Адель Алексеева-Созонова
Шереметевские липы

© Алексеева-Созонова А. И., 2025

© ООО «Издательство «Вече», 2025

* * *

Об авторе

Адель Алексеева-Созонова

Адель Алексеева (девичья фамилия – Созонова Адэлия Ивановна) родилась 5 октября 1928 года в городе Вятка (Киров) в семье учителей. Детство и юность пришлись на годы Великой Отечественной войны, были омрачены смертью матери. Несмотря на эти трагические события Ада отлично училась в общеобразовательной и музыкальной школах, дружила с одноклассниками – Илларионом Голицыным, его братом Михаилом и познакомилась с их матерью Еленой Петровной Шереметевой и отцом князем Владимиром Голицыным. Этот старинный боярский род настолько увлек девушку, что она начала записывать истории тех, кто всегда был по правую руку великих князей, а потом и царей; подсчитывала, сколько всего было боярских шапок у Шереметевых в Думе.

После школы в 1946 году Адель поступила в Московский полиграфический институт на редакторский факультет, который стал ее счастливым билетом в мир искусства слова. С 1956 по 1984 год она работала редактором в издательстве «Молодая гвардия», заведовала редакцией художественной литературы для подростков. За свой труд Адель Ивановна неоднократно награждалась медалями ВДНХ, ЦК ВЛКСМ, Министерства просвещения, знаком «Отличник печати», как было сказано в документах, за приобщение школьников к чтению классической литературы, за разработку серий «Тебе в дорогу, романтик», «Библиотека юношества» и др.

Насыщенную редакторскую деятельность она дополнила сочинительством произведений о российской истории и культуре, о судьбах известных деятелей прошлого и наших современников. Адель Алексеева написала и издала более сорока книг, в которых легко внедряет в художественную структуру различные документы, мифы, легенды и «сливается» со своими героями, умело «читая» сюжеты их судеб.

Восторг у читателей вызывает искренность и точность слова писательницы о художниках. В книгах «Солнце в день морозный», «Пока рука держит кисть» представлены истории таких живописцев, как Борис Кустодиев, Аполлинарий Васнецов, Алексей Исупов, Василий Шухаев, Кузьма Петров-Водкин, Василий Мешков и др. В романе «Опасный менуэт» дан увлекательный сюжет о знаменитой французской художнице Виже-Лебрен. В художественно-документальной книге «Художница Серебряного века Елена Киселева» Адель Ивановна рассказала о загадочной импрессионистке Серебряного века, чье имя было вычеркнуто из русской культуры в связи с ее эмиграцией.

В творчестве писательницы особое внимание уделяется женским образам. Героини ее книг: актриса русского крепостного театра Прасковья Ивановна Жемчугова и ее подруга – Татьяна Шлыкова («Граф и Соловушка. Звезда шереметевского театра»); великолепная «Наталья Гончарова»; Н. П. Голицына («Пиковая дама»); Анна Ахматова и Лариса Рейснер в судьбе Николая Гумилева («Красно-белый роман» опубликован в журнале «Роман-газета», самом массовом издании художественной прозы у нас в стране и в мире). Многие книги писательницы посвящены судьбам наших современниц, имена которых известны только Адель Ивановне, но они вызывают искреннее уважение своим безупречным достоинством, умением противостоять несчастьям и ежедневным стремлением к добру и красоте, вере и правде.

Адель Ивановна стала яркой представительницей женской исторической прозы. Для стиля ее исторических произведений характерно сочетание художественности с цитатами из документальных первоисточников, непосредственно отражающих факты и события русской истории. Главными героями ее прозы стали Шереметевы.

Адель Ивановна – член Союза писателей с 1984 года и «Общества любителей русской словесности», лауреат премии имени Сергея Михалкова по жанру прозы, участник Всероссийского литературного конкурса «Чистая книга». Но важно также отметить ее дружбу с современниками, которым она помогала издавать книги.

Так, ею было приложено немало усилий, чтобы помочь Федору Абрамову «пробить» в 1983 году издание его книги «Трава-мурава». Адель Ивановна стала издателем необычных по жанру книг Валерии Дмитриевны Пришвиной, соединяющих ее рассказы о писателе и дневниковые записи самого автора. А как важно редактору помочь писателям добиться мастерства в книгах? Адель Алексеева стала редактором первых произведений актера театра и кино Валерия Золотухина, книги послужили основой их многолетней дружбы. Писатель, историк, телеведущий Юрий Вяземский назвал Адель Ивановну своей крестной матерью, потому что именно она помогла ему в издании его первой повести «Шут». Замечательный русский писатель-деревенщик и общественный деятель Владимир Крупин отметил, что Адель Алексеева в своих исторических произведениях подвергла трезвому анализу взлеты и падения нашей истории, радости и печали, войну и мир, проблемы города и деревни и осталась верна своему девизу: «Жизнь прекрасна, несмотря ни на что».

Важно сказать, что секрет счастливого долголетия Адели Ивановны (сегодня ей 96 лет) заключается не только в творчестве, но и в общении со всей дружной многодетной семьей дочери, внуками и правнуками.

Адель Ивановна Алексеева – добрый учитель для всех нас, ее книги – это утверждение духовно-нравственных и культурно-исторических ценностей народа, ее творчество с каждым годом становится все более всеобъемлющим и всепроникающим. Каждый, кто обращается к ее книгам, открывает для себя что-то новое и стремится поделиться этим с другими читателями.

Ученица МОУ «Лицей» г. Балашихи Карина Шинкарева написала исследовательскую работу «Образная система романа «Кольцо графини Шереметевой» А. Алексеевой», в которой отметила, что уже давно изучает памятник архитектуры в родной Балашихе – усадьбу Горенки, где проживала Шереметева, и только книга Алексеевой помогла ей многое понять в таинственной истории дворянского рода. Ее отклик: «Я восхищаюсь этой замечательной писательницей: она совместила в книге историю и тонкую поэзию».

Современные исследователи, преподаватели русской и зарубежной филологии говорят о необходимости изучения творчества Алексеевой в вузе. Екатерина Потапова подчеркнула, что книги писательницы диалогично направлены на прозу Джейн Остин и открывают студентам «качественную сентиментальность», которая базируется на основных человеческих ценностях – любовь, терпение и мужество. Регина Соколова, анализируя романы писательницы, подчеркивает необходимость изучения их жанрового своеобразия, которое заключается во «фрагментарности, звуковой и визуальной подачи информации» о судьбах персонажей различных эпох.

Анастасия Ермакова, поэт, прозаик, критик «Литературной газеты», считает, что писательница – одна из самых ярких представителей исторической прозы, которой доступно увидеть «в прошлом настоящую жизнь», столь же многогранную, как и современность.

Итак, нам выпало жить в эпоху перемен, во время формирования информационного общества и снижения интереса к чтению, но изменить эту ситуацию к лучшему, конечно же, помогут произведения нашей современницы. Мы отметим самые популярные книги Адели Ивановны Алексеевой, изданные за последние годы:

Краткая библиография:

Болеро по-русски, или Мой XX век, 2017.

Художница Серебряного века Елена Киселева, 2018.

Графиня-монахиня, 2019.

Уроки в полнолуние, 2019.

Два романа: Прощай и будь любима. Маргарита: утраты и обретения, 2020.

Сага о Шереметах с преданиями и предсказаниями, 2021.

Опасный менуэт, 2021.

В поисках отца. Восточная повесть-мозаика, 2021.

Огонь любви в судьбах аристократок. От Натальи Шереметевой до Натальи Пушкиной, 2022.

Вступление от автора

В банке темного стекла

из-под импортного пива

роза красная цвела

гордо и неторопливо.

Исторический роман

сочинял я понемногу,

пробиваясь, как в туман,

от пролога к эпилогу.

Булат Окуджава

Как, когда и где начиналась эта книга

1

Взбаламученные временем картины прошлого всплывают в моей памяти. Давно как будто это было и забыто, но нет! Все живо в памяти.

Каждый, кого мы встретили в начале своей жизни, так и остается потом для нас воплощением доброты или жестокости, черствости или сентиментальности, чистоты или безнравственности. А если это еще было в дни войны…

Я спрашиваю себя: почему таким радостным в детстве видится мир? Да, дети не знают ничего. И при этом знают все! Они безошибочно чувствуют, хороший человек или плохой перед ними. Восприятие их полно забытой уже взрослыми остроты, прозрения.

Иначе чем объяснить, что я уже тогда обожала учительницу музыки Марию Филаретовну Верещагину, восхищалась ее мужем Федором Васильевичем (он вел у нас географию), побаивалась другого учителя – Якова Петровича Шорохова… Их разделяла странная, не понятная мне вражда. Но вот уже нет обоих.

Мы жили в Глазове, в деревянном доме с большой верандой. Весь город был застроен такими двухэтажными домами. Бревенчатые, крепко слаженные, они решительно обступали Сибирский тракт, по которому когда-то, до революции, через наш городок вели в Сибирь каторжников. В годы моего детства по тракту, мощенному осиновыми торцами, спешили по своим делам горожане, изредка проезжали машины, двигались туда-сюда повозки и телеги, запряженные лошадьми.

Мы, ребятишки, случалось, забирались на ходу в какую-нибудь телегу с сеном либо досками и ехали, пока не прогонит возница. Катились колеса по деревянной тряской дороге, и зубы в такт выбивали мелкую дробь. Если при этом говорить или кричать, то голос дрожит. Однако надо прыгать с телеги, иначе возница замахнется кнутом. Незло, конечно, но все же… страшно! Сердце дрожит и бьется. Еще бы: сначала бег за телегой, потом тайное вскарабкивание на нее, дробь зубов, наконец взмах кнута и соскакивание с телеги… Маленькое и отчаянное, самое трусливое и самое храброе на свете – детское сердце!

Зимой – другое дело, зимой – сани. Они низкие, и прыгать не надо. Кувырк – и там. Возница, сидящий впереди, – в тулупе, в зимней шапке да еще овчинный воротник закрывает голову, – ничего не слышит. И едешь, едешь, пока не надоест. А тогда переваливаешься из саней прямо на снежную дорогу. Но, увы, и страха уж нет.

На Сибирском тракте осенью и весной, как дожди зарядят, не разглядеть и торцов: густая жирная грязь покрывает город. Жители двигаются по тротуарам с осторожностью. Придешь в школу – сразу к бочке мыть галоши, ботинки; и с красными от холодной воды руками в класс. Учителя тут же вместе с учениками моют обувь.

Яков Петрович Шорохов – прямой, голос отрывистый – ходил без галош даже в самое осеннее ненастье, и черные нагуталиненные штиблеты его всегда блестели. Мы смотрели на него восхищенно, но остерегались.

Не боялся его только второгодник Вовка Кулаков. Он никого не боялся, этот наш Вовка-истязатель. Вовка привязывал мои косички к косичкам Милы Московкиной, случалось, и поколачивал нас. Но в знак особой симпатии он же чинил наши карандаши, а однажды где-то украл фарфоровую фигурку собаки и сунул ее мне. В мальчишеских стараниях доказать свою дружбу он как-то, отнимая у меня бритву, чтобы очинить для меня же карандаш, так порезал мне руку, что навсегда остался шрам.

Наша школа была двухэтажная, деревянная. Вверху классы, внизу зал, вернее, широченная низкая комната, где мы кувыркались на полу, прыгали через козлы, а после уроков по пятницам устраивали репетиции хора. Именно там стояло оно – таинственное и запретное пианино. Раз в неделю на репетиции хора приходила Мария Филаретовна, отпирала пианино, и мы пели «Розочку алую», «Однозвучно звенит колокольчик», «Москву майскую».

Она заставляла нас выводить трезвучия, петь гаммы. Голосок у меня был писклявый, тонкий, и пенье тоже ничтожное. Но на репетиции я ходила всегда. Мне нравились большие спокойные глаза Марии Филаретовны, гладкие, совсем без блеска черные волосы и грустное лицо. Мама и все наши знакомые стриглись коротко, а у Марии Филаретовны волосы разделены были на пробор и собраны сзади в гладкий пучок.

Ужасно хотелось потрогать клавиши – черно-матовые и беленькие, с желтизной. Но никто из нас не смел приближаться к пианино и уж тем более тыкать в клавиши пальцем. Мария Филаретовна говорила: «Пьеса для фортепиано», – и это звучало еще более певуче, чем «пианино».

Пианино я видела до того лишь в детском саду. Наша воспитательница Адель Юрьевна играла марши, вальсы, полечки. Чем-то она была похожа на Марию Филаретовну – такая же прямая, строгая и загадочная. У Адели Юрьевны нижняя часть лица всегда была закрыта плотным кружевным черным шарфом, конец которого перекинут через плечо. Потом мы узнали, что еще в Гражданскую войну, когда в нашем городе, за рекой, был Колчак, гимназистку Адель ранило – пуля прошла по щеке, задела подбородок, обезобразив лицо.

Иногда Мария Филаретовна и наш учитель географии Федор Васильевич вместе шли из школы: он – большой, полный, лысоватый, она – тоненькая, в черном платье. «Поповна», – говорила о ней бабушка.

Мы с подругой Милой Московкиной узнали, где они живут, и стали бегать под окна слушать музыку. Сквозь тюлевые занавеси и цветущую герань неслись звуки – бурные и порывистые, строгие и грустно-певучие. Мы стояли не дыша, пока кто-нибудь не обращал на нас внимания. Тогда мы делали вид, что рвем траву, или чертили что-нибудь мелом на тротуаре. А звуки лились и растворялись в воздухе, сливаясь с запахами черемухи, тополя, липы…

В тот последний год перед войной мой отец привез из Москвы патефон и пластинки, целый ящик пластинок! Патефон нам казался чудом, чудом света. Первым был, конечно, громкоговоритель – черная тарелка с коробочкой посередине. Совсем-совсем в детстве верилось, что в коробочке сидят маленькие человечки и говорят там разными голосами. Когда оттуда раздавались звуки музыки, я ломала голову: как могут поместиться там еще и музыкальные инструменты? Объяснения отца насчет физических законов были непонятны, и я подолгу сидела, уставившись в черный круг, и воображала сказочных дюймовочек, карликов и бог знает что еще.

Когда появился патефон, я стала выключать громкоговоритель и слушать пластинки: «Танго Парижа», арии из «Риголетто», из «Фауста», украинские народные песни. Это было замечательно, действительно чудо!

И все-таки это не могло идти в сравнение с тем, что неслось сквозь черемуховый, тополиный воздух со второго этажа того дома.

Помню, однажды я стояла там, слушала фор-те-пи-а-но, и кто-то тронул меня за плечо. Я испуганно оглянусь: старушка в темном, на морщинистом лице слезящиеся старческие глаза. «Пойдем в дом, голубушка, послушаешь там», – сказала она. Но я убежала, словно меня застали за чем-то нехорошим.

Ох уж эти детские страхи, детские переживания, то преувеличенные стократ, то сглаженные! И все-таки что может быть памятнее этих горьких и ярчайших ощущений!..

