сугубо женское. Да и разбираться в тряпках и юбках – не царское это занятие, от слова совсем».

К вечеру, когда первые тени легли на сияющую чистотой спальню, Лилу, тихонько попискивая от усердия, уже выкладывала на стол припасы для ужина, ревизуя вверенные ей сокровища.

«Ну вот, одну комнату и осилили,» — выдохнула я, устало облокачиваясь локтями на прохладную столешницу. — «Завтра возьмемся за эту».

«А я даром времени не терял,» — важно промурлыкал Бакс. — «Провел ревизию двора. За домом баню отыскал! Правда... там тоже царство паутины да пыли. Придется потрудиться.»

«Бакс, это же чудесно!» — усталость как рукой сняло. Я чуть не подпрыгнула от радости. — «Париться в бане – совсем не то, что с ковшика поливаться! А еще озеро... Только вот, интересно, какие тут зимы? Бывает ли мороз, и насколько лютый?»

«Кто мешает сходить на озеро да у русалок спросить?» — философски заметил кот, запрыгивая на стол. — «Как уберемся, время найдется. Сходишь на светские беседы, раз уж звали.» Его зеленые глаза лукаво блеснули.

Лилу, наша маленькая хозяйка волшебной котомки, уже разложила припасы и внимательно смотрела то на меня, то на Бакса, словно ожидая похвалы.

«А наша Лилу сегодня просто молодец!» — не заставила себя ждать. — «Паутину помогала снимать – вон там, куда мне не дотянуться. Ревизию котомки провела безупречно...» Я поймала ее довольный взгляд. — «Так что запомним: если что-то нужно – говорим Лилу. Есть в котомке – она мигом достанет. Нет – значит, не полезет зря, и сразу ясно: искать надо в другом месте.»

Глава 13

Утром солнце разбудило меня рано. Настойчивый лучик прямо в глаза – спать дальше не получалось. Повернув голову, я уткнулась носом во что-то теплое и пушистое, черно-розовое... От неожиданности резко приподнялась: Кто это?

Рядом, уютно свернувшись калачиком и переплетясь хвостами в один пестрый клубок, сладко сопела знакомая парочка. Лилу лениво приоткрыла один глаз, поймала мою улыбку, тоненько пискнула от удовольствия и принялась теребить лапками Бакса за ухо.

«Да-да, не сплю я, не сплю, — ворчливо проворчал кот, не открывая глаз. — Проснулся уже давно. Просто... лежу. Отдыхаю» Его хвост чуть дернулся, будто отгоняя назойливую муху.

Кофе. Конечно, кофе. Что может быть лучше с утра, когда только и мечтаешь — немного «поколдовать» над чашкой, пока дом ещё дышит снами?

Бакс говорит, что идеальный кофе — тот, от которого пахнет завтраком ещё до того, как открыл глаза. Лилу просто цокает и крутится под ногами. А я варю.

В турку — две ложки молотого кофе. И первое, что важно: турка должна быть идеально сухой. Ни капли воды с прошлого раза. Иначе пенка поднимется слишком быстро и убежит раньше, чем ты успеешь моргнуть. Сухая турка — предсказуемая турка.

Заливаю холодной водой до самого узкого горлышка. Это не прихоть. Холодная вода нагревается медленнее и равномернее, давая кофе раскрыться постепенно, без шока. Если залить горячей — пенка взбесится, убежит, а вкус будет плоским. Холодная вода — это уважение к зерну.

Ставлю на огонь. Дальше главное — не отвлекаться. Смотреть, слушать, ждать. И ложкой не мешать — она убийца пенки и враг аромата.

Как только пенка поднимается плотной шапкой — тут же снимаю. Ни секунды промедления, иначе убежит. А если кофе убежал — значит, думала о чём-то другом. Печь этого не любит. Она вообще не любит суету.

Пенка не поднялась? Значит, или зёрна старые, или огонь слабоват. В следующий раз добавлю щепотку соли. Она не делает кофе солёным, она убирает лишнюю горечь и раскрывает сладость зёрен. Соль — как дипломат: сглаживает острые углы, оставляя только лучшее.

Сахар кладу прямо в турку, перед самым закипанием. Тогда он успевает раствориться в пене, и кофе получается мягким, бархатным, без лишней сладости.

Разливаю по чашечкам — медленно, чтобы гуща осталась на дне.

А самую первую я пью в тишине, пока утро ещё не проснулось до конца.Бакс уже здесь. Сидит рядом, смотрит выразительно. Молчит. Лилу тянет лапки, хочет узнать, что же это такое что так пахнет, и почему я жмурю глаза от удовольствия.

После завтрака каждый занялся своим делом. Бакс, важно подбоченясь, объявил: «Я – на озеро. Рыбалка! И привет твой... русалкам передам, не забуду.» Он гордо вышагнул за дверь.

Я продолжила наступление на грязь. Вооружившись метелкой, вымела пыльные паутины из всех углов, с потолка и стен. Лилу, как верный оруженосец, сновала рядом, подавая тряпки и унося мусор. Деревянный стол и лавку отмыли до блеска, вобравшего солнечные блики. Кресло-качалка заскрипело чисто и по-новому после тщательной чистки.

Затем я открыла массивный сундук – такой глубокий, что в нем запросто поместились бы две меня. Увидев внутри целое сокровище старых вещей, доверила их разбор Лилу: у малышки это получалось удивительно аккуратно и осмысленно.

Самым сложным этапом стала печь. Я отскоблила с нее слои вековой сажи, и, покрытая темной пылью, повалилась отдохнуть в кресло. Оно мягко закачалось подо мной.

«Вот побелить бы ее, — мечтательно вздохнула я, глядя на закопченную печь. — Совсем бы другим стал вид... Лилу, солнышко, не припоминаешь ли в нашей волшебной котомке чего-нибудь для побелки?»

Малышка на мгновение замерла, наклонив голову. Потом решительно нырнула лапками в сумку. Не прошло и пары секунд, как она торжествующе вытащила оттуда увесистый бутыль, доверху наполненный ослепительно белой смесью.

Вскочив, я захлопала в ладоши от восторга, чем изрядно удивила Бакса, как раз входившего в дом с настороженно поднятым хвостом.

«Что случилось-то? Клады нашли? Жемчуга, алмазы?» — поинтересовался он, уши нервно подрагивали.

«Нет, Баксик! В котомке нашлась смесь для побелки! — закружилась я на месте, не в силах сдержать радостных притоптываний. — Теперь наша печка будет белая-белая, как снег!»

Кот наблюдал за моим танцем, явно сбитый с толку. Хорошо еще, лапой у виска не покрутил — ограничился лишь выразительным подергиванием усов. Лилу же сияла всеми своими острыми зубками: эта маленькая женщина прекрасно понимала, как важен уют в родном гнездышке.

«Между прочим, — перевел тему Бакс, лениво растягиваясь на прохладном полу возле будущей белоснежной печи, — привет твой передал... и рыбу приволок. На крыльце. Русалки не поскупились — дали такую махину, что больше меня!» Его хвост горделиво взметнулся. — «ООООчень удивились, скажу я тебе. Видела б ты их глаза, когда ляпнул, что мы тут, в избушке, осели...»

«Ну... — осторожно повела я кисточкой, стараясь не капнуть, — не мудрено удивиться. Мы же собирались идти дальше... А тут — раз! И остались. Я б тоже глаза округлила.» Побелка ложилась ровно и послушно, матовым молочным слоем. Печь прямо на глазах преображалась, сбрасывая вековую черноту и сиротливость, становясь светлым ядром комнаты.

Глава 14

На крыльце, ослепительно поблескивая на солнце влажной чешуей, лежала рыбина. Не просто большая – исполинская, в пять кошачьих размеров самого Бакса! Я присела рядом, осторожно протянув руку, но не касаясь. «Бакс, милый… – выдохнула я, округлив глаза. – Как ты умудрился притащить такую махину?»

Кот, слегка вывалянный в пыли, важно восседал рядом со своим трофеем. Он медленно моргнул своими изумрудными глазами, выдержав паузу для драматизма: «Как?.. С огромным трудом. – Его усы дернулись. – С перерывами. По земле». Ну да, один бок рыбы был заляпан травой и грязью, а чешуя местами слезла до розовой кожи – явные следы героического путешествия волоком.

«Лилу, солнышко! – обратилась я к сурикату, которая уже вертелась рядом, заинтригованная. – Возьмешься рыбку почистить?»

Лилу радостно закивала, заливисто запищав. Ее блестящие глазки с явным восторгом скользнули от меня к Баксу. Тот же, игнорируя всеобщее восхищение, с преувеличенным тщанием вылизывал примятую шерсть на той самой лапе, которой, похоже, и толкал свою добычу.

Лилу, усевшись у крыльца, ловко орудовала крошечными коготками над блестящей чешуей.

Она, не отрываясь от работы, усердно попискивала, явно пытаясь что-то поведать Баксу сквозь шуршание чешуи. Кот же, блаженно развалившись на теплых досках, совершенно игнорировал ее болтовню. Он прищуривал изумрудные глаза, лениво следя, как золотистые лучи солнца крадутся по двору.

Рыбка. Жареная рыбка — я всегда любила её больше мяса.

Деловито фыркнув, Лилу притащила добычу и выложила передо мной: чистая, почищенная, готовая к делу. Оставалось только довести до ума.

Я распотрошила, разделила на аккуратные куски, достала из укромного угла сковороду — ту самую, что мы недавно отвоевали у печной сажи в праведном бою. Разложила рыбку, полила золотистым, пахучим маслом и отправила в печь.

Пара хитростей, без которых у меня рыба не получается: во‑первых, соль — крупная, прямо перед печью, чтобы корочка была хрустящей. Во‑вторых, если масло чуть-чуть прогреть перед тем, как поливать рыбу, оно глубже пропитает каждый кусочек. В-третьих, никогда не открываю печь в первые десять минут — резкий перепад температуры может испортить всю нежность.

Запахи поплыли по дому уже минут через десять. Такие, что устоять невозможно.

Бакс сидел рядом с печкой, прикрыв глаза и медитировал с урчанием. Иногда чуть приоткрывал один глаз — проверить, не сбежала ли рыба. Лилу носилась туда-сюда и взволнованно попискивала: её вклад в ужин был неоценим, и она это помнила.

Я посмотрела на них, на сковороду, на золотистые бока рыбы — и поняла: дожаривать до конца мы, кажется, не успеем. Съедят прямо так, полусырую.

Но всё-таки дождалась. Рыба запеклась ровно настолько, чтобы хрустеть корочкой и таять внутри. Я быстро ободрала картошку в мундире, заботливо припасённую в волшебной котомке, и вывалила всё на большое блюдо.

Мы ели молча. На свежем воздухе, у крыльца, под вечернее стрекотание сверчков.

Еда на свежем воздухе — это всё-таки что-то особенное.Воздух густел от спокойствия. Птичий пересвист в кронах деревьев, ласковый шепот ветерка, едва шевелившего листву – все дышало умиротворением.

«А… что… завтра-то чем занимаемся?» – разомлевший Бакс лениво повернул ко мне морду, не открывая глаз до конца.

Я присела на ступеньку, подперев подбородок, и с улыбкой наблюдала вокруг. «Думаю, траву вокруг дома поубрать, – ответила я. – Глядишь, за ней что-нибудь интересное да нужное притаилось».

«Пррравильно… пррравильно говоришь…» – замурлыкал Бакс, еще сильнее жмурясь от солнца. «Там… вон… за той травой… вроде куча дров лежит… Я туда сильно не лазил… колючки там…» Его голос становился все тише и ленивее, словно таял в теплом воздухе.

— Помогите! –полный ужаса детский голос забился где-то совсем рядом, за деревьями. – Помогите, кто-нибудь!

Сердце екнуло.

— Кто там?! – крикнула я, вздрогнув и вскинув голову в сторону леса.

На нашу полянку перед домом, отчаянно продираясь сквозь густую стену плакучей вербы, вывалился мальчишка. Лет восьми, не больше. Весь в царапинах от колючих веток, штаны в грязи по колено.

— Тетенька! – захлебываясь всхлипами и размазывая по лицу потоки слез и соплей, он вцепился в меня испуганным взглядом. – Там... там мой братик... маленький... в трясину провалился! Помогите!

Глава 15

«Болото?! – вырвалось у меня, ледяная волна страха сковывая грудь. – Рядом с домом?!» Я в упор смотрела на мальчишку, не веря и пытаясь осознать этот кошмар.

«Да! Совсем близко! – захлебнулся он, судорожно хватая меня за рукав. – Пожалуйста, скорее!»

Мгновение на раздумья. Рванувшись к крыльцу, схватила ведро (с привязанной к ручке веревкой!) и топор, сиротливо лежащий на крыльце.

«Веди! – бросила резко, уже врываясь в чащу следом за ним. – Где?!»

Наша маленькая спасательная группа – я, задыхающийся мальчик, Бакс (мелькнувший тенью сбоку) и Лилу (цепко вцепившаяся мне в плечо) – буквально прорвала стену кустов. Через 15 мучительных минут мы вывалились на зловещий край болота.

«Где он?! – выдохнула я, горло перехватывало от бега и ужаса. – Не вижу!»

«Там! – мальчишка, всхлипывая, тыкал дрожащим пальцем. – За березой кривой! По кочкам!»

Рванула в указанную сторону. И увидела: из черной жижи торчала лишь голова малыша, глаза – огромные, бездонные лужицы ужаса. Топь уже затягивала его с мерзким чавканьем.

Перепрыгивая с кочки на кочку, я добралась до березы-указательницы. Сердце упало: веревки с ведра – КАТАСТРОФИЧЕСКО не хватало!

Огляделась в панике... Взгляд упал на топор в руке. БЕРЕЗА!

Перекинув косы с груди за спину, со всей яростью отчаяния, с рваным воплем, обрушила топор на толстую нижнюю ветку! Древесина с треском поддалась с первого удара. Швырнула ветку в трясину. «Хватайся! – орала я, видя, как он бессильно шевелит пальцами практически у самой ветки. – ХВАТАЙСЯ!» Но рука была далека, а голова уходила под черную гладь, оставляя лишь пузыри на месте рта...

Отчаяние перешло в бешенство — липкое, чёрное, ударившее в голову ледяной волной. Я тряхнула обрубок ветки, сжав его так, что кора хрустнула, впиваясь в ладонь:

— Короткая?! Да ты СЕЙЧАС нужна ДЛИННАЯ! Слышишь?! ПОМОГИ!

И ветка вздрогнула.

В одно мгновение — резкое, живое движение —метнулась вперёд, удлиняясь, вытягиваясь, будто змея, почуявшая добычу. Прямо к тонущему. Прямо туда, где вода смыкалась над головой. В тот же миг Лилу – крошечная молния! Перебирая лапками по удлинившейся ветке, она метнулась к ребенку! Вцепилась коготками в его волосы, дернула изо всех сил! А потом зло куснула его в нос!

Ребенок вздрогнул, инстинктивно вздернул голову и вдохнул воздух вместо топи, собрав последние силы, выдернул руку из жижи, вцепившись мертвой хваткой в подаренную магией ветку!

Глава 16

Лилу, моя маленькая проворная помощница, возвращалась по скользкой, полупогруженной ветке – обратно. Она старалась быть осторожной.

И вдруг – короткий, обрывистый писк. Лилу. Её лапка ступила на участок коры, густо измазанный черной, маслянистой слизью. Она пошатнулась, тонкие лапки беспомощно взметнулись в воздух, пытаясь поймать равновесие. Сердце мое сжалось в ледяной ком. "Лилу! " – крикнула я, уже понимая, что поздно.

С глухим ХЛЮПОМ она исчезла. Не просто упала – ее поглотила жижа. Черная, вязкая, пузырящаяся трясина сомкнулась над ней с пугающей, неумолимой силой. Холодный ужас пронзил меня, как нож.

"Лилу! Лилу!" – мой голос сорвался, полный животного страха за моего маленького суриката, за это хрупкое существо, которое уже успело стать частичкой моего сердца, моего дома.

Моя душа рвалась на части, Лилу или не знакомый малец. Выбор. Это не было выбором. Это было отрезание живого куска сердца.

Потянуть ветку — спасти мальчишку, но не успею помочь Лилу. Рвануться в трясину — возможно, успеть схватить суриката. Но тогда ветка не выдержит ... и ребенок исчезнет в черной пасти болота навсегда.

И тут раздался вопль.

Вопль ярости, переходящей в безумие, рвущийся из самой глубины кошачьей глотки – звук, от которого стыла кровь и цепенели мысли. Шерсть Баксика, обычно лишь слегка лохматая, встала дыбом, делая его вдвое больше, диким и невероятным. Глаза вспыхнули двумя безумными фосфоресцирующими пятнами. В них не было ни капли привычного ленивого любопытства – только первобытная ярость защитника, чью стаю тронули.

"МЯЯЯЯУРРРРРРГХХХХ!!!"

Он метнулся по ветке, как черная молния, и вцепился задними лапами в самую ее основу. Все его тело, напряглось до предела. Передние лапы с когтями, внезапно казавшимися длинными, как кинжалы, яростно загребали вонючую жижу. Брызги черной, пахнущей грязи летели во все стороны, пачкая его взъерошенную шкуру. Он тянулся, вытягиваясь в струну, рычание не прекращалось – низкое, вибрирующее, полное смертоносной решимости, на которую я бы никогда не подумала его способным.

"Грррр-ХХХААААРРРРРР!"

Его коготь – чудом! – зацепил Лилу! Он ухватился! Обнажив острые клыки в оскале, Бакс начал тащить. Ветка под ним трещала, прогибалась дугой. Я видела, как Лилу, почти полностью скрытую черной жижей, лишь на мгновение показала мордочку – глаза дикого ужаса, рот, полный грязи. Бакс, не раздумывая, впился зубами ей в загривок. Он тащил ее волоком, как добычу, но добычу, которую нельзя упустить.

"Тяни, Бакс! Тяни!" – кричала я.

Каждый сантиметр был битвой. Бакс хрипел, его глаза не отрывались от Лилу. Наконец, ее передние лапки, и вот – вся она, покрытая липкой, зловонной чернотой, была вытащена на относительно твердый участок ветки у самого берега. Бакс, тяжело дыша, содрогаясь всем телом, все еще держал ее за загривок, его взгляд, полный безумия, медленно возвращался к привычному ленивому огоньку.

Срубленная ветка в наших руках с мальчишкой начала укорачиваться, тяня за собой малыша. Дотянувшись до ребенка схватила его за руку и вытащила на твердую почву. Мои пальцы, сами дрожащие от усилий и холода, торопливо ощупали маленькое тельце. Малыш бился в моих руках мелкой, неудержимой дрожью – ледяной озноб смешивался с глубинным страхом, что все еще цепко держал его. Бедный...

Я подняла взгляд на старшего мальчишку, который стоял, тяжело дыша и пытаясь вытереть грязь с лица. Вопрос зрел внутри, набирая силу вместе с холодком тревоги, пробежавшим по спине.

«Слушай... а где вы, собственно, живете-то?» — спросила я, стараясь сделать голос мягче, но сомнение уже окрашивало слова. Брови сами собой поползли вверх. — «Что вы вообще делали в этой... глуши? На болоте?»

«Так наше село… оно недалеко тут…» – пролепетал мальчишка сквозь всхлипы, снова вытирая размазанные по щекам грязь и слезы грязным подолом рубахи.

«Недалеко?! – едва сдержала я вспышку усталой злости, ощущая, как ноет каждая мышца. – Да это же добрый день ходу!»

«Да нет же! – замотал он головой, шмыгая носом. – Это… это если по большой дороге – тогда да, и то не день, а так часиков 5 пешком, на подводе то за 2 с половиной доехать можно… А если напрямик, через чащобу… – Он сделал глубокий, сдавленный вдох. – Примерно час, не больше! Мы с Ением… – голос его задрожал при имени брата, – …по ягоды пошли. А потом… огоньки увидели… Красивые такие… Холодным светом играли… Думали, поймать… Побежали за ними… И… и вот…» Он безнадежно махнул грязной рукой в сторону топи, где еще пузырились следы недавнего кошмара.

Помолчав, он поднял на меня мокрые, полные безмерной благодарности глаза:

«Тетенька… Спасибо… – прошептал он, еще раз шмыгнув. – Что братишку… вытащили…» Его взгляд невольно скользнул к дрожащему мальчонке у моих ног – к Ению, который все еще тихо всхлипывал, прижимаясь к теплу.

Глава 17

Злость, клокотавшая в жилах, отступала, уступая место всеобъемлющей усталости. Каждая мышца ныла.

«Лилу… солнышко…» – шепнула я, опускаясь на колени рядом с грязно-розовым комочком. – Как ты, девочка моя бесстрашная?» Сурикат медленно приоткрыла глазки. Они все еще блестели от испуга, но в ответ она слабо ощерила крошечные зубки – попытка улыбки, знак: я жива, держусь.

Рука сама потянулась к черной, взъерошенной тени рядом. «Баксик… – голос мой сорвался на ласковое. – Маленький мой… мужчина моей мечты… а ты как?» Пальцы осторожно коснулись влажной, запачканной шерсти. «Норррмально… – хрипло выдавил он, не открывая глаз. – Норррмально…» Но его бока все еще судорожно вздымались.

«Ну… тогда… – я с усилием поднялась, опираясь на колено. – Дружно встаем. И… потихоньку… домой. В гостях хорошо, а дома…» Я бросила усталый взгляд на зловещее болото, на кривую березу. – …и то правда. Мы тут засиделись в этом… «уютном» месте. Хотя…»

Ноги сами привели меня к березе. Рука легла на свежий, белесый срез – рану, нанесенную моим топором. «Прости…» – шепнула я, прижавшись лбом к шершавой коре. «Прости за боль…..»

Теплая волна покатилась от сердца к ладоням. Серебристый свет, нежный, как лунные нити, заструился по пальцам, обволок срез. Под ним древесина заживала на глазах, срез сглаживался, покрываясь тонкой, молодой корой. Магия лилась легко, как дыхание – отдача за искреннее раскаяние.

За моей спиной раздался тихий кошачий выдох. Я обернулась: у Бакса брови ушли под самые уши, а усы торчали, как растопыренные иголки ежа. Мальчишка старший же смотрел на чудо широко открытыми глазами, но… без тени удивления. Любопытно…

«Все! – голос прозвучал тверже, приказ возвращал к реальности. – Теперь – по кочкам. Домой. Быстрее. Тут темнеет, и холодает.»

Я подхватила дрожащего малыша – Ения – и усадила его к себе на спину, его тонкие ручонки вцепились мне в шею. Бакс, все еще недовольно фыркая, но покорно опустив уши, взгромоздился на плечи старшему мальчишке как черный, мокрый воротник. Лилу же старший брат бережно прижал к груди, обернув подолом рубахи – крошечный, но драгоценный груз. И так, странной процессией, мы двинулись в обратный путь – по кочкам.

И снова – крик! Казалось, этот бесконечный кошмар нарочно не отпускает нас. Какой-то день сурка. Я резко обернулась, едва удержав равновесие под тяжестью малыша на плечах. И застыла. Из черной, хлюпающей топи, вылезла длинная страшная рука. Длинные, кривые когти впились в ногу старшего брата, стоявшего на кочке.

Что-то внутри меня –СЛОМАЛОСЬ. Закипела не злоба –, всесокрушающая ЯРОСТЬ. В внутри меня проснулся ВОИН!

«НЕ ТРОНЬ ЕГО!» – ревущий вопль вырвался из моей груди, сотрясая воздух. Я рухнула на колени на шаткую кочку, чуть не опрокинувшись в жижу с ребенком, что держался за шею. Но пальцы судорожно сжали топорище. Время замедлилось. Со свистом, вобравшим в себя всю мою ярость топор обрушился вниз! Лезвие встретило кость с мерзким хрустом – и черная длань, перерубленная в запястье, бессильно шлепнулась в трясину.

По болоту прокатился леденящий душу СКРЕЖЕТ. Топь взбурлила зловонной жижей, выплевывая пузыри гнева.

Я вскочила, топор, обагренный черной слизью, поднялся в яростном жесте. Голос мой гремел, нечеловеческий, наполненный силой древних лесов и холодной яростью чистой силы:

«ЕЩЕ ОДНА ПОПЫТКА ТРОНУТЬ ИХ – ИЛИ МЕНЯ! И КЛЯНУСЬ КОРНЯМИ ЗЕМЛИ, ВАШЕ ПРОКЛЯТОЕ БОЛОТО Я ВЫСУШУ ДО ПОСЛЕДНЕЙ КАПЛИ! ДО КАМНЯ! ДО ТРЕЩИН В ИСКОРЕЖЕННОЙ ЗЕМЛЕ!»

