# Без звёзд

Alina Lina

В мире Этефлэйма, где магия течёт по венам эльфов, а власть куётся в тени интриг, наступает час, когда судьба целого мира зависит от тех, кого считали слишком юными, слишком дерзкими или слишком слабыми.

Юный герой, Зили́н, раздираемый обидой прошлого и грузом ответственности, встаёт перед выбором: идти тропой мести или отыскать путь спасения. Рядом с ним — небольшая, но отважная группа. Им предстоит бросить вызов могущественному тирану, чьи планы грозят уничтожить целые кланы. Погоня под ледяным дождём, схватки в древних залах, загадки забытых времён — каждый шаг приближает их к истине, которая может сломать или преобразить каждого. Смогут ли они остановить надвигающуюся катастрофу? И какой ценой?

Здесь магия — не только дар, но и испытание. Верность проверяется на прочность. А выбор одного может изменить судьбу всех. Погрузитесь в эпическое фэнтези о силе дружбы, цене прощения и смелости идти вперёд — даже когда тьма кажется вечной.

Добро пожаловать в Этефлэйм! Первая книга серии.

> Список важных персонажей:

> Зил — чёрные средние волосы,

> серые глаза.

> Зандр— длинные белые волосы,

> янтарные глаза.

> Те́йнмор— средние чёрные

> волосы волнистые, голубые глаза.

> На́йрос— тёмные длинные волосы,

> серые глаза.

> Чинн— кудрявые синие волосы,

> зелёные глаза.

> Е́нни— длинные чёрные волосы в

> пучке, голубые глаза.

> Йе́ли— длинные белые волосы,

> мятные глаза.

> Кэрн— длинные золотистые

> волосы, голубые глаза.

> Вестник (в начале— Мэйн)—

> тёмные длинные волосы, рыжеватые

> глаза.

> До́лмор— седые короткие волосы,

> зелёные глаза.

> Лайл

> У́ччи— золотистые короткие

> волосы, золотые глаза.

> Джой— светлые волосы, серые

> глаза.

> Це́ний– короткие белые волосы,

> холодные зелёные глаза

## Глава

> Мы шли сквозь страх, рука в руке,

> Сквозь боль, что разум затмевала.

> Но лучом надежды в ночной мгле

> Тьму на части разорва́ло.

(От лица автора) Так можно было бы начать эту историю. Зили́н — Зил. Это имя — синоним упрямства, верности и той особой, тёмной нежности, что редко встречается даже у самых светлых эльфов. Он был тем, кто готов был заплатить любую цену за самые простые вещи: за право любить, за право быть рядом, за право просто жить. Но какой была эта цена? Через что они с Е́нни прошли, прежде чем стали теми, кем мы их узнали? Об этом я и расскажу.

## Пролог

(От лица автора)


Представьте себе мир, где время течёт иначе. Где двадцать лет — как один твой год, а тысяча — лишь зрелость. Где луна не просто светит — она правит, выбирая повелителей холодным, безжалостным светом. Тогда ещё не было Светлых и Тёмных. Был единый клан, и правил им Долмор. На первый взгляд — спокойный, даже справедливый. Но справедливость эта была обманчива, как лёд, под которым скрывается бездна. Долмор не кричал, не метал громы и молнии. Он просто... решал. И если решение было не в твою пользу, ты мог исчезнуть. Не в бою — в темнице. Не от меча — от голода, от одиночества, от медленного угасания в каменном мешке. Так царил мир. Триста лет — пятнадцать человеческих годов— мир, замешанный на страхе.

В это время, в самом начале правления Долмора, жила семья. Отец, Тейнмор, — воин до мозга костей. Каждый мускул его тела был создан для битвы, каждый взгляд — холоден, как сталь клинка. Он любил свою жену Найрос той дикой, собственнической любовью, что сжигает дотла, но на детей... на детей у него не оставалось тепла. Они были для него слабым звеном, обузой, которую нужно либо закалить, либо отбросить. Он ждал, когда они «заслужат» его любовь. Ждал годами. А Найрос... Она была светом в этом доме. Тёплым, тихим, почти беззащитным. Она мечтала о большой семье, о смехе, о детских руках, обнимающих её за шею. Но когда родился Зил — живой, непоседливый, с глазами цвета утреннего тумана, — мечта обернулась испытанием. Тейнмор всё реже возвращался домой. Его место было на плацу, среди лязга мечей и запаха крови. А Найрос уходила на поля, где под присмотром магов зрели Мрачные колосья — сухие, как солома, но дающие силы. На вкус они были как мёд с орехами, но это был вкус выживания, а не счастья.