Помню пожар. Мне всего лет пять. Вечереет. Родители еще не вернулись. Я хочу зажечь лампу, большую керосиновую лампу-«молнию». Чиркаю спичкой – и непонятно как вспыхивает тюлевая занавеска. Пламя охватывает окно. От страха я бегу в другую комнату – и под кровать. Больше всего в этот момент боюсь не пожара (я не видела и не знаю, что это такое), а того, что сейчас придет отец и мне попадет. Отец действительно как раз возвращался с работы, увидел дым в окне, вбежал… Это спасло нас.

Помню первые похороны – соседской бабушки. И потом долго меня мучает сон, что ее закопали живую… Ах, как страшно ходить мимо кладбища!

Первого мая мы на спор перебирались по бревнышкам через Чепцу (тогда только начали строить мост). Сразу было страшно, а уж к середине реки – вода мутная, бурная – просто ужас! Ноги деревянные, и сердце застревает в горле, но не возвращаться же!.. За рекой на весенних залитых лугах по колено в ледяной воде собирали желтые кувшинки. Зато после – уважительные взгляды одноклассников.

А полоскать белье в проруби? А лизнуть языком железо зимой? А ехать на подножке поезда? До Балезино один всего перегон, но жуть: рука немеет, стискивая поручень, копоть паровозная в носу, в глазах, скрипит на зубах!..

Наконец, самое страшное – парашют.

В городе нашем на высоком берегу реки стояла церковь, рядом колокольня. На ней-то и устроили парашютную вышку. Затянули на мне ремни, подошла я к краю, слышу: «Твоя очередь, пошла!»

Этот маленький шаг, который надо было сделать от края колокольни, от колокола, что висел за спиной, тот последний шаг, за которым только воздух! И пусть тогда я не излечилась от страхов, но знала, что однажды я все же смогла сделать этот шаг!

Мария Филаретовна казалась мне существом необыкновенным, почти неземным. Сидеть рядом с нею и говорить, учиться у нее – это казалось немыслимой, невозможной, никогда не осуществимой мечтой до тех пор, пока…

Однако прежде надо рассказать о нашем доме, об отце, о матери, которая на исходе моего детства ушла из жизни, о Шороховых, что жили рядом.

У нас было две комнаты, кухня, чулан и балкон размером с целую комнату. Крашеные полы, окованный железом сундук в углу, старенький буфет, в котором подрагивала посуда, когда ступаешь на среднюю половицу, кровать с никелированными шарами и белым покрывалом. Над нею ветхий ковер. На кухне огромная печь. Каждое воскресенье помимо обычной готовки мама непременно что-нибудь еще пекла. Кажется, ни на каком электричестве или газе не могут получиться такие вкусные пироги, шаньги, рыбники, гусь в тесте, поросенок, не говоря уже про щи или борщ, которые если не из печи, так и никаких вовсе слов не заслуживают. Чулан был полон маленьких бочонков – с медом, маслом, соленьями и моченьями, четверти с молоком, обливные кринки со сметаной, в углу на крюке висела тушка барана или поросенка.

В базарный зимний день отец сажает меня на санки, и мы едем закупать продукты на неделю. Отец обычно строг, даже недоступен, но тут он веселый, быстрый и щедрый. На обратном пути я сижу в санках, обхватив руками бочонок, между кулями с мукой и крупой. Мука у нас хранится на балконе в огромном ларе. Муки требуется много – ведь хлеб мы печем сами, то мама, то бабушка (когда гостит у нас).

Все это обилие снеди, ее неповторимый довоенный вкус прочувствовала я в дни войны, когда приходилось есть «заваруху», «картофляники» из картофельных очисток и так называемый «суп с галушками», а на самом деле нечто, заправленное черной мукой.

Но это потом, а пока – 1940 год, и наш дом полон благодушия, гостеприимства, веселья. Отец директорствовал в педучилище. Был он в те времена красивый и грозный, деятельный и по-крестьянски практичный. Мама преподавала русский язык и литературу. Женственная, мягкая, она легко и смеялась и плакала.

Отца боялись, мне кажется, все ребята в нашем городе. Он мог и на улице дернуть баловника за вихры, узнать фамилию, отвести к родителям. Как-то мамины фильдекосовые чулки я изрезала на юбку для куклы. Отец отстегал меня ремешком, да так, что запомнилось навсегда. В те годы едва ли не все были сторонниками волевого воспитания. В доме строгий хозяин – отец, с ним не поспоришь. В школе – директор, при виде которого самый лихой хулиган прячет папироску.

По выходным дням к нам приходили гости. Взрослые веселились так, что я просыпалась в соседней комнате. Частыми участниками шумных, но трезвых застолий были наши соседи. Тот самый учитель физкультуры и военного дела, что умел пройти, не запачкав блестящих штиблет, по грязным улицам, Яков Петрович Шорохов, и его жена Татьяна Сергеевна, наша вожатая. Ее мы звали «товарищ Таня», а я даже просто Таня – уж очень она была маленькая, складная, живая, говорливая. Было ей в то время около тридцати лет, а я видела в ней свою подругу.

Помню, раз Шорохов играл в шахматы с моим отцом и на спор разорвал на мелкие клочки сторублевую бумажку. Это поразило мое воображение, но не прибавило к нему симпатии.

Мне казалось, что весь он рассчитан на восхищение: слишком много блеска в его золотых зубах, чересчур аккуратны его ботинки, и ходит он слишком уж прямо.

А ведь иногда он брал меня на руки, поднимал над головой, говорил: «Вырастешь – государством управлять будешь, хоть на маленьком участке, да будешь. Завидую я тебе!» Мне представлялось, что он постоянно занят какими-то большими делами, чуть ли не государственными. А я и любой другой человек слишком незначительны для него.

Однажды мама сказала отцу:

– Завтра к нам придут Верещагины.

Я встрепенулась: как? И Мария Филаретовна?

– Федор Васильевич ездил в Москву, привез методические разработки из Наркомпроса, и я пригласила его с женой.

– Но ты знаешь, что с Шороховыми они на ножах? – спросил отец. – Скажи Татьяне, чтобы она не вздумала со своим Яшей приходить.

Так я узнала, что между этими людьми какие-то неизвестные мне отношения, скрытая, может быть, застарелая вражда.

Наступил вечер, пришли Верещагины. Мария Филаретовна, такая красивая, с черным пучком волос, села со мной рядом. Я окаменела. А она сказала:

– Нина Павловна, Иван Дмитриевич! По-моему, у вашей дочери большой интерес к музыке. Может быть, она хочет учиться? Я с удовольствием стала бы с ней заниматься.

Мама вопросительно взглянула на меня:

– Но у нас же нет инструмента.

Мария Филаретовна легко отмела эту преграду:

– Она может ходить к нам играть.

Бабушка (она тогда гостила у нас), отличавшаяся детской непосредственностью, бросила вязанье и всплеснула руками:

– Ох, милушка ты моя, Мария Филаретовна, вся-то ты в батюшку – добрая душа!

А я молчала, уже бледная и заколдованная.

И вот я держу за руку свою подругу Милочку Московкину, и мы идем с ней на первый урок музыки.

Открываем калитку в заповедный двор. Огромная белоствольная береза, которую мы до этого видели издали, яблони, мушмула, даже пихта и ель, а под ними – ландыши и японские маки, каких ни у кого в городе нет.

В доме тихо. Лишь большие часы тяжело отсчитывают время.

Мария Филаретовна посадила нас в угловой комнате, положила ноты, книги, фотографии композиторов, писателей, сказала: «Посмотрите» и ушла. Мы полны трепета и благоговения перед черным пианино с бронзовыми подсвечниками, перед нотами с иностранными непонятными черепами и портретами композиторов в овальных рамках, перед картинами на стенах.

Словно ты всегда знала, что рождена для чего-то большого, и вот она, такая минута, пришла! Мы каждый день ходили к Верещагиным и играли на пианино. Два раза в неделю рядом садилась Мария Филаретовна; мы разбирали с ней этюды и маленькие пьесы. Клавиши податливо опускались под нашими неумелыми пальцами, учительница иногда показывала, а то и нажимала на нужный палец…

Через три месяца я уже играла «Старинную французскую песенку» Чайковского, а Мила – вальс из «Фауста». Мария Филаретовна пообещала:

– Девочки, если вы хорошо выполните последние задания, мы устроим концерт. Пригласим ваших пап и мам, и вы будете играть. Устроим музыкальный вечер. – Она улыбнулась и провела рукой по моим волосам.

Я обожала свою учительницу музыки. Но она по-прежнему была грустна, казалось, что-то тайное угнетало ее. «Что же?» – ломала я голову.

На пианино стояла резная черная рамочка, в ней прелестная головка ребенка. Уж не сын ли это Марии Филаретовны?

Федора Васильевича Верещагина, шумного, громкоголосого, днем дома не было, и в комнатах появлялись лишь две старушки, ступавшие совсем неслышно.

А на стене в столовой висели портреты пожилых мужчин с бородами, оба с крестами на груди, у одного огненные демонические глаза, другой – широколицый, благообразный. Лица запоминающиеся, яркие.

Как-то я спросила у отца: кто эти старушки и чьи там портреты? Он ответил:

– Какая тебе разница? Не знаю я.

Мама частично удовлетворила мое любопытство:

– Это мать Федора Васильевича и его сестра. А на портретах, наверное, близкие родственники.

– А где они живут, эти родственники? Или умерли?

Мама бросила:

– Не знаю.

Мне показалось, что она знает, но не хочет говорить. Я спросила об этом у бабушки – как-то мы с ней сидели вместе и перебирали ягоды.

– Да кому и быть, как не самим? – удивилась бабушка. – Сами и есть, родители ихние – Марии Филаретовны и Федора Васильевича. Я хоть у них не была, а знаю.

– А чьи родители? Там два дедушки, – сказала я.

– Не дедушки, а батюшки это. В церкви раньше служили. Дедами-то им так и не пришлось быть. Маруся одного ребеночка принесла, да и тот помер (ага, значит, тот, маленький, на пианино – ее сын?). Сам-то, отец Марусин, преподобный Филарет, служил в Успенском соборе. Отец Василий, Верещагин-то, тоже тамотка служил. Он тихий был, ладный, а Филарет – с характером, басовитый. Рявкнет – дак на всю церкву. А как панихиду справляет, дак я, бывало, вся слезами изойдусь. Ох и батюшка, самый наилучший. Спаси его душу, Господи!

Бабушка перекрестилась, оторвавшись от малины.

– Однако нравом лютый был, непокорный. Как нова власть пришла, не хотел ее здравие служить, мол, не от людей. А Шорохов этот, сосед-то, тогда в Совете был, молодой да скорый, кричал на него в церкви. А потом отец Филарет признал Советскую власть, умный он был человек, и сказал: «Отныне ваши печали – наши печали». Общее, значит, дело у всех… Ну и жить бы всем в мире, дак нет, коса на камень нашла… Что делать?

Я была, конечно, на стороне Шорохова: как же не агитировать, если люди по неграмотности думают, что сидит на небе боженька и всем командует?

Но бабушка совсем разошлась и продолжала свои антипедагогические рассказы, забыв про ягоды:

– Ходили ряженые – и в попов и в чертей, даже в Богоматерь, прости господи! – Бабушка перекрестилась. – Это бы еще ладно, дак нет, в церкву придут и кричат, мол, Бога нет, и все! Расходись! Частушки охальные поют, за волосы дергают… Вот этот Шорохов взял да и привязал отца Василия к лошади, сам в седле умостился да и поехал по городу. Ну а сын отца Василия, Федька, конечно, это дело не стерпел, подбежал к Шорохову да кулаком его и свалил, а отца отвязал.

– Это наш учитель географии, Федор Васильевич? Такой спокойный – и дрался? – удивилась я.

– С тех пор они и не глядят друг на дружку. Лютуют.

Бабушка на какое-то время замолчала, пересыпая чистую ягоду в таз для варенья.

– Помню, поехала Маруся в Москву, в институт учиться. А там бумагу надо писать: кто, мол, отец твой и мать. Если из дворян или из попов – не возьмут. Что делать? Стыдно, а и как скажешь-то? Говорила мне потом попадья, матушка ее, будто Маруся-то в той бумаге не написала про отца. Умолчать хотела. Однако совесть ее замучила. И призналась она, а все ж таки ученье ее на том не кончилось…

Наступил день нашего домашнего концерта.

Я с нетерпением ждала вечера. Мама надела красивое шелковое платье с лиловым бантом, туфельки на высоком каблуке. Она рассеянно подправляла брови и спрашивала меня:

– Что ты такая сегодня? Молчишь…

Если бы знали взрослые, сколько разнообразнейших чувств прячется в детском молчании! И как трудно выразить их. Вспыхнут иногда пунцовой краской щеки, возмутится детским гневом душа, а слов нет.

Неужели никто не слышал, как трепетало мое сердце, когда мы вышли наконец из дома? Папа и мама – такие красивые и торжественные. Я смотрела на них украдкой и гордилась. Шла по краю лужи, как по берегу прекрасного озера, и никакой грязи не видела – видела отраженные облака.

Федор Васильевич вышел навстречу улыбающийся, доброжелательный. Две старушки поклонились в прихожей и исчезли. Мы прошли через гостиную в большую угловую комнату, где стояло пианино.

Мария Филаретовна в длинном платье с гипюровым воротником и брошью не была ни строга, ни грустна – смотрела мягко, улыбчиво.

Гости – Милочкина мама и мои родители – уселись на диван, повели было какие-то свои разговоры. Но тут вступила Мария Филаретовна:

– Ну как, ты готова? – Она ободряюще взглянула на меня.

Конечно, руки у меня мгновенно сделались влажными, щеки загорелись, а сердце улетело куда-то. И конечно, посередине пьесы я сбилась, забыв совершенно то, что столько раз повторяла на память дома, выстукивая на столе.

– Ничего-ничего… – приободрила меня Мария Филаретовна.

Преодолевая мою природную застенчивость, она учила меня не просто музыке, а и умению владеть собой, не стесняться, не тушеваться от любого пустяка. Этот концерт был моим первым экзаменом, преодолением себя.

А потом зашел разговор об инструменте. Федор Васильевич настаивал на том, что нам необходимо купить пианино, что он готов помочь организовать пересылку его из Москвы или Ленинграда.

Мария Филаретовна, с улыбкой глядя на нас (а мне казалось, только на меня), говорила:

– Девочки очень старательные, способные, скоро у них будет много уроков в школе, трудно будет ходить каждый день ко мне. Как это было бы славно – купить им пианино!

…Через несколько дней был послан запрос насчет пианино в московский магазин. В мае пришло сообщение, по какому адресу следует переслать деньги.

И наконец, еще одна пронзительная предвоенная радость: привезли пианино! Поставили напротив кровати и старого ковра с оленями. Черное, блестящее, на крышке золотом сияли буквы: «Красный Октябрь». Правда, клавиши были белые, как бумага, не похожи на слоновую кость, и звучало оно, может быть, слишком отрывисто. И не было подсвечников. Но вот оно, подойди – и играй хоть целый день.