Топор в моих руках ВСПЫХНУЛ ОСЛЕПИТЕЛЬНЫМ СЕРЕБРЯНЫМ ПЛАМЕНЕМ, жгучим и чистым. Он резал мрак болота, оставляя за собой дымящиеся полосы на воде. Свет лился из моих ладоней, окутывая оружие, меня, испуганных детей – создавая кокон неистовой защиты.

Тишина. Глубокая, гнетущая, полная невысказанной злобы... но ТИШИНА. Трясина замерла. Пузыри схлопнулись. Даже туман над ней перестал клубиться.

«Идем, – прошипела я, звук резкий после рева. Пламя на топоре погасло, оставив лишь тусклое свечение на лезвии.

Глава 18

С большим трудом, ломая на пути ветки, цепляясь одеждой и волосами за репяхи мы доплелись до дома. Буквально рухнули на крыльцо. Малыш (Ений), Лилу и Бакс мгновенно растеклись по доскам – живые комочки грязи и усталости. Мы со старшим мальчишкой просто повалились спиной на перила, не в силах пошевелиться. Солнце кренилось к горизонту.

«Так… – голос мой прозвучал хрипло, обращаясь больше к сумеркам, чем к кому-то конкретно. – А что теперь с детьми? Их же дома хватятся… Родители, наверное, с ума сходят от волнения…» Я бессильно покачала головой.

И тут – движение. Моя маленькая розовая (точнее, грязно-бурая), Лилу, с тихим стоном поднялась. Шатаясь, как пьяная, она побрела в дом. Пару минут оттуда доносилось шуршание и легкий звон стекла. Сурикат выкатилась обратно, сжимая в лапках небольшой пузырек, наполненный мутной, грязно-зеленой жидкостью, в которой пузырилось что-то непонятное. Она ткнула им в мою сторону и сделала выразительный жест лапкой ко рту: Пей!

Пальцы плохо слушались, но я с трудом откупорила склянку. Запах ударил в нос – густой, землистый, с оттенком гниющих кореньев и чего-то… электрического. Зажав нос, я глотнула тягучей, противной жижи. Горло тут же сжал спазм, но я лишь откинула голову на перила, закрыв глаза, ожидая… чего?

Через минуту по жилам разлилось странное тепло. Словно теплая волна, она смыла усталость, наполняя мышцы почти неестественной бодростью. «А-а… – вырвалось у меня, глаза широко распахнулись. – Так вот для чего этот «волшебный» эликсир!» Я вскочила на ноги, ощущая прилив сил.

Быстро отмерив по глотку: Баксу (который фыркнул на запах, но слизнул жидкость с характерным кошачьим «бр-р-р»), Лилу (она жадно лизнула капли с края), старшему мальчику (он поморщился, но глотнул, подчиняясь моему взгляду). Младшему пришлось аккуратно разжать челюсти и влить зелье по капле – он проглотил рефлекторно. Эффект не заставил себя ждать: дрожь прошла, глаза прояснились, тела медленно, но верно оживали.

«Значит, так! – моя команда прозвучала уже с новой силой. Я поднялась во весь рост, глядя на закат. – Теперь, дружно и без промедлений, провожаем вас домой. Ваши родители, я уверена, уже на грани.»

Добрались мы не скоро. Мальчишки то и дело спотыкались о корни, останавливаясь, чтобы вглядеться в темноту, – дорогу домой знали лишь смутно. Когда же чаща наконец расступилась, открылась картина, резко контрастирующая с лесным мраком: в селе, горели огни. Не просто в окнах – факелы и фонари пылали на улицах, заливая светом каждую улицу. Большая толпа теснилась у крайнего дома, и в воздухе висело напряженное гудение тревоги.

Первым нас заметил мужчина – настоящий медведь в человечьей одежде. «Евстей! Ений!» – его радостный рёв, полный немыслимого облегчения, разорвал ночную тишину. Он ринулся вперед, сметая все на пути, и в следующий миг уже сжимал в своих могучих объятиях обоих сыновей, подняв их с земли, как перышки. Тут же к ним прильнула моложавая женщина – их мать. «Сыночки! Родные мои! – всхлипывала она, осыпая мальчиков поцелуями, смешанными со слезами. – Где ж вы пропадали? С ног сбились, искавши вас!»

«Ваши?» – резко, перекрывая гомон, спросила я, глядя на родителей. Голос был хриплым от усталости и дорожной пыли.

«Наши! Наши, родные!» – заголосили они в унисон, а толпа вокруг взорвалась смешанными возгласами облегчения и радости.

Я сделала шаг вперед, привлекая внимание. «Ругаться – ругайте, – произнесла я четко и громко, глядя родителям прямо в глаза. – Но ремня – ни-ни. Физически – не трогать. Сегодня они натерпелись страху по горло. – Мой взгляд скользнул по бледным, испуганным лицам мальчишек. – Пусть сами все расскажут. А главное – внушите крепко-накрепко: никакие «красивые огоньки» не стоят их жизней. К болоту – ни шагу! Ясно?»

Не дожидаясь долгих заверений, я махнула рукой в сторону темного леса, откуда мы пришли: «А мне еще обратная дорога. Доброй ночи.» И, не оглядываясь на шумную толпу и счастливые объятия, развернулась и зашагала прочь, растворяясь в ночи так же стремительно, как и появилась.

Глава 19

Утром я открыла глаза... и невольно улыбнулась. Рядом, как водится, в последнее время, спали в обнимку два грязевых чудища – Бакс и Лилу. Мы все рухнули на пол прошлой ночью: сил даже на купель в ведре не осталось.

Поднявшись, побрела в соседнюю комнату. Подошла к зеркалу... и ахнула.

«Мать моя женщина! – вырвалось шепотом. – Да я ж чистая кикимора болотная! Эта прическа… – я ткнула пальцем в хаос из кос, давно превратившихся в гнездо для всего, что болото сочло достойным. – Она достойна королевского бала! Высшее общество просто обомлеет от восторга!» Зеленые лоскуты тины прятались среди спутанных прядей, ветки и сучья торчали, как трофеи безумного путешествия, лицо было разрисовано грязью и царапинами.

Снизу донеслось тихое, но отчетливое хихиканье. Лилу, лежа на спине, зажмурившись, прикрывала глаза лапками, а бока ее мелко тряслись от смеха.

«Ну что ж, – вздохнула я, все еще изучая в зеркале последствия вчерашнего подвига. – Тебе, солнышко, тоже не занимать великолепия.» «Эй! Хозяюшка!» – рык зверя не известной породы, резкий и требовательный, пробился с улицы сквозь стену.

«Боже… – проворчала я, отрываясь от созерцания собственного великолепия. – Это еще что за зверь? Не дом – проходной двор какой-то! И где мой обещанный уютный заброшенный уголок?!» С неохотой, но уже направляясь к крыльцу, я мысленно готовилась к худшему.

На крыльце меня ждал знакомый «медведь» – отец вчерашних смельчаков. Рядом стояла подвода, доверху нагруженная. «Здравствуйте», – кивнула я, стараясь не обращать внимания на свой вид кикиморы.

«И тебе здравия, хозяюшка!» – пробасил мужчина, снимая шапку и комкая ее в могучих руках. Голос его гремел, но в глазах читалась искренняя, почти детская робость.

«С чем пожаловали, уважаемый сосед?» – спросила я, нарочито вежливо, но с едва уловимой усмешкой в уголках губ. Ну вот, началось…

«Да вот же… – он растерянно ткнул толстым пальцем в сторону подводы. – Отблагодарить хотим… я да хозяйка моя… За сынков наших. За спасение.» Он двинулся к повозке, намереваясь начать выгружать короба и ящики, словно разворачивая лавку на моем крыльце.

«О-о-о-о!» – возмущенно вскинула я руки. – Уважаемый. Это еще что за выставка богатств?»

«Так… отблагодарить же…» – пробормотал он, чуть заикаясь, смущенно почесывая затылок и заметно сбавив громкость. «Да, да, я поняла – благодарность, – кивнула я, смягчая тон. – Только почему… столько? Весь воз?»

«Да сынки-то вчера, как пришли… – лицо его озарилось теплом при воспоминании, – всю ночь напролет рассказывали! И про малого из трясины, и про дерево волшебное, что ты исцелила… и про кисть топьника , что схватила за ногу. И про сил даденных, чтоб до дому добрести… Да как ты за нас, родителей, переживала и практически ночью повела сорванцов домой!» Он выдохнул, собираясь с мыслями. «А у нас… ведьмы, целителя рядом давно нету. В город – дня три пути на подводе, коли погода. Всё село… Решили – подношение тебе. Знак… чтоб не гневалась на дураков малых…» Он запнулся, сглотнул, и добавил, глядя мне прямо в глаза с внезапной надеждой: «И… в надежде… что останешься ты тут. Не уедешь. Помощь твоя… она нам как дождь после засухи нужна.»

«А-а… – вырвалось у меня, и я окинула взглядом горы коробов. – То есть это… от всех? От всего села?» Мысль о гниющей пище заставила меня понизить голос до шепота: «Надеюсь, там не скоропортящееся? Я одна тут… всего не осилю…» «Не-не, хозяюшка! – замахал он руками, словно отгоняя саму мысль. – Мы ж не глупые! Припасы есть, да – те, что лежат: мука крупа, сало соленое… Мёду бочонок – тот и вовсе вечность простоит! Остальное – не съедобное, но нужное: холстина, шерсть овечья, носки теплые вязанные бабы положили, да всякой женской теплой одежды… Да всякая всячина, что в хозяйстве сгодится.»

Махнув рукой в знак согласия, я уселась на краешек крыльца, подперев щеку ладонью. Куда складывать это богатство? Мысли путались от усталости и неожиданного изобилия.

Медведь, вопреки своей медвежьей комплекции, задвигался с удивительной проворностью. «Разгружу вот тут, хозяюшка, – пояснял он, аккуратно ставя короба возле крыльца. – Продукты – с этой стороны. А тут – остальное. Так тебе легче будет разбирать. Может, что-то сразу внутрь занести?» Он вопросительно посмотрел на меня.

Я оторвала взгляд от груды добра и пожала плечами. «Понятия не имею, мил человек. Я тут всего четвертый день. Половину углов еще не осмотрела.» В голосе звучала растерянность.

Он замер на мгновение, окинув меня и дом оценивающим взглядом. Покачал головой. «Завтра с утра приеду – не один. Крыльцо подлатаем, крышу глянем, может где прохудилась. Да и вообще… осмотримся, чем еще помочь можно.» Согласно кивнув спросила: «Как звать то тебя, а то как-то не удобно, соседи вроде». «Михась я» ответил широко, улыбаясь мужчина. Я кивнула и протянула ему руку «А я Лея».

«Михась, коль уж ты такой мастер на все руки….вон там банька Посмотришь, если не трудно, грязные мы, искупаться бы, да не знаю с какого бока к баньке то подходят»

«Да что там трудно-то, Леюшка! – махнул он рукой, будто отмахиваясь от пустяка. – Сейчас гляну!».

Лея!» – донесся голос Михася со стороны бани. Мои хвостатые домочадцы, к тому времени уже проснувшиеся и пристроившиеся рядом на крыльце, встрепенулись. Посмотрев друг на друга, они гуськом двинулись на зов к широко улыбавшемуся мужчине.

Пока я размышляла, сидя на крыльце, Михась успел выкосить траву перед баней и вокруг нее. Приоткрыв дверь, он махнул нам рукой: «Заходи, смотри!» Внутри пахло свежей щепой и деревом. «Дров я тут наложил, – пояснил Михась, указывая на аккуратную поленницу у печи. – Из твоей запасной поленницы за домом взял. Воду тоже принес – две кадки полные из родника залил. Там же, за домом течет, поди и не знала?» – лукаво блеснул он глазами. Я только удивленно кивнула.

«Вот, как захочешь купаться, – продолжил он, похлопывая по печке. – Дровишки разожги, подкидывай понемногу. Как жар станет в самый раз – парься на здоровье!»

«Спасибо, Михась! Огромное спасибо! – не удержалась я, подпрыгивая от радости. – А то пришлось бы, наверное, на озеро тащиться!»

Лицо мужчины вдруг стало серьезным. «А вот на озеро не ходи». Увидев мое изумленное выражение, он пояснил твердо: «Там русалки живут. Утащат». «Куда ж они меня утащат-то, Михась? – засмеялась я, не веря. – И зачем я им сдалась? Пару дней назад купалась с ними – и ничего!»

У Михася от изумления округлились глаза, и он замер на месте. «Значит… не трогают тебя… Признали…» – прошептал он, будто осознавая что-то важное. «Значит что-то чуят… Боятся тронуть-то…» – задумчиво протянул медведь, вглядываясь в меня с новым, почти благоговейным интересом.

«Ты это, хватит тут задумываться над ненужными вещами! – проворчала я, махнув рукой, чтобы развеять его мистические мысли. – Тебя поди уж дома ждут не дождутся!»

«А и вправду… задержался чуток, – спохватился мужчина. – Пора домой.» Подойдя к лошади, он привычно похлопал ее по холке. Потом обернулся ко мне:

«Ну, до завтра, Леюшка. Приеду, как обещал. Отдыхайте, купайтесь…» Легкая улыбка тронула его губы. Он ловко вскочил на подводу, тронул вожжами – и тронулся в обратный путь, оставив меня на пороге моего внезапно ожившего дома с целой горой новых вопросов и подарков.

Глава 20

Затопив баньку по науке Михася, мы с Лилу с наслаждением искупались. Для суриката я приспособила деревянный ковшик – он стоял на лавке, как идеальный мини-тазик. Тщательно промыла ей шерстку теплой водичкой, а потом укутались в полотенце. На пороге бани, я позвала:

«Бакс! Твоя очередь!»

Из-за угла показалась черная морда. Глаза кота сверкнули праведным гневом. «Ты предлагаешшшь мне… КУПАТЬСЯ?!» – зашипел он, шерсть на загривке встала дыбом. Настоящий «маленький порося» в предвкушении казни.

«Предлагаю, предлагаю! – закивала я, делая шаг вперед. – Вылизать всю эту благодать тебе будет ой как не просто. А я – потихонечку, аккуратненько… Смотри, как болотная жижа засохла – прямо панцирь!» Не дав опомниться, я ловко подхватила кота под живот.

Бакс превзошел сам себя. Растопырив все четыре лапы, он орал громче фазана в самом разгаре брачных игр. Цеплялся когтями за каждый косяк, за дверной проем, пока я несла его, словно бурный ураган, в парилку.

«Ну чего орешь, как резаный? – ворчала я, усаживая воющую тушку на лавку. – Чуть-чуть водички… Быстренько!» Полила теплой водой – вопль стал на октаву выше. Намылила его целиком, пальцами осторожно прошлась по шерстке, выковыривая застрявшие колючки и комки грязи. Ополоснула. Намылила еще раз, пожамкала пену у корней шерсти (Бакс издал звук, похожий на предсмертный хрип), и тщательно смыла.

Завернула мокрого, обиженного, но уже чистейшего кота в полотенце и вынесла в предбанник. Там нас ждала Лилу – умиротворенная и довольная, выглядывающая из-под своего полотенчика с явным любопытством к страданиям собрата.

Вытерла Бакса и отпустила. «Ну вот! Теперь все чистенькие. Сушитесь».

Одевшись в чистое белье и простую рубаху (пахнувшую сушеными травами – спасибо деревенским женщинам и их узелкам!), я почувствовала себя заново рожденной. Живот предательски заурчал.

«А теперь, мои чистые зверушки, – объявила я, подходя и присаживаясь на корточки перед внушительной горой продуктов, – давайте-ка разберем наши гостинцы! Что нам добрые люди прислали?»

Поужинали мы на славу. Щедрые припасы от селян не знали недостатка – стол ломился от разносолов. Особенно всем пришлись по вкусу копченая курочка с хрустящей золотистой кожицей и нежная дымчатая рыбка. «Спасибо тем мастерицам-хозяйкам, что так умеют готовить», – подумала я с искренней благодарностью. Убрали со стола, вымыли миски – и наступило время чистой благодати.

Вытащили на крыльцо большой матрас, завалили его подушками. Улеглись втроем: я, пристроившаяся поудобнее, Лилу – свернувшаяся теплым комочком у меня под боком, и Бакс – умостившийся в ногах, мурлыча остатки обиды и сытости. Никто не собирался специально засыпать так рано – просто закрыли глаза, вдыхая чистый ночной воздух, пахнущий травами и дымком… А следующий миг помнили уже только звезды, мерцающие над нашим тихим, наконец-то обретенным домом.

Глава 21

Солнечный луч, настырный, как пчела, упорно лез прямо в глаз. Я недовольно буркнула и повернулась на другой бок… И тут же носом уткнулась во что-то теплое, мягкое и невероятно пушистое. Пахло травами и солнцем. И тут же – «Апчхи!» Сон сбежал мгновенно, как перепуганная мышь.

Открыв глаза, я узрела источник своих бед: моя любимая пушистая парочка устроилась прямо перед моим лицом. Они спали, причудливо переплетясь хвостами и лапами, как два живых клубка шерсти – один черный и ворчливый, другой розоватый и безмятежный.

Я невольно улыбнулась этому хаотичному теплу.

«Ну вот, – послышалось сонное, но исполненное глубочайшего негодования ворчание из черного клубка. – Ни себе поспать, ни людям…» Бакс приоткрыл один изумрудный глаз, полный укоризны. «И когда ты уже научишься спать спокойно, не устраивая землетрясений носом?» Он попытался выдернуть лапу из-под Лилу, но та лишь крепче прижалась.

«Лилу! – фыркнул он, окончательно теряя остатки сна. – Твой хвост! Он у меня в носу! Убери свою метелку, оглоедка!» Ворчливый клубок зашевелился, грозя развязаться и обернуться полноценным утренним скандалом. Лилу лишь шире ощерила зубки в безмятежной улыбке, туже обвив хвостом лапы Бакса, будто пушистым якорем.

«Ну что ж… – вздохнула я, поднимаясь и потягиваясь, чувствуя, как скрипят уставшие, но довольные мышцы. – Раз все бодры и веселы – подъем! Не удивлюсь, если соседи из деревни нагрянут с первыми лучами.»

Позавтракали остатками вчерашнего щедрого ужина – их с лихвой хватило бы еще на обед и ужин. Припасы аккуратно убрали в прохладный уголок – благодать!

«Лилу, солнышко, – обратилась я к сурикату, уже копошащемуся рядом. – В котомке поищи что-нибудь… приличное. Рубаха – не лучший наряд для встречи гостей, тем более деревенских мужей.» Я лукаво подмигнула.

Лилу с характерным писком нырнула в котомку. Через мгновение оттуда одно за другим вылетели:

Брюки свободного кроя – объемные в бедрах, плавно сужающиеся к низу, с аккуратными манжетами и накладными карманами цвета нежной лаванды;

Туника оттенка сочных вишневых бутонов – со спущенными плечами-фонариками, легким приталиванием под грудью, длиной чуть выше колен и кокетливыми разрезами по бокам;

Обувь – что-то среднее между мягкими замшевыми туфлями и лоферами, глубокого фиолетового оттенка.

И платок — нежный, тонкий, цвета утреннего неба. Он мягко обвивал голову, надежно скрывая кончики ушек, чуть выглядывавшие из-под волос, и ту самую прядь цвета осеннего пламени, что выбивалась у виска. Вечером, после бани, на тихом семейном совете было решено: пусть лучше окружающие не видят сего. Кто знает, что может означать такая отметина? И уши показывать — не к добру. Пусть принимают за человека. Тем более, ростом в своих эльфийских родичей я не пошла, осталась в разы ниже, почти что дитя по их меркам.

Только-только успела натянуть одежду, набросить платок и втиснуть ноги в удивительно удобную обувь, как со двора донеслись приглушенные мужские голоса. «Точно в яблочко», – мелькнула мысль. «Успели».

Селяне соседи неспешно обходили двор, внимательно оглядывая каждый уголок, осторожно постукивая по бревнам стен, прикидывая объем работ. Их взгляды, доброжелательные, но испытующие, скользили по дому, сараю, бане.

«Доброе утро, соседи!» – поздоровалась я, когда вышла на крыльцо, стараясь выглядеть гостеприимно.

«Доброе, хозяюшка! Добрейшее!» – дружно отозвалось с нескольких сторон, и несколько шапок приподнялось в знак приветствия. Ко мне уверенной походкой направились Михась и крепко сбитый, дородный мужчина лет шестидесяти. Лицо мужчины, обрамленное седой окладистой бородой, дышало спокойной силой и житейской мудростью. «Знакомься, Леюшка, Староста наш Селиван Потапыч.»

«Здравствуйте», – улыбнулась я, протягивая руку.

Моя ладонь буквально утонула в его огромной, мозолистой, но удивительно теплой ручище. Пожатие было крепким, но не сокрушающим – чувствовалась привычка к работе и уважение.

«Здравствуй, здравствуй, хозяюшка! – заговорил Селиван Потапыч, и его голос, низкий и бархатистый, словно теплый мед, разлился по двору. – Вот и собрались мы к тебе. Через пару-тройку месяцев холодища подтянутся – не ровен час. Домик твой поглядим – где подлатать, где утеплиться надо. Не бойся, не оставим!» Он обвел двор уверенным взглядом хозяина, уже видящего, где нужны свежие плахи, а где конопатить щели.

Я окинула взглядом пустые руки мужиков и двор без подвод. «Интересно… – медленно проговорила я, – а материалы-то где брать будете? Пришли ведь пустые да на своих двоих…»

«Михась, – добавила я, запоздало уловив несоответствие, – а вы пешком? Где же ваши подводы?»

Михась усмехнулся, переглянувшись со старостой. «Да нет, Леюшка, что ты! – махнул он рукой в сторону леса за домом. – Все оставили у кромки леса на дороге, что к селу ведет. Так надежнее – новую проездную дорогу сюда проложить, намерения нет. Пусть трава, которую я вчера примял колесами не подумав, зарастает – меньше глаз лишних, и нам спокойнее, и тебе, хозяюшке, не привлечем ненароком кого не надо.»

«Спасибо, уважаемые, – искренне тронутая их предусмотрительностью, кивнула я. – Что подумали об этой мелочи… Вы уж тут сами распоряжайтесь, как знаете. Я в таких делах, – честно развела руками, – как гусь в апельсинах. Совсем не сильна.»

«Не переживай, хозяюшка, – успокоил Селиван Потапыч, его бархатный бас звучал уверенно. – Мы эту науку от дедов знаем. Сами разберемся. Вот только просьба у меня к тебе, Леюшка…» Он сделал паузу, и во взгляде его появилась тревога.

Я вопросительно подняла бровь.

«Хозяйка моя… пятым пошла. Чувствует себя… упала вчера прямо на живот, с утра то ходила смеялась, вроде все хорошо, но…– староста понизил голос – сходила бы ты, посмотрела ее, переживаю я? Младшенького, Виняя, – он кивнул на крепкого парнишку лет пятнадцати, стоявшего чуть поодаль, – с тобой пошлю. Через лес напрямик – рукой подать.»

«Мда…» – вырвалось у меня. Неожиданно. Очень. Что делать-то? Я ж не лекарь! Да, дерево залечила… но как? Сама не понимаю! Это ж человек…

Я растерянно перевела взгляд на своих хвостатых советников. Бакс, лежавший на крыльце, и Лилу, усевшаяся у моих ног, уловили мой немой вопрос. Оба тут же закивали с преувеличенным усердием: Бакс – еле заметным движением головы, Лилу – так, что уши захлопали. Соглашайся! Лилу, словно получив команду, тут же юркнула в дом и выкатила оттуда нашу верную волшебную котомку, подталкивая ее ко мне носом.

«Ну что ж… – вздохнула я, поднимая котомку и чувствуя ее знакомый, обнадеживающий вес. – Ладно, уважаемый Селиван Потапыч. Давайте вашего провожатого. Пойдем. А вы уж тут… – махнула рукой в сторону двора, где уже закипела работа, – сами без меня разбирайтесь.»

Глава 22

Мы с Виняем шли не спеша, болтая о простых вещах – о лесе, птицах, его старших братьях. Но чем ближе подходили к селу, тем явственнее доносился тревожный гул – словно потревоженный улей.