Через двадцать лет после Зила родилась Енни. Такая же черноволо́сая, как брат, но с глазами цвета горного льда. Тейнмор не изменился. Он не умел любить просто так. Любовь нужно было заслужить, выстрадать, выгрызть зубами. Зил и Енни росли вдвоём. Дом стал их миром, а мир за его порогом — чужим и враждебным. Зил, старший, носил эту ответственность, как носят тяжёлый плащ — не снимая, не жалуясь. Он следил за сестрой, учил её, защищал. А когда ему исполнилось двести двадцать — по человеческим меркам всего одиннадцать, — жизнь дала трещину, из которой хлынула тьма.

Их часто путали. Двойняшки, говорили эльфы, глядя на схожие черты, на одинаковые чёрные волосы. Но те, кто смотрел внимательнее, видели разницу. Зил выше. Его глаза — серые, как пепел, как туман над болотами. Её — голубые, как лёд, как небо перед грозой. Он — порывистый, горячий, готовый на всё ради тех, кого любит. Она — сдержанная, колючая, но с сердцем, спря́танным так глубоко, что даже сама не всегда знала, где его искать. Они любили друг друга. По-своему. Зил — открыто, поступками, каждым своим шагом. Енни — молча, сквозь обиды, которые копились годами. Она обижалась на него за его странную дружбу со Светлыми, за то, что он уходил, оставляя её одну с их холодным отцом. Но любовь никуда не девалась. Она просто ждала своего часа. Но об этом — позже. Сейчас история только начинается. И расскажет её сам Зил.

## Глава 1

Всё началось в мои двести двадцать лет. Я помню тот вечер так отчётливо, будто это было вчера. Солнце уже село, и в дом заползли длинные, густые тени. Они шевелились в углах, как живые, и пахли сыростью и пустотой. Самая страшная тень была в животе — там, где уже давно не было еды.

Родители задерживались. Снова. Это значило только одно: сегодня мы снова сами по себе. Я сидел на холодном полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел, как Енни водит пальцем по полу, вырисовывая какие-то узоры на пыли. Перед ней лежала последняя крошка хлеба — маленькая, чёрствая, похожая на засохший комок грязи. Она не ела её. Она играла с ней. Потому что когда еды почти нет, последний кусок становится не едой, а сокровищем. Его жалко проглотить.

— Енни, ты голодная? — спросил я, хотя ответ знал заранее.

Она подняла на меня глаза. В полумраке они казались огромными, эти её ярко-голубые глаза, и в них плескалась такая тоска, что у меня внутри всё перевернулось.

— Да, — ответила она, и в её голосе дрожала вымученная усмешка. — Я готова съесть тебя, если придётся.

Она пыталась шутить. Но губы её дрожали, а по щекам, на которых ещё не обсохли дорожки от слёз, блеснули влажные полоски. Её длинные чёрные ресницы слиплись от влаги, и в свете одинокой свечи казалось, будто её глаза усыпаны мелкими осколками стекла.

Я вздохнул. Тяжело, всей грудью, чувствуя, как внутри закипает знакомая, горькая злость. Не на неё. На них. На родителей. На весь этот жестокий мир.

— Ты опять плакала? — спросил я, хотя и так знал ответ.

— Я не специально, — она шмыгнула носом и отвернулась, чтобы я не видел её лица. — Есть хочется, а папа сказал ждать их с мамой.

Я сказал то, что крутилось на языке уже давно, то, о чём мы оба боялись думать вслух:

— А если родители не придут? Может, их убили?

Я сказал это и сам испугался своих слов. Они вырвались из меня, как холодный ветер, сорвавший последний лист с дерева. Но для меня тогда смерть была чем-то обычным. Обыденным, как смена дня и ночи. Эльфы гибли часто. В бою, от болезней, от голода. Это была часть нашей жизни.

Но Енни была хрупкой. Слишком хрупкой для этого мира. Она закрыла глаза руками. Не зарыдала, нет. Просто спряталась от меня, от моих слов, от этой реальности. Её плечи мелко вздрагивали. И в этот момент во мне что-то оборвалось. Я подскочил к ней, схватил в охапку и прижал к себе так крепко, как не прижимал никогда. Крепче, чем держал когда-либо хоть что-то в этой жизни. Её худенькое тельце дрожало в моих руках, как птица, попавшая в ловушку.

Я молчал. Просто гладил её по голове, вдыхая запах её волос — они пахли дымом и той самой пылью, что лежала на полу. И чувствовал, как понемногу дрожь стихает. Она затихла. Уткнулась носом мне в плечо и замерла.

— Ты веришь старшему брату? — спросил я тихо.