В день, когда взгромоздили тяжелый черный, опасно поблескивающий инструмент по узкой лестнице на второй этаж, на листке календаря было: 21 июня 1941 года.

И рухнул мир счастливого детства, оборвавшись на высокой и безмятежной ноте…

Как ясно помнится тот день!

Утром я пошла за билетами на фильм «Большой вальс» о Штраусе, который собиралась смотреть, по крайней мере, в пятый раз. У кинотеатра купила мороженое: между вафельными кругляшками белая сладость, которую лижешь и лижешь, пока вафли не соединятся! Тает мороженое, и напоследок самое вкусное – пропитанные мороженым вафли с именами: Катя, Шура, Коля и т. д. Потом зашла в магазин и купила булочку (сколько я потом вспоминала эту последнюю довоенную булочку с изюмом!)… И вдруг! Черный репродуктор возле магазина захрипел, и низкий, уже тембром своим пугающий голос произнес: «Внимание, внимание! Будет передано важное сообщение…»

Отменялась поездка за реку (все собирались ехать на велосипедах), отменялся поход в кино… Слово «война» начало воплощаться в постоянном отрицании. Не идти, не ехать, не радоваться… И это «не» все росло, ширилось…

Ушли на фронт родители многих одноклассников, учителя. И наш любимый учитель черчения Виктор Васильевич Лыткин тоже ушел, и теперь вместо него была старушка Фаллерова.

Шорохов, наш сосед, в первые же дни записался добровольцем. Все такой же начищенный, стройный и строгий, словно на параде, он встретился мне с вещмешком у военкомата. Как мне было стыдно теперь за свои «сердитые» мысли о нем, как я глядела ему вслед… А его жена Татьяна Сергеевна как-то сразу постарела, стала молчаливой.

Добровольцем ушел и Верещагин. Школа без него опустела, будто только он, большой и шумный, заполнял собой узкие наши коридоры… Не о ком было теперь кричать: «Слон идет!»

Соседнюю школу закрыли, там оборудовали госпиталь. В нашей школе занятия шли в две смены. Вечером, случалось, не было электричества, слабая керосиновая лампа освещала лишь доску да две парты.

Моего отца призвали не сразу. И тут обнаружилось, что его хотя и боялись, но любили. На проводы пришла масса народу, и, уж во всяком случае, все училище. Утирая слезы, я с гордостью смотрела на его вещмешок, на фуражку, шинель…

Маму назначили директором педучилища. Теперь она приходила домой поздно-поздно: то ездила в облоно, то в деревню Качкашур, где педучилище имело подсобное хозяйство.

«Ездила» – не совсем верно сказано, потому что чаще всего не на чем было ездить, а приходилось идти пешком. Как-то зимой ходили обменять мамины вещи на продукты. Я несла молоко в котомке. Уже почти у дома поскользнулась, упала и разбила бутылку с молоком. Помню, как слезы замерзали на морозе…

Детство сразу кончилось. И наступило отрочество, подгоняемое войной. Четырнадцать лет – возраст мучительный, сложный. Прорастает отроческий эгоизм. Какое стыдное время! Даже посреди людского горя мысли тянутся к себе, к себе, к себе. И еще к каким-то «нездешним» красотам… Хорошо лишь то, что далеко!

Мама приходила домой без сил. У нее постоянно болела голова. Стыдно признаться, но меня тогда мало трогали и ее головная боль, и усталость.

Запоем читала Гюго, Мопассана, Джека Лондона… Пыталась играть Бетховена, Глинку. И жила ожиданием писем от отца. Он уехал на фронт и сделался моим кумиром.

Вероятно, поэтому я не могла простить маме ее размолвки с отцом незадолго до его отъезда, в которой, конечно, винила только ее.

Спустя уже много времени я прочитала письма, написанные ею тогда, и поняла, как тяжела была ее ноша и как несправедлива была я к ней.

Вот несколько отрывков из ее писем:

«Добрый день, любимый Ванюша! Так хочется назвать тебя и повторить эти слова сто раз. Как это не похоже на меня с моей сдержанностью! Но сейчас все меня волнует в тебе, всякое воспоминание вызывает у меня слезы. Как мне хочется видеть тебя! Мы в последнее время жили не особенно хорошо, но все плохое я давно забыла, и хочется тебе сказать: ты не помни зла. Где бы ты ни был, я всегда буду помнить о тебе, ждать писем, любить тебя, согревать тебя…

Ох, как трудно мне с директорством. Много времени занимает оно, чуть не целые сутки. Очень беспокоюсь и по ночам плохо сплю. Я как подгонялка: и за учителями, и за учениками, а главное – кормить всех надо, а кормить нечем. В Качкашуре мало что собрали осенью: картошки, может быть, хватит до весны, а брюквы, капусты, моркови мало совсем (ложка семян моркови на базаре 30 рублей). В дом я пустила квартирантов, из деревни, тоже за продукты…»

«Дорогой, любимый муж Ванюша!

Каждую свободную минуту я думаю о тебе. Не могу видеть, как идут по улице муж с женой под руку, – слезы душат (особенно если они с ребенком). Как я им завидую!

…Все мое хозяйство без тебя расползается по всем швам. Кое-как достали дрова, привезли бревна, распилили, а колоть некому – тебя нет. Дочка ходила вчера на базар обменять кое-что на постное масло, целый день проторчала, да так ни с чем и вернулась.

Меня очень трогает, Ваня, твоя забота, но я прошу тебя: не думай о нас, думай о себе. Вот у тебя нет табаку. Я постараюсь где-нибудь достать…

Могла написать десятки стихов тебе с разными трогательными словами, но они – не мои. Закончу просто словами: будь здоров, счастлив, жив, хороший мой. Твоя навсегда Нина».

«…Ах, Ваня, до чего уязвимое существо – человек! Все сразу меняется от последних известий; от письмоносицы зависит настроение: из-за плохого настроения не можешь работать, болит голова… В тот день, когда от тебя приходит письмо, я петь готова и гору могу своротить. Вот раньше я так тетради проверяла. Читаю груды, будто песок перебираю. И вдруг хорошая фраза, умное сочинение – как радуется душа! Теперь самая лучшая для меня “литература” – твое письмо. Нет долго – все немило. Известия кругом печальные: убили отца Риты Наговицыной, погиб студент Поляков. Были мы в воскресенье у Марии Филаретовны, она печалится, давно нет писем от Федора Васильевича. А от Шорохова идут. Его ранило, нетяжело. Он в госпитале где-то под Москвой, и Татьяна хочет ехать к нему. Вот как повернулось, были Шорохов и Федор Васильевич врагами, даже прощального слова не хотели друг другу сказать, а против общего врага сражаются.

У нас здесь, конечно, грех жаловаться… однако не могу не поделиться… Зарплата не выплачивается (уже три месяца нет денег в банке). Хлеба в магазине нет несколько дней. Когда же конец проклятой войне?..»

Сколько было чувств до войны, сколько красок! А теперь…

Ожидание сводок Совинформбюро. Страх за тех, кто там, на фронте. Ожидание писем. И постоянное ощущение голода – вот и все! Далеко в прошлое отошли волнения под окнами верещагинского дома, гости и веселые застолья, не говоря уже о всяких вкусных вещах вроде взбитых замороженных сливок, печеных яблок и пирогов. И все-таки были среди тех тяжелых дней и радостные мгновения.

Однажды, зимой 1943 года, подарили мне на день рождения большой кусок сахару, чуть не половину настоящей сахарной головы. Это был подарок нашего квартиранта. Я тогда же дала себе слово не есть этот сахар до самого Нового года (это с октября-то месяца!). Сахар лежал в нашем стареньком буфете за стеклом и дразнил.

Этот наш буфет был хранилищем всего самого ценного. Из него теперь доставали понемножку муку (ларь на балконе давно пустовал). Там хранились драгоценная в те времена соль, выменянные на базаре спички, черное, как обгорелая деревяшка, мыло…

С этим мылом как-то получилась большая неловкость.

Зашла соседка Татьяна Сергеевна (теперь я не могла называть ее Таня – до того она изменилась). Спросила, нет ли у нас мыла. Мама ответила: «Нет». Но я-то знала, что мыло есть, и знала, что мама это знает! Я без слов встала и пошла к буфету, где лежало мыло…

Вижу: мама заливается краской, даже шея краснеет. Я поняла, что она не хотела отдавать последний кусок. Но солгать! При мне, которую всегда учили быть правдивой! Я была возмущена и решительно выдвинула ящик. Hо тут будто что-то толкнуло меня изнутри, я отдернула руку от злосчастного мыла. Мне было стыдно за маму, но я подумала, что если сейчас обнаружится ее обман, то как стыдно будет ей!

Я молча посмотрела в ящик и, как бы не обнаружив мыла, задвинула его обратно.

А Татьяна Сергеевна как ни в чем не бывало села на сундук, желая что-то нам рассказать. Она недавно вернулась из поездки к мужу в госпиталь. Шорохов ранен в ногу. Скоро должен выйти из госпиталя.

– Вы не представляете, Нина Павловна, что было у них в первом бою. Вы даже вообразить себе не можете. Их часть залегла у края леса, а рядом поле, рожь, высоченная такая, густющая. И вдруг в этой самой ржи наш разведчик обнаружил немцев. Они ползли во ржи. В первый момент Яша растерялся, но тут же опомнился. Говорит, в первую минуту ненависти у него не было, а потом… Накрыл он немцев как надо!

Мама слушала, но, по-моему, рассеянно, потому что я продолжала безжалостными глазами смотреть на нее: вон как, мол, воюют, а ты мыла Тане пожалела…

Дети беспощадны к своим родителям. Эту истину – увы! – я поняла гораздо позже, а в то время мама раздражала меня своим нежеланием куда-нибудь ходить, кого-либо звать к нам, своими мелкими придирками и постоянными головными болями. С ней, казалось мне, не о чем говорить – и это тогда, когда дни и ночи я зачитывалась Грином, учила Лермонтова… Иное дело – отец!

А еще появились эвакуированные. Из Москвы и Ленинграда. Одно время у нас на квартире жил даже настоящий композитор. И музыка, которую от меня отодвинула война, вновь возродилась. Он не играл, правда, Шопена или старинные вальсы, как Мария Филаретовна. Какие-то сложные дисгармоничные аккорды, звуки, отрывистые и нервные, долгие паузы и голос самого композитора, то высокий, то низкий, наполняли теперь нашу квартиру.

В доме по Сибирской улице, куда я ходила раньше с жаждой и упоением, стало совсем тихо. Одна из старушек – мать Федора Васильевича – лежала в больнице; другая – умерла. А сама Мария Филаретовна с утра до ночи проводила в военном госпитале, где работала медсестрой.

Раз-два в месяц я все же бывала у нее. Разбирала ноты, играла что-то. Мария Филаретовна сдержанно хвалила меня, усталая, бледная. Улыбка появлялась у нее лишь когда она получала письма с фронта. Они с мужем писали друг другу каждый день, но от Федора Васильевича письма приходили то по нескольку сразу, а то два месяца ни одного.

К седьмому классу я вполне сносно играла на пианино. Каждое утро в школе все выстраивались в физкультурном зале и пели новый Гимн Советского Союза, а я аккомпанировала.

Среди эвакуированных был даже один певец, восьмиклассник красавец Николай с черными глазами. Он поразил нас в первый же вечер самодеятельности, устроенный по случаю начала учебного года. У него были темные волнистые волосы, большие темно-карие внимательные глаза и плотный свитер с оленями. Но покорил он всех не столько наружностью, сколько своим пением. Перед войной в нашем маленьком кинотеатре один за другим показывали удивительные фильмы о музыкантах и певцах: «Большой вальс» о Штраусе, «Музыкальную историю» о Лемешеве и другие. И все эти фильмы мы бегали смотреть по несколько раз. Но то, что произошло на этом самодеятельном концерте, произвело на нас гораздо большее впечатление, чем увиденное в этих фильмах. Николай пел народную песню так проникновенно и в то же время так весело притоптывал валенком, что было ощущение, что он гораздо лучше любого известного певца, лучше даже самого Лемешева! После арии «Куда, куда вы удалились, весны моей златые дни?» девочки от переизбытка эмоций едва ли не плакали.

Я уверена, что никто ни в каком возрасте не может так чувствовать и воспринимать музыку, как девочки в 14 лет. Ни одна из них не спускала глаз с юного певца. Мы знали, что он из Одессы, и нам казалось, что в его внешности действительно было что-то морское, героическое. Казалось, словно он и сам был защитником этого города.

Коля был насмешлив и ироничен, почти как Печорин, и болен еще больше, чем Грушницкий. Позже мы узнали, что его частые болезни и отсутствие в школе связаны с хрупкостью костей – болезнью, дотоле неизвестной в наших краях. Толкнут его слегка – тут же ужасный синяк или еще хуже – перелом. Месяц после того вся девичья половина класса живет ожиданием вестей о его здоровье. Наконец Николай выздоравливает и снова поет на школьном вечере «Когда я на почте служил ямщиком», все девочки опять очарованы, пишут ему записочки. А потом начинается военная игра или сбор колосков в колхозе, и Николай ломает себе руку или ногу и снова жестокая любовь терзает девчонок, и злятся мальчишки, с появлением Коли ставшие нам неинтересными.

Нам он казался какой-то нездешней птицей – морской чайкой, альбатросом или вовсе какой-то неведомой, сказочной. Но одним ясным майским днем на поляне возле школы опустился вертолет. Коля с мамой и сестрой появились на луговине, летчик быстро открыл им дверь – и наш кумир, наш лучший певец Коля начал подниматься по трапу, посылая нам воздушные поцелуи. Вдруг он остановился и, не боясь холода, начал петь:

Скажите, девушки, подружке вашей,
Что я ночей не сплю, о ней мечтая,
Что всех красавиц она милей и краше.

После чего помахал рукой и исчез в салоне самолета, оставив нам только воспоминания: о его карих глазах, волнистых волосах, обаятельной улыбке и невероятном голосе. Теперь мы называли его «мальчик с волшебным голосом».

Вероятно, он отправился в теплые края, на берег Черного моря, куда его решил перевезти отец, большой начальник среди летчиков, поскольку доктор сказал, что «здесь такую болезнь не лечат».

Дни начались печальные. Через несколько недель в школе на стене появились два портрета в черных рамках: Шорохов и учитель географии Верещагин. Они погибли в начале 1944 года.

2

Воинскую часть, где служил отец, перевели в старинный подмосковный город Дмитров.

Постепенно мной овладела мысль поехать в Дмитров, увидеть отца, поселиться там и перевезти маму. Я уверяла маму, что она должна избавиться от директорства, полечиться. Я убеждала в письмах отца, что, пока его часть не отправили снова на фронт, он должен снять для нас комнату, хоть на месяц-два…

Мама начала поддаваться моим уговорам. Уже решилась отправить меня к отцу, на разведку.