Выйдя из лесной тени на околицу, мы увидели группу женщин. Они теснились вокруг одной – старой, чуть сгорбленной, с лицом, изрезанным глубокими морщинами. Они что-то горячо, почти умоляюще, ей говорили, а она лишь качала головой, закрываясь от них костлявой рукой.

Одна из женщин, заметив нас, метнулась вперед:

«Виняй! Беги! Скорее за отцом! Матери… матери твоей плохо! Очень!»

Парнишка рванул было с места, но мой резкий голос остановил его:

«Стой!» Ваня замер как вкопанный. «Чем отец поможет сейчас? Сперва разберемся сами. Что случилось?» – обратилась я к женщинам, и в голосе звучала тревога, которую я уже не скрывала.

Самая расторопная из них выпалила скороговоркой:

«Анфиса-то… Вчера оступилась, упала… Да прямо животом на порог! Утром вроде отходила, крепилась… а недавно – побледнела вся, застонала да в обморок грохнулась! Дышит еле-еле…»

Она кивнула в сторону старой женщины, которую уговаривали:

«Вот Вереславу уговариваем… Повитуха она наша, мудрая! Только, Вереслава-то говорит… – голос женщины дрогнул», – говорит, дитю не помочь. Не жилец уж. Да и Анфисе… вряд ли она сможет помочь. Только… только резать да мертвого ребеночка доставать, чтоб хоть мать спасти…»

У Виняя глаза стали огромными, полными непередаваемого ужаса. Он стиснул зубы так, что на скулах выступили белые пятна.

И тут старая повитуха – Вереслава – отстранила назойливых женщин и шагнула ко мне. Ее взгляд, острый и проницательный, как шило, впился в меня, будто читая потаенные знаки.

«Ты ли? – выдохнула она, не отрывая пронзительных серых с дымкой глаз. – Лесная девица?.. Силы моей старой мало, да и не было ее много никогда… Но… зрение хорошее, вижу ясно – сила в тебе есть. БОЛЬШАЯ. ЦЕЛИТЕЛЬНАЯ. Ох, сильна ты матушка, первый раз за свою жизнь вижу подобную мощь. – Она вдруг резко схватила мою руку сухой, цепкой лапой. Ее пальцы горели неожиданным жаром. – Сможешь спасти мать-то! Идем!»

Не дав опомниться, не ожидая согласия, она дернула меня с такой силой, что я едва удержала равновесие, и потащила прочь от толпы, к одному из ближних домов, откуда доносились женские крики и плач.

Прекрасная женщина лежала бездыханная, лицо её было бледно. Я опустилась на край кровати, осторожно положив ладонь на её холодный, неподвижный живот. Глубокий вдох – и я погрузилась в себя, в тишину сосредоточения, пытаясь услышать хоть что-то.

Минуты тянулись, медленные и тягучие. И вдруг – едва уловимое движение. Под пальцами, в самой глубине, зародился слабый, розовый огонёк. Он пульсировал, как крошечное сердце, трепеща теплом на грани угасания. «Жива...» – вырвалось у меня с облегчённым выдохом.

«Жива? Да что ж ты живот-то слушаешь? Лечи её скорее!» – запричитала рядом женщина в накрахмаленном чепце, её голос дрожал от тревоги.

«Выведите её!» – сказала я резко, перебивая причитания. – «Мешает. Но в глубине... там теплится жизнь. Ребёнок. Девочка жива».

«Девочка?..» – прошептала Веренея, и в её глазах мелькнуло что-то вроде благоговейного ужаса. – «После четырёх мальчишек-то... Доченьку ждали...»

Глава 23

«Мне нужна тишина,» – прозвучал мой голос низко. Интуиция, острая как лезвие, и кровь что текла в моих жилах подсказывали следующий шаг. – «Дайте сюда тепла! Здесь слишком холодно. И света – темнота мешает».

Женщины замерли на мгновение, а затем засуетились, подчиняясь приказу. Я видела краем глаза, как несут кувшины с горячей водой, зажигают дополнительные свечи по всей комнате.

Я придвинулась поближе к Анфисе, устроившись поудобнее на краю ложа. Взгляд мой скользнул по лицам оставшихся – встревоженной повитухе и двум молодым женщинам, застывшим у стены. Их глаза, широкие от страха и ожидания, были прикованы ко мне. Время на уговоры и объяснения кончилось.

«Тише» – напомнила я шепотом, и последний шепоток оборвался. Глубокая, почти звенящая тишина воцарилась в горнице, нарушаемая лишь треском свечей да моим собственным дыханием.

Я положила обе ладони на холодный, слишком неподвижный живот Анфисы. Закрыла глаза, отринула все лишнее – страх, суету, посторонние взгляды. Внутри меня самой собралась сила, древняя, как дыхание леса. И тогда из самой глубины души, без моего ведома, полился напев. Негромкий, монотонный. Это были слова, которые знала не я, а моя кровь, моя связь с миром за гранью видимого. Я пела жизни, затерянной во мраке, пела теплу, пела возвращению...

Рравайя...Рравайя

Выйди-и-из тени...

Не лейся в реку хладных вод,

Где мёртвый берег тебя ждёт...

Моих подруг не видишь ты…

Их свет тебе страшнее тьмы,

Услышь же глас и отпусти.

Словно вынырнув из темных вод, я очутилась на краю. Передо мной зияла бездна, а через нее – хрупкий, словно сплетенный из теней и лунного света, мост. Под ним клубился туман. Мост Смерти.

Я ступила на зыбкие доски. Вокруг висел ледяной покой, прерываемый лишь шепотом ушедших душ, сливавшимся с моей песней.

Вернитесь к порогу своему!

Не время спать в земле сырой,

Здесь колыбель твоя пуста...

Мост привел меня в поле. Оно дышало странной, призрачной красотой. Под ногами колыхался ковер из синих, как полночное небо, цветов, отливающих серебром. Их тонкий, горьковатый аромат щекотал ноздри.

И я увидела их. …две фигуры, почти сливающиеся с синевой поля: женщина, вела за руку маленькую золотоволосую девочку. Они медленно, но неуклонно двигались к кромке темного, безлиственного леса, что стоял на горизонте. От него веяло окончательным забвением.

Я бросилась бежать по цветам. Они не мялись, а словно расступались, обволакивая лодыжки холодной росой.

Здесь кровь твоя зовёт: ЖИ-И-И-В-А!

Анфиса, Любава

Рравайя, отпусти ты нить свою!

Я догнала их почти у самого леса. Без мысли, лишь с яростным желанием вернуть, я впилась пальцами в хрупкое плечико малышки и вырвала ее из рук уходящей женщины. Ребенок был легок, как пушинка, холоден, как утренний иней. Одновременно я схватила женщину за запястье – она казалась гладким, отполированным льдом. Я заставила женщину обернуться. В ее глазах, глубоких как колодцы забвения, не было страха – лишь бесконечная усталость и покой, манивший, как глубина.

Развейся, хлад! Исчезни, мгла!

Я ПУТЬ ЗАКРЫЛА НАВСЕГДА!

Здесь ДВА сердца стучат и ждут!

Анфиса, Любава

Домой к себе они идут!

Я не повела – я поволокла их, упирающихся, становящихся тяжелее с каждым шагом, обратно через синее поле. Малышка беззвучно плакала ледяными слезами, женщина пыталась вырваться, ее силуэт мерцал, как догорающая свеча. Цветы под ногами теперь обжигали, а воздух густел, словно смола. Каждый шаг давался с боем. Лес позади шелестел, зовя их обратно, а мост впереди казался таким хрупким, таким далеким...

Вернитесь... к теплу очага золотого...

Вернитесь... к дыханию жизни родного...

Вернитесь... где маков цвет на поле ржи...

Вернитесь... где семья в вас ДЕРЖИ-И-ИТ ЖИЗНЬ!

Плетень, земля, луга – зовут...

Кровь от крови – не разлучат!

Войди в плоть, в кость. Живи. Дыши.

Анфиса, Любава…

Вер-ну-лись... домой...

Глава 24

Я открыла глаза. Тяжело. Медленно. Будто веки налили свинцом, и каждый миллиметр подъёма давался через силу. Сначала я не поняла, где нахожусь — комната плыла в мутном, неверном свете, лица надо мной казались размытыми, будто под водой.

Комната замерла. Все, кто был в ней — повитуха, женщины у постели, даже мужчины, сгрудившиеся у стены, — стояли недвижимо, словно изваяния. Лица их побледнели так, что стали почти одного цвета с простынями, глаза распахнулись широко-широко, и в них застыло что-то, от чего мне стало не по себе: смесь ужаса и такого благоговения, будто перед ними было нечто большее, чем просто уставшая женщина на чужой постели. Никто не дышал. Или мне так казалось. Повитуха первой нарушила оцепенение. Она подошла осторожно. Ее руки, привычные к работе, слегка дрожали, когда она мягко, вытерла мой липкий от пота лоб своим фартуком. Голос ее звучал приглушенно, сдавленно от переполнявших чувств:

– Лея... Деточка... – Она качнула головой, не в силах найти слов, и на секунду прикрыла глаза, будто собираясь с духом. – В тебе... в тебе же сокрыта древняя сила. Та самая... – голос её упал до шёпота, почти неслышного. – Ты можешь... ходить в Стожъ? Забирать оттуда душу обратно? – В ее глазах читалось не просто удивление, а глубокий, почти суеверный страх, смешанный с изумлением. – В наше время... такую власть над Границей имеет лишь один Высший …

–Дайте... пить... Пожалуйста... Очень устала... И пить... хочу...

Мой верный, пушистый страж. Он запрыгнул ко мне на руки, бесцеремонно устроился, прильнув теплым боком. Его нежная мордочка тут же принялась тереться о мой подбородок, а в груди завелся мощный, успокаивающий моторчик – громкое, размеренное мурчание, наполнявшее тело живительной вибрацией.

– М-р-р-рррр... – будто говорил он. – М-р-р-рррр...

Я опустила голову, уткнувшись носом в его теплую, пахнущую солнцем и травой шерстку. Маленький, храбрый лекарь. Его мурлыканье было глотком живой, простой, земной радости после ледяного сияния Моста. Оно согревало, успокаивало, возвращая к реальности.

Меня бережно подняли и увели в соседнюю горницу. Там напоили обжигающе-сладким морсом и накормили теплыми лепешками с медом.

– Как Анфиса? – спросила я, прожевывая последний кусок, голос все еще хрипел.

Вереслава, присевшая рядом на лавку, положила свою шершавую, добрую руку мне на колено. Лицо ее светилось глубоким облегчением.

– Спит, родная. Крепко. – Она улыбнулась, морщинки у глаз сложились в лучики. – Теперь-то уж все будет ладно. И с малюткой все в порядке. Вывела ты их, Лея. Вывела оттуда. Чудо свершила.

Я неуверенно усмехнулась, чувствуя, как усталость наваливается новой волной.

Солнце клонилось к лесу, отбрасывая длинные, лиловые тени. Вечерело. Отдохнув за столом и с трудом осознав, что за гранью миров я провела целых четыре часа, я медленно поднялась. Пора было брести обратно к своей избушке.

– Провожатого не надо! – внезапно, прозвучал голос, заставив некоторых женщин вздрогнуть. Это был Баксик. Он грациозно спрыгнул с моих колен и встряхнулся, блестя шерсткой в косых лучах заката. – Я дорогу запомнил! – горделиво объявил он, подняв хвост трубой. – Сами дойдем. Иди за мной, Лея. И с этими словами мой пушистый провожатый уверенно зашагал прочь от домов, в сторону темнеющего леса.

Провожать меня вышли все, кто был в деревне – и стар, и млад. Они столпились у крайних хат, улыбались искренне и радушно. Низкие, почтительные поклоны провожали меня.

– Леюшка... Хозяюшка наша... – доносились голоса из толпы.

Слова эти тронули что-то глубоко внутри. Я остановилась, оглянулась на эти простые, загорелые лица, на избы под соломенными крышами, на дымок, стелющийся над селом. И странное, теплое чувство родства, совершенно неожиданное, охватило меня. Почему-то за этот долгий, страшный и чудесный день они все стали мне... родными.

Кивнув на прощание, я повернулась и пошла следом за Баксиком, его пушистый хвост маячил впереди, надежный компас в сгущающихся сумерках, Лилу тихо посапывала в котомке за спиной, Дорога домой казалась теперь не такой уж долгой.

Дойдя до дома, мы не обнаружили там ни души. Поблагодарив всех (хотя благодарить было особенно некого) ...устало, не раздеваясь, повалились на постель, и темнота сомкнулась надо мной, как тёплая, долгожданная вода.

Глава 25

Утром меня разбудил нарастающий шум — голоса, стук топора, чей-то раскатистый смех. Я села на постели, ещё не понимая, где нахожусь, и первое, что кольнуло сквозь сонную одурь: рядом нет моего тёплого, мурчащего бока. Ни Бакса. Ни Лилу. Наскоро одевшись, я вышла на крыльцо.

Мужики уже вовсю работали. Кот, важный и невозмутимый, чинно восседал на ступеньке и неторопливо ел сметану из изящного блюдца. Рядом Лилу с таким же достоинством уплетала... малиновое варенье с другого, не менее красивого.

— Вот это да! — не удержалась я от восклицания, с интересом разглядывая своих неожиданно вычесанных и явно довольных питомцев. — Где вы это взяли?

— Я им принесла. Не ругайся, Хозяйка, — раздался тонкий голосок. Из-за угла вышла девочка лет пяти, с волосами цвета спелой пшеницы.

— Так-так, здравствуй, — протянула я, любопытство разгоралось во мне все сильнее. — Откуда такая гостья?

Девочка, слегка теребя краешек желтого фартука с нежной вышивкой по всему полотну, ответила:

— Бабушка прислала. Она сказала, ты одна... может, помощь по хозяйству нужна? А я все умею: и стирать, и посуду мыть, и кушать готовить и траву полоть и воду носить! — перечислила она свои умения с деловой серьезностью.

«Мда... Детский труд», — мелькнуло у меня в голове. Эксплуатировать малышей я точно не собиралась.

В этот момент быстрым шагом подошли Михась с Селиваном Потапычем.

— Леюшка, доброго утречка! — почтительно поклонились они в унисон.

— Уважаемые, кланяться не надо, — смущенно отступила я на шаг назад. — А то мне как-то... не по себе. Селиван Потапыч, не в силах сдержать порыв, кинулся ко мне:

— Леюшка! Доченька! — Его могучие руки крепко обхватили меня, подняв в объятиях, будто перышко. Голос дрожал от нахлынувших чувств. — Всю жизнь благодарить буду... За жену, за дитятко... Вереслава вчера все поведала. Что в Стожъ на Мост ты за ними ходила... Без тебя... без тебя б они не выжили!.. Как мне тебя отблагодарить-то, Леюшка? — Он продолжал держать, словно боялся, что я исчезну, и его вопрошающий взгляд искал ответа в моих глазах.

Я мягко высвободилась из его объятий, коснувшись ладонью его щеки. В глазах его светилась такая искренняя, щемящая благодарность, что ответ родился сам собой:

— Ну коль уж «доченькой» назвал... — Улыбнулась я теплом, которого не ждала в этом мире. — То не откажусь от советов. От добрых и дельных. Таких, какие бы родному чаду дали. — Взгляд мой скользнул к питомцам, чинно наблюдающим за нами с крыльца. — Одна я здесь... Ветер странствий занес. Вот и вся моя семья нынче. — Легкий жест в их сторону. — И уж точно не откажусь, коли ругать станете за что... С благодарностью приму науку вашу. — И, встав на цыпочки, я нежно поцеловала Селивана Потапыча в щеку, где блеснула скуповатая мужская слеза.

Селиван Потапыч внезапно притянул меня к своей могучей груди, сжав в объятиях, из которых, казалось, не вырваться. Его громовой голос прокатился по двору, заставив смолкнуть даже шум работы:

— Слушайте все! — прогремел он, и каждый мужик замер, повернув голову. — Отныне Леюшка — мне дочь названая! Кто косо взглянет, слово обидное молвит — со мной дело иметь будет! Понятно?!

Мужики, словно по единому велению, согласно закивали, их лица выражали не просто согласие, а твердое понимание серьезности слов хозяина. Лишь после этого они, переглянувшись, вернулись к своим делам, но атмосфера во дворе теперь вибрировала от только что произнесенных слов.

Селиван чуть ослабил объятия, но не отпустил, его взгляд стал мягче, вопрошающим:

— Леюшка... Вереслава сказывала... Вчера, на том Мосту... Ты два имени призывала? Жены моей... и еще кого? — в его голосе слышалось нетерпеливое ожидание.

Я встретила его взгляд, чувствуя, как его широкие ладони все еще лежат на моих плечах:

— Да, Селиван Потапыч. Когда ступила на Мост, поняла: жену твою звать буду по имени, оно мне ведомо было... а вот малышку... Как призвать дитя ненареченное? Сердце подсказало имя — первое, что пришло на ум, едва увидела ее светлый образ.

Стариковатые глаза Селивана Потапыча заблестели влагой. Он снова крепко, но уже бережно прижал меня, и его голос зазвучал глубже, теплее:

— Хорошо, доченька... Ох, как хорошо... — прошептал он, и в этом шепоте слышалось облегчение вековой тяжести. — Это правильно. Самое что ни на есть правильное дело сделала. Ты ей имя дала. Ты... Как же нарекла-то сестренку свою младшую? Как звучит имя, подаренное тобой?

Я отступила на шаг, выпрямилась и произнесла четко, чтобы имя прозвучало ясно во дворе, словно колокольчик:

— Любава.

Селиван Потапыч заметно засуетился, забегая вокруг меня, словно медведь-хозяин у гостя долгожданного.

— Вот, Леюшка! — выпалил он, с трудом сдерживая наплыв чувств. — Наши-то женщины... Не стерпели! Гостинцы тебе передали, с поклоном да с благодарностью. Все от чистого сердца, доченька. Не отказывайся! — Его голос дрожал от искренности, а глаза умоляюще смотрели на меня.

Я улыбнулась его суетливости:

— Хорошо. Чуть позже разгляжу. — Мой взгляд стал серьезнее. — А Анфиса... как она?

Лицо Селивана озарилось теплом при упоминании жены, но тут же нахмурилось:

— Да вот... Утром очнулась — ясная. Кашку скушала, чайку душистого попила... И тут же — за метлу взяться норовит! По дому работать! — Он возмущенно развел руками, будто отмахиваясь от самой мысли. — Ну уж нет! Я да сыновья — враз ее образумили. «Сиди, говорю, отдыхай! Видомо ли дело? На самый Мост к самой Раваййе чуть в гости не сходила — а теперь ужо по избе скребсти? Не бывать!» — Он фыркнул, явно довольный своей твердостью, но тут же смягчился: — А она, неугомонная... Уж встать пытается, рукоделье какое-то ищет... Все б ей делать да делать!

— Не переживай, — мягко проговорила я, успокаивающе поглаживая его жилистую руку. — Я сейчас перекушу — и сама пойду к Анфисе, погляжу как она себя чувствует. Своими глазами. Уверенным тоном добавила: — И уж точно скажу, что ей можно, а чего пока нельзя.

Лицо Селивана Потапыча расплылось в облегченной улыбке. Он тяжело вздохнул, будто с плеч гора свалилась:

— Вот и правильно, доченька! Ох, как правильно! — закивал он с таким усердием, что борода затряслась. — Самой своими глазами глянуть — самое оно. Уж тогда... тогда мне спокойнее на душе-то будет. Истинно говорю!

Пока я разговаривала во дворе, наша маленькая помощница вовсю колдовала у печи. Едва я переступила порог дома, как она тут же предстала передо мной, решительно уперев руки в бока:

— И где это ты шляешься? — прозвучало строго, совсем не по-детски. — Умываться надо да завтракать! Нечего дела вершить натощак, с утра пораньше! Смотри у меня! — И для убедительности она погрозила мне пухлым указательным пальчиком.

Я не удержалась и прыснула со смеху от этой внезапной командирской речи. Покорно отправилась умываться и чистить зубы, заметив, что вся хвостатая банда уже собралась внутри, наблюдая за новым «начальством» через приоткрытую дверь.

— Лея — тихо, но отчетливо спросил Бакс, его умные глаза с недоумением смотрели на девочку, — в нашем полку, значит, прибыло?

— Ох, Бакс, не знаю я, не знаю, — вздохнула я, направляясь к столу. — Как-родители-то отпустили ее одну к нам? Ясно, что сейчас она с мужиками на подводе приехала… Но потом? Неужто через лес, да еще зимой, будет шастать? Никуда не годится! Обязательно поговорю в селе – с ума сойти, ребенка в такую даль отправлять!

Завтрак, который наша маленькая «хозяйка» успела соорудить из вчерашних припасов, оказался на удивление сытным и вкусным — то ли от голода, то ли от того, что кто-то позаботился обо мне впервые за долгое время. Поблагодарив маленькую кудесницу, я собралась в путь – в село предстояло выяснить не только дела, но и историю нашей нежданной гостьи.

Глава 26

Возле самой кромки леса меня встретила ватага ребятишек, игравших в салки. «Ой, хозяюшка пришла!» – радостно защебетали они, облепив меня тесным кольцом и провожая к дому старосты. На крыльце, в плетеном кресле, сидела Анфиса и наблюдала за сыновьями, коловшими дрова. Увидев меня, Виняй бросил работу подошел и крепко обнял, уткнувшись лицом в волосы. «Спасибо за мать...и за сестру»

Тёплый аромат чая и свежей выпечки витал в комнате – пироги, щедро принесённые женщинами со всей деревни, теснились на столе, как гости на посиделках. Поблагодарив всех, я ещё немного посидела с Анфисой, а потом поднялась.

«А где Вереслава? Увидеться с ней хочу».

Виняй, не отрываясь от починки упряжи, мотнул головой в сторону.

«Да вон, на завалинке у своего дома сидит. У двух берёз».

Я вышла на крыльцо. У крайнего домика, утопающего в зарослях мальвы, действительно виднелась знакомая фигура в тёмном платке. Вереслава сидела, окружённая стайкой ребятишек, которые облепили её, как пчёлы улей.

«Бабушка Вереслава, а расскажи нам про топищу, что в лесу!» – просил один, дергая её за рукав.

«Про ту, что за старым дубом! Говорят, там огни блудные водятся!» – вторила девочка с двумя косичками.

Вереслава качала головой, но в уголках её глаз таилась усмешка.

«Хорошо, хорошо… Только сказитель-то из меня не ахти какой, детушки. История та тёмная, старая. Не всякое слово детскому уху подходит, да и не всё я помнить могу — годы-то, годы… Но, коли уж пристали, попробую.»

На месте нынешней гиблой топи в стародавние времена шумел Вечнозелёный Лес. Он хранил свою зелень при любой погоде, а его деревья, мудрые и говорливые, любили шелестеть историями не только между собой, но и с теми, кто проезжал по лесным тропинкам или колесил по большой дороге рядом. И зверь здесь ходил без опаски, чувствуя себя под защитой. Ибо Лес этот был владением и заботой лесных эльфов — невидимых стражей, чья магия и внимание хранили в нём вечный покой и жизнь.

И вот, в те благословенные времена, когда лес ещё дышал гармонией, мудрейшие из Высших и Лесных эльфов задумали скрепить союз своих родов. Сердца и умы их обратились к самой прочной из уз — кровной. Был задуман брак меж единственным наследником Высшего Дома, юным лордом Альтаирелем, чья мудрость, как говорили, уже тогда затмевала древние фолианты, и наследной принцессой Лесного Народа, Лучиэль, чья красота соперничала с солнечными бликами на утренней росе.

Несмотря на юные по меркам своего народа годы — ему едва минуло полтора века — лорд Альтаирель уже стяжал славу мудрого и справедливого. В нём не было той надменной спеси и непоколебимого самомнения, что так часто отравляли души прочих Высших эльфов. И потому, когда дело потребовало его присутствия, он отправился в путь без лишней свиты и пышности.

Первой целью его был пограничный город Рубежник, мост между царством людей и древними лесами его будущих сородичей. Город встретил его шумным, дымным и поразительно живым великолепием. Воздух дрожал от смеха, звонкой меди монет и соблазнительных запахов, стелящихся из каждой пекарни и харчевни. Всюду пестрели яркие ткани, весь воздух был напоён сладостным предвкушением праздника. Наступали «Зелёные Смотрины» — тот самый практичный и весёлый праздник первой съедобной зелени, когда зимние припасы на исходе, а земля дарит своё первое щедрое дитя: сочную черемшу, символ выживания, здоровья и надежды.