— Конечно! — её голос был приглушённым, но в нём слышалась прежняя твёрдость. — Но я боюсь, что ты меня оставишь и я сама не справлюсь.

— Разве я когда-то бросал тебя?

Она помолчала. Потом подняла голову и посмотрела на меня. В её глазах, ещё влажных, но уже не таких испуганных, мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Нет, — признала она. — Но родители же оставили нас.

— Они вернутся, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — А мы придём раньше, так ещё и с едой. Хорошо?

— Да! — она улыбнулась шире. — Ты лучший братик!

Мы выскользнули из дома так тихо, как только могли. Дверь даже не скрипнула — я придерживал её рукой, пока Енни протискивалась в щель. За пазухой у меня лежали два небольших кинжала — тупые, старые, выменянные когда-то у слепого эльфа на пару сухих лепёшек. Для взрослых воинов они были не страшнее игрушек, но для детей, привыкших выживать, они были целым состоянием.

Мы забились в густые тени у дороги, прижавшись спинами к шершавому стволу старого дерева. Я дышал медленно, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце, и смотрел сквозь листву на прохожих. Воровство в нашем клане не считалось преступлением. Скорее, искусством выживания. Но наш отец... он думал иначе. Для него это был позор. Слабость. Но когда ты ребёнок и твой желудок сводит от голода, на мнение отца наплевать.

— Вон та, — прошептал я, кивнув на эльфийку, которая неторопливо шла по дороге, держа в руках корзинку, полную румяных, наливных яблок. Они пахли так, что у меня слюна наполнила рот мгновенно.

Енни кивнула. Её глаза, и без того большие, стали огромными.

— Всё как обычно, — сказал я. — Ты отвлекаешь, я работаю.

Она поняла без слов. Мы делали это не раз. Енни выскользнула из-за дерева и, расправив плечи, направилась к эльфийке. Я смотрел, как она идёт — лёгкая, быстрая, как ящерка. На её лице расцвела самая милая, самая невинная улыбка, на которую она только была способна.

— Здравствуй, — сказала она звонким голосом. — Как родители и брат?

— Хорошо, — эльфийка улыбнулась в ответ. — Какие красивые ябл... Сапоги!

Эльфийка рассмеялась, польщённая вниманием к своей обуви. Она приподняла ногу, рассматривая сапоги, и в этот момент я, как тень, скользнул ближе. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Мы были плохими ворами. Слишком честными, слишком напуганными. Но голод — лучший учитель. Енни, не глядя, сунула руку в корзинку и выхватила три яблока. Два сунула за пазуху, одно зажала в кулаке.

— Енни, ты... — начала эльфийка, но договорить не успела.

Енни рванула с места с такой скоростью, что я едва успел заметить мелькнувшие пятки. Эльфийка — за ней, забыв про корзинку, про меня, про всё на свете.

Я сидел на дереве, вцепившись в толстую ветку, и смотрел, как они бегут. Енни петляла, как заяц, уходя от погони, но эльфийка была быстрее. Она уже почти настигла её, когда я спустил вниз верёвку.

Енни вцепилась в неё мёртвой хваткой. Я рванул вверх изо всех сил, чувствуя, как мышцы спины и рук наливаются огнём. Она взлетела в воздух, болтая ногами, сжимая в кулаке яблоко, и мы, раскачавшись на верёвке, перелетели через голову остолбеневшей эльфийки.

Приземлились мы в кусты. Грязные, мокрые, но счастливые. Енни тут же впилась зубами в яблоко, и по её подбородку потёк сладкий сок. Я подкинул в воздух два оставшихся яблока и поймал их, жонглируя, чувствуя, как внутри разливается тёплое чувство победы.

Мы хохотали. Бежали домой, и ветер свистел в ушах, и мир казался огромным и прекрасным, несмотря ни на что. Одно яблоко выпало у Енни из рук. Она остановилась, глядя на него, и я видел, как в её глазах мелькнуло сомнение — вернуться? подобрать?

— Бежим! — крикнул я, хватая её за руку.

Она послушалась. Мы убежали, а яблоко осталось лежать в пыли. Его подобрал проходивший мимо стражник. Он даже не вытер плод — просто впился зубами, и по его подбородку потёк тот же сок, что и по лицу Енни. Вот до чего дошёл наш клан. Вот что такое голод, не знающий пощады и милости.

Дома было темно и тихо. Родители ещё не вернулись. Енни забралась на мои колени, и мы сидели так в темноте, слушая, как завывает за окнами ветер. Ели яблоки — медленно, смаку́я каждый кусочек, каждую каплю сладкого сока, будто в последний раз.

А потом пришли они.