Как я торжествовала! Уроки теперь учила на совесть, приносила домой лишь «хорошо» и «отлично», изо всех сил старалась помочь маме по хозяйству, вытирала пыль и добела мыла наши деревянные, с давно уже стершейся краской полы. Подолгу занималась на пианино, представляя, как в Москве буду поступать в музыкальную школу… А по ночам в голове звучало: «В Москву, в Москву, в Москву…» Как у всех трех сестер вместе взятых. Так тосковала я об отце и так хотелось мне попасть в Москву.

Весной по маминой просьбе от старшей дочери к нам опять вернулась бабушка. Дом сразу наполнился ее деятельными хлопотами, разговорами, ожил. Бабушка привезла постное масло и стала печь вкуснейшие «картофляники» – оладьи из мороженой картошки.

Как-то она сказала:

– Ты, это, смотри, мать-то твоя не больно хороша. Лицо-то дутое утрами, как квашня. Хворь, видать, в ней, да не сказывает. А ты догадайся сама. По работе убивается, себя не помнит. Да и из-за Вани-то вся иссохлась…

Я слушала бабушку, а сама думала: как избавиться от Вовки Кулакова и что написать ему, когда будем играть в почту? Вчера он пришел, а я и скажи, да просто так, не подумав: «Слабо тебе выпрыгнуть из окна?» Он взял и выпрыгнул со второго этажа!..

Пришла Татьяна Сергеевна – она получила письмо от мужа, с фронта. Радостная и счастливая, читала нам его вслух.

А утром… В школе… Я открыла дверь и обомлела: на стене висели два портрета в черных рамках. С красными лентами. И подписи: «Погиб смертью храбрых в боях за Родину Шорохов Яков Петрович», «Погиб смертью храбрых в боях за Родину Верещагин Федор Васильевич»…

Ребята стояли испуганные. В один день! Время сделалось пустым и долгим.

Школа оделась в траур. С особым чувством и строгостью пели мы в те дни слова гимна: «Славься, Отечество наше свободное!..»

Ночью я лежала без сна и думала об их вражде, и мне было стыдно за свое отношение к Шорохову. Теперь все обиды, ссоры, раздоры – за гранью жизни…

– Раз тебе ехать, будем продавать пианино. Нужны деньги, – сердито сказала мама.

Я отвечала беспечно:

– В Москве и под Москвой есть музыкальные школы, там я и буду играть.

Пианино наше купила табачная фабрика. Пришли за ним трое мужчин с ремнями и, с трудом поворачиваясь в узких проходах, понесли. На лестнице что-то в нем глухо застонало, на секунду во мне тревожно отозвалось. Но жажда и радость теперь уже близкого отъезда были сильнее.

Мама сложила мои вещи в большую корзину с запирающейся крышкой. На дорогу испекла «картофляников». Где-то раздобыла целую буханку черного хлеба и дала сто пятьдесят рублей денег.

Уезжала я в дождь. Говорят, это добрая примета. Но какие уж там добрые приметы, когда вокруг одно горе… Мама заплакала, и я дрогнула: может быть, напрасно я еду, может, бросить эту затею, вернуться? Но нет, я верила в свою удачу, я должна была, я хотела ехать! И старалась утешить маму: «Ты же приедешь!.. Я у бабушки летом буду. Татьяна Сергеевна тоже одобряет меня…»

Кулаков нес мою корзину. Скоро ему надо было идти в ремесленное училище. «Молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почет, так ведь?» – говорила я маме бодрым голосом, чтобы хоть чуть-чуть развеселить ее.

Но вот зазвонили в станционный колокол. Мама почему-то не смотрела на меня. Сквозь вагонное окно я видела лишь ее спину. Поезд тронулся…

Всю дорогу шел дождь. Через два дня сквозь мутный туман за окном показались первые дома Москвы. А мне надо было ехать дальше, в Дмитров, где находилась воинская часть отца, – кажется, это с другого вокзала. Я нашла носильщика, который сказал, что посадит меня прямо на дмитровский поезд, если заплачу ему 100 рублей. Я согласилась, но когда он поднял мою корзину, то потребовал еще. И мне пришлось отдать весь драгоценный хлеб.

В Дмитрове я нашла дом, где отец снял комнату. Это оказалось старое монастырское здание. У соседей лежало для меня письмо: минувшей ночью отец уехал, его часть перевели…

А через несколько месяцев я встречала маму. Она продали все, что было, и приехала налегке. Меня поразило ее лицо – желтое, опухшее, постаревшее. Как я не замечала этого раньше? Она приехала с направлением в больницу. Больница называлась МОНИКИ. Нужна была срочная операция.

Сколько лет звучало во мне чеховское заклинание «В Москву, в Москву!», а теперь?.. В Москве я видела только больницу да Мещанские улицы, операция за операцией…

Наконец пришла победа. Худая, нищая Москва бурно переживала ее.

Отец, с которым я мысленно прощалась всю войну, вернулся и стоял… возле гроба мамы…

Поздно говорить, как мучила меня совесть, как корила себя, что уехала из нашего городка, оставив маму.

Вспоминала строки: «Лицом к лицу лица не увидать».

Было тоскливо и одиноко. В той самой Москве, о которой столько грезилось…

Ходила в театр, в музеи, «на музыку»… Все как будто было, но…

Однажды отец пришел и бодрым голосом сказал: «Ты знаешь, я купил тебе пианино. На день рождения!»

Привезли и поставили: коричнево-ореховое, с желтоватыми клавишами, со стершимися, как на инструменте Марии Филаретовны, буквами, вывезенное из Германии пианино. Хозяин его рассказывал романтическую историю: в корпусе пианино застряла пуля еще в ту, Первую мировую, войну. Отец отдал за этот инструмент все деньги, вырученные от продажи нашего имущества. А я сидела возле пианино и… было такое чувство, что цена этого инструмента – вся наша жизнь там и мама…

Смотрела на золотые буквы «Maetzke» и вспоминала дом на Сибирской улице, Марию Филаретовну, старый буфет в нашем доме, жалкую историю с мылом, мамины пирожки, дождь в день отъезда… И не могла играть. Спешила в музыкальную школу, где были люди, шум…

Прошли годы.

Однажды, уже взрослой, я поехала по туристической путевке в Закарпатье. И тут еще раз отозвалось то самое, дорогое, связанное с родным городом, со знакомой фамилией Верещагиных, с жизнью людей, которые оставили в душе навеки след…

Как-то набрела я на церковь, маленькую, простенькую. Туристское любопытство побудило войти внутрь. Деревянные чистые полы. У входа стоит велосипед, маленькая легонькая старушка взошла на крыльцо. Отчего-то подумалось, что неместная она… Старушка принялась за уборку.

Торопиться мне было некуда, и сами собой возникли вопросы: когда строена церковь, что и как? Старушка хоть и немногое знала, но отвечала с охотой, с каким-то сердечным расположением. Мы разговорились. Было интересно: и сколько ей лет, и есть ли дети?

– Да сколь? Поди уж восемьдесят стукнуло, – весело отвечала она.

– Да? А вы такая проворная, быстрая…

– Проворна – это да. А уж устала жить-то. Нажилась досыта. Десять робят народила, а в больнице ни разу не бывала. Кого на речке, кого в горнице, а двух в поле принесла. Некогда было домой бежать, да в работе и принесла. Война была, тифы, ребятки-то мои малые, слабые, шестеро померли. Скарлатины, испанки тогда были… А четверо-то живы, кто где. Дети болели, а сама-то нет. Говорю, в больнице не бывала. Уделаю все в доме, уделаю, болят только ноги да спина с устатку. А вот нынче, вишь, на лисапеде катаюсь, как барыня кака. Местны всегда тут на лисапедах катались, а теперь и я. Больно хорошо!

«Больно хорошо» – родной оборот. И вообще юмор ее живо напомнил мне детство и наши края. Спросила:

– А вы откуда сюда приехали? Говор у вас мне знакомый. Уж не из Вятки ли?

– Из ей, из ей, миленька. Детки-то ох как давно разлетелись. Да и я, отчаянна головушка, полетела.

Мы разговорились, и оказалось – удивительное дело! – она не только знала Верещагина, но и была с ним в родстве. «Федора Васильевича?» – «И его, и батюшку его знала…» – «А почему приехали сюда?»

– Да младшенький тут служил. Не сробела – и поехала! Охота маленько другой-то мир поглядеть перед смертью… Тут тоже мир хороший, душа не нарадуется. У нас кака страна-то? Куда ни поедешь – везде солнышко светит. Гляну утром в оконце – высветило… Ой, красотинушка-то какая!..

Старушка вся расплылась в морщинках, блаженная детская улыбка осветила ее лицо, словно какое дивное воспоминание пришло к ней и отодвинуло ее от меня. Многое тогда всколыхнула эта встреча. Шорохов и Верещагин. Когда-то были лютые, «классовые враги». Оба ушли добровольцами на фронт и оба отдали жизнь за Родину. А еще маленький городок наш в дни войны, Мария Филаретовна и первые уроки музыки… Горячей волной накатила память о прошлом, и я погрузилась в реку воспоминаний моего детства…

Да, бесценно все, что случается в юной жизни…

Как продолжалась эта книга? Она продолжалась не месяц, не два, не три. Продолжалась она более 15 лет.

В городе Дмитрове: о династиях

В 1943–1946 годах я училась в дмитровской школе. Соседом моим по парте оказывается не кто-нибудь, а Илларион Голицын, по матери Шереметев. Юноша рослый, красивый, с крупным красивым носом, кудрявыми пепельными волосами, но очень молчаливый и задумчивый. Мало того, год назад его старший брат Михаил Голицын кончил эту же школу, но живут они пока все здесь же, в прекрасном городке Дмитрове под Москвой, в маленьком домике на первом этаже. Автор уже видела даму в длинной, очень поношенной юбке, с прямой спиной и очень красивым лицом. Это мать Иллариона и Михаила Голицыных, Елена Петровна Шереметева. Кроме сыновей у нее уже подрастает дочка по имени Елена.

Я тогда совсем ничего не знала ни о Шереметевых, ни о Голицыных, не знала, что история этих родов насчитывает столетия. Что первым графом в династии Шереметевых был Борис Петрович Шереметев, фельдмаршал, ближайший сподвижник и друг Петра Великого. Сейчас они были для меня сосед по парте, одноклассник, соседи по улице. Но так сложится жизнь, или судьба, пройдет время, я узнаю многое о них, о их предках, об истории их династий, которые неразрывно связаны с историей нашей страны, с историей России…

А пока… Автору уже не раз доводилось слышать прекрасный голос кого-то из обитателей этого крохотного домика, это мальчик с волшебным голосом? Нет, это брат Елены Петровны, Николай Петрович Голицын-Шереметев, он поет «Полна чудес могучая природа…» Его жена – знаменитая Цецилия Мансурова. Он полюбил ее и так же, как его тезка, Николай Петрович Шереметев, женился на актрисе. Более того, он играет на скрипке и заведует музыкальной частью в театре Вахтангова. Цецилия Львовна Мансурова не один, а раз семь-восемь вырывала своего возлюбленного из лап НКВД. Его любили в этом театре не только потому, что он сочинял и дописывал какую-то музыку для спектаклей, а когда приезжали важные гости, мог переводить и с французского, и с английского языков. Его любили за веселый нрав, мягкий юмор и легкость в общении. Но в 1944 году случилась трагедия. Николай Петрович любил охоту и не раз отправлялся за город вместе со своей скрипкой. Был ли он спокоен, не поднималось ли у него давление, не убыстрялось ли его сердце, конечно, все это было. А природа, бродяжничество по лугам и лесам успокаивали. Но однажды, удалившись от всей компании, он побрел куда-то вглубь. Минул час, два, четыре, охотник не возвращался. Его обнаружили сидящим на кочке и держащим в руках скрипку: сердце отказало.

Мужем прекрасной Елены Петровны Шереметевой был Владимир Голицын. Любовь у них была крепкая, истинная. Вот они на фотографии, выглядывают из открытого окна своего крохотного домика, смеются, и счастье так и светится в их глазах. С милым рай и в шалаше? И все же князь-рыцарь, сам Владимир, каков он? В 1930-е годы Владимир много работал, сотрудничал с журналами, ездил на Север, по заданию редакции побывал на Каспии, создавал иллюстрации для книг, изобретал детские настольные игры. В конце 1930-х годов его направили на строительство канала Москва – Волга, недалеко от Дмитрова. Семья могла только радоваться, когда его отпускали домой.

Еще в 1920-е годы Владимира несколько раз арестовывали, но по ходатайству П. Кончаловского, В. Ватагина, С. Меркулова и А. Щусева освобождали. А в 1941 году, когда немцы приближались к Москве, какой-то пронырливый дурак сообщает, что на канале Москва – Волга работает Владимир Голицын, и если немцы подойдут к Москве, то они сделают Владимира царем. Владимира Михайловича Голицына снова арестовали и отправили в городок Свияжск под Казанью. Это было самое страшное время. Условия содержания в лагере всегда были тяжелыми, и в 1942 году они были совсем невыносимыми. Рай любви превратился в ад разлуки. И какой разлуки! Как переносит все эти страдания Голицын? Только так, как может переносить их истинный аристократ. И здесь название романа Достоевского «Униженные и оскорбленные» не вспоминается, оно неуместно, хоть и можно было отнести это название к их семье. Семенов-Тяншанский говорил про изгнанных из своих дворцов старых аристократов: «Да мы ж теперь утильсырье».

Жене и детям: Елене, Михаилу и Иллариону, он пишет письма, полные любви и заботы. Ни злобы, ни ожесточения нет даже к тем, кто содержит его в тюрьме. Ирония и улыбка выручали его все эти годы. Письма из лагеря его поразительны, и они ждут своей публикации. Приведем несколько строк из его последних писем:

«10 сентября 1942 г. Поздравь меня, моя милая женушка! Вчера меня вызвали в УЧР, где в обществе нескольких веселых девушек, очень симпатичных, одна из них мне прочла приговор: пять лет исправлагерей… Я выслушал приговор равнодушно (ждал десять), сострил довольно плоско: «Год я уже отсидел, а там одна Пасха, две Пасхи, три Пасхи – и я дома», на что последовал взрыв хохота… Я ни о чем думать не могу. Память ослабела… Пайки хлеба здесь (как и во всех лагерях) дают с довесками, которые прокалывают сосновой палочкой… Нижняя корка некогда бывает горелая. Я ее скребу в кружку и лью воды немного. За ночь получается настой. Утром наливаешь в него кипяток, и получается восхитительный напиток вроде кофе.

Душа моя! Не может быть, чтобы я здесь загнулся, и жизнь моя уже кончилась для воли. Неправда, выгребу… – так хочется тебя еще любить!»

Вот такой был князь-рыцарь Владимир Голицын.

Мы смотрим на фотографию, она говорит настолько ясно о любви этой пары, о том, что с милым рай и в шалаше, что не нужны комментарии. Вот избушка, первый этаж, маленький домик. У них всего одна комната. Но они, опершись на подоконник, выглянули в окно, кто-то их сфотографировал. И трудное счастье, тяжелое счастье, но оно сияет в их лицах.