Лорд, привыкший к тихим, полным достоинства церемониям эльфийских дворов, с любопытством остановился на пороге этого людского ликования. Перед ним кипела большая ярмарка-угощение, где каждая хозяйка оспаривала право её пирога или супа с черемшой называться самым вкусным. Он наблюдал, как юноши и девушки, смущённо улыбаясь, обмениваются пучками зелени, сплетёнными в хитрые узлы — намёк на интерес, обещание, не скованное ещё суровыми обязательствами. С другого конца площади доносились взрывы хохота и азартные крики: там шла «Битва травников», шуточное, но оттого не менее жаркое соревнование в знании даров леса.

Именно в эту кипящую, пахнущую землёй и чесноком чашу веселья ступил эльфийский лорд. И тут же увидел её.

Она танцевала средь толпы на площади, будто сам весенний ветерок принял девичью форму. Улыбка её была столь же ясной и щедрой, как солнце после долгой зимы. Карие глаза смеялись, а на загорелом, курносом носике золотились веснушки — словно следы рассыпавшихся по лику солнечных бликов. Медные косы, тяжёлые и живые, бились ниже тонкой талии в такт простодушной мелодии.

И эта улыбка — внезапная, искренняя, лишённая всякой эльфийской утончённости и скрытности — пронзила лорда, как удар стрелы. Она обожгла что-то внутри, в самом глубоком и дремлющем уголке его бессмертной души, там, где эльфы, мудрые и холодные к мимолётным страстям смертных, хранят вечный лёд. Лёд дал трещину.

Всё понимал лорд. Ум его, отточенный годами, и мудрость, что глубже корней древних дубов, безжалостно рисовали перед ним неумолимую правду. Между ним, носителем судьбы двух великих эльфийских домов, и этой девушкой из мира людей лежала пропасть, через которую не было мостов. Его долг, его союз, будущее целых государств — всё это было тяжелой, изукрашенной мантией.

Но улыбка Лиры — та самая, солнечная и безоглядная — уже проросла в его душе, как первая трава сквозь каменную плиту. Рассудок был бессилен против этого весеннего цветка.

А Лира оказалась местной душой и совестью тех мест. Она была ведьмой. Её владения простирались не дальше Вечнозелёного леса, что качал кронами неподалёку от славного города Рубежник. Её магия была просторной и доброй: она вправляла сломанные крылья птицам, знала песню, от которой заживал глубокий порез, и умела уговорить самые строптивые коренья поделиться своей силой. Молодая, задорная, с хохотком, что звенел, как ручеёк, и ростом невысокая, она казалась самой душой этого края — озорной, тёплой и живой. Её любили и стар, и млад: старики за целебные отвары, что гнали хворь из костей, дети — за весёлые истории и волшебные фокусы с лесными орехами. И эта всеобщая любовь была ей лучшей защитой и самым прочным домом.

Лорд Альтаирель противился своему чувству. Словно вырезал его из души холодным, отточенным клинком долга. Он покинул шумный Рубежник, приехал в сияющие чертоги Эльдарина — «Звёздного Корня», места, где, по преданию, упала первая звезда и проросла древом мудрости.

Город спал не так, как люди. Он пел. Тысячами голосов — переливом хрустальных ветров, что гуляли в шпилях, уходящих за облака; журчанием серебряных ручьёв, бегущих прямо по замшелым тропам между корней; звоном светлячков в резных фонарях, что вспыхивали с закатом ярче алмазов. Воздух здесь был густ и прозрачен одновременно, настоян на хвое, цветочной пыльце и древней магии, что сочилась из самой земли. Дома, будто выращенные, а не построенные, вились вокруг ствола исполинских деревьев: одни — причудливые грибы-террасы с окнами-лепестками, другие — ажурные беседки, увитые живым серебром, третьи — изящные башни, что проросли сквозь крону и купались в звёздном свете. Казалось, каждый лист здесь помнит шёпот первых светил, а корни деревьев переплетаются с жилами самого мироздания, это было сердце Вечнозелёного леса, где деревья не знают увядания, где зима обходит стороной эти пределы, а время течёт иначе, покорное древней, доброй магии.

И в этом хрустальном великолепии, на балах, утопающих в мягком свете парящих сфер, он встретил Лучиэль.

Он смотрел на неё и видел живое воплощение этого города — такую же безупречную, холодную и прекрасную. Точёные черты лица, словно вырезанные из лунного камня, волосы цвета молодого изумруда, тяжёлой волной струящиеся по обнажённым плечам, каждое движение — полное изнурительной, отточенной грации. Её смех звенел, рассыпаясь хрустальным боем, — чистый, высокий и совершенно пустой, как удар дорогого, но полого бокала. Он видел, как она, морща свой совершенный нос, брезгливо отстраняется от слуги, уронившего поднос; как ледяным, смертоносным шёпотом, способным заморозить ручей на лету, унижает кузину за неподобающий фасон платья; как её глаза, ясные и бездонные, подобные горным озёрам в безветренный день, скользят по лицам, не задерживаясь, не отражая в себе ничьей души. В них, как и во всём Эльдарине, была лишь вечная, сияющая, безучастная красота. И его собственное сердце, всё это время, тихо нывшее от одной лишь памяти о солнечной улыбке, не выдержало. Оно не разбилось — оно просто перестало биться в этой мёртвой красоте.

В ночь, когда от него ждали окончательного согласия и тостов за грядущее единство кровей, лорд Альтаирель не поехал домой готовиться к свадьбе. Вместо этого он открыл портал, туда, где темнел Вечнозелёный лес. Туда, где пахло невыдуманной радостью. Туда, где жила ведьма.

Его выбор был уже не бегством. Это был тихий, неотвратимый приговор, который он вынес всей своей прежней жизни.

Прошло не более двух суток. Вести в мире эльфов летали быстрее стрел. Лесные эльфы, униженные и взбешённые бегством жениха, воззвали к Высшему Совету с криком о поруганной чести.

Их ультиматум был доставлен Альтаирелю не свитком, а ледяными устами специального посланца в траурных одеждах, и звучал он как погребальный звон:

«Да будет известно, что кровный долг ныне требует кровавой платы. Лорд Альтаирель имеет один выбор и два пути.

Первый путь: он немедленно возвращается в чертоги Эльдарина. Смиренно приносит свои извинения перед принцессой Лучиэль, чья честь запятнана его малодушием. И сочетается с ней браком до следующего полнолуния, дабы скрепить союз, как и было предопределено мудрейшими. В этом случае тварь в чаще — ведьма — будет пощажена. Ей будет дарована жизнь, ибо гнев наш утолится восстановлением порядка.

Второй путь: если лорд отвергнет свой долг, отвернётся от крови ради прихоти, — то отныне не будет никаких уз между нашими народами. Древний договор будет предан огню. А ведьма… Ведьма умрёт. Не в бою, ибо она недостойна чести пасть от клинка, а будет стёрта с лица земли, как стирают пятно позора. Наши лучники уже знают тропу к её порогу. Их стрелы не знают промаха.

Выбирай, лорд. Твоя возлюбленная или её могила. Союз — или война. И пусть твоё решение будет окончательным.»

Гонец склонил голову, но в его глазах не было и тени уважения — лишь холодное ожидание приговора. Ультиматум был произнесён. И часы, отмеряющие жизнь Лиры, начали свой неумолимый ход.

После того как стихли последние слова гонца, и тягостная тишина заполнила лес, Альтаирель не стал медлить. Чистым, режущим реальность жестом он раскрыл в воздухе портал. Он был не похож на эльфийские врата из света и листвы — это была вспененная воронка из теней и сгущённого ветра, свистевшая тоской разлуки. В последнее мгновение он успел обнять Лиру, почувствовать биение её испуганного сердца, словно пойманную птицу.

Он не провожал её взглядом. Не мог. Его воля, сжатая в кулак, вытолкнула её в мерцающую бездну. Портал захлопнулся с глухим хлопком, оставив в воздухе запах озона и горькой полыни.

А сам лорд, опустошённый, но не сломленный, отправился в самое сердце своих родовых чертогов — в древний архив, где столетиями спала мудрость предков, укрытая пылью и паутиной. Он искал не военное решение. Он рылся в фолиантах, переплетённых кожей забытых чудовищ, в свитках, испещрённых мёртвыми языками, в поисках исключения из железного закона, лазейки в договоре, алхимии слова, способной обратить яд вражды в мёд компромисса. Он не спал. Свечи оплывали у его локтя, чернила сливались со слезами усталости на пергаменте, а родительские уговоры, полные прагматичной ярости, разбивались о глухую стену его молчания. Брак стал для него немыслим — не потому что не хотел, а потому что сердце его теперь билось в такт с другим, далёким сердцем.

И вот, в предрассветный час, когда даже звёзды начинали мигать устало, его иссохшие от бессонницы пальцы наткнулись не на страницу, а на скрытый карман внутри переплёта фолианта, сшитого из шкуры каменного тролля. Внутри лежал хрустящий лист эльфийской серебряной бересты, испещрённый письменами, которые светились лишь при лунном свете.

Это была не отмена. Это была — отсрочка казни.

Глава 27

Дополнительный протокол, забытый за шесть веков, гласил: если между Высшими и Лесными эльфами в течение полного цикла всех четырёх сезонов не будет зафиксировано ни единого акта прямой вражды — будь, то стычка на границе, магический удар или открытое оскорбление посла, — то договор считается подтверждённым и подлежит немедленному исполнению. Если же хоть одна капля яда упадет в чашу мира — договор растворяется сам собой, как утренний туман.

Шесть веков назад, когда вражда между домами достигла пика, а союз был нужен любой ценой, старейшины придумали жестокую игру. Чтобы никто не мог передумать в последний момент, они вписали в брачный контракт условие: жених и невеста вступают в брак не сразу, а ровно через год после подписания. Но год этот — не пустота. Это испытание.

Если за весь круг сезонов — от первой весенней капели до последнего зимнего снега — между их родами не случится ни одной ссоры, ни одного оскорбления, ни одного выпада, значит, небеса благословляют союз, и свадьба состоится. Но если хоть раз кто-то из родственников сорвётся, хоть одна колкость прозвучит на приёме, хоть один старый спор вспыхнет вновь — договор теряет силу. Сам собой. Без права пересмотра.

И теперь этот пожелтевший свиток, о котором все забыли, стал для него единственной лазейкой. Это была не победа, а отсрочка приговора. Год на поиск невозможного. Год, за который Лесные эльфы должны были проявлять нечеловеческое терпение, а он — найти в древних законах щель, куда можно проскользнуть вместе с любимой.

Он вышел из архива с этим листком в руке, словно с единственной свечой в кромешной тьме. Его родители, увидев не отчаяние, а ледяную, сфокусированную решимость в его глазах, отступили. В их молчании читалось понимание: они проиграли этот раунд.

Отсрочка была объявлена. И теперь лорд Альтаирель должен был сделать невозможное: обернуть тишину — против тех, кто жаждал крика; обернуть время — против веками сложившегося порядка. И всё это — пока его любовь, ведьма, жила, сама того не зная, живым залогом в этой опасной игре.

Это был не выход, а ловушка иного рода. Год. Всего год. Год на то, чтобы найти способ разорвать нерушимое. Год на то, чтобы отыскать ту, которую он в порыве слепого отчаяния выбросил куда-то и, не запомнил координат. Его разум, отточенный веками, предал его в самый важный миг — куда он отправил портал? В какой из десятков вольных городов? Он помнил лишь вспышку её испуганных глаз и свист искажённого пространства.

И начались две параллельные, изнурительные пытки. Днём он рылся в архивах, пытаясь найти в древних законах щель, куда можно было бы протащить их счастье. Ночью его ум, измученный бессилием, прочесывал воображаемые карты мира, пытаясь нащупать потерянную нить её присутствия. Месяцы текли, как тяжёлая смола. Родители давили. Совет шептался. Лучиэль слала издевательски-вежливые письма, полные ледяных намёков.

Одиннадцать месяцев. Без малого год. Законный срок истекал, а он был так же пуст и безнадёжен, как и в первый день. Ни лазейки. Ни весточки. Только всесокрушающая тишина, гудевшая в его голове.

И тогда — он услышал. Про ведьму, что вернулась из небытия в свой Вечнозелёный лес. Живёт в старой хижине. Снова лечит зверей и смеётся так, что листья на деревьях шевелятся.

Но…..он не успел.

Тишина была первой и самой жестокой ложью. В Вечнозелёном лесу повисла та самая, звенящая натянутой тетивой тишина. Альтаирель выскочил с портала, и кожа его заныла ледяными мурашками предчувствия. Он видел избушку, видел Лиру на крыльце — солнце пробивалось сквозь листву, играя в её медных волосах. И видел её — Лучиэль, замершую в двадцати шагах меж стволов, с луком в руках и стрелой, уже слившейся с тетивой в одно убийственное целое.

Он сделал шаг вперёд, рот уже открывался для крика. И увидел, как тело Лиры вздрогнуло, не от его появления, а изнутри. Словно по нему ударили огромным, невидимым колоколом.

Только тогда он осознал звук — вернее, полное его отсутствие. И увидел — тонкий, изящный древок с перьями цвета осенней падали, уже торчавший у неё ниже ключицы. Не было свиста. Не было вспышки. Стрела Лучиэль уже выполнила свою работу, пронзив пространство, листву и все его надежды.

Лира не вскрикнула. Она лишь захрипела, и её голос, слабеющий, но чёткий, поплыл над поляной, чуть нараспев, словно читала страшную колыбельную:

«Лесным лучником пущена стрела —

Не в честном бою, а исподтишка.

И откликнулась мать-земля:

«Нет в моём сердце для вас уголка.

Не будет вам больше подножной травы,

Ни дуба-защитника, ни озорных ручейков.

Будете жить вы отныне

Среди тины, да плачей, да вязких оков.

Топь вам заменит и дом, и семью,

И будет она вашим зеркалом вечным.

Сгниёте, как ваша былая слава,

В болоте, что станет судьбой вашей встречной…»

С последним словом её шёпот оборвался, уступив место хрипу. Лес вокруг, будто внемля заклятью, вздохнул сырым, гнилостным дыханием. Воздух сгустился, запах хвои и цветов сменился запахом спрессованной тления и сырой глины. Сама земля под ногами Лучиэль, всего мгновение назад плотная и упругая, подалась, став зыбкой.

Альтаирель рухнул перед Лирой на колени. Его руки, ничего не понимая, обхватили её, пытаясь удержать ускользающее тепло. Она смотрела на него, и в её карих глазах, помутневших от боли, вспыхнула последняя, отчаянная ясность.

«Найди… нашу дочь. Ты… должен. Её зовут…»

Имя растворилось в кровавом пузырьке на её посиневших губах. Свет в её глазах сделал последний круг, как солнечный зайчик на дне колодца, и погас. Голова безвольно упала ему на плечо.

Тишина сомкнулась вновь, но теперь она была иной — густой, тяжёлой, живой. Её нарушали лишь два звука: ужасающий, всепоглощающий вой, рвавшийся из его собственной груди, и жуткое, мерное посвистывание, почавкивание и скрежет, уже доносившиеся с того места, где стояла Лучиэль — звук засасывающей топи, принимающей свою первую жертву.

Земля под ногами Лучиэль обмякла с тихим чавкающим вздохом. Она отступила — и трясина прильнула к её лодыжкам, как живая, как мать, узнавшая дитя после долгой разлуки. Ещё шаг — и уже по грудь. Её крик захлебнулся, превратившись в булькающий хрип. Слёзы, стекая по лицу, густели в мутные потоки, смешиваясь с тиной, стекая вниз, в темноту.

Он смотрел и не мог отвести взгляда. Эта женщина, чья красота когда-то казалась ему ледяным совершенством, чей смех звенел пустым хрусталём, чьи глаза не отражали ничьей души — сейчас она таяла. Не умирала — именно таяла, растворялась.

Волосы цвета изумруда, которыми она гордилась больше жизни, слиплись в чёрные, скользкие водоросли, тяжело поползли по плечам, впитывая гниль. Точёные черты лица, безупречные, как у статуи, оплывали, теряли форму — сквозь благородную бледность проступила синева, а затем и трещины, тонкие, как паутина, словно узоры на высохшем иле, что веками хранит память о тех, кто канул на дно. Руки, ещё миг назад порхавшие в изнурительной грации, теперь беспомощно шарили по краю трясины, вязли, уходили вглубь, и кости проступали сквозь посиневшую кожу.

Она смотрела на него. И в этом взгляде не было ни мольбы, ни ненависти, ни прежней ледяной пустоты. Там клубилось что-то первобытное, тёмное, влажное — то, чем она становилась. Её рот открылся в последнем беззвучном крике, и оттуда хлынула не кровь — чёрная жижа, смешанная с ряской.

Последний пузырь воздуха вырвался на поверхность. Лопнул. И тишина стала полной.

В глубине, под толщей воды и гнили, открылись глаза. Два тусклых омута, мерцающих зелёным болотным светом — тем самым, что заводятся в самых гиблых местах, куда не ступает нога живого. Они смотрели на него оттуда, из-под воды, и в них больше не было Лучиэль. Там была только тьма, тина и древняя, дремлющая сила, принявшая её облик.

Она шевельнула рукой — той, что ещё миг назад беспомощно тонула, — и тина послушно обняла её, стала плотью, стала продолжением воли, стала новой кожей. Она больше не тонула. Она становилась этим местом.

Глава 28

Альтаирель опоздал на одно дыхание. И это дыхание, ставшее проклятием, забрало у него всё. Но подарило ему новый, чудовищный мир — мир, где его горе и её месть навеки сплелись в единую, бездонную трясину.

Так великий лесной народ и лишился сердца своих владений. Проклятие умирающей ведьмы, вырвавшееся из её уст вместе с последним хрипом и клятвой крови, не просто прозвучало — оно впилось в самую суть земли.

То, что началось как зыбкая трясина под ногами Лучиэль, поползло. Не как вода разливается, а как живая, чёрная зараза. Оно пожирало корни вековых дубов, и те, вместо соков жизни, начинали качать в свои стволы стоячую, ядовитую сырость. Звёздный Корень — великий город Эльдарин, чьи башни были сплетены из света и живой древесины, — потемнел. Его стены, некогда тёплые на ощупь, покрылись скользким лишайником и багровыми прожилками, будто вены трупа. Воздух, всегда напоённый ароматом хвои и ночных цветов, стал тяжёлым, спёртым, пахнущим гниющими водорослями и металлической гарью.

Лес перестал шептать. Это было страшнее любой ярости. Вечный, ласковый гул понимания, что сопровождал лесных эльфов с колыбели, умолк. Деревья больше не отзывались на их прикосновения. Тропы, что сами вели путников, запутывались и обрывались у края зловещих, покрытых ряской луж. Пение птиц сменилось кваканьем жаб и утробным бульканьем болотных газов.

Они пытались бороться. Вызывали древних духов леса, пели песни очищения, лили на землю лунный эль. Но магия ведьмы была иного рода — она была проклятием, выкованным из несправедливой смерти и материнской боли. Это была не порча, которую можно снять. Это был приговор, вынесенный самой землёй. И земля принимала его.

Великий Эльдарин, город-легенда, город-звезда, погрузился. Не сразу, а как тонет уставший великан — медленно, неотвратимо, с тихим стоном ломающихся балок. Башни склонились, будто в поклоне перед новой, болотной владычицей. На их месте теперь зияли лишь чёрные, заполненные жижей провалы, увенчанные корягами, похожими на скрюченные руки.

Лесные эльфы ушли. Не с гордым видом покорителей новых земель, а как изгнанники. Они брели на север, в ещё не тронутые чащи, и спины их были согнуты не под тяжестью пожиток, а под невыносимой тяжестью потери и стыда. Они оставили позади не просто территорию. Они оставили часть своей души, свою историю.

Вечнозелёный Лес навсегда смолк по эту сторону болот. А на его месте теперь раскинулось «Топь Отвергнутых» — вечный, зыбучий памятник одной вспышки ярости, одной стрелы, одного сломанного сердца, которое утянуло на дно целый мир.

И город Рубежник, когда-то шумные врата между мирами, постепенно скукожился, как высохшая ягода. Без оживлённой торговли с эльфами, без праздников, что собирали людей со всей округи, он потерял свой стержень. Великие караваны сменились редкими телегами местных фермеров; каменные дома знати, чьи окна смотрели на лес, теперь стояли с заколоченными ставнями. Постепенно, словно отступая под натиском всё той же незримой печали, что исходила от болот, он стал просто поселком Рубежье — местом на краю, где заканчиваются дороги и начинаются тёмные легенды.

А что же лорд? Прошли века. Альтаирель, юный наследник, стал Альтаирелем Правителем, главой Высших эльфов. Его мудрость стала легендарной, а власть — абсолютной. Но трон его был вырезан из одного гигантского алмаза скорби. Он так и не женился. Никакие династические союзы, никакие уговоры Совета не могли заставить его предать тот единственный обет, данный умирающими губами.

«Найди нашу дочь».

Это стало навязчивой идеей, крестом и компасом всей его бессмертной жизни. Но как найти то, чего никогда не видел? Чей образ не знаешь? Чьё имя унесено ветром?

Его поиски были слепы и отчаянны. Он посылал соглядатаев в самые глухие уголки мира, внимая любым слухам о девушках с медными волосами или с магией болот. Он изучал древние ритуалы поиска крови, которые оставляли его ослабевшим на недели, но указывали лишь в сторону уже известного, проклятого болота — туда, где её мать отдала земле свою жизнь и свою месть. Он под видом странника обходил человеческие деревни, всматриваясь в лица, надеясь увидеть в чьих-то карих глазах отблеск того последнего, прощального солнечного зайчика.

Но находил лишь тени и миражи. Каждый намёк оборачивался тупиком, каждая надежда — горьким пеплом. Его дочь стала для него фантомом, призраком, сотканным из чувства вины, долга и неутолимой тоски. Она могла быть кем угодно и где угодно. Могла уже давно постареть и умереть по меркам короткоживущих людей. Могла жить, не зная правды о себе. А могла... могла быть ближе, чем он думал.» Вереслава замолкла.

Сумерки тихо опустились на Рубежье, как мягкий, пепельный саван. Вереслава замолкла. Долго молчала, глядя куда-то сквозь нас, сквозь сумерки, сквозь этот вечер — туда, где всё ещё стонал проклятый лес. В посёлке всё стихло, затаилось. К ребятне, околдованной словами Вереславы, давно присоединились взрослые. Присели на брёвнышки, прислонились к заборам, замерев с недопитой кружкой в руке. Слушали всем посёлком, всем родным миром, историю, что копошилась под самым их порогом.

«А в той топи, детушки, — продолжала она так тихо, что все невольно наклонились ближе, — жизнь… она ведь не ушла. Она сгустилась. И стала иной..., поэтому вам и запрет туда ходить, темное там.»

Костры, растопленные против вечерней сырости, трещали и шипели, отбрасывая на бревенчатые стены и соседские лица длинные, пляшущие тени. Они тянулись к лесу, будто пытаясь достучаться до его тайны или слиться с ней. Свет пламени играл в морщинах на лице Вереславы, делая их то глубже, то бездоннее, и зажигал искорки в её потухшем, ушедшем в прошлое взгляде.

«Ну, все, мне пора, – вздохнула я. – Дома-то уж заждались. Лилу сегодня с малышкой оставила. Кстати, Вереслава, – обернулась я, – что за кроху мне в услужение прислали? Вы все тут с ума посходили? Родители вместе с вами тоже!»

«Не ругайся, доченька, – мягко, но твердо ответила Вереслава. – Сиротка она. Звали многие – не пошла. Говорит: «Сама проживу». А тут ты... Видно, сердце ее к тебе потянулось. Не гони Ярину. И тебе помощь: хозяйство знает. Да и не одна она у тебя будет. Скоро холода – спокойнее нам будет, что ребенок не один в доме остается.»

«Мда… Озадачили, – пробормотала я, ощущая тяжесть новой ответственности. – И так двое – Бакс да Лилу… Теперь Ярина.»

Глава 29

Придя домой, я позвала Лилу. Розовая суриката, шустро перебирая лапками, примчалась на зов, и её чёрные глаза-бусинки с готовностью уставились на меня. Она уже привыкла, что после долгих отлучек хозяйка обычно ныряет в котомку за чем-нибудь нужным или чудесным.

— Лилу, нам нужно приодеть Ярину. Смотри, — я показала на девочку, которая скромно сидела на лавке. — В одном платьице пришла, да и то, видать, не новое. А туфельки скоро слёзно проситься будут на покой.