Я услышал шаги ещё на пороге. Тяжёлые, твёрдые. Шаги отца. Мамины были почти не слышны — она всегда ступала мягко, крадучись, будто боялась кого-то разбудить или, наоборот, привлечь внимание. Свет от лампы упал на наши лица. Мама ахнула. Её пальцы, тонкие, натруженные, взметнулись к лицу и задрожали. Она вцепилась в руку отца, ища поддержки и защиты.

Я поднял голову. Смотреть на них было страшно. Страшнее, чем воровать яблоки. Страшнее, чем убегать от стражников. Потому что в глазах отца не было ни капли той радости, что мы испытывали недавно. Там была только ярость. Холодная, слепящая, как лёд на солнце.

— Дети, скажите, что вы... — голос мамы дрожал, она просила, умоляла нас сказать неправду. — Не украли яблоки!

Но Енни, полусонная, разморённая теплом и сытостью, не поняла этого.

— Мы только взяли их, не спросив, — сказала она наивно, искренне. — Мы не воры, мамочка!

Она сказала это так наивно, так искренне, что у меня сердце разорвалось. А потом увидела отца. И замерла. Прижалась ко мне, уткнулась лицом в моё плечо и затихла, как мышка, почуявшая кота. Я прижал её крепче. Крепче, чем когда-либо. И тихо, одними губами, прошептал ей в ухо:

— Не бойся, мы всё выдержим. Ты — моя сильная девочка.

Мама стояла в стороне. Я видел её лицо в полумра́ке — оно было серым, потухшим. Она боялась. Боялась его. И этот страх был сильнее её любви к нам.

Отец шагнул вперёд. Медленно, как хищник, приближающийся к жертве. Схватил меня за воротник и рванул вверх так, что я повис в воздухе, болтая ногами. Его голубые глаза — мои глаза, только холоднее, только злее — смотрели на меня в упор. Я ненавидел их. Ненавидел за то, что они такие же, как у меня. Боялся однажды увидеть в них это же выражение — ледяную, безжалостную ярость.

— Тейнмор, они же просто дети! — мамин голос прозвучал жалобно, но отец даже не обернулся, сверкая этими яростными озёрами.

— Они — будущее клана! — его голос гремел. — Зачем нам дома во́ры? Разве вам чего-то не хватает? Я всё делаю для вас!

Енни дёрнулась, хотела что-то сказать, но я стиснул её руку, заставляя замолчать. Бесполезно. Бесполезно объяснять тому, кто не хочет слышать.

Отец швырнул меня в угол. Я ударился спиной о стену, и по губе потекла тёплая, солёная струйка. Кровь. Красная, яркая на сером фоне. Енни закричала. Бросилась ко мне, но отец грубо оттолкнул её. Я видел, как она упала, как замерла на полу, глядя на меня широко раскрытыми, полными ужаса глазами.

— В чулан! — рявкнул он. — Оба!

— Нет! — Енни забилась в истерике. — Только не туда! Папочка, пожалуйста!

Её крик резанул по сердцу острее любого ножа. Но отца это не тронуло. Он уже тащил нас в темноту, в сырость, в холод.

Чулан был нашим личным а́дом. Маленький, без окон, с дверью, которая запиралась снаружи на тяжёлый засов. Обычно там хранили запасы, но перед наказанием их убирали. Чтобы мы сидели в пустоте. В голоде. В страхе. И только думали. Размышляли над своим поведением.

Дверь захлопнулась. Темнота накрыла нас, как одеяло. Только одеяло это было ледяным и давящим. Енни прижалась ко мне всем телом, дрожа, как осиновый лист. Её кашель разрывал тишину. Потом — шаги. Мамины.

— Дети, я вам... — голос её был виноватым, приглушённым. — Хлеб принесла.

— Мамочка, прошу, выпусти нас! — Енни забилась в истерике. Такой я не видел её никогда. Она колотила кулачками в дверь, кричала, рыдала, захлёбывалась слезами и собственным криком. — Мамочка, я боюсь, мама! Мама! Прошу...

Её голос срывался на визг, переходил в хрип. Казалось, сама душа её разрывается на части.

— Малышка, пожалуйста, не плачь, — мамин голос дрожал. — Посидите тут немного, а я завтра ещё что-нибудь принесу. Енни, пожалуйста, не плачь. Зил, прошу, не обижайтесь. Я правда не могу ничего сделать.

А потом раздался голос отца. Негромкий, но от него кровь застыла в жилах.

— Найрос, ты где?

— Бегу, Тейнмор, я... Я яблоки перебираю.

Шаги матери стихли. Мы остались одни. В темноте было слышно только, как с потолка мерно капает вода. Кап... кап... кап... И всхлипывания Енни, которая уже не кричала, а просто тихо плакала, уткнувшись мне в плечо.