Как сложилась жизнь у Голицыных-Шереметевых? Все трое детей Владимира и Елены стали замечательными людьми. Старший сын Михаил твердо решил стать геологом и после школы поступил в геологоразведочный институт. В будущем первооткрыватель новых месторождений полезных ископаемых, академик Российской академии естественных наук (поклонник ученого Якова Брюса, которого называл рудознатцем и высоко ценил). Дочь Елена выучилась на реставратора, трудилась над восстановлением старинных икон и картин. Более десяти лет прожила в ссылке в Сибири со своим мужем Андреем Трубецким. Красавец Илларион решил пойти по художественной части, стал прекрасным живописцем, графиком, скульптором.

А что же прямой потомок фельдмаршала и графа Бориса Петровича? Из всех остался только Василий. Он в самом начале войны подает заявление и уходит на фронт добровольцем. Таков Василий Павлович Шереметев.

Надо добавить еще Сергея Михайловича Голицына, с которым автор была не просто знакома, но даже пришлось быть редактором его первой книги. Он тоже пройдет всю войну в пехоте, с лопаткой, а после войны окажется там, к чему лежит душа: устроится медбратом в пионерский лагерь под Звенигородом. Туда-то и приехала автор на электричке, с трудом найдя в лесу этот пионерский отряд. Читатели, может быть, уже знают, что медбрат Сергей Михайлович стал автором знаменитых «Записок уцелевшего» и других книг.

Со временем Сергей Голицын стал и моим поводырем в изучении династии Голицыных-Шереметевых. Именно он сводил меня на могилу Прасковьи Жемчуговой, на могилу фельдмаршала в Александро-Невской лавре, а потом и в Фонтанный дом, куда переехал граф Шереметев со своей Соловушкой. Все это будет позже…

8–10-й классы я заканчивала в Дмитрове, но каждое лето уезжала в Нолинск, в село Сысоево, где жил дядя Аркадий, бабушка, дедушка, двоюродные братья и сестры.

Говоря о великих аристократических династиях, как можно обойтись без крестьянских, но тоже династий? Без простой крестьянской фамилии, например, пчеловодов Созоновых и дяди Аркадия, тети Лены Смертиной. Но о них мы более подробно напишем в самом конце книги. А сейчас должна сказать, что дядя Аркадий и тетя Лена были главными рассказчиками в моей жизни, и именно они подтолкнули меня к тому, чтобы взять бумагу и карандаш и начать записывать все, о чем они поведали, о наших предках и их повседневной жизни и о великих российских династиях – Шереметевых, Голицыных, Оболенских, Долгоруких, Гудовичах…

Часть 1. Первый граф Борис Петрович Шереметев

Глава 1

Божественный случай

Илларион Голицын был настолько же красив, насколько мрачен и молчалив. Но однажды мы оказались вместе с ним в одном вагоне в поезде Дмитров – Москва. Было это году в 44-м, и поезда в то время (не в пример нынешним электричкам) ходили медленно, паровозная копоть проникала через окна, скрипела на зубах и путалась в волосах. Пепельные волосы Голицына быстро потемнели. Когда мы наконец подъехали к Савеловскому вокзалу, я с ним заговорила.

– Не знаете ли вы, как пройти от вокзала к Кремлю? Может быть, покажете дорогу?

И он действительно проводил меня до Кремля. Кремлевская стена предстала не белая, не красная, а какого-то мрачного цвета. Мы вышли на улицу, которая называлась Воздвиженка, левая часть этой улицы была полностью разрушена.

– Здесь взорвалась немецкая бомба в 1942 году, и еще не начали ее восстанавливать, – объяснил Илларион.

Мы миновали переулок и остановились возле углового дома.

– В этом доме, – сказал Голицын, – была когда-то свадьба моих родителей.

Помолчав, он добавил:

– А еще на сто лет раньше здесь отмечали свадьбу графа Шереметева и Соловушки – актрисы крепостного театра. А потом еще свадьбу их сына Дмитрия. Его невесту звали Анна. В нашей семье еще и сейчас жива молва об этой свадьбе. Как испекли пирог и на нем выложили из теста буквы Д + А = ДА! Этот угловой дом – его называли «наугольный», был родовым гнездом семьи Шереметевых.

Илларион стал словоохотливее – воспоминания, похоже, порадовали его.

– А еще двумя столетиями ранее на этой улице и в этом переулке было тесно от экипажей и карет с гостями, съехавшимися на помолвку Натальи Борисовны Шереметевой и князя Ивана Долгорукого, – продолжил он. – Для этого углового дома была очень давно выделена земля, а указ подписал сам Петр I, да будто бы сам положил закладной камень. – Он тяжело вздохнул. – Впрочем, все это можно прочитать в старых книгах.

Потом еще помолчал и сказал:

– Я рад, что вы задаете мне вопросы.

– А где тот знаменитый Арбат? – спросила я.

– В продолжении этой улицы будет Арбат. Туда уж вы пойдете без меня. – Голицын кивнул и быстрым шагом удалился в соседний переулок.

Так счастливый случай свел меня с этими фамилиями. Но если вы думаете, что я в тот же час заинтересовалась ими, вы ошибаетесь. Задолго до Козьмы Пруткова, который сказал: «Торопиться нужно только при ловле блох», считалось, что в России все происходит медленно, неспешно. Так и для меня медленно-медленно прорастали зернышки, посеянные Голицыным. А первая книга на эту тему вышла лет через двадцать-тридцать.

Закладной камень

Сейчас речка Неглинка заключена в трубу и упрятана под землю. А когда-то в стародавние времена она текла широко и вольно, пересекала Воздвиженку, Арбат, омывала Кремль, была судоходной, и на ней стояли мельницы. Близ нее селились бояре Стрешневы, Морозовы, Милославские, Шереметевы. Семьи постепенно разрастались, множились; строились дома и подворья; возникали новые улицы и переулки.

Однажды, давно-давно, в самом конце 1690-х годов стояли на Воздвиженке три человека – Петр Первый, Борис Шереметев и Яков Брюс, все двухметрового роста, великаны.

Бояре Шереметевы занимали часть Китай-города, проживали на большей части Никольской улицы, но Борис Петрович хотел увеличить свой земельный надел, поэтому обратился к царю:

– Петр Алексеевич, ваше величество, очень любо мне это место, дал бы ты мне здесь землицы. Вот бы хорошо дом тут поставить.

– Ну что ж, Борис Петрович, ты заслужил, – ответил Петр. – Воюешь и служишь хорошо. – И тут же крикнул своему денщику: – Беги на Никольскую, знаешь, где лежат камни гранитные, принеси мне какой из них побольше. Мы гранит сделаем основанием нового шереметевского дома.

Петр обратил внимание Шереметева на фигуру в пышном парике и нарядном кафтане:

– Борис Петрович, познакомься поближе с этим человеком, это мой верный друг, товарищ и брат, а еще ученый. Отцу его давно полюбилась Россия, поэтому он не хочет уезжать, а сын тем временем вырос до такого ума, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Я называю его «ума палата». Имя его Яков Брюс.

Шереметев подает руку:

– Благодарствую! Много наслышан о вас.

– Яков Вилимович, – продолжил Петр, – скидай ты свой парик да покажи-ка голову свою. – Брюс стащил парик, под ним была бритая голова. Он похлопал гладкую голову, засмеялся:

– Вот она, моя ума палата шотландского происхождения.

А меж тем дело делается. Привез денщик на телеге заветный камень, который царь уложил в землю, сверху присыпал землей.

– Вот и готово, боярин. Сначала поживешь в деревянной избе, а потом спроворишь и каменные хоромы, – сказал Петр Алексеевич, вскочил на своего коня и был таков, молодой и прекрасный, как бог. – Никита! – крикнул уже на ходу, – Едем теперь в Лефортово.

Остались Шереметев и Брюс.

– А это ты, Борис Петрович, хорошо сделал. Попросил у царя кусок земли и дом задумал. А мне-то нужен дом ой-ей-ей как.

– Да у тебя же есть дом.

– Мне не для житья, мне для школы нужен – большой дом. Он продолжил: – Борис Петрович, я так понял, что царь хочет тебя послать куда-то. Куда же? Небось не в Европу? В Европу надо меня посылать – во всех странах побывал, все языки знаю. Или, может, он тебя на Восток хочет послать? Сибирь, Урал, я этих земель не знаю. Скажи мне про них что-нибудь.

– Скажу тебе про последнюю свою поездку в Тобольск. Там воеводой мой брательник. Шли мы, шли, а навстречу явился старец с длинным посохом в руке, с бородой чуть не до колен. То был протопоп Аввакум. А за ним его протопопица. И говорит нам Аввакум: «Это что же ты, Шеремет, с голым лицом ходишь? Ни бороды, ни усов что у тебя, что у сына». И трижды постучал по земле посохом: «Нехорошо сие есть. Не желаю тебя знать». И двинулся протопоп дальше. Вот что такое Сибирь, Яков Вилимович.

Брюс вздохнул:

– Да, загадочная страна, особенная. Языки там мне неведомые. Только люди меня мало интересуют. Меня занимает земля, какие в ней ископаемые, какие в ней чудеса. Я занимаюсь алхимией, да будет тебе известно.

Брюс молодцевато повернулся вокруг себя на одной ноге.

– Вот Петр покажет мне ваш Урал, и я найду там все, что нужно.

Из-за угла выскочили несколько мальчишек и с криками: «Дядя Брюс, дядя Брюс, покажите какой-нибудь фокус!» побежали к ним.

– Мне нынче не до фокусов. Но кое-что вам покажу.

Он вынул из кармана какую-то круглую штуку, похожую на пенал. Протянул ее мальчишкам.

– Вот, глядите, разбирайте, головы ломайте, как это сделано. Называется сия штука «калейдоскоп».

Самый бойкий из мальчишек схватил и спрятал за пазуху вещицу. А другие хором затянули:

– Дядя Брюс, приходите на качели. На Китай-городе отменные качели.

– Будет время, приду, – сказал Брюс и вдруг приобнял степенного, полноватого Шереметева за плечи.

– Жму твою руку, боярин. Расстаемся?

Шереметев кивнул головой.

Детей в те времена было помногу в каждой семье. Они бегали по дворам, переулкам, а когда темнело, особенно осенью, зимой, собирались к бабе Орине и теребили ее: «Ну, расскажи сказку, баба Орина!»

Как раз в это время в небе появилась огромная стая каких-то черных птиц. Они сделали один круг над этой территорией, потом второй и третий, и наконец опустились на землю монастырского сада.

– Хорошая примета, – радостно сказал Шереметев.

– Да, добрая, – поддержали его окружающие люди.

Очень старый человек с седой бородой и с палкой в костистой руке густым голосом заметил:

– Добро, так добро. Только как бы злого лиха не было.

Решено было избу ставить на углу Воздвиженки и Шереметевского переулка, чтобы из окон виден был Кремль. Воздвиженский монастырь насупротив, Романов двор рядом, Московская земля.

Эту историю строительства углового дома Шереметевых поведал мне в 1960 году писатель Сергей Голицын, называвший себя «советским князем» и трепетно относившийся ко всем легендам и былям далекого прошлого. Еще он заметил: «Шереметев был знатный любитель лошадей, который напоследок своему управляющему Никите дал распоряжение, чтобы тот даже его старого, хворого пегого мерина не забыл поставить в конюшню нового дома». Князь Сергей Голицын был не просто моим другом, он стал моим поводырем в мир русских сказок и «преданий старины глубокой».

Москва. Китай-город. Ул. Никольская, Ильинка – Большое шереметевское подворье

Человек в меховой шубе стоял на Китайгородском холме. Отчего-то улыбался – должно, от того, что очень хороша была в те дни Москва. Зима перевалила за середину, позади остались крещенские морозы, воздух уже осветлился, однако по утрам трещат еще такие приморозки, что с терпеливого московского шага люди переходят на рысий бег. Кончался ветреный февраль, притихли ветры, ярко-белое солнце замело город.

Просыпается, потягивается Москва. Зажелтели свечками окна. Звонят к заутрене. Смолкли колотушки ночных сторожей, в сараях подают голоса неуемные петухи.

Малиновые косые лучи прорезали белый город. Солнце поднялось выше и расплескалось жар-птицыным хвостом, раскинув синие тени по дворам и дорогам. Окрасились Варварка, Богоявленский и Знаменский монастыри, всеми четырнадцатью башнями зарозовел Китай-город. Когда-то обнесено было это место деревянными жердинами – китами, их сменили белокаменные стены, но название «Китай-город» осталось.

На Никольской улице – большое подворье, родовое гнездо бояр Шереметевых. Угловой дом за пять тысяч рублей купил у Воротынского Борис Петрович Шереметев, прельщенный великими его размерами. В доме 39 «житий»! – столовая, спальная, крестовая, буфетная, кабинетная, овощная и множество строений вокруг: мыльня, каретная, конюшни, курятник, амбары для возков, карет и прочее. Посреди обширного двора старый раскидистый дуб. Под дубом устроена скамья, на которой любят собраться отроки, послушать старинные истории, которые хорошо сказывает старая бабушка Орина.

Палаты боярские белокаменные, нарядные, с точеными балясинами, над входом герб шереметевский: два льва, держащие щит, а также икона в серебряном окладе.

Внизу грязная Неглинка еще в снегу, а вокруг белым-бело. Никольская улица одним концом упирается в Красную площадь, в Кремль, другим выходит на Лубянку. Лубянка – площадь, похожая на круглый белый каравай, гладкая, веселая. Подъезжают подводы, сани, выгружают мешки с грибами-ягодами сушеными, бураки с медом, с маслом, бочонки с клюквой, морошкой, калачи, хлебы, мясо. Идет великий торг. А дорога, синяя, серебристая, звенит-переливается…

За Лубянкой начинается Кузнецкий Мост, Пушечная. Там испокон веку хранили порох, селитру, ружья, мортиры, сукна казенные на солдатское платье.

Борис Петрович поправляет шубу и оглядывает любопытствующим взглядом двор и окрестные улицы. Он уже немолод, дороден, лицо гладкое, румяное, и взгляд близко посаженных карих глаз ясен. Нос большой, длинный, словно огурец, зато губы очерчены тонко. Природа щедро наградила его силой, открытостью, обаянием. В 14 лет он отлично сказал на коне, в 16 – владел саблей и кремневым ружьем, сгибал подковы, в 17 лет женился.

За спиной у него Шереметевское подворье, а далее строения породных аристократов – Долгоруких, Черкасских, Голицыных… Все они вокруг Кремля. Все они готовы прийти, если что, на помощь хозяину Кремля.