Лилу деловито кивнула, подбежала к моей неизменной спутнице — походной котомке, что висела на крюке у двери, — и без лишних церемоний юркнула внутрь, лишь розовый хвост мелькнул и скрылся в глубине.

Котомка согласно вздохнула, приоткрывая горловину пошире — она уже привыкла к внезапным визитам этой полосатой разбойницы.

Я присела рядом на корточки, ожидая.

Из котомки донеслось сосредоточенное сопение, шорох ткани, лёгкое звяканье — и вот показались передние лапки, сжимающие что-то мягкое.

Платьице.

Лилу вытянула его наружу, отряхнулась от невидимых пылинок и с гордым видом разложила обновку у моих ног. Ткань — тончайший лён, но плотный, почти невесомый, цвета топлёного молока, а по подолу и рукавам рассыпаны вышитые алым шёлком ягодки земляники с зелёными хвостиками. Пуговки — маленькие деревянные бусинки, пахнущие лесом.

— Хорошо, но на улице бывает уже свежо, — заметила я. — Нужно что-то потеплее.

Суриката снова мотнула головой — и сиганула в котомку. Хвост радостно хлестнул воздух и исчез. На этот раз возни было больше: котомка ворчливо булькнула, оттуда посыпались какие-то лоскутки, но спустя мгновение суриката вынырнула, волоча за собой пушистое серое облако.

Короткая, чуть приталенная курточка из выделанной шкурки молодого горного козлика. Мех — густой, короткий, нежно-серый с голубоватым отливом. Подклад — крапивное полотно, гладкое и тёплое. Застёжка необычная: вместо пуговиц — три костяных коготка, которые сами смыкаются, стоит только соединить полы.

Лилу, довольная собой, потёрлась щекой о мех и чихнула.

— А на ноги? — спросила я.

Суриката деловито отряхнула лапки, поправила несуществующий воротник и нырнула в третий раз. Из котомки донеслось приглушённое ворчание — кажется, Лилу с кем-то там препиралась, — и на свет появились…

Туфельки из мягкой замши нежно-серого цвета, с узорной насечкой на носке и боках. Пяточный ремешок на маленькой перламутровой пуговке.

На носах — крошечные бантики из тонкой шёлковой ленты в цвет туфелек. Бантики съёмные, пристёгиваются на маленькую булавку. Можно носить с бантиками — нарядно, можно без — повседневно.

Сапожки. Маленькие, почти кукольные, из мягкой, но прочной кожи цвета топлёного масла. Подошва — в несколько слоёв прошитой замши. Внутри — заячий пух, тёплый и невесомый. А на носах — крошечные капельки-росинки из полупрозрачного зелёного камня. Лилу ткнула лапкой в один камешек, и тот слабо замерцал в сумерках.

— По росе бегать — ноги не замочит, — усмехнулась я. — Что там ещё?

Лилу перевела дух, отряхнула усы и исчезла снова. Котомка забавно раздувалась, по бокам ходили волны, и спустя минуту розовая разбойница вынырнула с охапкой добра, которое принялась раскладывать рядком.

Сорочка. Почти невесомый батист цвета утреннего неба, с длинными рукавами и кружевом, что плелось изо льна и лунного света.

Чулочки. — мягкие, выше колена, связанные из пуха тех самых горных козликов.

Шапочка-чепец — белая, с прошитыми внутрь сухими лепестками сон-травы, чтобы дитя спало крепко и не боялось ночных шорохов. И нижние белье маечки и трусики.

И напоследок — когда Лилу уже тяжело дышала и сидела, свесив язык набок, — из котомки вывалилось последнее сокровище. Суриката вытолкала его носом и передними лапами.

Передник. Маленький, по колено, из льна, выбеленного солнцем. По краю — вышивка красными и чёрными нитками: мелкие рябиновые гроздья и листья. Карман — в виде совиного силуэта. Лилу сунула туда нос и вытащила… настоящую маленькую рябиновую бусину, просверленную и нанизанную на кожаную нить. Видимо, в подарок.

Я окинула взглядом разложенное добро. У Ярины заблестели глаза — девочка даже привстала с лавки, не смея подойти без спросу.

Лилу сидела посреди этого великолепия, взъерошенная, с выбившейся прядкой шерсти на загривке, но невероятно гордая. Она обвела взглядом свою добычу, пересчитала вещи — кажется, сошлось, — и вопросительно посмотрела на меня.

— Ну что, Ярина, вначале купаться, потом… — я поманила девочку рукой. — Примерять будем. Лилу у нас сегодня — главный кладовщик.

Суриката довольно фыркнула, подгребла лапкой забытую рябиновую бусину поближе к себе и приосанилась.

Котомка устало, но довольно затянула клапан и затихла — на сегодня её разорили, кажется, до самого донышка.

Глава 30

Утром я проснулась от запаха кофе. Настоящего, свежесваренного, с той самой горьковатой ноткой, что способна поднять мёртвого если не из могилы, то хотя бы с постели.

Ярина стояла у плиты на маленькой скамеечке. В одной руке не большая турка, другой она придерживала край своего нового передника с рябиновыми гроздьями. Язычок серьёзно высунут, на переносице — сосредоточенная морщинка. Она следила за поднимающейся пенкой с таким выражением лица, будто вершила судьбу королевства.

Я прыснула в кулак, но тут же сделала вид, что закашлялась. Лилу, дремавшая на подоконнике, приоткрыла один глаз и осуждающе зыркнула на меня — мол, не мешай человеку работать.

— Всё, — выдохнула Ярина и, прихватив турку тряпицей, торжественно водрузила её на стол. — Я чуть-чуть корицы добавила. Можно? Бабушка всегда корицу в кофе клала, говорит, от печали помогает.

— Можно, — серьёзно кивнула я, пряча улыбку в кружку.

Кофе и правда вышел отменный.

После завтрака я принялась собирать корзину для трав. Едва зашуршала мешковина, как из-под лавки высунулась чёрная голова.

— Я с вами, — заявил Бакс и зевнул, продемонстрировав коллекцию уже внушительных клыков. — Травы — это, конечно, скука смертная, но в лесу хотя бы пахнет тем что поймать хочется.

— Мы все идём, — подытожила Ярина и принялась завязывать шнурки на сапожках. Завязала бантик. Поправила. Перевязала, потому что первый бантик вышел кривоват.

Лес встретил нас запахом прелой листвы, хвои и чего-то сладковато-грибного. Бакс сразу умотал в кусты с важным видом — «проверить, кто тут шастал без спросу», — а Лилу пристроилась у меня на плече, время от времени тыкая лапкой в особенно пышные кустики мяты или душицы.

Ярина оказалась прирождённым сборщиком. У неё был тот редкий дар, который не купишь и не выучишь по книжкам: она чувствовала, где прячется самая сочная медуница, под каким листом таится молодой подорожник и почему вот эту травинку рвать нельзя — она ещё не нашептала свою силу земле.

— Это зверобой? — спрашивала она, склоняясь над жёлтыми цветами.

— А это? Ой, а колючее какое! А оно лечебное или просто злое?

Лилу хихикала в усы, наблюдая, как девочка осторожно, обходит чертополох.

К полудню мы устали, разлеглись прямо на траве у старого поваленного дуба. Бакс вернулся, сыто облизываясь, и рухнул в тень, занимая собой столько места, сколько полагалось бы медведю, а не коту. Ярина лежала на спине, раскинув руки, и смотрела в небо.

— Лея, — вдруг спросила она. — А облака — они откуда? Они же не просто вода, да? Они… живые?

— Живые, — ответила я, не задумываясь. — Просто живут по-своему. Медленно.

— А муравьи? — она перевернулась на живот и уткнулась носом в муравьиную тропу. Маленькие труженики сновали туда-сюда, тащили хвоинки, крошки, какую-то ерунду. — Они же знают, что они маленькие? Или им всё равно?

— Думаю, им всё равно. У них своя война и свой мир. Мы для них — великаны, которые иногда приходят.

Ярина засмеялась и осторожно, кончиком пальца, переставила сухую травинку с пути муравья.

— Пусть не мучается, — пояснила она.

Лилу, дремавшая у меня на животе, приоткрыла глаз, посмотрела на эту сцену и снова зажмурилась.

Вечер опустился на нас тихо, как занавес после долгого представления. Мы сидели за большим столом, и весь наш лесной улов был разложен на холстине — аккуратными горками, пучками, россыпями. Зверобой тянуло медовой горечью, мята холодила воздух, а от ромашки, казалось, исходило ровное, тёплое свечение, словно она впитала в себя весь ушедший день.

Ярина разложила свои сокровища отдельно. У неё была своя система: зелёные травинки к зелёным, цветки к цветкам, а корешки вообще лежали по росту — от самых маленьких до великанов. Лилу сидела рядом и строго следила, чтобы ни одна сухая былинка не сбежала со своего места. Бакс дышал под столом, изредка вздыхая во сне, и его чёрный нос подёргивался — видимо, ему снилось, как он снова гоняет наглых белок.

— Ну что ж, — я обвела взглядом наше богатство. — Завтра с утра закатаем рукава. Кремы, мази, настойки — зимой всё пригодится.

Ярина подняла на меня серьёзные глаза и кивнула. Она уже знала цену этим запасам. Знала, что зима в Рубежье длинная, что болезни не спрашивают, когда приходить, и что банка хорошего бальзама может стоить дороже золотой монеты.

— А можно мне свою баночку сделать? — спросила она тихо. — Для себя. Чтобы… ну, просто.

— Можно, — ответила я. — Даже нужно.

Лилу довольно фыркнула и принялась вылизывать лапку — дескать, разумно, хозяйка, правильно воспитываешь молодёжь.

Бакс во сне мявкнул и засучил лапами. Наверное, догнал-таки ту наглую белку.

Я перебирала пучок тысячелистника и думала о том, как странно устроена жизнь.

— Лея, — Ярина зевнула, прикрывая рот ладошкой. — А зимой мы тоже в лес пойдём?

— Если будет нужно — пойдём. Но лучше запастись сейчас, чтобы зимой сидеть у печки и пить чай с малиной.

— С мёдом, — поправила она.

— С мёдом, — согласилась я. — И вареньем.

Она улыбнулась, потянулась и, пошла умываться. Лилу соскочила со стула и побежала следом.

Я осталась одна среди трав, в тёплом свете масляной лампы, под размеренное посапывание Бакса. Стол, заваленный нашим лесным богатством, казался алтарём. Жертвенником тихой, домашней магии, которую никто не видит, но которая, может быть, и есть самая настоящая. На столе ждали завтрашнего утра стопки чистой тары, ступка и воск. За окном шептался Вечнозелёный лес — вернее, то, что от него осталось, маленький островок моей радости. Шептал, напоминая: он рядом, он дышит и ждёт.

Я потянулась и подумала: зимой и правда всё пригодится.

Глава 31

Весь день мы с Яриной и маленькой розовой помощницей Лилу толкли, резали, парили, варили, смешивали, настаивали, отцеживали и снова смешивали. Травы, воск, соки, смолы, корни и даже кое-что посерьёзнее — всё это кочевало из ступки в котелок, из котелка в сито, а оттуда — в терпеливо выстроившиеся на подоконнике баночки, пузырьки и плоские флакончики.

Лилу к вечеру стала ярко красно-розовой от ягодного сока и глубоко философски относилась к тому факту, что отмываться всё равно придётся. Бакс, нанюхавшись паров настойки «Крепкие спицы», спал под столом с выражением полного блаженства на морде — видимо, видел сны, где кости у него железные, а враги — хлипкие.

Я же чувствовала себя настоящей ведьмой из сказки. Особенно когда на огне неспешно булькали сразу три котелка разного калибра, источая пар цвета слоновой кости, болотного тумана и закатной меди.

Вот что у нас в итоге вышло:

**Зов Тетивы (Vocatus Nervi)

Золотисто-янтарная настойка на зерновом спирте. Окопник, арника и смола эластичных деревьев долго нашептывали друг другу свои секреты в тёмном шкафу, пока не слились в единую, тягучую силу.

Втирается в уставшие руки, плечи, спину.

**Крепкие Спицы (Radii Firmi)

Густая, рубиновая настойка на ягодном вине, в которой плавают крошечные искорки — коры дуба, усмирённые дягилем и боярышником. На вид — как жидкий гранат, на вкус — горьковатая ягода с металлическим послевкусием.

Принимать по нескольку капель в воде или чае. Кости крепнут, суставы перестают ныть на сырость.

**Медвяные Ладони (Palmae Mellitae)

Самая скромная, но самая ходовая мазь. Жёлтая, как майский воск, пахнет мёдом, ромашкой и чем-то уютным, почти съедобным. Основа — гусиный жир, мед, воск и отвар подорожника.

Заживляет царапины, трещины, укусы и прочие мелкие пакости, которые подбрасывает жизнь. Смягчает огрубевшую кожу и дезинфицирует.

**Око Точности (Oculus Precisionis)

Совершенно прозрачная настойка в крошечном флаконе с пипеткой. Слёзы, собранные на рассвете с листьев серебряного папоротника, туман, что спускается с гор только в ночь полнолуния, и три капли тишины, добытой в самом сердце Вечнозелёного леса. Жидкость настолько чистая, что её почти не видно — только холодок на кончике пипетки. Закапал по капле в каждый глаз — и мир проявляет резкость, словно настраиваемый механизм.

**Пыль Глубин (Pulvis Profundorum)

Сухой порошок цвета мокрого шифера. Смесь угля, хвоща и серы в безопасной, но действенной пропорции. Пачкает всё, к чему прикасается, но делает это с чувством собственного достоинства.

Присыпается на мокнущие раны, опрелости или просто в обувь, если ноги устали потеть. Впитывает влагу, глушит грибок.

**Костоправный Бальзам (Os Rectificans Unguentum)

Плотная, серовато-белая мазь с блёстками — измельчёнными костями целебных рыб. Пахнет минералами, океаном и чем-то древним, как земная кора.

Втирается в место перелома или трещины. Ускоряет срастание, улучшает кровоток.

**Угасающий Вздох Тумана (Susurrus Evanescens Nebulae)

Полупрозрачная, белесая мазь, похожая на утренний туман, который случайно загустел и забыл рассеяться. Сделана из конденсата, собранного над целебным болотцем, и экстракта цветов, что закрывают лепестки на день.

Наносится на горло и грудь. Облегчает дыхание при астме, спазмах, тяжёлом кашле. Расширяет бронхи.

Самое удивительное: почти всё, кроме трав, мы нашли на чердаке. Стояли себе тихо в углу, припорошённые пылью, будто ждали именно этого дня. Кто и когда их здесь оставил — боги ведают. Может, прежняя хозяйка?

Пузырьки, мешочки, коробочки с выцветшими этикетками. Я брала их в руки, читала названия — и пальцы сами понимали меру, глаза — нужный цвет настоя, нос — тот самый миг...Я не училась этому здесь. Я просто... знала. К закату мы закончили. Я сидела на табурете, обводя взглядом армию пузырьков, выстроившихся на подоконнике, все аккуратно подписаны, для чего и от чего.

Ярина, перепачканная воском и чем-то зелёным, стояла у стола и держала в руках свою собственную, личную баночку. Маленькую, с крышечкой, завязанной холстинкой. На этикетке её корявым, но старательным почерком было выведено: «Мазь Ярины. Для царапок».

— Лея, — спросила она, не оборачиваясь. — А у настоящих ведьм всегда так много посуды?

— У настоящих ведьм, — ответила я, посмеиваясь, — посуды никогда не бывает достаточно. Это первый признак профессионализма.

Она кивнула и очень аккуратно поставила свою баночку на самую почётную полку. Между моими.

Я смотрела на неё, на спящих зверей, на остывающие котелки и думала: вот оно, колдовство. Не в том, чтобы превращать свинец в золото. А в том, чтобы превращать пустой дом — в полный. Чужих детей — в своих. А горькие травы — в лекарство, которое пахнет мёдом и почему-то домом.

Глава 32

Утром, перебрав и упаковав все наши вчерашние сокровища — баночки к баночкам, пузырьки к пузырькам, — я собралась в селение. Хотелось снова повидать Вереславу, посидеть с ней на завалинке, послушать её неторопливые рассказы. Да и Анфису проведать надо было: всё ли у неё ладно, не прихворнула ли, не нужна ли какая помощь.

Лилу, едва заслышав сборы, деловито отставила недогрызенный сухарик и направилась к котомке. Она вообще в последнее время взяла на себя обязанности главного гардеробмейстера и относилась к этой роли с такой серьёзностью, будто от выбора платка зависела судьба.

Котомка приветственно вздохнула, впуская розовую разбойницу. Возни на этот раз было меньше обычного — Лилу явно знала, что ищет. Первым появился платок.

Она вытянула его аккуратно, за краешек, и разложила на лавке с таким видом, с каким художник демонстрирует законченный этюд. Мятный. Невесомый, мягкий, будто сплетённый из утренней дымки над лесным ручьём. Края оторочены тончайшим кружевом — не режущим глаз, не крикливым, а таким, что хочется провести пальцем и удивиться, как вообще можно сплести такое из простых ниток.

— Хорошо, — кивнула я. — В самый раз.

Лилу довольно дёрнула ухом и нырнула снова.

Дальше полетели широкие штаны. С завязками внизу штанин, на щиколотках. Я едва успела их поймать. Тёмно-сливовые, почти переходящие в черноту на складках, с крупными, вместительными карманами на коленях и бёдрах. Карманы — это вам не шутка. Настоящий карман должен вмещать и горсть сушёного зверобоя, и случайно найденную шишку, которую потом непременно куда-нибудь пристроишь. Здесь поместится.

Туника вынырнула следом и легла поверх стопки аккуратным прямоугольником. Иссиня-чёрная, глубокого, насыщенного цвета воронова крыла. Длинный рукав, закрытое горло спереди на маленьких круглых пуговках, разрезы по бокам — чтобы не стесняла движений, когда тянешься за верхней веткой или наклоняешься над ручьём. Декольте никакого. Лилу в вопросах скромности стала строга.

И наконец — ботинки.

Высокие, с частой шнуровкой на пять пальцев выше щиколотки, из мягкой, но прочной тёмно-синей кожи. Цвета глубоких сумерек. Подошва — с хитрым протектором, чтобы не скользить на мокрых корнях.

Я оделась молча, с чувством глубокого уважения к маленькому розовому стилисту.

Штаны сели по ноге — мягко, будто их шили на меня, хоть я и знать не знала об их существовании полчаса назад. Туника застегнулась на все пуговки без единого усилия, воротник лёг ровно, рукава обняли запястья. Ботинки приняли ступни, как старые знакомые, которым не нужно лишних слов.

Я подошла к зеркалу

Волосы — тяжёлая, густая волна цвета серебра, с той особенной, текучей тяжестью, которая бывает только у эльфийской пряди, — я собирала в узел молча, привычно, пальцы сами находили нужный захват. Скрутила в тугой жгут, уложила кольцом на затылке. Заколка — простая, костяная, с вытертым до гладкости гребнем — вошла в узел коротко и точно, как стрела в мишень. Поверх — лента, узкая, тёмно-синяя, в тон ботинкам. Я обернула её вокруг узла дважды, завязала глухой узелок, концы спрятала в складки. Чтобы не мешали.

Лилу с подоконника наблюдала за процессом с выражением строгого искусствоведа. Кажется, одобрила.

Платок лёг поверх — мятный, невесомый, с кружевом по краю. Я оправила его, пригладила у висков, убедилась, что ни одна прядь не выбивается. Ни одного серебряного намёка. Ни одного заострённого кончика.

Из стекла на меня смотрела молодая красивая ведьма. Мда, ведьма вам это не эльф.

Первый мой пациент сегодня — кошка.

Я только вошла в село, только вдохнула знакомый запах печного дыма и свежего хлеба, а меня уже ждали. У самой кромки леса, на выходе из тропинки.

Девочка лет семи, в голубеньком сарафане, выцветшем на плечах до белизны. Лицо бледное, а веснушки — яркие, густые, будто их кистью рассыпали по щекам и переносице. Рядом мальчишка, такой похожий, что сомнений нет — брат. Лет пяти, не больше.

Они поклонились. Оба. В пояс.

— Хозяюшка, помоги.

У мальчика голос дрожит, и слёзы уже бегут по щекам, он их не вытирает — размазывает кулаком по лицу, и веснушки становятся ещё ярче. Девочка молчит, только губу закусила так, что побелела. В руках у неё корзина, старая, ивовая, прикрытая холстиной. Из-под холстины — тонкое, жалобное:

Мя-а-ав…

Я опускаюсь на колени прямо в траву, прямо в утреннюю росу. Ботинкам «тёмно-синяя ночь» это не повредит, а кошке медлить нельзя.

— Что с ней?

Девочка выдыхает — будто только сейчас позволила себе поверить, что помощь придёт.

— Мама говорит, родить не может. Она молоденькая, первый раз… — голос срывается. — Помоги, Хозяюшка. Она же плачет. Мы тоже плачем.

Я откидываю холстину.

Кошка — совсем юная, ещё почти котёнок, серо-полосатая, с белым передником и лапками. Глаза огромные, зелёные, расширенные от боли и страха. Она смотрит на меня, и в этом взгляде нет дикости — только мольба. Я кладу ладонь ей на вздрагивающий бок. И закрываю глаза.

Под пальцами — мелкая, частая дрожь. Живот тугой, напряжённый, и внутри него — маленькая, застрявшая между мирами жизнь. Я слышу её не ушами, не магией даже — кожей. Кровь говорит с кровью.

Кошка — не эльф, не человек. Она просто живое, которое мучается. И я могу ей помочь.

— Тихо, — шепчу я. — Тихо, красавица.

Я осторожно достаю кошку из корзины, опускаю на траву — мягко, чтобы не испугать, не причинить лишней боли. Одной рукой глажу её по голове, провожу по напряжённой спинке, шепчу что-то бессмысленное и ласковое. Другую кладу на вздрагивающий, тугой живот.

Заговор рождается сам. Он просто всплывает откуда-то изнутри, тёплой волной поднимается от пальцев к губам:

Летуриэль самаэль оскариен…

Та’кеима туэр ан’дар…

Пусть найдёт дорогу тот, кто уже стучится…

Пусть увидит свет тот, кто сейчас родится…

Я не знаю этих слов. Но они знают меня. Кошка замирает на миг, смотрит куда-то сквозь меня огромными зелёными глазами — и послушно, доверчиво тужится.

Мокрый, скользкий комочек выскальзывает в мою ладонь.

Он крошечный. Глаза зажмурены, розовый язычок высунут, тонкий, как ниточка, хвостик дрожит. Он ещё не знает, что родился, — только открывает рот в беззвучном ещё крике.

А потом выдыхает.

— Мя…

Тихо, удивлённо, будто спрашивает: это я?

Я кладу его рядом с матерью. Она тут же поворачивает голову, тянется носом к этому пахнущему жизнью чуду, и начинается главное колдовство — долгое, шершавое, измученно-счастливое вылизывание.

— Живой, — шепчет девочка в голубом сарафане.

— Живая, — поправляю я тихо.

Но смотрю на котёнка.

Глава 33

Мы с Вереславой сидим на завалинке у её дома, под тенью двух берёз. Я старательно вывожу в блокноте рецепт — решила, что с Яриной мы справимся и сможем печь хлеб сами. Без магии. Без котомки. Без чудес. Просто хлеб.

— Так… мука белая и ржаная. Стакан ржаной, белой — полтора, почти два

Я поднимаю голову, щурясь сквозь солнечное кружево листвы.

— Ага, записала. Дальше что?

Вереслава глядит на меня поверх очков — с той особенной, тёплой хитринкой, которая появляется у старых женщин, когда молодые задают слишком много вопросов.

— А если нет ржаной? — не унимаюсь я. — Просто с белой получится?

— Конечно получится, Лея. — Она прикрывает глаза, будто говорит о чём-то само собой разумеющемся. — Только белый хлеб будет. А ты спросила рецепт тёмного.

Я делаю круглые глаза и послушно дописываю на полях крупными буквами:

«БЕЛЫЙ — ОТДЕЛЬНО, СПРОСИТЬ ПОТОМ»

— Хорошо, запомню. — Я кусаю губу, разглядывая свои записи. — Надо Ярину к кому-нибудь прислать, поучиться этому мастерству. Девочка вырастет — пригодится. Не век же ей у меня сидеть…

Я осекаюсь. Вереслава молчит, но молчит как-то по-особенному — понимающе, без лишних слов.