Я обнял её. Крепко-крепко. Так, чтобы она чувствовала, что я здесь. Что я не уйду. Что мы всё выдержим. И мы выдерживали. Год за годом. Наказание за наказанием. Чулан становился нашим вторым домом. Мы привыкли к темноте. Привыкли к холоду. К голоду привыкнуть нельзя, но мы научились терпеть.

Енни перестала плакать. Просто молча прижималась ко мне, и я чувствовал, как бьётся её сердце — маленькое, отчаянное, живое. А я рос. И с каждым годом отвечал отцу всё наглее. И с каждым годом получал новые синяки. Это закаляло. Делало нас сильнее. Но цена... цена была слишком высока.

Следующее наказание, которое я запомнил особенно ярко, случилось, когда мне было двести шестьдесят лет. Отец решил, что мы должны научиться сражаться. По-настоящему. Не детскими игрушками, а настоящим оружием. Мы вышли на задний двор. Солнце слепило глаза, пахло разогретой землёй и потом. Отец стоял напротив нас с мечом в руке. Его меч был огромным, тяжёлым, настоящим боевым клинком. У меня — короткий, лёгкий, почти игрушечный.

— Ты должен стать быстрее, — сказал он, и в его голосе не было ни капли отцовской теплоты. — Враги не прощают слабости.

Он напал без предупреждения. Я едва успел блокировать удар. От силы столкновения у меня зазвенело в зубах. Я отскочил, перекатился, увернулся от следующего выпада. Краем глаза я видел Енни. Она стояла в стороне с луком в руках, и на её лице застыло странное выражение — смесь страха и восторга.

Отец теснил меня. Я отбивался, но чувствовал, что силы на исходе. Ещё удар — и я упал на спину, выронив меч. Отец навис надо мной, его меч был занесён для последнего, решающего удара. И в этот момент просвистела стрела.

Она вонзилась прямо в клинок отца, сбив его с руки. Меч отлетел в сторону и воткнулся в землю. Отец замер, ошеломлённый. Енни стояла в трёх шагах от нас. Её лук был ещё натянут, глаза горели. Она подошла ко мне, протянула руку и рывком поставила на ноги.

— Как я тебе, братец? — спросила она, и в её голосе звучала гордость.

Я смотрел на неё и не верил своим глазам. Впервые в жизни она не просто стояла в стороне. Она спасла меня.

— Это было очень хорошо, сестрёнка, — сказал я, чувствуя, как внутри разливается тепло.

Она улыбнулась. А я почувствовал, как в груди разливается что-то тёплое. Мы были командой. Мы всегда были командой. Просто иногда забывали об этом. Отец смотрел на нас. Долго. Молча. А потом убрал меч и ушёл в дом, даже не обернувшись. В тот день наказание было мягким — мы мыли его оружие. Но это было не важно. Важно было то, что мы снова вместе.

Но были и другие наказания. Те, что оставляли шрамы не на теле — на душе.

Отец ненавидел наши слёзы. Ненавидел любые проявления слабости. Если кто-то из нас плакал, он срывал с куста пучок теневого жнеца — жгучей травы, от которой кожа покрывалась волдырями, — и хлестал ею по рукам. До тех пор, пока мы не замолкали.

Я научился не плакать быстро. Зажимал боль внутри, прятал её так глубоко, что иногда сам не мог найти. А Енни... она была другой. Эмоциональной, живой. Она не умела прятать чувства. Я заступался за неё. И получал вдвойне. «Каждый сам за себя», — говорил отец. — «Так устроен мир».

Но мы не верили. Не хотели верить. Мы были вдвоём против целого мира. И это было единственное, что имело значение. А потом мне исполнилось триста лет. И всё изменилось. Но это уже совсем другая история.

## Глава 2


В тот день мы с сестрой снова "брали чужое". У нас уже был большой опыт в этом деле, и наши движения стали отточенными, почти неуловимыми. Мы научились читать мысли прохожих по взглядам, по тому, как они держат свои корзинки, как часто оглядываются. И, что самое важное, мы научились не чувствовать.

Отец перестал нас наказывать. Не потому что смягчился — потому что мы ему наскучили. Мы перестали кричать, перестали плакать, перестали просить пощады. Мы просто молча уходили в чулан, молча сидели там, молча выходили. И ему стало скучно. Он перестал нас замечать. А мы... мы стали невидимками.

Это было нашим спасением. И нашим проклятием. Мы прятали от него всё, что удавалось добыть. Тайники были повсюду: под половицами, в дуплах старых деревьев, за камнями у ручья. Мы стали искусными ворами не только чужого добра, но и собственной жизни.