Снежинки, каждая не меньше ногтя на большом пальце, падают медленно, задумчиво. Задумчив и человек в меховой шубе. «Так бы и не уходил отсюда. Надо будет соорудить здесь качели. И буду посиживать да поглядывать. Велю, чтобы построили, пока я в Нижний Новгород съезжу. Вернусь, погляжу, какие качели мне соорудили…»

Вернулся Борис Петрович, как и думал, через два месяца, уже в мае. Поглядел на качели. Вызвал дворовых и с важностью произнес: «Все переделать! Да разве на таких качелях я усижу? Веревки нужны крепкие, а сиденье не хлипкое, а дубовое, широкое, да с трех сторон – перила. И уж если постараться да надвершие соорудить на случай дождя». Еще хозяин-барин прищелкнул языком и указал: «Вот тут тумбу поставить, чтоб с человеком побеседовать можно было».

Когда сделали все по его указаниям, Шереметев подошел к качелям, присел и сильно качнулся. Выше, выше. Душа его исполнилась радостью. Потом он соскочил, оглядел качели – славно, сделали перильца вокруг!

Борис Петрович качается на качелях, оглядывая все вокруг. И мы вместе с ним посмотрим на Москву того времени и представим, как это могло быть.

В конце XVII века в Москве то и дело появлялись странные фигуры – то по двое, то по трое, а то и вчетвером – и все высоченного роста. На берегу Яузы Лефорт, с ним рядом Меншиков и Петр Первый (рост его 2 метра 4 сантиметра, остальные тоже очень высокие). Петр уже побывал в Европе, поглядел тамошнюю жизнь и задумал взять у них все лучшее и перенести в Россию. Франц Лефорт, высокий, длинные руки, длинные ноги, длинная шея и небольшая, но умная голова. Он первый очаровал молодого Петра. Чем-то похож на жирафа, но манеры, разговор – так и хочется ему подражать. И на берегу реки Яуза появилась Немецкая слобода с названием Лефортово.

Меншиков тоже высоченный, но ни манер, ни особого разговора, зато веселья целый ворох. Называть его можно просто Алексашка, он может надеть фартук до земли, нацепить на себя корзину с пирожками – вот он я, угощайтесь. Петр скуки не любил. Эти двое, один компанейский, другой важный, они пришлись Петру по нраву. Объехал с ними многие уголки Москвы. Конечно, в зимнее время Москва была красавица – белая, сверкающая, домики в белых сугробах. А в другое время года лучше бы не глядел на эту Москву – дождь, грязь, сырость – без сапог и шагу не сделать. Однако с северо-восточной стороны обнаружил то ли лес, то ли парк, назвал его Петровским, а на улочке поселил кого-то из Голландии. Назвали улочку Амстердамской, со временем некоторые буквы потерялись, и теперь эта улочка называется Астродамской. «Сюда бы тоже немецкого населения добавить, – размышляет Петр, – а из этого огромного лесопарка с прудами сделать учебное заведение. Земли много, деревья, пруды – можно и сельское хозяйство поднимать».

А разве можно миновать Кремль? И Петр со своей честной компанией приближается к Кремлю, объезжает его. Здесь самый центр, здесь до сих пор миром правят бояре. Ох уж эти бояре! Длиннополые кафтаны, длинные рукава – ни гвоздь, ни молоток в руку не возьмешь. Важные из себя, да все заседают и заседают в этой Боярской думе. И никакого порядка, конечно, кричат кто во что горазд – один другого перебивает, готовы подраться.

А вот и Никольская улица, вот и Ильинка – здесь властвует Черкасский, человек восточного происхождения, скорый, хорошо бы его направить в будущий Петербург, который Петр уже задумал, будет хорошим строителем. А впритык к Черкасским подворьям Шереметевское подворье и Китай-город.

Молодые годы Шереметева и Брюса

Миновало, может, год, может, два, обаятельный Лефорт, то ли не выдержав московского климата, то ли не выдержав московских нравов, скончался в 1699 году. И уже в новой компании молодой Петр появился на Воздвиженке близ Кремля с двумя будущими сподвижниками: один – Борис Шереметев, другой – Яков Брюс (Пушкин в поэме «Полтава» называет именно эти имена в числе самых близких помощников Петра). Почему и отчего? Потому что Шереметев много старше Петра, уже воевал, уже народ его уважает, знает, значит, будет авторитетный товарищ царю. Яков Брюс хоть и тоже двухметрового роста, но прибыл в Россию не так давно. Отец его из Шотландии, поселился в Немецкой слободе, поглядел, что здесь делается, и повелел двум своим сыновьям учиться в Европе, а потом ехать в Россию – вот поле действий, вот простор уму. Брюс не один год учился в Европе, он уже знал (а XVII век – это взлет научной европейской мысли – уже Галилей создал свой телескоп и открыл множество новых звезд, спутников планет, пятна на Солнце и кратеры на Луне; уже Кеплер описал законы движения планет вокруг Солнца по эллиптическим орбитам; уже Ньютон написал свои «Математические начала натуральной философии», в которых сформулировал три закона движения материальных объектов, а также математически обосновал закон всемирного тяготения, открыл волновую природу света и сумел разделить белый цвет на спектральные цвета). Брюс был очень талантлив и за короткое время изучил не меньше десяти европейских языков, поэтому научные труды ему были доступны – особенно химия и физика. Более того, ему, видимо, очень полюбилась астрология, и он перебывал во всех европейских обсерваториях, изучая звезды на небе и то, как они влияют на человека. Вероятно, Брюс составил гороскоп на самого Петра, чтобы понять, с кем он будет рядом в течение многих лет жить и работать. По гороскопу выходило необычайное соседство планет в космосе и сильное влияние и поддержка его начинаниям.

Начало

Только пока еще Брюс в Европе, изучает то, что наметил изучить. А что же с Шереметевым? Природа наградила Бориса Петровича особой чувствительностью, он то и дело садился где-нибудь под деревом или на скамеечке и предавался то воспоминаниям из своей жизни, то мечтаниям. Воробьи вокруг мельтешили, он доставал из кармана кусочек хлеба и крошил им. Как-то раз в церкви, скосив глаз, увидел девицу – лицо у нее было такое милое, маленький носик, большие глаза, на голове белый платочек и платье цвета майской зелени. Первый раз проводил ее глазами. Потом еще и еще. А однажды вышел и направился следом за ней. Остановился за деревом, девица извлекла из кармана просфору, покрошила, и воробьи окружили ее и зачирикали. Как было Борису Петровичу не подойти к ней и не поучаствовать в этой кормежке воробьев? Начался веселый гвалт. Но что оказалось? Эта девица из семьи царского стольника, боярина Чирикова, чирик-чирик-чирик.

Познакомились. А в следующий раз они увиделись в Киеве. Была Пасха, и приехали они в Ай-Софию на богомолье. Той девицы Борис Петрович не заметил, однако на берегу Днепра под акациями собралось несколько девиц – то ли монастырских, то ли светских, и они запели. Солнце клонилось к закату, голоса были чудные, а песня легла на душу Шереметеву.

«Солнце низенько, вичор близенько, выйди до мене мое серденько…» Особенно ему запомнилась строчка «Тайно жив я стану». «Как это? – задумался Шереметев. – Или кто-то из них погибнет, но останется дух, или он или она». Были яркие солнечные дни, прозрачный воздух, эти акации издавали чудный аромат, но еще не цвели, только слегка зеленели. И полнеба освещали оранжевые, желтые, красные, малиновые тона, сверху слегка примятые синими облаками.

Когда сердце оказывается во власти такой девушки, то свадьбу долго откладывать не стоит, и вскоре стольник Чириков и Борисов отец устроили в Москве славное венчание и широкое гулянье. Верилось и не верилось, Борис, которому еще не было и двадцати пяти, стал отцом двух девочек, а потом и мальчика, которому сам дал имя Михаил. Вот кто будет в военных походах помогать Борису Петровичу, да и во всех других делах тоже, – Михаил.

Брюс на качелях

Качели вышли такие славные, что полюбились и гостям Бориса Петровича. Не упускал возможности покачаться на качелях и Яков Брюс. К нему всегда тянулись подростки. Семьи в те годы были столь многочисленны, что дети заполняли и переулки и дворы, играли в лапту, казаки-разбойники, догонялки. А еще они очень любили слушать. Дядя Брюс рассказывал про чудеса, а баба Орина старинные истории.

Вот и теперь Тихон и Тимофей окружили Якова Вилимовича и слушают со вниманием, потому что рассказы его уже их захватили.

– На что нам такие страшные истории? – спрашивает Тима.

– И детские страшилки, и подростковые ужастики – все это нужно. И тайны тоже нужны.

Мальчики стоят, а Брюс раскачивает качели довольно высоко и продолжает:

– Я разбегаюсь, отталкиваюсь и поднимаюсь ввысь в будущее. Как качели, так и жизнь человеческая. Печали спасаются в радости, но если все время радость, то это тоже нехорошо. Вот вы любите играть в прятки. Красота! Здесь много амбаров, сараев, спрятаться есть где. Спрячешься, никто тебя не видит и ты в тайне. – Брюс качнулся на качелях. – Что вас ждет, то неведомо никому, ни мне, ни вам, а впереди – Ци-ви-ли-за-ци-я.

– А это что такое? – спросил Тимофей.

– Это техника, механизмы, и все это надо будет запомнить, изучить науки самые разные, к этому надо подготовиться. А еще… – Он строго грозит пальцем и продолжает: – Если вы будете заниматься наукой, как я, то тут надо уметь остановиться. Видя тяжелую, крепкую дверь и темный туман, который стелется за нею, надо понимать, что не следует открывать ее, негоже рваться. Это может принести зло людям.

Он еще раз взмывает ввысь на качелях, потом останавливает их.

– А теперь качайтесь вы вдвоем.

Глава 2

Предания давних лет

Могучий, широко раскинувший свои сильные ветви дуб, а под ним скамейка, на которой сидит бабушка Орина, окруженная отроками и отроковицами из знатных родов. Она рассказывает детям истории из знакомых господских преданий, старых и уже забытых, но она все помнит.

Любительница рассказок баба Орина устраивается на солнышке, ее окружают отроки и отроковицы: ближе всех брат с сестрой, Тимофей и Дарья. И здесь Тимофей задал бабушке вопрос:

– Бабушка, а бабушка, живем мы уже долго в шереметевском доме, однако ни правды, ни предания о том, когда появилась эта фамилия. Расскажешь?

– Ну, Тимоха, забавник ты. Слыхала я, будто одна баба произвела на свет четырех мальцов-удальцов. Все они были крепыши, рослые да с мозгами. И фамилии такой, Шереметевы, еще не было, звали их Шереметы, в переводе с восточного языка это значит «ловкий», «сильный», «находчивый». И первый из них был Андрей Шеремет.

– Бабушка, а я читал, что народы и языки сильно перемешивались, когда пришли монголы, Чингисхан и другие. Целых двести лет они давили на русских людей и топтали нашу землю. И знаешь еще что? Они любили брать в жены русских девушек. И только в XIV столетии мы стали сопротивляться, как следует надавали им по мозгам: было поле Куликово, стояние на реке Угре. Может, тогда появились эти Шереметевы?

– Ох-хо-хо, Тимоша, все-то ты читал, все знаешь, да только у меня есть своя рассказка, дед сказывал, а ему другой дедка говорил, – засмеялась Орина, – коли желаете, ребятки, слушайте старую бабку. Хорошая весть долго лежит, а дурная быстро летит. Только сие есть не дурная весть, а добрая. А когда хорошая и дурная весть перемешиваются, тогда и получается предание, или моя рассказка.

Сестричка Тимофея, Дарья, прервала бабу Орину и спросила:

– Слыхала я, что вы собираетесь далеко ехать, а вы не боитесь? Как себя чувствуете?

– Что-что? Да еле можаху, – ответила бабушка.

– Ой, как смешно. Как ты сказала? Еле можаху? На каком это языке? – рассмеялся Тимофей.

– По нраву тебе сей язык? – улыбнулась Орина. – Так я еще скажу, это церковнославянский. Слушай: «Хорошилище идет по гульбищу в мокроступах на пожарище». А по-современному это значит: «Молодой приятный человек идет в галошах по тротуару на пожар поглядеть».

Брат с сестрой залились смехом, зашумели, а бабушка прикрикнула:

– Ну, будет лясы точить! А то рассказки не слыхать!

Все сразу смолкли, прикусили языки и уставились на рассказчицу. И она повела свою песню:

– Вот скоро дело делается, но нескоро предание, то бишь сказка, сказывается…

Легенда о русском жемчуге

Озеро длинное, двенадцать верст. А за ним лес да лес. На берегу озера князь построил терем для своих дружинников. У него было десять дружинников. Они защищали эту землю от степняков. Однажды князь гулял по лесу, и навстречу ему девица неописуемой красоты: коса длинная, с кулак толщиной, глаза ясные да веселые, она как раз наклонила ветку калины и взяла в рот одну ягодку. На руке у нее висела корзинка:

– Этими ягодами моя матушка все болезни лечит.

– Тяжело ведь тебе, – сказал князь, – давай, я подержу ветку, а ты собирай ягоды. Может, я тоже буду свою дружину лечить? – И сорвал тоже несколько ягод с ветки.

Им бы уже и разойтись, однако они смотрели друг на друга, сами не понимая, почему. Но тут раздался свист из терема, и князь сказал:

– Завтра я снова приду на это место, а сейчас меня зовут, видать, пора степняков отгонять. Но не могу я так с тобой расстаться, девица.

– А я вот что вздумала, князь, – отвечала красавица. – Как придешь из похода, всю калину собери и на большой шест привяжи, пусть твой дружинник поднимет, я буду знать, что ты вернулся.

– Это может быть через неделю, а то и через месяц, – обнадежил князь.

Они расстались. Девица побежала на левый берег озера, князь – к своему терему.

Озеро не такое и глубокое, но местами есть губительные омуты, что просто страх. Девица-красавица стала каждый день подходить к берегу и смотреть – нет ли шеста с красной ягодой наверху? Долго ходила, много времени прошло, листья опали, выпал первый снег, а там ударили такие ядреные морозы, что все озеро покрылось толстым льдом и затрещали стволы деревьев. И вдруг девица-красавица увидала шест с красной калиной и дружинников на берегу. И тут она побежала прямо по льду от своего дома к терему. Злое лихо никогда не дремлет: в середине озера лед под ней надломился, она ахнула и мгновенно исчезла, видимо, там была гиблая яма. Дружинники с берега побежали к ней, но поздно, она уже ушла под воду.

Говорили, что девица-красавица превратилась в русалку, а князь так и не женился, только воевал, отгоняя степняков от этой земли. С тех пор люди стали находить на берегу озера жемчужины, и пошла молва, что озерные жемчужины – это русалочьи слезы.

Редко в какой стране бывает такое количество ручейков, речек и речушек, как в России. И чтобы в них водилось такое великое количество мелких рыбешек. И так случилось, что под жабрами этих рыбешек стали образовываться маленькие жемчужинки. Одно время они даже служили обменной монетой.