— Вода, — говорит она ровно. — Два стакана. Но не полных — смотреть на густоту.

— Не полных, смотреть на густоту, — бормочу я, скрипя ручкой. В блокноте расползается буквы, так как писать на коленке не очень-то удобно, но я решаю, что это придаёт рецепту достоверности.

— Соль — одна чайная ложка. Сахар. Дрожжи.

Я отрываю взгляд от блокнота и смотрю на Вереславу с тихим ужасом человека, который только что осознал масштаб катастрофы.

— Нет. Вереслава. — Я закрываю свой большой блокнот — тяжёлый, в кожаном переплёте, с затертыми до мягкости углами. Страницы в нём пёстрые. Я назвала его гримуаром. Сначала в шутку. Потом привыкла, и припечатываю её ладонью. — Это надо не записывать. Это надо смотреть. И нюхать. И щупать. А то мы с Яриной такого накашеварим — всю печь разнесёт, а соседи решат, что у меня новый вид боевого зелья.

Вереслава смеётся. Тем своим тихим, дребезжащим смешком, от которого морщинки у глаз собираются такими густыми лучиками, что кажется — сейчас посыплются на колени, как сухие листья.

— Вместе с ней и приходите — говорит она, отсмеявшись. — Уже завтра. К Дарье. Она у нас на хлеб мастерица, любая корочка под её руками песней поёт.

Я выдыхаю с облегчением.

— А то как говорится…

Вереслава поднимает палец, готовясь изречь мудрость.

Я перебиваю, торжественно выводя рукой в воздухе:

— Не тяни кота за хвост, а то ходить будет мимо горшка.

Она замирает. Смотрит на меня. Потом медленно качает головой, и по лицу её разливается такое светлое, такое беззащитное веселье, что мне становится тепло даже без солнца.

— Ох, Лея… — Она утирает платком уголок глаза. — Грамотейка ты. Кто ж тебя такую учил-то?

— Сама училась, — пожимаю плечом. — У меня учитель строгий. Лилу. Если шутка плоская — она в меня сухарём кидается.

Вереслава снова смеётся, и берёзы над нами согласно шелестят.

Под берёзами тихо. Солнечно. Пахнет свежеиспечённым хлебом — правда, не нашим, чужим, но это ничего. Завтра будет наш. И жизнь кажется почти обыкновенной. Почти.

Тишину внезапно разорвал пронзительный свист и крик с улицы: «Орки идут! Орки!» Меня будто током ударило. Орки… Воинственный народ. Ещё мгновение назад здесь пахло хлебом и покоем — а теперь сердце колотится где-то в горле: неужели нападение?

Глава 34

«Пошли, Леюшка, встречать бойцов!» – позвала Вереслава, уже хватая меня за рукав и торопливо направляя к выходу. – «Воины с похода возвращаются. Помощь наша может понадобиться, особенно если раненые есть.»

«У нас… орки живут?» – спросила я, едва поспевая за ее быстрым шагом, все еще не веря услышанному.

«Да нет, дорога через нас идет, – пояснила она на ходу. – Вот и останавливаются на окраине, отдохнуть. От нас до ихнего селения по дороге еще несколько часов пути. Переночуют, приведут себя в порядок – и домой. Бежим скорее!»

Мы вышли на окраину села вслед за остальными сельчанами – туда, где у самой реки раскинулся лагерем оркское войско. Зрелище захватило дух: могучие воины, подобные живым скалам, расположились на берегу. Каждый возвышался без малого на два метра, их плечи были широкие, а мускулы играли под темной кожей оттенков землистой серости до болотной зелени. Но в этой мощи чувствовалась удивительная, хищная стройность — длинные ноги, узкие бедра, перехваченные поясами, и лица, которые, если бы не клыки, можно было бы назвать красивыми даже по эльфийским меркам. Многие тела были испещрены шрамами.

Их лица казались высеченными из камня: тяжелые надбровные дуги нависали над миндалевидными глазами, полными угрюмой сосредоточенности или усталой настороженности. Массивные челюсти с выдающимися вперед острыми клыками придавали облику первобытную мощь. Темные волосы, заплетенные в тугие боевые косы или собранные в высокие хвосты, подчеркивали суровую практичность.

Лагерь кипел размеренной деятельностью: одни воины распрягали усталых коней и подводили их к водопою, другие перебирали содержимое походных котомок, третьи, с лязгом и стуком, сбрасывали тяжелые доспехи, давая телу передышку. Воздух гудел от их низких гортанных перекличек и ржания коней.

Вдруг рядом с нами раздался хриплый, похожий на рык голос, обращенный к Вереславе:

«Вереслава!» – прогрохотал орк, его глаза, полные тревоги, сверкнули в нашу сторону. Молодой, с зеленой кожей, с клыками изо рта, скулы высокие, резко очерченные, подбородок массивный, лоб высокий и широкий, нос прямой, с легкой горбинкой посередине, брови густые, смоляные, как и волосы, тяжелой дугой нависавшие над глазами. Уши заостренные кверху грубые, умеренно миндалевидный разрез глаз, большой шрам через всю щеку с правой стороны – «Помощь твоя нужна. Хороший друг мой... при смерти. Знаю, не помочь ему, но...» Голос воина дрогнул, обнажая горечь. «Хотя бы чтобы до дому продержался. Мать пусть ему глаза сама закроет. Должна».

Мы с Вереславой рванулись следом за грозным орком. Его смоляные волосы, собранные в высокий хвост, развевались на ветру, как боевое знамя, а длинные ноги покрывали расстояние такими быстрыми, размашистыми шагами, что нам приходилось почти бежать, чтобы не отстать.

Он привел нас к запряженной в повозку лошади. Не тратя слов, воин резким движением сорвал наброшенную поверх груза грубую шкуру, обнажая то, что пряталось под ней.

Дыхание перехватило. На носилках лежал орк. Его мускулистое тело было измучено, но ужаснее всего была зияющая рана, рассекавшая живот от ребер до таза. Края рваные, внутренности пульсировали влажным, зловещим блеском под скупым светом дня. Запах крови и гниения ударил в нос.

«Вереслава!» – голос орка, обращавшегося к ней, был уже не рыком, а сдавленной мольбой. Он буквально согнулся пополам, стараясь уровнять свои горящие отчаянием глаза с ее мудрым, спокойным взглядом. Наши головы едва достигали его мощной грудной клетки. «Сделай что-нибудь… Хоть что-нибудь…» – прошептал он, и в этом шепоте дрожала вся его ярость, обращенная теперь против собственного бессилия.

«Не помощник я тут, Горх, уже поздно», – произнесла она устало, прикрыв глаза рукой «Он уже в Стожъ за мостом».

Понимая, что у парня остались считанные мгновения, я резко повернулась к Вереславе: «Промыть рану, уложить все обратно – сможешь?»

«Могу, Хозяюшка, – кивнула она, но в ее глазах читался ужас. – Неужто собралась за ним идти?»

«Хочу попробовать. А вдруг получится?» – мои глаза встретились со взглядом орка, приведшего нас. «Так, уважаемый! Чистые тряпки есть? Нет – у жителей просите! Воды горячей! Чай с травами. Держите горячий наготове! Огни вокруг разводите – и побольше! Вереслава, командуй тут, пока я туда пойду!»

«Ох, Леюшка, он далеко уже ушел! Не ходи, пропадешь! Туда, где тени гуще, — назад дороги не будет– запричитала старушка.

Орк не до конца понимающе смотрел на нас, но его рык: «Зажечь костры! Воду!» – заставил всех метнуться. Вода закипела, костры вспыхнули жарким кольцом, от жары мгновенно выступил пот. Вереслава, стиснув зубы, уже осторожно промывала внутренности парня, готовясь укладывать их на место.

«Пора», – сказала я, чувствуя ледяное дуновение от неподвижного тела.

Глава 35

«Как воина зовут?»

«Даррг», – прозвучало в ответ.

Я опустилась рядом с парнем, которого уложили на шкуры в тени повозки. Положила ладони на его мощную, холодную грудь. Закрыла глаза... Запела.

Я шла по знакомому холодному мосту, впереди воина не было даже видно, значит ушел уже далеко.

Рравайя... Рравайя...

Отступи-и-и ты от него!..

Не увлекай в Чёрный Поток,

Где Тлен холодный сторожит!

Дыхание рвалось из груди, ноги горели от усталости и ледяных уколов синих цветов. Тень леса уже поглотила его широкую спину. "Стой!" – хотелось крикнуть, но воздуха не хватало. Только бежать. Бежать, как загнанная лань, сквозь хрустально-холодное поле, каждое прикосновение синих лепестков – словно игла льда в кожу.

Не время спать в земле сырой!

Его семья зовёт: ЖИВО-О-ОЙ!

Он уже исчез в чаще, колючие ветви, цепкие и злые, рвали ткань моей туники, царапали кожу под ней, цеплялись за штаны. Я не чувствовала боли – только ужас опоздать. Продиралась вперед, отталкивая колючки. И вот он. Всего в двух шагах. Шел медленно, пошатываясь, будто в трансе, пробираясь сквозь заросли. Я рванулась, протянула руку сквозь колючие ветви и схватила его за мощное плечо сквозь грубую ткань рубахи.

Его КРОВЬ ещё горяча!

Рравайя! ОТПУСТИ КЛЮКУ СВОЮ!

Отступи, хлад! Растворись, тень!

Его плечо, не просто холодок. Леденящая, пронизывающая до костей стужа, как прикосновение к вечному льду. Я дернула его к себе со всей силы. Он обернулся.

Слушай, Даррг!

Лицо... глаза... губы. Все было мертвенно-белым, как мрамор. Взгляд – пустой, стеклянный, устремленный в какую-то нездешнюю даль. И этот холод.... Пальцы тут же свело ледяной судорогой, будто я схватила голой рукой железо… леденящее.

Ты слышишь бой сердца своего?

Оно бьётся... как БАРАБАН БОЕВОЙ!

Не думая, действуя на инстинкте, я выдернула из волос прочную ленту — одной рукой, потому что другая всё ещё вцеплялась в его плечо, немея от холода. Волосы рассыпались по плечам, заколка упала в траву. Быстро, дрожащими от холода и спешки пальцами, обмотала ленту вокруг его запястья и своего, туго затянула узел. Связь. Физическая, зримая.

ВЕРНИСЬ!.. к ДЫМУ костра шаманского!

ВЕРНИСЬ!.. к РЫКУ братьев РОДА!

ВЕРНИСЬ!.. где ТОТЕМЫ стерегут!

ВЕРНИСЬ!.. где КРОВЬ ТВОЯ ДЕРЖИ-И-ИТ ДУХ!

Земля-Мать... Кости гор... зовут!

КРОВЬ ОТ КРОВИ – НЕ РАЗЛУЧАТ!

Даррг

Открой ОЧИ! ВДОХНИ ГЛУБОКО!

Травы горьки... Дым в глаза щиплет...

МОЯ РУКА ТЕБЯ ДЕРЖИ-И-ИТ!

ВОЗВРАЩАЙСЯ!.. В СТАН !.. ДОМОЙ!..

Первое, что я почувствовала — запах дыма, пота, трав. Потом увидела грубую кожу повозки над головой. Потом — лицо Вереславы...покрытое потом и кровью, ее глаза, широкие от страха и надежды. И огромного орка-воина, Горха того, что привел нас, стоявшего на коленях рядом, его взгляд был прикован не ко мне, а к...

Я повернула голову. Мои руки все еще лежали на мощной, обнаженной груди молодого орка. Под ладонью... под ладонью... под ладонью что-то дрогнуло. Слабый, едва уловимый толчок. Потом – пауза. Бесконечная. И еще один. Сильнее. Тук. Тук. Тук. Как барабан боевой, зовущий домой.

"Дыши..." – прошептала я, не отрывая рук, чувствуя, как под пальцами начинает разгораться слабый, но несомненный огонек жизни. "Дыши, Даррг. Вернулся..."

Я прижала щеку к его все еще прохладной, но уже не ледяной коже, слушая, как под ней, преодолевая немыслимую преграду, начинает биться огромное, уставшее сердце. Тук. Тук. Тук. Как барабан боевой, зовущий домой.

Глава 36

«Ах, бесстыдница!» – прозвучал чуть насмешливый, ворчливый голос Вереславы. «Парню ж жениться придётся, ты при всех так к нему прильнула!»

Я вздрогнула всем телом, как от удара током. Рванулась вверх – и голова со всего размаху гулко стукнулась о грубый деревянный край повозки. Ноги подкосились, и я рухнула обратно, всем весом, на мощную, но все еще прохладную грудь Даррга. Воздух с хрипом вырвался из его легких.

«Да что ж ты, Леюшка! Ох!» – завопила Вереслава, ее голос сразу же полный раскаяния и тревоги. «Вот я старая дура! Пошутила я, девочка, пошутила! Глупости болтаю! Тебе до брачного-то возраста еще года три! Раньше 20 лет никто замуж не возьмет, не переживай ты так!» Она торопливо засуетилась рядом.

Еле слышно, еще дрожа от холода и удара, я медленно сползла с груди Даррга и опустилась на шкуры рядом с ним, прислонившись спиной к колесу повозки. Голова гудела, тело ломило. «Пить...» – выдохнула я, с трудом разжимая закоченевшие от холода губы. – «Хочу... И... холодно... очень...» Мелкая дрожь пробежала по плечам и спине.

Орки вокруг мгновенно зашевелились. Кто-то накинул на мои дрожащие плечи тяжелую, теплую шкуру, отгоняя ледяную дрожь. Другой осторожно вложил в мои закоченевшие пальцы деревянную кружку, полную обжигающе-горячего травяного чая. Аромат щипал ноздри знакомой горчинкой. Я пила маленькими глотками, чувствуя, как живительное тепло растекается изнутри. Сознание прояснялось, мир становился устойчивее.

Рядом, на шкурах, Даррг дышал уже глубже и ровнее, погруженный в целительный сон. Мои собственные растрепанные волосы, выбившиеся из-под шкуры, разметались по спине и шее, платок сполз. Кончики их назойливо щекотали кожу у ворота, пытаясь заползти под одежду. Было неприятно — и тревожно: платок сполз, а уши... уши могли выдать то, что я так тщательно прятала.

Мой взгляд упал на его мощное запястье. Там все еще была лента – та самая, шелковая нить, что связывала нас в мире теней. Я медленно потянулась к ней, пальцы все еще плохо слушались, движения неточными. С трудом распутала узел, освободила полоску ткани. Попыталась собрать ей беспорядочные пряди, но дрожащие руки отказывались сотрудничать, заколка так и осталась там…

И вдруг – из-за моей спины протянулись две огромные, покрытые шрамами руки. Мощные ладони с грубыми пальцами аккуратно, почти невесомо, вытащили из моих пальцев шелковую ленту. Кто-то большой и сильный тихо опустился на корточки позади меня. Я замерла, чувствуя легкое прикосновение пальцев к волосам. Сначала неуверенно, потом все увереннее, огромные пальцы ловко разделяли пряди, собирали растрепанную массу и начали заплетать мою длинную косу – медленно, тщательно, с неожиданной для таких рук нежностью. Тишина вокруг повисла густая, нарушаемая только потрескиванием костров и ровным дыханием спящего Даррга. Вновь повязала на голове сползший платок.

«Лея, доченька,» – тихим, усталым голосом произнесла Вереслава, бережно приобнимая меня за плечи. – «Домой пора. Твои там извелись уже, поди. Воины отдохнут – и дальше к своим жилищам путь держать станут. Теперь Даррг...» Она кивнула в сторону спящего великана, чье дыхание было ровным и глубоким. – «...не только до матери добредет, но, глядишь, и семьей крепкой обзаведется. Пошли, родная.»

Я вздохнула полной грудью, чувствуя, как горячий чай действительно вернул часть сил, прогнал последние иглы холода. Опираясь рукой о шершавое дерево повозки, медленно поднялась.

Повернулась к кругу воинов. Их напряженные, усталые лица в свете костров смотрели на меня с немым вопросом и глубоким, почти непривычным для орков уважением.

«Спасибо,» – сказала я громко и четко, стараясь встретиться взглядом с каждым. – «Всем. Кто верил. Кто костры жёг. Кто воду кипятил. Кто просто... стоял рядом. Без вашей силы, без вашего огня... без вашей веры...» Я перевела взгляд на спокойное лицо Даррга. – «...у нас бы ничего не получилось. Спасибо.»

Орки – суровые воины – молча кивали, сжимали кулаки у груди в знак уважения, их обычно колючие взгляды смягчились.

Я замерла на мгновение.

Вереслава легко подтолкнула меня в спину. «Иди, солнышко, иди» – прошептала она, и ее голос дрогнул.

Глава 37

Прошло несколько дней.

Мужики из села, взялись за дело: старую крышу над моей головой сняли и аккуратно перекрыли новой, крепкой дранкой. Крыльцо, что скрипело и шаталось, перебрали. Стены дома, прежде пропускавшие осенние сквозняки, тщательно утеплили мхом и паклей. Новые, плотные ставни заменили ветхие, надежно закрывая окна на ночь. Тяжелая, дубовая дверь с крепким засовом встала на входе, давая чувство настоящей защищенности. Банька на задворках, ожила: подлатали сруб, переложили прогнившие венцы, настелили новые полки.

Двор преобразился: выкошена буйная трава. Столб колодца, покосившийся от времени, аккуратно переложили и укрепили. Теперь ведро ходит плавно, без скрежета. Для Ярины привезли и собрали еще одну крепкую деревянную кровать – теперь не придется ей спать на лавке.

Женщины не отставали: в каждую комнату и в узкий коридорчик появились красивые, толстые, ручной работы половики. Яркие, с узорами. А на все окна – светлые, нарядные занавески, мягко рассеивающие солнечный свет. Запах свежего теса и смолы витал в воздухе.

Вечерело. Я сидела на крыльце, держа в ладонях кружку с еще горячим морсом. Удовольствие от тишины нарушил шорох в кустах и отрывистое ржание лошади. Я вскочила. «Баакс», – шепнула я, насторожившись, – «Там кто-то есть. Сельчане приходят с другой стороны». Ветки тревожно затрещали, и на полянку перед домом, вышли орки. Я инстинктивно присела на корточки. Бакс, впервые увидевший таких гостей, выгнул спину дугой и зашипел, шерсть дыбом.

«Не с войной мы, Лея», – прозвучал знакомый гортанный голос. Из тени деревьев показались Горх и Даррг. «Мой защитник», – успокаивающе провела я рукой по спине кота, – «Это те самые орки, о которых я тебе говорила. Помнишь?» Бакс не сводил с них настороженного взгляда.

«Какими судьбами?» – спросила я, все еще чувствуя легкую дрожь в коленях.

«Вот, отблагодарить пришли да помощь», – произнес Даррг, его темные глаза внимательно изучали меня. – Холода не за горами».

«А-а, – махнула я рукой, очерчивая уже готовое хозяйство вокруг, – так сельчане почти все сделали. Опоздали вы с помощью, друзья».

Их могучие тени легли на траву, перекрывая солнечный свет, и привычный мир — мой маленький, уютный мир — вдруг стал тесен, будто в избу набилось слишком много народа.

«Ничего, найдем работу, – проговорил Даррг, его низкий голос звучал обнадеживающе. – Где что переделать, подправить...» Он ловко снял с седла лошади небольшой, туго свернутый узел и протянул мне. – От мамы тебе.

В его огромных, покрытых шрамами ладонях сверток казался совсем крошечным, почти игрушечным. Мда, – мелькнуло у меня в голове, когда я взяла его. В моих руках тот же узел внезапно обрел вес и объем, став вполне ощутимым грузом. Позже, развернув сверток дома, я ахнула: внутри лежали две пары облегающих кожаных штанов, две откровенные маечки, открывавшие живот, и кожаная жилетка, сплошь покрытая невероятно красивой, завораживающей вышивкой. Я развернула маечку, прикинула на себя и прыснула: в таком виде я даже перед Баксом не покажусь, не то что на люди.

– Спасибо! – улыбнулась я, поворачиваясь к Ярине, которая робко жалась ко мне, крепко ухватившись за подол моей туники. – Не бойся солнышко.

– Тут еще и малая есть! – пробасил один из орков постарше, его глаза сверкнули любопытством. Он неуклюже присел на корточки, стараясь казаться меньше. – Иди сюда, малая! Что-то дам тебе... – Он начал рыться в потертой кожаной котомке у пояса, его широкая морда расплылась в улыбке, обнажив крепкие клыки.

Ярина, к моему удивлению, не испугалась. Сделав шаг вперед, она доверчиво подошла к великану. Тот протянул свою могучую, грубую ладонь и нежно, словно боясь сломать, потрепал ее по светлым волосам. Затем из котомки он извлек несколько крупных леденцов на деревянных палочках, ярких, как рубиновые кристаллы.

– Своим покупал, – пояснил он, аккуратно вкладывая сладости в маленькую ручку. – Угощайся.

К вечеру орки успели провести разведку местности в лесу, наметили подходящие деревья и заявили, что ночуют прямо тут. Признаться, перспектива не обрадовала – я уже порядком устала от многолюдья во дворе. Зато утром они пообещали сходу взяться за дело: срубят сарай под дрова, заготовят топлива на всю зиму, да еще и беседку поставят – «чтобы по теплу чай пить да гостей принимать».

Я невольно фыркнула. Гостей... Вот уж чего мне сейчас хотелось меньше всего. Кажется, мое хозяйство обрастало постройками куда быстрее, чем я успевала осознать.

Молодой орк, последним вернувшийся из леса, приблизился, бережно неся что-то в сложенных ладонях. Приглядевшись, я различила крошечный меховой комочек.

– Волчонок? – удивилась я. – Откуда?

– Там, возле болота. Волчица мертвая... И он – просто пояснил орк, осторожно передавая щенка.

М-да... – мысленно вздохнула я, глядя на дрожащий комочек черной шерсти. Семья растет как на дрожжах. Скоро отдельный пристрой понадобится.

Орки, не теряя времени, уже обсуждали планы:

– Вначале с собой в дом бери, – посоветовал Горх, кивая на волчонка. – Маленький еще. Как подрастет – тогда отдельно жить станет.

Два дня двор оглашался непривычным гулом: орки рубили, пилили, строгали. Этот непрошеный шум ужасно раздражал меня, врезаясь в привычную тишину, которой я так жаждала. Хоть бы уже закончили...

Поэтому мы и решили поехать на ярмарку.

Глава 38

С сельскими — на общей телеге, с мешками, корзинами и бабой Степанидой, которая уже полчаса инструктировала меня, как отличить хорошую корову от проблемной («ты, Хозяюшка, по глазам смотри, по глазам, у скотины глаза — зеркало души, не то что у иных людей»). Я молча кивала.

Ярине из котомки досталось платье — такое солнечное, что на него даже жмуриться хотелось. Тонкий лён, цвета топлёного молока с примесью меда, а по подолу — рассыпанные одуванчики. Не вышитые даже, а будто рассыпанные небрежной рукой: жёлтые головки, пушистые шарики, тонкие стебельки. Ярина погладила один пальцем, и мне показалось — или пушинки на вышивке действительно дрогнули?

— Лея, — шепнула она, — я в нём теперь как полянка.

— Как солнечная полянка, — поправила я.

Лилу довольно фыркнула с подоконника. Мне же досталось по старой дружбе.

Лилу долго копалась в котомке, вытаскивала то одно, то другое, примерялась взглядом и снова прятала. Я терпеливо ждала, сидя на табурете. Бакс у печи делал вид, что его это всё совершенно не касается, но одним глазом поглядывал.

Наконец Лилу извлекла на свет божий тунику стального цвета — мягкая, тяжёлая, с едва заметным серебристым отливом. Ни вышивки, ни лишних деталей — только строгие, сильные линии. На груди — мелкая сборка, переходящая в ровные складки, и длинный ряд крошечных перламутровых пуговок. Разрезы по бокам до самого пояса, а длина — чуть выше колена.

— Серьёзно? — спросила я у Лилу.

Лилу посмотрела на меня с выражением «а ты думала, я пущу тебя на ярмарку в чём попало?».

Я вздохнула и полезла в шкаф за штанами.

Те самыми. Кожаными, мягкими, с тёплой замшевой подкладкой. Мама Даррга подарила их мне.

Штаны сели как влитые. Туника застегнулась на все пуговки — ровно, без единой натяжки.

— Платок.

Я потянулась к котомке. Из неё, уже без всякой команды, выскользнул платок — серо-голубой, цвета утреннего неба в туман. По всему краю — вышитые листья кедра, тёмно-зелёные, с золотистыми прожилками. Я повязала его поверх волос, собранных в тугой узел, и заправила выбившуюся прядь.