Сестра заговорила старого эльфа, отвлекла его разговорами, а я тем временем стащил целый мешок фруктов. Яблоки, груши, даже пару гранатов — сочных, тяжёлых, с тёмно-красной кожицей, от которой у меня текли слюни.

Но нам нужно было мясо. Наши молодые, вечно голодные организмы требовали не только сладостей. Мы слишком быстро росли, слишком много двигались, и фрукты уже не давали нужной силы.

И всё же мы спешили домой. Воздух был напоён запахами приближающегося вечера — сыростью, дымом от костров, прелыми листьями. Где-то вдалеке перекликались стражники. Сегодня должен был состояться обряд. Тот самый, после которого эльфы нашего клана перестают считаться детьми и становятся взрослыми.

Мне нужно было убить волка. Двумя ударами. Без права на ошибку. А если повезёт найти медведя — тогда давалось три попытки, потому что зверь этот был редким и опасным.

Енни, жуя на ходу сочное яблоко, не замолкала ни на секунду. Она сыпала словами, как горохом, и в каждом её жесте, в каждом взгляде сквозило нетерпение. Она ждала этого дня больше, чем я сам.

— А если ты встретишь медведя, ты сразу в глаз ему стрельнёшь? Или сначала подкрадёшься? — тараторила она, подпрыгивая на ходу. — А вдруг он не один? А вдруг они нападут стаей?

Я только усмехался в ответ. Я хотел не просто выжить. Я хотел доказать. Ему. Отцу. Что я не просто вор, не слабак, не пустое место. Что во мне есть сила. Что я достоин называться его сыном.

Но этот день был особенным не только для нас.

В эту же ночь должны были выбрать нового повелителя клана. Старый Долмор уходил на покой, и все ждали, что его место займёт племянник — Цэний. Сильный, жестокий, расчётливый. Идеальный правитель для Тёмных эльфов.

Мы пробрались домой незаметно. Тень скользнула в дверь, и мы замерли, услышав голоса. Родители были дома. Мама говорила тихо, почти шёпотом, но каждое слово врезалось в тишину, как нож в масло.

— Тейнмор, ты меня пугаешь, — голос мамы дрожал. — Кажется, в твоём сердце поселилась ненависть к собственным детям. Почему ты так суров?

— Найрос, ты знаешь, я никогда не любил их так, как тебя, — ответил отец, и в его голосе не было ни капли тепла. — Они слабые! Они не достойны быть частью этого клана, нашей семьи! Из них вряд ли вырастут сильные воины. Разве может отец гордиться такими детьми?! Нет! И ты не должна. Сегодня Зил опозорит нас. Он не способен убить даже кролика. В его сердце есть жалость, а это худшее качество для любого воина. Клан поднимет меня на смех! Я не хочу быть отцом слабака!

— Он ещё проявит себя, — мамин голос стал умоляющим. — Дай ему шанс. Не будь так суров с детьми. Моё здоровье и так слабеет на полях, не заставляй меня переживать.

— Посмотрим, как он себя покажет, — отец говорил так, будто речь шла о сломанном инструменте, который можно выбросить. — Только не нервничай из-за них, они того не стоят. Это просто дети.

Я замер. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Рядом стояла Енни. Её глаза стали стеклянными, как у куклы. Она сдерживала слёзы. Я видел, как дрожат её губы, как побелели пальцы, сжимающие край моей рубашки.

Я молча взял её за руку и увёл в нашу комнату. Нельзя было, чтобы они нас заметили. Мы сидели на полу, прижавшись друг к другу, и молчали. А в голове у меня билась одна мысль: сегодня я не могу проиграть. Я должен доказать. Должен показать ему, что я не слабак. Что я — воин.

Мы тренировались до самого вечера. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрашивая небо в багровые тона, а мы всё продолжали. Я решил, что возьму лук. Стрела летит быстрее, чем я добегу. И если цель будет далеко, у меня будет преимущество.

Енни показывала мне, как правильно целиться, как дышать, как отпускать тетиву. Её движения были точными, отточенными. Она была прирождённым лучником.

— Не зажимай лук так сильно, — говорила она, поправляя мои пальцы. — Он должен быть продолжением твоей руки, а не врагом.

Я слушал, кивал, но стрелы летели мимо. То влево, то вправо, то втыкались в землю у самого ствола. Енни вздыхала, но не ругалась. Она понимала. Наконец, когда силы совсем иссякли, мы рухнули на траву. Я лежал на спине, глядя в темнеющее небо, и слушал, как тяжело дышит сестра рядом.