О русалках, о рыбе – чертовом коне и о синем коте

Дом на Воздвиженке был построен быстро, мало того, под углом к нему выстроили еще один дом и скотный двор, как же без него? Уж кончилась зима, веселое время, ледяные горки, санки, Масленица, качели… Наступал март, самый смутный месяц года, сугробы превратились в снеговую кашу – ни пройти ни проехать. Зато пришло время напроситься к бабе Орине Ниловне, может быть, она расскажет что-нибудь о старинных временах. Бабка сидела в стареньком кресле возле печки, конечно, не большой русской печи, а возле «голландки». Тут можно и руки погреть. На столике стояли целых три свечи, большие, толстые. А на полу, на медвежьей шкуре, сидело пятеро отроков: Тимофей, Тихон, Санька, Вася и Евдокия. Лица их были полны ожидания, глаза расширились, они предвкушали рассказы Орины о чудесах и старине.

– Вы еще не видели русалок и думаете, что их нет. А они имеются! Живут более в южных реках. В Москве-реке или Неглинке я никогда русалок не видела. Однако слухи доходили, будто как-то раз солдат в жаркое время решил искупаться в Москве-реке, сапоги и одежу оставил на берегу, а когда вернулся, обнаружил только один сапог. И услышал он вкрадчивый, красивый голосок: «Что же ты, солдат, думал? У меня же нет двух ног, как у тебя. Вот в твоем одном сапоге и поместился мой русалочий хвост. За то, что я у тебя взяла сапог, спою тебе». Солдат сел, какая-то сила опустила его на землю. Обул сапог и прислушался. Не мог он ни встать, ни отойти, колдовская музыка его манила. Куда? Неведомо. И красиво, и долго, и с каким-то лукавством было это пение. Рассердился наконец солдат. Встал и закричал: «Дура, ты, дура! Как я пойду теперь в одном сапоге?» Она в ответ пропела: «Коли опустишься в воду, так и отдам тебе твой сапог». – «Нет, ты сама ко мне подойди, а уж я тебя приголублю да приласкаю». Только высунулась русалка из воды, как солдат схватил ее, сорвал с коварной хитрованки свой сапог и был таков.

– Да, баба Орина, сколько ни бегали мы вдоль Москвы-реки, никогда не видели никаких русалок! Это ты, наверное, сама сочинила.

– Погодите, поживите на свете – еще и не такое узнаете. Вот я еще хочу рассказать вам про рыб.

Орина сняла огарок со свечи, ничуть не поморщившись, и начала следующий рассказ, похожий на легенду:

– Это было давно и на южной реке – на Дону или Днепре. Жила там рыба великая, пять-шесть аршинов длиной. А на берегах селились казаки. И вот один казак бросился в воду и оседлал эту рыбу. В это время шел сильный дождь, поэтому река пузырилась, как будто кипела. Казак успел сжать ноги вокруг рыбины, ухватился за усы ее, как за уздечку, и она понесла его по воде. Но, как только дождь закончился, рыба выскользнула и исчезла. Ее люди прозвали «чертов конь водяного». Вот какие чудеса происходят в реках, а вы говорите, что такого не бывает. Можете в книжке посмотреть и найдете это название сома – «чертов конь».

Глаза Санькины горели от любопытства, и он спросил:

– А почему чертов конь, как ты говоришь, только под дождем мог скакать по воде и нести на себе этого казака?

– А вы, ребятки, когда растает весенний снег, придет лето, в самый сильный дождь возьмите лодку и покатайтесь по реке, и поглядите, что творится с водой.

Тимофей вскочил:

– Да как же так? Не слышал я такого! Как же может быть и рыба, и конь, да еще и чертов? У моего бати есть книги о рыбах, нынче же пойду и все пересмотрю и перечитаю. Не верю я в сома – чертова коня!

– Помолчи, – одернул его Тихон, – мал еще. Баба Орина лучше знает.

Орина Ниловна добавила:

– Да ведь давным-давно это было-то. Тогда все животные были большими: и лошади, и рыбы, и другие звери.

Баба Орина поднялась, прижалась к печке «голландке», поверхность которой была гладкая, приятная. Наступила тишина, все молчали, и вдруг с улицы понеслись звуки, похожие на детский плач, как будто за окном младенцы плачут.

– Кто это? – спросила Евдокия.

– Вам сие неведомо? – удивилась Орина. – Это ведь не дети плачут, это коты весенние, мартовские. Небось кошечка тут появилась, вот они и желают ей понравиться. Кто лучше поет, того она, может, и выберет в мужья. Ой, господи, видела я этих котов еще днем и всех кошек тутошних тоже знаю. А вот помяните мое слово, победителем этого концерта будет обязательно синий-пресиний кот.

– Какой еще синий кот? – вскинулась Евдокия. – Синих котов не бывает!

– А вот и бывает. Приехал один заморский господин и привез такого кота. Шерсть его во все стороны, глаза не желтые, а красные, уши с кисточками, а хвост размером больше, чем у лисы, оранжевый летом бывает, а зимой делается синим, почему, я не знаю. Привез того кота, сказывали, кудесник наш, чародей и товарищ царя Петра Первого – Яков Брюс. Сколько вокруг этого шотландца легенд существует, и не счесть, в другой раз как-нибудь и расскажу.

– Баба Орина, – подал тоненький голосок Санька, – ты все про какое-нибудь волшебство рассказываешь, а мы хотим услышать что-нибудь про реальных героев, про смельчаков русских, как они воевали, кого победили.

– Поведаю, непременно, поведаю, – откликнулась бабушка, – только это будут страшные истории о действительных событиях.

– А мы любим такие рассказы и не боимся ничего ужасного, – загалдели детишки.

– Ну, будет. Пора расходиться, а то скоро утро. Идите спать, – сказала Орина, перекрестив своих слушателей.

Кто не знает, что такое Охотный ряд?

Не только послушать сказку, но и побывать в ней – если попасть в воскресенье на большую ярмарку, походить среди торговых рядов. Самый шумный, говорливый, многоголосый, конечно, Охотный ряд. Там и в простые дни торгуют разной дичью да живой птицей, но в праздничные дни среди обычной подмосковной дичи да птицы можно увидеть еще много разных чудес.

Если идти от Воздвиженки, то по блестящей, чистой дороге приближаешься к торговым рядам. Тут и разная битая птица из ближайших лесов, и домашние куры, гуси, индюки, встречаются и живые дикие звери в клетках – рыжие пушистые лисы, серые зайцы, белые ласки да горностаи. Направо меховые ряды, и какая же там красота: лежат целые вороха выделанных шкурок – все переливается на солнце, струится под умелыми руками торговцев рыжим, белым, серебристым, всеми оттенками буро-коричневого. В глубине торгуют иноземцы, птицы у них, звери нездешние. А еще поговаривали, что приезжают сюда по большим дням кудесники, гадальщики, цыгане, турки и прочие народности с разными иноземными забавами.

Вот впереди послышались выкрики: «Португель, попугай, футурум! Португель, попугай, футурум!» Черный усатый человек с попугаем на плече. Перед ним два ящичка с записками. Он берет колоду карт в руку, поднимает ее – и все карты стекают, как ручеек, в другую его руку. И тут же вся колода взмывает вверх и оказывается опять в поднятой руке. Все это, чтобы развлечь почтенную публику. А главное, это предсказание будущего. Вот наконец кто-то решился и просит узнать будущее, платит копеечку, торговец дает знак птице – и попугай вытаскивает своим кривым клювом карту или бумажку и бросает на расстеленный платок. У него два ящичка с записочками, в одном девичьи предсказания, в другом – для парней. Толпа вокруг оживляется, все хотят узнать, что там напророчила заморская птица деревенскому лопуху. Но тот хватает бумажку и быстро уходит. Ведь еще надо ее и прочитать, а как будешь разбирать буквы среди любопытных глаз? Они могут и недобрыми оказаться. Или вообще буквы окажутся иноземными, сраму не оберешься, как попросишь прочитать предсказателя.

Но люди не расходятся, они, как завороженные, смотрят на ловкие движения гадальщика-фокусника. Да и сам он настолько необычен, что и подивиться не грех. Одежда у гадальщика пестрая, яркая. Кожа смуглая, глаза черные и как будто горят каким-то внутренним светом. То ли азарт, то ли восторг, то ли веселье. В ухе золотая серьга, на цыгана похож, да вроде говорит на каком-то совсем уж иноземном языке. А тут вдруг переходит на русский, да так, что ужасно коверкает слова, якобы с трудом вспоминая и подбирая нужные, но иногда произносит их совсем чисто. И все время как-то так двигается, будто пританцовывает на месте.

Вот одна девица с раскрасневшимися то ли от мороза, то ли от смущения щеками тоже подошла и бросила копеечку. Попугай вынул бумажку, гадальщик схватил ее и громко прочитал:

– Петух! Красный петух тебе выпал. Значит, замуж пойдешь.

Тут же спроворил и откуда-то достал великолепного петуха. Живой огромный петух, красный гребень, зеленый хвост, каких и не видывали здесь. Толпа вокруг заохала, засмеялась, и тут уж и прочие полезли в свои кошели.

В других торговых рядах тоже было чем подивиться. Чего там только не было – и одежды богатые, расшитые шелками и золотом, и сапоги сафьяновые тончайшей выделки, и утварь берестяная, деревянная, резная да расписная, и посуда глиняная обливная. Где посуда, там и свистульки – да все разные, яркие, звонкие. Здесь весело и шумно – кто на свистульках свистит, кто на дудках и на рожках. Каждый выхваляется как может. Вот золотые да серебряные ряды, драгоценные украшения сверкают, приманивают, но здесь торговцы посматривают на детей свысока, кто-то и прогоняет их: «Иди, иди, не задерживай». Ну и, конечно, всякая снедь на лотках: и пироги с разными начинками, и сладкие булочки, и орехи в меду, и пряники печатные, и баранки, и леденцы разноцветные. Всюду гомон, суматоха, торговцы зазывают, лоточники нахваливают свои товары, ленты, кружева, пуговицы перламутровые да кованые, иголки, ткани шелковые, бархатные, атласные, цветов самых разных и узоров невиданных, платки расписные, шали кружевные. Покупателей со всего города да с окрестных городков да деревень видимо-невидимо. Вот какой Охотный ряд в торговый день!

Сказка о янтарной курочке

Рассказывала баба Орина и сказку о янтарной курочке, похожую на те чудесные поделки из янтаря, что можно было увидеть на ярмарке.

Архитектор Львов так построил угловой дом, что длинная его стена шла вдоль Воздвиженки, потом заворачивала в переулок, который называли то Романовским, то Шереметевским. Главное украшение здания – огибающий угол балкончик, вернее, белая ротонда. Таких домов в Москве больше не было. Редко, кто из русских строителей умел все так рассчитать. Только Николай Львов попробовал и построил.

Дубовые ворота открывались на широкий, просторный двор, окруженный конюшней, сараями и амбарами. Сама площадь двора могла бы вызвать у гостей и соседей зависть, к тому же вымощена она была дубовыми торцами. У стены поставили большой стол и лавку для Егора, дворового, приставленного следить за порядком во дворе. И какой только живности здесь не было – козочка с нежными шелковыми ушами и мягкими рожками, ее мать – скромная и тихая коза, хрюшка, теленок и один большой серый гусь с огромными крыльями – все отборных пород. Ну и, разумеется, курятник, в котором руководил всем небольшой петух по прозванию Сашок-петушок.

Когда всходило солнце (даже если его не видно на небе), он своим звонким и веселым «ку-ка-ре-ку» будил сонное царство. Иногда, однако, он свое «ку-ка-ре-ку» задерживал, чтобы обитатели двора хорошенько выспались. Для петуха дядя Егор приспособил жердочку, рядом со столиком, за которым посиживал. Там Сашок-петушок и дожидался, когда явятся на площадку все его друзья. Встречал он их своим манером, по очереди каждому задавал вопрос и ждал ответа:

– Прошла неделя, и хочу я тебя, хрюшка, спросить: какие у тебя были за эту неделю достижения? А потом, может быть, скажешь и про огорчения, в чем провинилась и где нехорошо поступила.

На каком языке Сашок и его подопечные говорили – нам неведомо, однако им было все понятно.

Хрюшка прохрюкала что-то о том, как пятачком своим, вымазанным в грязи, толкала белую козочку и так перепачкала ее, что, конечно, виновата.

– Но и достижения у меня тоже есть, – продолжила хрюша, – я набрала весу с три или четыре фунта.

– Молодец! – откликнулся Сашок-петушок. – А что нам скажет гусь краснолапчатый?

– Го-го-го-го, – отвечал тот. – Я разогнал ворон, потом слетал на речку Неглинку и притащил оттуда хорошую траву. Даже белая козочка ее пощипала.

– Чья теперь очередь? – вопросил петушок. – Как жил-поживал рогатый козел? Кого-нибудь ты боднул сильно, сделал больно?

Козел потупил глаза и промолчал…

Вот какие утренние беседы порой бывали на вымощенной площадке во дворе Наугольного дома. И сверху из чердака, уютно устроившись и свесив маленькие лапки, все это наблюдал Домовой.

Однажды дядя Егор задремал, сидя на лавке. Открыл глаза – и обомлел! Что такое? Перед ним на столе стояла маленькая янтарная курочка. Что за чудо, откуда она взялась? И что это была за курочка! Каждое перышко выточено из янтаря, гребешок золотой. И ножки тоненькие, серебристые, на каждой из них по пяти стальных коготков. Крылышки тоже из янтаря, из тоненьких, блестящих на солнце пластинок.

Хороша курочка, нет слов как хороша, и сияет, как солнышко. И вроде улыбается! Только мог ли мастер выпустить ее в свет, не подумав, как хрупка она, как беззащитна? Любой сильнее ее, ударит, столкнет – и нет ее… А мастер, оказалось, все предусмотрел. Он к головке ее приспособил чепчик, а в нем… в чепчике-то, и была ее защита. О том никто не знал, кроме самой курочки, и оттого она была храбрая. Еще и умной оказалась курочка: никому не сказывала о своем секрете и смело выходила на вымощенный двор, когда там появлялись козочка, гусь, хрюшка, теленок и рогатый козел. А Сашок-петушок был с ней так мил, так разговорчив, что ей не пришло в голову сторониться и бояться его.

Со второго же дня янтарная курочка освоилась во дворе, когда Сашок к ней приблизился, и они побеседовали. Разговаривали они и на третий день, и часто подолгу шептались, но о чем?.. Может, просто философствовали…

Зима и солнце словно способствовали их дружеским беседам, рождественские морозы были не так суровы, даже веселы, в городе шла самая большая торговля. Когда дядя Егор объявил, что собирается на ярмарку в Охотный ряд и оставляет петуха за главного во дворе, Сашок кивнул и издал свое победное «ку-ка-ре-ку».

Два петуха, курочка и домовой

Егор вернулся с Охотного ряда и принес оттуда разноцветного петуха, держа его за две ноги и вниз головой. Когда он поставил петуха на середину двора, обратился к нему:

– Вот, заморский красавец, рядом два курятника. В одном командует наш петух. А другой курятник – твое царство.