Из тёмного зеркала на меня смотрела девушка в стали и коже, с кедровыми листьями у висков и одуванчиками за спиной.

— Красиво, — сказала Ярина.

— Сойдёт, — сказала я.

Лилу довольно зажмурилась.

Бакс наконец позволил себе зевнуть и отвернуться.

За окном уже ждала телега, баба Степанида и обещание большого, шумного, пыльного праздника под названием «ярмарка».

Я поправила платок, проверила, не выбивается ли хоть одна серебряная прядь, и взяла Ярину за руку.

— Идём, солнечная полянка.

— Идём.

И мы пошли.

Ярмарка разворачивалась каждые выходные на широком поле у восточной околицы у города Эхо-град. День пути до него от нас.

Народу — как сельдей в бочке. Люди толкались локтями у прилавков, орки с важным видом торговали шкурами и диковинными травами, эльфы проплывали сквозь толпу, и только острые уши выдавали, что они тут вообще-то не за покупками, а так — посмотреть на суету. Гномы, насупленные и деловитые, перебирали металл, тыкали пальцами в наковальни и сбивали цену с таким азартом, будто это и было главное развлечение.

Мы с Яриной замерли у входа и смотрели во все глаза.

Ярина, дёргнула меня за рукав, — а у той тётки утки жареные! Можно?

— Можно.

— А вон там — свистульки! А там — платки! А там — ножи! А там… а это что?

— Понятия не имею, — честно призналась я. — Давай потом выясним.

Она кивнула и продолжила вращать головой, как сова, у которой шея на шарнирах.

Мы ещё дома, перед выходом, устроили совет. Уселись в кружок — я, Ярина, Лилу на подоконнике и Бакс, который всем своим видом показывал, что ему плевать, но хвост подёргивался.

— Котомка, — сказала я, — штука удобная. Но мы не знаем, сколько из неё можно брать.

— И когда силы закончатся, — добавила Ярина очень серьёзно.

— И когда силы закончатся. Поэтому…Поэтому мы будем покупать как все, — закончила я. — А в котомку заглядывать только временами.

Лилу одобрительно фыркнула. Бакс согласно замурчал.

И вот теперь мы стояли посреди этого шумного, пёстрого, пахнущего жареным тестом и дымом великолепия и пытались не растерять все деньги в первые же десять минут.

— Смотри, — я показала на прилавок, — там ленточки. Синие, под твои глаза.

— И красные — сказала Ярина. — Под твою прядь.

— …и красные, — согласилась я.

Мы купили ленточек. Потом утку. Потом свистульку — она свистела не по-человечески, и продавец клялся, что это свисток для подзывания лесных духов, но я подозревала, что он просто шутит.

Потом мы наткнулись на гнома, который продавал крошечные фигурки зверей, вырезанные из камня.

Ярина замерла у прилавка и дышать перестала.

—Смотри, выдохнула она, — это… это же Тень! И Лилу! И… — она подняла на меня огромные глаза, — и это ты!

Гном хитро прищурился: «Само вырезалось, хозяюшка. Камень такие вещи помнит, которых мы и не видели.

Я посмотрела на фигурку. Крошечная женщина в платке, с волком у ног и маленьким свернувшимся клубочком зверьком на плече.

— Берём, — сказала я.

Гном довольно крякнул и завернул покупку в холстину.

А впереди ещё были ряды с тканями, мёдом и диковинными сладостями, которые Ярина непременно должна была попробовать.

И мы пошли дальше.

Набрали съестных запасов с лихвой — телега наша потихоньку тяжелела, оседала, и лошадь косилась на нас с философским укором. Мы то и дело возвращались к ней, как две хлопотливые белки, приносили узелки, свёртки, холстины и берестяные короба.

Купили сластей — тягучих, в медовой глазури, от которых у Ярина глаза становились круглыми, как плошки. Купили рыбу свежую, серебристую, ещё пахнущую рекой, завёрнутую в широкие лопухи — продавец клялся, что до вечера доживёт, если в тень положить. Купили рыбу сушёную, прозрачную на просвет, янтарную — такую хорошо грызть долгими зимними вечерами. Купили мясо, присыпанное солью, и сыр, тугой, с палец толщиной, источающий запах молока и погреба.

Телега вздыхала. Лошадь молчала, но осуждающе. А я всё оглядывалась.

Он не отпускал. Этот взгляд — тяжёлый, настойчивый, липнущий к спине, как репей к подолу. Я оборачивалась раз, другой, третий — всматривалась в толпу, в лица, в тени между рядами. Люди, орки, эльфы, гномы — все были заняты своими делами, никто не смотрел в нашу сторону.

Но ощущение не проходило.

Ярина дёрнула меня за рукав. — Ты чего?

— Ничего, — ответила я. — Кажется, показалось.

Она с сомнением посмотрела на меня, но спорить не стала — отвлеклась на прилавок с расписными пряниками.

Никого. Только тень метнулась за углом — или показалось? Но мурашки по спине бегали.

Глава 39

Решили всё-таки с Яриной попробовать испечь хлеб. Сами. С нуля. Открыли гримуар, долистали до той самой страницы, где записывали всё, чему учила нас Дарья в Рубежье. Подготовили ингредиенты — и приступили, тихо, по-домашнему, без спешки.

Бакс, устроившийся на лавке, приоткрыл один глаз и лениво поинтересовался:

— Это вы чего затеяли? Опять кулинарный эксперимент с непредсказуемыми последствиями?

— Хлеб, — гордо ответила Ярина, отмеривая муку. — Настоящий, домашний.

— А-а, ну-ну, — Бакс зевнул и снова прикрыл глаза. — Вы только потише там. От грохота у меня усы вянут.

В глиняной чашке смешали просеянную муку — восемьсот граммов. Соль — чайная ложка. Сахар — столовая. И дрожжи, ложку с горкой, чтоб тесто дышало.

Помешивая, вливали воду тонкой струйкой — пол-литра, не больше. Ярина следила за каждым моим движением, чуть приоткрыв рот, будто присутствовала при рождении чуда. А может, так оно и было.

— Смотри, у тебя уже нос в муке, — захихикала она.

— У тебя тоже, — ответила я и мазнула её по щеке мучным пальцем.

Из угла донеслось тяжёлое:

— Если вы сейчас начнёте кидаться мукой, я уйду в свою печаль и не вернусь.

Вымешивали долго. Аккуратно, не торопясь, пока тесто не перестало липнуть к стенкам и не собралось в тугой, тёплый ком. Он лежал на ладонях живой, чуть подрагивающий — и от этого было как-то особенно уютно.

— Ему надо подышать — сказала Ярина серьёзно, как заправская пекарка. — Баба Дарья говорила: тесто любит тишину.

Накрыли чашку холстиной и убрали в тепло. Два часа оно набиралось сил, поднималось, потрескивало — а мы то и дело заглядывали, не могли удержаться, Лилу так вообще уселась рядом я сторожила.

— Если вы будете каждые пять минут поднимать холстину, — раздался голос с лавки, — тесто решит, что вы в него не верите, и обидится. У него, между прочим, тоже есть чувства.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Ярина.

— Я кот, — многозначительно ответил Бакс. — Я всё знаю про еду. И про чувства тоже.

Потом смазали глубокую сковороду маслом, выложили тесто, поставили в печь. И сели ждать.

Запах поплыл по дому такой, что Бакс не выдержал — спрыгнул с лавки и приземлился у печи с максимально независимым видом.

— Я просто греюсь, — предупредил он. — А то, что пахнет так, будто сюда зашла сама съедобная нежность, — это случайное совпадение.

Ярина прижалась ко мне плечом и вздохнула:

— Кажется, у нас получается…

— Кажется, да, — ответила я.

А Бакс, не открывая глаз, добавил:

— За корочку с вас отдельное спасибо. В разумных пределах, конечно.

Запах хлеба, казалось, дотянулся даже до орков, потому что удары топора вдруг стихли — будто они тоже прислушивались. Я вышла – и ахнула. Во дворе, как по волшебству, стояла крепкая, ладная беседка. За домом высился аккуратный сарай для дров и всякой утвари. Под окнами красовались две добротные лавочки со спинками. И даже уютный домик для Мрака – так я назвала волчонка, который теперь неотрывно следовал за Баксом, видимо, признав в коте вожака.

Несмотря на всю эту красоту, я вздохнула с облегчением: тишина наконец вернулась.

Мало говорливые орки, закончив работу, стали собираться. Они подошли прощаться. Я искренне поблагодарила каждого, стараясь смотреть прямо в глаза Их ответные кивки были скупы.

Они неторопливо собрали свой нехитрый скарб. Могучие фигуры двинулись к опушке, ведя за узды нетерпеливо переступающих лошадей. Я стояла на крыльце, наблюдая, как они, один за другим, растворяются в сумраке леса – так же неожиданно, как и появились. Бакс мурлыкал у ног, а Мрак, прижавшись к нему, провожал новых знакомых настороженным взглядом. Воцарилась долгожданная, глубокая тишина. Я вдохнула полной грудью, чувствуя, как плечи опускаются, как уходит напряжение, которого я даже не замечала последние два дня.

Глава 40

Мрак неотвязно тянул нас всех – меня и домочадцев – в сторону болот. Продираясь сквозь колючие заросли кустарника, мы с Баксом и Лилу выбрались на самую окраину леса. У самой топкой кромки топи, едва слышно попискивая, из последних сил ползал один волчий щенок, истощенный.

«О, еще один!» – невольно вырвалось у меня от удивления.

Мрак мгновенно метнулся к крохе и принялся нежно облизывать. Слабый волчонок с серой шерсткой, будто найдя спасение, уткнулся мордочкой в бок и затих, дрожа. Я осторожно подняла малышку (это была девочка!). Она была жива, но страшно истощена. «Срочно домой, кормить...» – мелькнула мысль. Я мягко погладила теплый комочек шерсти: «Ну что, малышка? Будешь новым членом нашей семьи».

Солнце уже касалось горизонта, заливая мир багрянцем. Над зыбкой гладью болота стлался холодный, цепкий туман. И вдруг... донесся леденящий душу скрежет, а следом – протяжный, тоскливый вой.

Где-то я это уже слышала... — прошептала я. В тот раз, когда тащила мальчишек из трясины и рубила руку топника. Этот вой… как скрежет ножа по кости в забытом кошмаре. «Надо уходить! Сейчас же!» – мысль пронзила сознание.

Но было уже поздно.

Болото задышало. Зловонный туман сгустился, заклубился, и из самой сердцевины топи, с мерзким, чавкающим всхлипом, начали всплывать фигуры. Не просто тела – пародии на жизнь, слепленные из ила, гниющего тростника и обглоданных костей. Их руки, облепленные черной, живой тиной, тянулись к нам с немой, неутолимой жаждой. На месте лиц – лишь искаженные маски, где застыли вечные гримасы агонии, а в пустых глазницах мерцал болотный огонек – холодный и бездушный. Воздух наполнился леденящим душу воем – не просто звуком, а физическим давлением, сковавшим кости.

«Тааак...» – мой собственный голос прозвучал глухо. «Друзья мои...» – я прижала к груди дрожащие, теплые комочки – волчат.

Обжигающей молнией пронзила мысль: Хорошо, Ярины здесь нет... Бакс и Лилу прижались к моим ногам, их шерсть стояла дыбом от древнего, звериного ужаса. Они не шипели – из их пересохших глоток вырывался хриплый, прерывистый стон, похожий на последний выдох. В их глазах, широких от паники, отражались мерцающие огоньки в трясине – и нечто большее, незримое, что двигалось в глубине.

Инстинктивно рванувшись к дому, я замерла. Из чащи леса, где уже крался сизый туман, вырисовывалось нечто темное, бесформенно-мерзкое. Солнце скрылось, погрузив мир в сумеречный мрак. Нас окружали. И тогда – из самой глубины души – опять поднялась дикая, всепоглощающая ярость. Она сожгла страх дотла.

«А НУ, ПОШЛИ ВСЕ ВОН!» – прошипела я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как раскаленная ярость пульсирует в висках. – «В ПРОШЛЫЙ РАЗ ВАМ ПЛОХО СКАЗАЛА, ЧТО ЛИ?!»

И тут – взрыв меха и ярости. Бакс, будто тень, сорвавшаяся с цепи, метнулся вперед. Его изумрудные глаза, обычно лукавые, вспыхнули ледяным адским пламенем в полумраке. Маленькое тело припало к иссохшей грязи, спина выгнулась смертоносной дугой, шерсть встала дыбом, превратив его в колючий шар гнева. И тогда раздалось оно: низкое, вибрирующее, исходящее из самой глубины маленькой груди – рычание. Не котячье мурлыканье, а грозный рев миниатюрного дракона, от которого кровь стынет в жилах.

Когти – острые, как отравленные стилеты ассасина, – выстрелили наружу. Он не размахивал лапами – он рубил воздух с бешеной, смертоносной скоростью. Каждый взмах был молниеносным ударом, рассекающим пространство. Это был не котенок. Это был сгусток чистой боевой ярости, готовый разорвать все на пути. Он не ждал. Он врезался в первую же фигуру, и та лопнула под его когтями, как гнилой стручок, разбрызгивая чёрную слизь. Вой нечисти усилился. Он обрушился на нас физической волной, ледяным ножом. Мерзкие создания с мерзким чавканьем и скрипом костей, поползли к нам быстрее. Воздух насытился не просто вонью тления, а сладковатым, дурманящим наркотиком распада, который обещал вечный покой в гниющем объятии болота.

«КАК ХОТИТЕ! САМИ НАПРОСИЛИСЬ!»

Прижимая к груди теплые, перепуганные комочки щенков, я зашептала, слова сами рвались из моего горла:

Шш-шуршало, скри-скрежетало,

Из трясины зло вставало!

Слизь туманов, гниль болот,

Ваш назначен ныне чред!

Песнь низкая, вырвалась наружу. Нога отбивала ритм по вязкой земле – твердый, неумолимый, как удар сердца перед битвой.

Не топить, не пугать, не вести кривой тропой!

Не скрываться под ряской мутно-гнильной водой!

Не шептаться с тварями ночи в корнях у коряг!

Не тянуть живых в трясину, лживый расточая маг!

Болото же... Оно заговорило. Бульканье превратилось в хриплый, пузырящийся шепот, словно десятки утопленников нашептывали нам проклятия прямо из гниющей утробы топи. И этот смрад... он был уже не просто запахом смерти, а ее физическим воплощением. Черные, вязкие волны тлена сгущались в воздухе, обвиваясь вокруг горла ледяными удавками, пытаясь не просто задушить, а высосать последние искры жизни, тепла и памяти, превращая душу в пустую скорлупу, готовую для заполнения болотной скверной.

Слово крепко, воля — сталь!

Слышишь, зло? Моя печать!

Ветром с Севера гоним,

И Ветер проснулся. Не просто завыл – взревел яростью древнего стража, чей сон потревожили. Он ввинчивался в пространство, вырывая с корнями кусты и кружа иссохшую листву в бешеном, неистовом танце смерти. Воздух не рвался – он трескался, как тонкое стекло,

Вернись, тварь, в мир иной,

Где не светит луч дневной!

Где Страж Вечный стережет границу,

Чтоб назад не воротиться!

В черный ил, в бездонный ров.

Сгинь! Исчезни! Запечатан твой предел!

Солнцу — путь, Земле — покой!

Твари лопались, словно гнилые мыльные пузыри, – противное, мокрое «чавк» разрывало воздух. С каждой лопнувшей тварью извергались фонтаны липкой слизи и крошащейся плоти. И с каждым таким отвратительным взрывом топь... не просто сжималась. Она корчилась, втягиваясь в саму себя с глухим стоном, будто гигантская, пробудившаяся на миг губка вдруг вспомнила, что должна быть лишь прахом. Густая, шепчущая проклятиями жижа стремительно отступала, словно отдергиваемая незримой рукой, обнажая дно. Поверхность была усеяна белесыми костями, останками, хранившими неестественные формы – свидетельства древнего пиршества или жертвоприношения. Среди них лежали омерзительные клочья того, что еще мгновение назад жаждало нашей плоти, теперь превращенные в безмолвные, тлеющие угли скверны.

Воздух, еще секунду назад густой, прорезал резкий запах пыли. Воцарилась глухая, звонкая тишина, настолько полная, что в ушах начинал звучать натянутый нерв – тишина после свершившегося ритуала, после ухода чего-то нездешнего.

«Ё-моё и двенадцать поганок… — выдохнула я, глядя на свои руки, которые всё ещё помнили ту дикую, всепоглощающую силу. — Лея, кто ты Воин?..»

Мысли кружились в голове бешеным хороводом, цеплялись одна за другую, не давали продохнуть.

На что я ещё способна? Сфера, твою ж…. медуницу… Ты чего мне подкинула? Я не просила! Я вообще не знала, что так умею… В ушах всё ещё гудело, пальцы покалывало, будто по ним пропустили ток. И этот вкус — железа и грозы — не уходил с губ.

Я перевела взгляд на Бакса — он всё ещё стоял в боевой стойке, шерсть дыбом, глаза горят. На Лилу — та замерла у моей ноги, готовая рвать и метать. На волчат — они тыкались мокрыми носами мне в ладони, дрожали, но уже не скулили.

— Так, — сказала я твёрже, чем чувствовала. — Быстренько все домой. Нас тут не было, это не мы, ничего не видели, ничего не слышали, понятно?

Бакс моргнул.

— Я серьёзно. — Я подхватила волчат на руки, прижала к груди. — Бегом за мной.

И мы рванули прочь от этого места — туда, где пахнет домом, где нет болотной гнили и где можно наконец выдохнуть.

Глава 41

Утром, позавтракав осмотрев нового члена семьи и назвав ее Тень, я с головой окунулась в дело, которое мне стало по душе: были настойки – янтарные, изумрудные; густые мази с запахом хвои; нежные крема для рук, мази от ожогов, порезов, синяков. Когда ко мне заглянула Вереслава, я с гордостью показала обновленное хозяйство – беседку, сарай, лавочки. А потом передала ей целую корзину с сокровищами для деревенских женщин: «Раздай, пожалуйста, в селе. И скажи, пусть принесут воску».

Вереслава внимательно, как знахарка, оглядела каждую склянку, каждую баночку. Потом ее взгляд упал на Мрака и Тень, неотступно следовавших за Баксом к крыльцу.

Э-э, Лея, – протянула Вереслава, прищурив глаза, в которых заплясали искорки древнего знания. – Да это ж у тебя не просто волчата... Погляди-ка.

Она опустилась на корточки, стараясь не нарушить зыбкое равновесие доверия. Осторожно, ладонью вверх, она протянула руку. Мрак, черный как смоль новолунной ночи, лишь глубже прижался к теплому боку Бакса, издав низкое, вибрирующее ворчание, больше похожее на отдаленный гром, чем на щенячий рык. Его сестра, Тень, серая и невесомая, как дым над углями, вдруг мелко дрогнула – и на мгновение ее очертания поплыли, будто пытаясь слиться с длинной тенью от стропил.

– Морда шире, кость тяжелее... – Вереслава водила взглядом, словно взвешивая невидимую мощь. Ее палец осторожно проследил линию мощного, еще детского, но уже несущего отпечаток будущей силы лба Мрака. – Шерсть-то... гуще, плотнее. Чувствуешь? Как будто панцирь из ночи. И растут они не по дням, а по часам. Вымахают, Лея, побольше самого крупного лесного волка, раза в полтора-два как минимум. Гляди, тень-то от них уж сейчас не по размеру ложится... да и не только от солнца, чай, – добавила она многозначительно, кивнув в сторону Тени, чьи контуры снова стали четкими, но в глазах Вереславы читалось понимание увиденного.

Она покачала посеребренной сединой головой, и в жесте этом была тяжесть веков и горьковатая мудрость.

– Редко кому, – выдохнула она, и голос ее стал тише, почти шепотом тайны, – редко кому удается удержать рядом такую животину. Дикая кровь в них сильна, Лея. Горит, пылает – не укротить, не усмирить. Это не псы, что на цепи спят. Они – сама первозданная воля, закованная пока в неуклюжие лапы... и те, кто с молоком матери впитывает Тропу Теней. – Вереслава пристально посмотрела на меня. – Видела? Мелькнула, поплыла... Это не игра света. Они учатся. Учатся ступать туда, где другие лишь видят темноту, растворяться в ней и выходить из нее, где пожелают. Пока – неуправляемые вспышки. – Ее взгляд вновь скользнул к волчатам и задержался на их глазах. – ...Но если выбрали... если сердцем признали хозяина... – Вереслава встретилась со мной взглядом, – то преданней, яростней и мудрей защитника ты не сыщешь во всех землях. Они станут твоей незримой стражей. Тенью, что обернется клыками у горла врага. Той, что придет по тропам, недоступным взгляду, и уйдет в шепот ночи. Сама плоть от плоти дикой силы – и вся она, без остатка, на твоей стороне.

Я отвела взгляд от знахарки и утонула в глазах Мрака и Тени. В этих глазах, стальных, не было ничего щенячьего – лишь глубокая, не по возрасту серьезная осознанность. Они смотрели сквозь, видя больше, чем просто мою фигуру. Видели ли они уже те самые тропы? Их неуклюжие пока лапы, огромные на фоне пока еще компактных тел, топтали траву, но в каждом движении угадывалась будущая мощь, способная сбить с ног оленя. А еще – та легкость, с которой Тень только что чуть не слилась с темнотой. Я чувствовала, как под их тяжелым, доверчивым взглядом что-то сжимается внутри – страх? Ответственность? Предвкушение этих недетских способностей?

– Ну что ж, – пожала я плечи, пытаясь сбросить внезапную тяжесть пророчества Вереславы и странную игру теней. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. – Пусть растут. Вырастут – захотят уйти, не держать же. – Моя рука сама потянулась, коснулась теплой, как бархатная ночь, шерсти Мрака. Он не отстранился. – Силу не удержишь, Вереслава. Особенно ту, что ходит меж мирами света и тьмы. Да и не должно. Река течет, ветер дует... а они... они пойдут своей дорогой. Своей тропой… если захотят.

Сумерки сгущались, окрашивая верхушки деревьев в лиловый. Мрак вдруг замер, глухо зарычав, и спрятался за Бакса, не сводя настороженного взгляда с опушки леса. Шерсть на его загривке встала дыбом. Бакс, обычно невозмутимый, тоже насторожился, повернув уши в ту же сторону, но стоял твердо, как щит перед волчонком. Он не обернулся, не шикнул на волчонка — только чуть шире расставил лапы, принимая его вес.

– Кто там? – крикнула я, ощущая холодок и чей-то невидимый, тяжелый взгляд со стороны чащи.

В ответ – лишь глубокая, звенящая тишина. Даже вечерние птицы смолкли.

«Пойдемте в дом!» – скомандовала я, стараясь, чтобы голос звучал тверже, чем я себя чувствовала. – «Нет там никого... Показалось, наверное». Но тревога колючим комком засела под ребрами.

Мои питомцы, словно почувствовав мое решение, тут же прижались к ногам. Бакс шел впереди, оглядываясь, а Мрак жался к нему, путаясь в собственных лапах. Тень бежала за ними. Мы почти бегом миновали двор.

В доме нас встретил теплый свет лампы и ароматный пар от ужина. Ярина уже накрыла на стол. На каждой аккуратно расставленной тарелке, возле каждой чашки дымилась еда. Эта посуда – простая, глиняная, но с любовью выбранная Яриной на базаре в тот день, когда сельские взяли нас с собой на рынок, – казалась сейчас особенно дорогой, островком знакомого уюта в наступающей ночи.

Глава 42

Ночью я провалилась в сон — не сама, а будто меня туда столкнули. Глубокий, липкий, как смола. И в этой черной гуще возникла она. Старая женщина. Не просто старая – древняя, будто само дерево, источенное временем. Кожа ее отливала болотной зеленью, с глубокими морщинами, словно трещинами в высохшей глине. Из-под тяжелых век светились мутные, как лесные туманы, глаза. Нижние клыки были стерты почти до десен, словно ими долгие века грызли кости или коренья. Голову венчала не просто куча, а целая шапка тонких, туго заплетенных седых косичек, спускавшихся, как лианы, на плечи. В уголке рта, искривленного в вечной усмешке, дымила короткая глиняная трубка, и едкий, сладковатый дымок стелился вокруг нее сизым ореолом.