— Неплохо, — сказала она, — но этого мало для победы. Вдруг ты встретишься с... медведем?

— Надеюсь, нет, — ответил я, глядя в звёзды, которые только начинали проступать на небе. — Вряд ли я победил бы в такой битве, но хотелось бы доказать отцу, что я больше не слабый эльфёнок.

— Но ты всё ещё не взрослый эльф, — она повернула голову ко мне, и в её глазах мелькнула тревога. — Будь осторожен, не увлекайся сильно. Любовь отца того не стоит.

Я повернул голову и посмотрел на неё. В сумерках её глаза казались огромными и очень грустными.

— Я тебя когда-то подводил, сестрёнка? — спросил я.

Она улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё таяло. Запрыгнула мне на спину, обхватив ногами, и я понёс её к дому, чувствуя, как её тёплое дыхание щекочет мне шею. Мы не говорили ни о чём важном. Просто смеялись, дразнили друг друга, строили планы на будущее. А впереди уже ждали родители. И мой личный ад под названием «испытание».

Когда мы вошли во двор, отец и мама уже стояли там. Они о чём-то перешёптывались, но, увидев нас, замолкли. Отец нахмурился — привычный жест, который я ненавидел больше всего на свете. Мама шагнула вперёд, и на её лице мелькнуло что-то, похожее на тревогу.

— Енни, убери свой лук на место, — сказала она. — Мы скоро уходим.

Енни взглянула на меня и скрылась в доме. А я остался стоять во дворе, глядя, как заходящее солнце окрашивает всё вокруг в кроваво-красный цвет. Мама присела рядом на бревно.

— Зил, дорогой, не обижайся на отца, — она говорила тихо, будто боялась, что нас услышат. — Он жесток, но все Тёмные эльфы такие.

— Не все, — возразил я, чувствуя, как внутри закипает горечь. — Ты не такая. А я боюсь стать похожим на него. Вдруг во мне живёт тиран? И однажды ему будет мало разрушать меня изнутри. Тогда пострадает Енни...

— Когда ты злишься, то и правда становишься похожим на отца, — мама вздохнула. — Только ты пойми, ваш папа хочет сделать своих детей сильными.

— Мы слышали вас, — вырвалось у меня. — Он нас ненавидит. Почему тогда мы должны страдать? Зачем мы вообще появились?

Она вздохнула. Тяжело, устало, как человек, который нёс этот груз слишком долго.

— Что ты такое говоришь? Конечно, мы любим вас. И он тоже, — мама покачала головой. — Я не могу убедить тебя в этом, пока ты сам не поймёшь, но он вас любит. Просто не знает, как выразить любовь. У нас это... не принято. Я могу позволить себе быть мягче, а он — нет.

Она ушла. А я остался сидеть на холодной земле, глядя, как тьма поглощает последние отблески заката. Всё, чего я хотел — чтобы он гордился мной. Но стоил ли этот бой той цены, которую я за него заплачу? Я не знал.

Испытание проходило на огромной поляне, окружённой вековыми деревьями. Их кроны смыкались над головой, создавая причудливую игру света и тени. Тысячи эльфов стояли полукругом, и их дыхание, сливаясь воедино, создавало низкий, тревожный гул. Вперёд вышел Долмор. Высокий, седой, с зелёными глазами, в которых, казалось, застыла сама вечность. Он обвёл взглядом толпу, и гул стих.

— Сегодня взрослых эльфов станет больше, — его голос был тихим, но каждое слово отдавалось в груди. — Трое эльфят достигли возраста первого испытания и, возможно, последнего. Теперь я решил усложнить задание — все три эльфа будут одновременно охотиться. Можно пытаться мешать друг другу или даже забрать чужую жизнь. Победитель будет только один: единственный эльфёнок станет взрослым. Поэтому все способы победы достойны. Но главная цель — убить зверя, а лишь потом соперников. — он выдержал паузу. — Рох, Зил и Эйд — выйдите вперёд.

Енни сжала мою руку. Её пальцы были холодными и влажными. Я наклонился и поцеловал их костяшки. Потом отпустил и шагнул вперёд, туда, где уже стояли двое других. Рох — худой, бледный, с вечно бегающими глазами. Он был похож на зайца, который вот-вот бросится наутёк. Эйд — покрепче, с хитринкой во взгляде. Мы иногда играли вместе в детстве, но сейчас это не имело значения. Сейчас мы были врагами.

— Хорошо, — Долмор кивнул. — А теперь... Берите оружие, и начнётся это испытание. И помните, что победитель только один. Да пребудет с вами Луна.

Мы схватили луки и побежали в лес. Я слышал, как за спиной перешёптываются эльфы, обсуждая наши шансы. Им было всё равно. Для них это была просто игра.