Петух важно расправил крылья, слегка помахал ими, сделал два шага, поднял одну ногу и огляделся вокруг. Борода его и красный гребень переваливались с боку на бок. Тут уже появились и серый гусь, козочка и поросенок.

– Зовут меня Петруччио! – провозгласил новоприбывший. – Можете называть меня Ваше превосходительство.

Другого петуха пока не было видно, поэтому красавец прошелся по площадке туда и сюда и снова горделиво поднял одну ногу. Так стоял он неподвижно и разглядывал высунувшихся обитателей скотного двора. Вот гусь, вытянув шею и грозно шипя, приблизился к Петруччио. Тот взмахнул зелеными крыльями и хотел уже клюнуть гуся, но тот вовремя отвернулся. Козочка, беленькая, с крохотными рожками, милая и скромная, застрекотала:

– Ой, какого красивого нам принесли петуха. Ай-яй-яй, пусть он будет нашим генералом, мы будем его слушаться.

Петруччио с довольным видом еще раз огляделся, похоже, что он был доволен своим покорным войском, а козочка заблеяла еще громче, чем прежде. Понять было нельзя, однако речь шла о каком-то животном, что у него длинный-длинный нос, короткий хвост, а ногами может раздавить даже нас с тобой. Может быть, козочка хотела напугать новичка, но тот ничуть не испугался, с еще более важным видом сделал пару шагов и не без презрения заметил:

– Что это еще за зверь? Я не боюсь никого.

А козочка продолжала:

– Этого зверя зовут Слон. К тому же он темного цвета, и уже давно живет поверье, что черный слон – это к беде, к болезням, к хворям.

– А уши у него есть? – заносчиво спросил петух.

– Да, такие великие уши, как огромные лопухи, – залепетала козочка.

– Но у меня клюв железный, я как клюну его в эти уши, так он сразу перестанет слышать, – угрожал Петруччио.

Хотя двор был чисто выметен (дворовые знали свое дело), но все же была одна лужа. Туда-то и припустил поросенок, а за ним и свинья. И оба улеглись в луже в полном удовольствии. Наконец, появился здешний петух. Сашка-петушка не сравнить с красавцем Петруччио – он и ростом был поменьше, и цветов таких ярких на нем нет, и хвост не зелено-красный, а какой-то серенький. На площадке лежала жердочка, и Сашок-петушок стал продвигаться по ней, а с другого конца пошел заморский красавец. Петухи оказались почти рядом. Вообразивший себя царем этого двора Петруччио высокомерно взглянул на местного петушка:

– Клюнуть его, что ли? Да ладно, пусть живет.

И они замерли. Егора эта картинка очень позабавила:

– Ну и ну!

Никто не уступал дорожку. Сначала вид у них был довольно мирный и поза вроде как задумчивая. Потом что-то пророкотал Петруччио, ему ответил Сашок-петушок. Снова зарокотал Петруччио, и опять ему довольно высоким голосом ответил местный забияка.

Но вдруг на крыльце появилась та самая янтарная курочка с золотым гребешком. Вся она выточена из необыкновенно красивого янтаря, спокойная и очень царственная. Ножки у нее были серебряные и коготки стальные, и держалась она уверенно. На голове, над гребешком, был повязан маленький чепчик, а в нем самый твердый камень – алмаз. Курочка слабенькая, да камушек тот оберегал красавицу. На солнце заблистали янтарные перышки, засверкал золотой гребешок. Домовой смотрел с чердака дома и любовался: «До чего хороша!» Петруччио увидел ее, взмахнул крыльями и столкнул грудью с жердочки местного скромного Сашка-петушка. Тот тут же поднялся, он не собирался убегать.

– Добрый день, юная принцесса, – поздоровался местный петушок с курочкой.

Второй не сказал ни слова, еще выше поднял свой распрекрасный гребень, распустил крылья, стараясь понравиться ей и отпугивая соперника. А Сашок-петушок вдруг предложил:

– Милая принцесса, не хотите ли вы задать нам вопросы, на которые мы ответили бы? Кто лучше ответит, тот и ваш верный рыцарь.

Домовой улыбался, глядя сверху на это зрелище, и радовался: «Ну, сейчас кому-нибудь влетит. За одним красота, а за другим-то ум». Принцесса склонила головку, кокетливо повернулась на крыльце и задала первый вопрос:

– Скажите, пожалуйста, что лучше – луна или солнце?

– Конечно, солнце! – басом прокричал Петруччио.

А Сашок-петушок ответил:

– А по-моему, лучше луна. Днем и так светло и все видно, а ночью луна освещает.

– Ха-ха-ха! – засмеялся Петруччио. – Откуда вы взяли эту ерунду?

Янтарная курочка продолжила задавать вопросы:

– Кто лучше – собака или кошка?

– Конечно, кошки лучше. Я с ним справляюсь мгновенно, а вот собаки – ой-ой-ой! – признался Петруччио.

– Да, не будем спорить, – заявил Сашок, – даже люди не могут разобраться: одни любят собак, а другие только кошек.

– Кто во времена царя Ивана Грозного носил самые большие сапоги? – спросила курочка.

– Конечно, царь – он же самый главный! – заявил Петруччио.

– А я думаю, что тот, у кого были самые большие ноги, – скромно возразил Сашок-петушок.

Все окружающие тихонько захихикали.

– Когда у кошки бывает две головы? – спросила янтарная курочка.

– Ну, уж это совсем глупость! У кошек не бывает двух голов, – засмеялся Петруччио.

– Когда кошка поймает мышь и держит ее в зубах, у нее и будет две головы, – ответствовал Сашок-петушок.

Курочка улыбнулась, извлекла из своего крылышка одно перышко и поднесла местному петуху.

– Это вам, мой друг. Ибо вы, несомненно, победили в сем поединке.

– Что? – возмутился Петруччио. – Да как ты смеешь присуждать победу слабаку? – И он налетел на недруга, ударил его мощными крыльями, развернулся и с угрожающим видом пошел на янтарную курочку. – Что ты говоришь, дурная головушка? Да не у кого нет больше такого большого красного гребешка и такой длинной бородки! А зеленый хвост? Да я тебя проучу, от тебя только мокрое место останется.

Петруччио распушил свои крылья и хвост, но курочка стояла как вкопанная, как будто это ее не касалось.

– Ах так, – встрепенулся он, приблизился к ней и клюнул в самое темечко ее, и раз, и два. И тут петух почувствовал, что самый кончик его железного клюва отломился и покривился. А курочка как ни в чем не бывало невинно поклонилась и скрылась в дверях.

Заморский петух обнаружил ужасное, что клюв его покосился, а он лишился части своей силы и красоты. Он скрылся в курятнике, где ждал его целый гарем, и забился в темный угол, злобно посверкивая глазами и шепча: «Ну, я тебе покажу!»

Домовой на окне подпрыгивал, радуясь победе местного петуха и курочки, и что-то прокричал своему собрату, который жил в соседнем доме. От радостной вести тот даже перевернулся несколько раз.

Спустя день или два Петруччио, считавший себя генералом, вновь появился во дворе. Похоже, он оправился от стыда поражения и вновь обрел свою самоуверенность. Гордо вышел на середину двора, а затем заявил Сашку-петушку:

– Не сметь так рано подавать знак утреннему солнцу! Это делаю я! Я знаю лучше, когда надо начинать день.

– Ну уж нет, – сказал Сашок-петушок. – Я сам знаю, когда позвать солнце. И оно знает мой голос. – И закукарекал так громко и голосисто, что слышно было, должно быть, у самого Кремля.

Петруччио попробовал перекукарекать противника, да из-за кривого клюва голос его стал глухим и хриплым. Посрамленный, он ретировался, но задумал отомстить – и кому же? – конечно, виновнице, янтарной курочке: «Я тебе покажу, красотка! Надела на голову какой-то камень и сломала мой клюв. Я тебя уничтожу!» У него созрел коварный план – заманить курочку на конюшню, где стояла кадушка с дегтем. Но курочки не было несколько дней. Как только она появилась во дворе, а это было в сумерках, и никого вокруг не было, петух ласково пригласил ее в конюшню, а затем столкнул ее в кадушку с дегтем. Никакого янтаря, никакого золота, никакого камня драгоценного, да еще оторвались у нее ножки. Когда стемнело, Петруччио проник на чердак (Домового в это время не было, он в соседнем доме делился новостями) и сунул курочку в угол и закрыл каким-то ворохом.

Ночью Домовой вернулся от соседа, обыскал все комнаты, но курочки не нашел. «Виновник ее пропажи, без сомнений, этот наглый самозванец, надо так сделать, чтобы его тут не было», – подумал он. Зоркий тайно прошептал на ухо большому серому гусю: «Наш Сашок-петушок слишком скромный, пожалеет этого нахала. А надо бы прогнать самозванца, клюва-то у него теперь нет, никто его больше не боится!» Гусь был умный и сильный, редко разговаривал, не задирался сам, но уж если его задеть, то мало никому не покажется.

На следующий день нахал вышел во двор, прошелся гоголем и попытался прогнать Сашка-петушка, мол, я самый главный и большой, я здесь теперь единоличный хозяин. Сашок был не задирист, он хотел, чтобы все жили мирно, но уступать забияке не собирался. Началась драка. Другие обитатели двора придвинулись к соперникам. Тут-то гусь и замахал своими огромными крыльями, зашипел и грозно пошел на самозванца. И хрюшка, и теленок, и даже козочка закивали с одобрением. Понял петух, что никто его тут больше не боится, разозлился и улетел. Больше его живьем никто не видел.

По неведомым законам в нашей книге раздаются голоса людей из будущего, из XX века. Поэтому сейчас мы услышим голос Анны Ахматовой.

От тебя я сердце скрыла,
Словно бросила в Неву…
Прирученной и бескрылой
Я в дому твоем живу.
Только ночью слышу скрипы.
Что там – в сумраках чужих?
Шереметевские липы…
Перекличка домовых…
Осторожно подступает,
Как журчание воды,
К уху жарко приникает
Черный шепоток беды —
И бормочет, словно дело
Ей всю ночь возиться тут:
«Ты уюта захотела,
Знаешь, где он – твой уют?»

Вторая случайная встреча

Прошли годы, голос двух фамилий то и дело возникал в моей памяти. Полиграфический институт, где я училась, располагался как раз напротив шереметевского Странноприимного дома. Вот там-то и произошла моя вторая случайная встреча. Случайная ли?

На этот раз с историком Мариной Дмитриевной Ковалевой. В этом здании в конце 1960-х годов периодически устраивались «Шереметевские чтения». Там собирались все, кто так или иначе был связан с шереметевскими музеями, усадьбами. Каждый выступающий освещал тот или иной поворот в жизни династии. К сожалению, никто не вел стенограммы, не было диктофонов, поэтому в памяти сохранились лишь отрывки. Бывали там и Елизавета Борисовна Шереметева и Ольга Шереметева.

Об этой Ольге мне уже поведал наш студент Виталий Переверзев. И он и Ольга Шереметева жили в том самом угловом доме на Воздвиженке. Во время бомбежек Москвы в 1941 году они каждую ночь дежурили на крыше и тушили немецкие зажигалки. Мало того, оказалось, что отцом нашего студента был Валерьян Федорович Переверзев. Он был «красный профессор» и его поселили в главной угловой закругленной комнате в шереметевском доме. Вот такие подарки мне делала история – сомкнулись времена далекие и настоящее. Мои встречи с отцом и его сыном – отдельная тема, и здесь об этом я упоминать не буду, но голоса Шереметевых уже звучали во мне во время моих ночных снов и бдений. Как будто кто-то подводил меня заняться этой темой.

Так вот на этих «Шереметевских чтениях» благодаря Марине Ковалевой (а мы с ней стали близкими подругами) я услышала поразительный рассказ из времен Ивана Грозного о братьях Шереметевых и их сестре Елене Прекрасной. А еще один рассказ был связан с крымской крепостью Чуфут-Кале.

Три брата Шеремета и Елена Прекрасная

Шестнадцатый век вошел в историю как век жестокий. В Европе разразилась война между католиками и гугенотами, и за одну Варфоломеевскую ночь, по примерным сведениям, было убито более 20 тысяч человек.

Давно ли, при Иване III, бояре в Думе спорили с царем, советовали, не соглашались? Но Грозный решил всех бояр превратить просто в подданных. Малейшее сопротивление вызывало у него озлобленность, и следовали новые беспощадные указы.

В Думе был не один, а несколько бояр с фамилией Шереметев. Это опасно, решил подозрительный царь, не вздумали бы они сместить властителя…

Иван Большой Шереметев служил воеводой в Муроме, был окольничим, принимал участие в походах на Казань, участвовал в Ливонской войне. В 1555 году царь послал его с войском против «крымцев». Словом, Шереметев был верным помощником царю.

Брат Большого – по имени Иван Васильевич Меньшой – был отчаянный вояка. Куда посылали – везде показывал себя храбрецом; причем не просто воевал, он, похоже, любил воинское дело. А может быть, старался заслужить одобрение царя, так как его дочь Елена стала женой царского сына Ивана.

Был еще один Шереметев в Думе – Никита, тоже в чем-то противился царю – и тот велел его задавить прямо на глазах у боярского собрания.

(Тут следует перекинуть мостик к XX веку. В 1994 году вышла моя первая книга на эту тему, мы отослали несколько экземпляров потомку Шереметева в Америку. Адресат ответил мне благодарственным письмом, даже сделал кое-какие пометки, уточнения в книге. Оказалось, что он – прямой потомок того самого Шереметева, Никиты.)

Но вернемся к Елене Прекрасной. Явилась она на свет хорошенькой большеглазой девочкой, а к шестнадцати годам стала просто красавица, с робкой улыбкой на устах и особенным, затуманенным взором. Как говорил мне тот же С. М. Голицын, Шереметевых отличали именно глаза с поволокой, а Голицыных – большой хрящеватый нос.

Сын грозного царя увидел Елену либо на службе в соборе, либо на площади в Кремле. Повела она своими синими очами, а молодой князь уже не спускал с нее глаз. Был он невесел, ибо похоронил свою первую жену, доведенную до смерти грозным отцом. А тут – словно облачко на него опустилось.

Венчание и свадьба состоялись зимой 1580 года. Народ, как всегда, ликовал, священники читали торжественные тексты. Родители поздравляли молодых.

Молодые поселились в кремлевских палатах.

А тем временем и отец, и дядя Елены яростно воевали, отстаивая границы Русской земли.

Шереметев Большой, двигаясь к югу, получил известие, что хан Девлет-Гирей идет на Москву, через Тулу. У Шереметева было всего около девяти тысяч войско, а у противника – в несколько раз больше. Однако Шереметеву (по-видимому, он был наделен дипломатическими способностями) удалось договориться и склонить многих на свою сторону и избежать таким образом пролития крови – как настоящий военачальник он заботился о солдатах. И что же? Конечно, нашлись царские доносители, которые изобразили все так, чтобы разбудить гнев царя против Шереметева.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.