Она медленно выдохнула клуб дыма, и он заклубился в воздухе сонного видения. Голос ее прозвучал не из уст, а словно из самой глубины сна – скрипучий, как старая ветвь на ветру, но с неожиданной силой:

– Ну что, Лесная Дева... – проскрипела она, и в ее глазах вспыхнул зеленоватый огонек. – Пора с соседями знакомиться. Жду. Меня зовут Морга. Приходи в стан орков.

Жду тебя... – прозвучало эхом в моей голове, когда видение начало таять, оставляя лишь запах дыма и чувство холодного камня под ногами.

Время пролетело незаметно в густой чащобе древнего леса. Я шла, прислушиваясь к шелесту листвы и крикам невидимых птиц, попутно собирая нужные корешки и стебли, что мудрая Вереслава велела искать вдоль тропы. Каждый изгиб ручья, каждый приметный валун я зарубкой памяти отмечала – карта к оркскому стойбищу должна была отпечататься в сознании четко.

И вот, сквозь последнюю завесу вековых стволов, открылось оно: селение орков. Не ожидала я такой… прочности. Грубые, но крепкие дома из темного камня, будто выросшие из самой земли, встретили меня не враждебно, но настороженно. Поразило другое: на утоптанных улицах, меж зеленокожих великанов с тяжелыми челюстями, спокойно сновали и люди! Они что-то строили, торговали у лотков, кричали детям – явно не пленники, а свои.

«Смешанное племя…» – мелькнуло в голове, пока я ловила любопытные взгляды. Кивнув бородатому дровосеку с топором за спиной (уж больно он смахивал на старосту Селивана Потапыча), я спросила дорогу к Морге, местной шаманке. Мужик хрипло крякнул, махнул рукой в сторону края селения, туда, где дома редели, а лес снова начинал смыкаться:

– Вон там, в глуши. Крайняя хата. Там, где травы сухие под крышей висят да камни странные лежат…

Я двинулась указанной тропой. Последний дом стоял особняком, на самом отшибе, будто страж на границе двух миров: людско-оркского села и дикой, вечно шепчущей чащи. Вот где обитала Морга.

Вдруг кожу затылка обожгло. Чей-то взгляд впился мне меж лопаток. Я резко обернулась, сердце колотясь о ребра. Пусто. Лишь колышущаяся на ветру трава да кривая тень от колодца. Но ощущение — липкое, знакомое — не проходило.

«Паранойя, – усмехнулась я про себя, пытаясь отряхнуть липкий холодок со спины. – Или лесные духи шутят...»

Возле дома на грубо сколоченной скамье, где сухие травы шептались под карнизом, сидела фигура. Неподвижная, как коряга, выброшенная временем на берег. Старая. Та самая. Кожа, что и во сне, отливала болотной тиной, заплетенные в сотни косичек волосы свисали тяжелыми жгутами. И все та же прокуренная трубка, зажатая в беззубом рту, тлела тусклым угольком.

Встретились взгляды. В ее мутных, как лесные омуты, глазах не было удивления – лишь знание, древнее и неподвижное.

– Морга? – сорвалось у меня с губ.

Старуха медленно вынула трубку. Уголки губ, изрезанные трещинами, поползли вверх, обнажая стертые клыки в подобии улыбки. Голос ее, когда она заговорила, был скрипом несмазанных ворот, пропитанным дымом и временем:

– Аааа, Лесная Дева... Пожаловала. – Она кивком пригласила под навес на скамейку, возле которой струился дымок иного, травяного, запаха. – Проходи. Пора и познаться.

«Красивая ты», — протянула шаманка, и ее взгляд, тяжелый и знающий, остановился на мне. — «Понятно теперь, отчего шепот о тебе меж воинов не стихает».

«Шепот? Воины?» — Я растерянно покачала головой. — «О чем они? Я ничего не знаю».

Мудрая женщина улыбнулась беззвучно, уголки глаз собрались в паутину морщин. «Разве предугадаешь? Может, кто-то уже метит тебя хозяйкой в свой очаг».

«Хозяйкой? Женой? Нет!» — выпалила я, и голос задрожал. — «Не хочу замуж!»

«Спокойно, дитя мое», — шаманка закрыла глаза на мгновение, и тень утомления легла на ее лицо. — «Не для этих разговоров звала я тебя. Время свое возьмет. А я... я устала. Силы тают. Но слух у меня чуткий. Слышала о даре твоем. Подумай... когда мой путь закончится, не возьмешь ли ты мой посох?»

«Я не могу ничего обещать, — выдохнула я, чувствуя, как подступает знакомое смятение. — Я сама лишь ученица, многого не ведаю...»

«Ты сильна, дитя, — голос Морги прозвучал глухо, как шорох сухих листьев под ветром. Дым от трубки вился сизым венком над ее седой головой. — Очень сильна. В тебе течет кровь древних, Высших. Чую ее зов сквозь годы. Сила твоя — дикий ручей подо льдом, ты лишь не пробила его еще. Время есть — учись.» Она пустила в прохладный воздух идеальное дымное колечко. — «Я еще жива. Помогу. Подскажу.»

В этот миг мимо, словно зеленая молния, промчался малец с кожей цвета мшистого камня. Из-под нижней губы торчали острые, как шипы, клыки. Его улыбка в нашу сторону оборвалась, когда он налетел на торчащий камень и рухнул наземь с глухим стуком. Отскочив как мячик, он вскочил на одну ногу, смахивая слезу. Но вторая... Вторая нога была ужасна. Острый выступ камня не просто оцарапал – он разворотил плоть. Глубокая, рваная борозда зияла, как пасть, обнажая влажные, темные слои мышц, алая кровь не стекала – она хлынула густым, горячим потоком, моментально залив кожу цвета мха и заструившись по камням к его ногам. Лицо мальца побелело даже сквозь зеленоватый оттенок, а в глазах застыл немой ужас от внезапности и масштаба разрушения.

«Ургок!» — вскрикнула Морга. — «Ну что, дитя? — Она повернула ко мне мудрый, пронизывающий взгляд. — Покажи на что ты способна.»

Сердце екнуло где-то под горлом. Я опустилась на колени перед зеленокожим малышом, его большие карие глаза смотрели на меня с болью. Легонько, почти не касаясь, провела кончиками пальцев вокруг раны. Шепот сам сорвался с губ, наполняясь тихой силой:

Ан'даро миф, аэ'нур эн'телессе…

(Земля глубокая, древняя мать…)

Корнями — свяжи.

Алая река крови не просто свернулась – она втянулась в землю, как вода в иссушенную губку, оставив после себя лишь темный влажный след

Камнем — скрепи.

Водой — напои иссохшее ложе.

Кровь — замри на пороге.

Края рваной ссадины не просто сжались – они затанцевали, стягиваясь тончайшими, невидимыми шелковыми нитями, сплетаясь в причудливый живой узор.

Рана — забудь свою глубину.

Э'ларан миф, э'ларан тор!

(Целостность земле, целостность плоти!)

Как дерево сращивает расщеплённую ветвь —

Срастись.

Как камень помнит своё изначальное русло —

Вспомни себя.

Таэ'нурин!

(Да будет так!)

И вот уже на месте кровавого каньона лежал ровный островок новой кожи – не просто бледный, а мерцающий внутренним светом, как лунный камень, лишь толстой розовой нитью отмеченный границами былого разрыва.

Глава 43

Лица Морги и Ургока вытянулись в немом изумлении, Морга лишь издала крякающий звук «Мда…» Воздух на мгновение застыл, нарушаемый лишь тихим шипением тлеющего табака в трубке.

«Сильна...» — прошептала наконец Морга, и ее голос, обычно такой уверенный, дрогнул. — «Ты гораздо сильнее, чем я полагала, дитя. Словами…не просто кровь остановила – всю рану затянула в миг...» Она медленно покачала седой головой, и в ее древних глазах мелькнуло что-то неуловимое – то ли благоговение, то ли щемящая память. «Мда... У Высших... целителем мощный был лишь Верховный Эльтаирен... Давно это было. Шесть веков... может, больше. Не видела я с тех пор живой силы этих кровей.»

Она оторвала взгляд от моих рук и устремила его куда-то вдаль, за дымчатый горизонт. Пальцы ее бессознательно постукивали потухшей трубкой по коленке, выбивая мелкие крупинки пепла. Казалось, она видела не пейзаж, а саму ткань времени, сотканную из забытых легенд.

Ургок же не произнес ни звука. Он сидел, словно окаменевший, и с благоговейным ужасом разглядывал свою ногу. Его маленький палец осторожно водил по тому месту, где минуту назад сочилась кровь, а теперь была лишь гладкая, розоватая кожица – с нитью красного шрама. Его зеленоватое личико выражало чистый детский восторг, смешанный с суеверным страхом перед только что увиденным чудом.

«Беги, малыш, беги, — мягко, но властно произнесла Морга, словно очнувшись от своих дум. Она махнула рукой в сторону игр. — И помни...» Она на мгновение приостановилась, и ее взгляд, полный нового уважения, скользнул по мне. «...помни, кто тебе помог.»

Ургок вскочил как ошпаренный. Он бросил на меня еще один быстрый, полный восторга взгляд, а затем сорвался с места и помчался прочь, вихрем зелени уже громко крича что-то непонятное на своем языке.

«Пойдем, дитя, посмотришь селение, народ поглядишь», — позвала меня старая шаманка Морга. Мы двинулись медленно, с частыми остановками: то у одного дома, то у другого Морга расспрашивала орков, людей, как кто себя чувствует. Постепенно мы добрались до центра, где возвышался огромный каменный дом — грубый, мощный, с резными столбами у входа, на которых были вырезаны волчьи и медвежьи морды. «Тут наш вождь живет, — пояснила Морга, кивнув на массивные двери. — Коль что случится, за помощью стучись к нему».

«Спасибо, — ответила я, машинально поправляя платок на голове. В последнее время я взяла за правило носить его постоянно при посторонних— чтобы не привлекать внимания ни острыми кончиками ушей, ни яркой рыжей прядью, выбивавшейся из-под ткани. В остальном же я сходила за свою среди людей: ростом не вышла, как эльфы. — Да у меня в селении помощников хватает, с той стороны леса».

«Ну да, ну да, — усмехнулась старая Морга, и в ее глазах мелькнуло понимание. — Селиван-то уж точно в беде не оставит, со своими поможет».

Из просторного дома вождя вышла женщина. Увидев нас, она оживилась: «Морга! Как ты вовремя! Зарна руку обожгла – поможешь бедняжке, облегчишь боль?» Голос ее звучал тревожно.

«Здравствуй, Ругна,» – едва тронув губы улыбкой, ответила Морга. Ее спокойствие резко контрастировало с суетой Ругны. «Идем,» – коротко бросила она и потянула меня за рукав, направляясь в дом.

В большой комнате, пропахшей дымом очага и травами, на грубой лавке сидела молодая орчанка. Ее глаза были полны боли и слез. Она бережно прижимала к груди обожженную руку – от запястья до локтя вздулся огромный, багровый волдырь, влажный и страшный на вид.

«Морга, помоги, облегчи боль... Болит нестерпимо...» – выдохнула Зарна, и слезы покатились по ее щекам.

Морга медленно вынула изо рта короткую трубку, выпустив колечко дыма. Ее взгляд скользнул с руки орчанки на меня. «Ну что ж, дитя, – проговорила она с едва уловимой искоркой в голосе, – покажи, как твои силы справляются с ожогами. Уж любопытно мне на них поглядеть.» И легонько подтолкнула меня вперед, к страдающей Зарне.

Я закрыла глаза, пальцы едва коснулись пылающей кожи. Голос мой зазвучал низким, мерным напевом, заполняя комнату:

Наур'эссен, ламма э'халем…

(Пляшущий жар, чужое пламя…)

Жар пляшущий, искра злая —

Аэ'нур ан'даэ!

(Не твоё здесь время!)

Лёд дыханья, роса ночная,

Хэлк'ирим, аэ'тель!

(Холод звенящий, приди!)

Угль тлеющий — в пепел сгинь!

Та'ур ван'ва!

(Огонь — уйди!)

Боль пылающую — стынь!

Хэлк'анур то'ма!

(Холодом стань!)

Я сжала кулак — и незримая нить натянулась, дрогнула:

Итиль'ран маур анар'хэн,

(Как Луна гасит гнев Солнца,)

Хэн'таур ма раэ, хэн'таур ма эль!

(Так и жар твой — утихни, так и плоть твоя — исцелись!)

Таэ'нурин.

(Да будет так.)

С тихим хлюпающим звуком волдырь лопнул. Вязкая сукровица потекла по руке, но на глазах кожа подтягивалась, розовела, затягивая страшный ожог, будто годы прошли за мгновения. Зарна в изумлении вертела руку, тыкала пальцем в бывшее ранение – лишь гладкий, чуть розовый след остался.

«Чудо! Морга, это чудо! Спасибо, спасибо тебе огромное!» – Зарна запрыгала вокруг меня, сияя. – «Морга, она… твоя ученица?»

Ругна смотрела на нас широко раскрытыми глазами, в которых смешались благоговение и легкий страх. Ее могучие руки беспомощно повисли вдоль тела.

Морга, не спеша выпуская струйку дыма из своей вечной трубки, лишь усмехнулась – усмешка эта была старой, мудрой и чуть насмешливой. «В нашем мире, дитя, возможно всё – произнесла она в сторону Зарны, и в ее хрипловатом голосе звучала вся тяжесть прожитых лет. – Лишь бы воля была сильна, да сердце – чисто.»

«Морга… – Ругна осторожно подобралась ближе, понизив голос до шепота, будто боялась спугнуть саму возможность. – Я правильно понимаю? У девочки… силы? Такие силы?»

Морга кивнула, ее взгляд, острый как кремень, скользнул по мне. «Да, Ругна. В разы сильнее моих что были в ее годы. Самородок редкий закатился в наше селение. Такого дарования – беречь надо. Как зеницу ока.»

Ругна тут же повернулась ко мне, ее массивная фигура вдруг показалась менее грозной, а в глазах засветилась простая, искренняя благодарность. «Дитя, – заговорила она мягко, – чем мы тебя отблагодарим? Скажи – и будет сделано.»

Я почувствовала, как горло сжала сухая спазма. «Попить… – выдохнула я, голос едва не сорвался. – Пожалуйста… в горле… пересохло…»

«Правильно, – кивнула Морга, поднося трубку ко рту. – Силы ушли – жажда пришла. Как водится. А теперь, — она усмехнулась, — готовься. Скоро про тебя узнает всё селение.

В этот миг дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге, заполняя проем своей богатырской статью, стоял Горх. Его глаза метали искры тревоги. «Зарна?! Что случилось?!» – прогремел он, и гул его голоса заставил задрожать чашки на полке.

«Ничего, солнышко, ничего!» – как ласточка, взмыла к нему Зарна и повисла на его могучей шее. – «Уже все зажило! Смотри!» – И она торжествующе протянула ему руку – гладкую, целую, с едва заметным розовым следом на месте страшного ожога.

Ругна налила мне большую глиняную чашку до краев. Напиток был холодным, терпковато-сладким, с густым ароматом лесных трав. Я осушила чашу крупными, жадными глотками, чувствуя, как живительная прохлада разливается внутри, смывая остатки магической сухости. «Спасибо, невероятно вкусно! – поблагодарила я, возвращая пустую чашу. – Могу я попросить рецепт? Думаю, Ярине тоже понравится».

«Конечно, дитятко, конечно! – Ругна тепло улыбнулась.

Усталость внезапно накатила тяжелой волной, согнув плечи. «Я…, пожалуй, пойду. Домой. Там меня уж заждались». Я едва сдерживала зевок, направляясь к двери.

«Горх! – окликнула Ругна. – Отвези девушку. Не дело ей одной по лесу в таком состоянии плестись».

Орк молча кивнул. Его взгляд, скользнул по моей уставшей фигуре. Мы ехали неспешно по проселочной дороге, окаймленной темной стеной леса. Тишину нарушал лишь мерный стук копыт да громкое, чуть хрипловатое дыхание Горха у меня за спиной. Я сидела, скованная неловкостью и этой близостью, чувствуя, как усталость буквально впивается в кости, делая каждое движение вязким.

У самого крыльца моего дома Горх резко осадил коня. Он слез, помог мне спуститься – его рука была твердой и неожиданно аккуратной. Затем он выпрямился во весь свой богатырский рост, крепко стукнул кулаком в орнамент на груди – древний знак глубочайшей признательности орков – и, не проронив ни слова, развернулся. В следующее мгновение он уже был в седле и исчез в сумеречной дымке, лишь стук копыт еще долго отдавался в тишине.

Глава 44

Чей-то тяжелый, неотступный взгляд преследовал меня теперь постоянно – утром, днем или глухим вечером. Сперва наводил жуть, но, поняв, что Мрак и Тень уже не реагируют, я тоже успокоилась. Списала все на паранойю – последствия пережитого.

А меж тем вступала в права осень. Деревья оголяли ветви, сбрасывая багрянец и золото, воздух с каждым днем студило все резче. Базарный день в городке выдался на славу – шумный, пестрый, пропитанный ароматами специй, свежего хлеба и людского веселья. Я съездила с мужиками из села, продала свои настойки да мази с кремами, а на вырученные деньги – обзавелась добром.

Для нас с Яриной прикупила теплую одежду да обуви крепкой. Не забыла и про дом: докупила посуды, да набрала всяких баночек-скляночек – зимой для закруток да снадобий пригодятся. Приправ душистых взяла щедро, чтоб в холода супы да каши согревали не только тело, но и душу. Теплые одеяла, подушки пуховые – без этого в краях, где зимы, говорят, лютые, никак. А еще – добротной шерстяной ткани, ниток несколько мотков, иголок целую коробочку. Мало ли что? Может, питомцам нашим к зиме теплые попонки шить придется.

Старый гном стоял у прилавка с травами, перебирал коренья сухими, узловатыми пальцами — и не покупал.

Он жаловался. Продавцу, соседям по ярмарке, проходящей мимо козе, самому себе. Голос у него был густой, с хрипотцой, как у старого вулкана, который вот-вот заснёт окончательно.

— …у лекаря был, у травницы был, даже к шаманам ходил, тьфу! — Он сплюнул под ноги. — Все одно: мазь да мазь. Серебро дерут, а нога… — он с досадой хлопнул ладонью по колену, — нога всё равно ноет. И хрустит. И не гнётся, чтоб её…

— Разрешите посмотреть? — я осторожно положила руку ему на плечо. — Уважаемый.

Гном дёрнулся, будто его оса ужалила. Обернулся, уставился на меня снизу-вверх — из-под густых седых бровей сверкнули колючие, но не злые глаза.

— Ты кто такая, девка? — проворчал он. — Бабы в мужских болячках не понимают. Тут кость, тут жила, тут вековая мозоль, а не то что вы там…

Я молчала. Ждала.

— …но посмотреть, — буркнул он неожиданно, — посмотреть-то можно. И, покряхтывая, закатал штанину.

Я опустилась перед ним на корточки прямо в пыль, не думая о приличиях, о том, что вокруг люди. Положила ладони на колено — распухшее, горячее, напряжённое, как тетива перед выстрелом.

Пальцы сами нащупали, где что не так. Где кость когда-то срослась криво. Где старая трещина. Где камень суставной заскрипел, как несмазанная телега.

Я закрыла глаза.

— Ан'даро миф, аэ'нур эн'телессе…

— Земля глубокая, древняя мать…

Гном затих. Даже дышать перестал.

— Корнями — свяжи. Камнем — скрепи.

— Водой — напои иссохшее ложе.

— Кровь — замри на пороге боли.

— Рана — забудь свою глубину.

Под пальцами что-то дрогнуло. Тёплая волна прошла от запястий в ладони, из ладоней — в его измученную, застуженную годами плоть.

— Э'ларан миф, э'ларан тор.

— Целостность земле, целостность плоти.

— Таэ'нурин.

Я убрала руки… Гном стоял, не шевелясь. Смотрел на своё колено. Потом медленно, очень медленно согнул ногу. Разогнул. Снова согнул.

— Ты чё… — голос у него сел. — Ты чё мне там сломала, дева?

Он поднял на меня глаза — растерянные, почти испуганные.

— Или… починила?

Я улыбнулась и встала, отряхиваясь.

— Походите денёк полегче. Не прыгайте с разбегу, не рубите уголь три дня. И масло… — я помедлила, вот вам, масло» я вытащила не большой пузырек с кармана, втирайте по вечерам несколько дней.

Он кивнул и вдруг убрал клюку на которую опирался, сделал шаг сам. Твёрдо.

Потом развернулся и пошёл. Быстро, почти не хромая.

На прилавке остался лежать кошель. Тяжёлый, кожаный, с тиснёным гномьим знаком.

— Уважаемый! — крикнула я в вдогонку. — Вы деньги забыли! Гном даже не обернулся. Только рукой махнул — мол, отстань.

— Это не забыл! — донеслось из толпы. — Это оплата!

Я взяла кошель. Взвесила на ладони. Там было не серебро — золото.

— Уважаемый, — крикнула я снова, — это слишком много!

Из толпы донеслось уже совсем сердито:

— Не много! А в самый раз! И пропал.

Среди пестрой толчеи, мелькнули знакомые силуэты – Горх и Даррг. Помахала им, улыбнувшись во весь рот. Горх, чуть склонил голову в немом приветствии и растворился в людском море, будто тень. А Даррг – тот откликнулся сразу: широко улыбнулся и махал в ответ так энергично, что рукавом чуть шапку с соседа не сбил!

— Давай зайдём в кофейню, — кивнул он на маленькую дверь под потёртой вывеской. — Кофейку попьём, глоток воздуха переведём после этой ярмарочной круговерти.

Я замялась лишь на миг.

— Давай, — улыбнулась я.

Внутри оказалось тесно, тепло и пахло так, что рот наполнялся слюной ещё до того, как принесли заказ. Сели у окна. Душистый парок вился над чашками, оседал на стылом стекле.

Даррг сгрёб кружку ладонями — в его ручищах она казалась напёрстком, — дул на пенку и щурился от удовольствия.

— Хороший кофе — сказал он. — У нас в степи такого нет. У нас чай. С жиром. С солью.

— С жиром? — уточнила я.

— С жиром, — подтвердил он. — Вкусно. Но это тоже вкусно.

Я засмеялась.

Мы говорили о пустяках. О ценах, о зимних припасах, о гноме, который оставил мне кошель и теперь, наверное, жалеет. О том, что утки улетели рано — к холодной зиме. Даррг слушал и покрякивал, а глаза его— поблёскивали с каким-то странным, изучающим интересом.

— Ты чего на меня так смотришь? — не выдержала я.

Он дёрнул плечом, отвёл взгляд.

— Да так. Думаю.

— О чём?

Даррг помолчал. Покрутил в пальцах сахарную булочку, прихваченную с прилавка.

- О друге, — сказал он наконец, и голос его стал тише, будто он говорил не мне, а себе. — Есть у меня один…Я подняла бровь.

— Уважаемый орк. Старше меня, опытнее. Всю степь знает, все кланы. Умный, хитрый, в бою равных нет. — Он помял булку. — Глупый только.

— Чем же?

Даррга вздохнул так тяжело, будто этот генерал лично ему жизнь портил.

— Ходит, смотрит, молчит. А сказать — не говорит. У него знаешь, там… — он покрутил пальцем у виска, — порядок. Всё по плану, всё по уставу. А сердце — не устав.

Я не поняла, к чему он клонит, но уточнять не стала. С орками никогда не знаешь — то ли притча, то ли просто так. Мы допили кофе. Я собралась уходить, но он вдруг окликнул:

— Лея.

Я обернулась.

Он вертел в пальцах ту самую булочку, уже наполовину съеденную.

— Ты… — Он запнулся. — Ничего. В другой раз.

Я ждала.

— Он правда хороший — сказал Даррг тихо, и его взгляд упал куда-то в сторону, туда, где в толпе мелькнула тень. — Не глупый. Просто… боится. Должность у него. Ответственность. Думает, если покажет — всё рухнет. Армия, кланы, честь. — Он помолчал. — А рухнет только он сам.

Я молчала.

— Ладно, — Даррг откусил булку. — Я пойду. Ты это… не сердись на него. Он не со зла.

— Я даже не знаю, о чем и о ком речь, — честно сказала я.

Он усмехнулся, но как-то грустно.

— Это он тоже умеет. Незаметным быть.

Мы попрощались легко, по-доброму. Без лишних слов. Он остался допивать остывший кофе, а я вышла на воздух и долго ещё чувствовала на губах горьковатый привкус.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.