Лес встретил нас тишиной и сыростью. Ноги утопали в мягком мху, пахло грибами и прелой листвой. Мы бежали молча, каждый сам по себе, пока не услышали шорох в кустах. Рох замер. Его руки дрожали так сильно, что лук ходил ходуном. Из кустов выскочил... заяц. Обычный, серый, с длинными ушами. Рох побледнел ещё сильнее, но потом сделал вид, что ничего не произошло.

Мы пошли дальше. Теперь уже не соперники, а просто трое перепуганных подростков, зажатых в тисках чужих правил. Эйд заговорил первым. Его голос дрожал, но он старался держаться.

— Почему мы должны быть врагами? — спросил он. — Мы ведь из одного клана.

— Да, но тогда они сами убьют нас всех, — ответил Рох, оглядываясь по сторонам. — Я слышал, что стало слишком много эльфов в клане, тем более с этими новыми эльфами. Они не внушают доверия.

— Да, я им тоже не верю, — Эйд сплюнул под ноги. — Они странные. Но я не планирую поддаваться вам, потому что сегодня выберут Цэния новым повелителем! Я хочу это увидеть. И я не собираюсь погибать здесь, в этом отвратительном месте.

— Нужно хотя бы найти волка, — сказал я, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. — А потом уже решим, кто выживет. Сейчас цель общая.

Будто услышав меня, из-за деревьев вышла огромная тень. Медведь. Огромный, бурый, с маленькими злыми глазками и пастью, полной острых зубов. Он зарычал так, что у меня кровь застыла в жилах. Рох покачнулся и начал оседать на землю. Мы с Эйдом едва успели подхватить его. Медведь замахнулся лапой, и мы втроём откатились в разные стороны.

— Бегите быстрее! — крикнул я.

Я отскочил за дерево, выхватил стрелу и прицелился. Руки дрожали, пот заливал глаза. Медведь приближался.

Я выстрелил. Стрела вонзилась ему в бок, но он даже не заметил. Развернулся и побежал на меня. Я рванул прочь, петляя между деревьями, чувствуя за спиной его тяжёлое дыхание. Ветки хлестали по лицу, корни пытались поймать за ноги. Я бежал, не разбирая дороги, пока не споткнулся и кубарем покатился в овраг. Удар. Темнота.

Я открыл глаза. Голова гудела, перед глазами всё плыло. В воздухе пахло кровью и страхом. Эйд стоял надо мной. Лицо у него было странное — не злое, не испуганное. Какое-то... пустое.

Я спросил, пытаясь встать:

— Где Рох?

— Его больше нет, — голос Эйда был безжизненным. — Медведь... он был быстрее.

Я посмотрел туда, где мы оставили Роха. Медведь сидел над его телом и облизывал свою морду. Меня затошнило. Эйд потянул меня за руку, и мы побежали дальше. Бежали, пока не выдохлись, пока лёгкие не начали гореть огнём.

— Что будем делать? — спросил Эйд, согнувшись пополам.

— Нам ничего не остаётся, — я выпрямился. — Подсади меня.

— Что ты задумал, Зил?

— Выжить! — я почти крикнул. — Я не хочу погибнуть от лап медведя.

Когда зверь зарычал снова, Эйд подставил мне плечи. Глаза его были широко раскрыты, в них плескался животный ужас пополам с надеждой. Я встал на его плечи, подпрыгнул и ухватился за ветку, повиснув на ней. Рык стал громче. Хищник оказался близко к моему сопернику, зарычал ему прямо в лицо — жаркое, смрадное дыхание окутало Эйда, заставив его зажмуриться.

Тогда я спрыгнул. Прямо на медведя. Вцепился в его загривок, обхватил шею зверя ногами, чувствуя, как подо мной перекатываются стальные мышцы. Медведь взревел, попытался сбросить меня, резко наклоняясь в разные стороны, но было поздно. Эйд, придя в себя, отвлёк его — присвистнул, замахал руками, а потом бросил мне стрелу из своего колчана. Я поймал её на лету. И вонзил прямо в сердце зверя.

Этого оказалось достаточно. Огромная туша дрогнула, замерла на миг, а потом рухнула наземь, подняв тучу пыли и прелых листьев. Я слетел с неё, больно ударившись о корягу, и закашлялся, пытаясь отдышаться. В наступившей тишине было слышно только наше тяжёлое дыхание и где-то далеко — крики птиц.

— Это было опасно... — Эйд протянул мне руку, помогая встать. — Ты в порядке?

Я кивнул, вытирая расцарапанное лицо. Кровь смешивалась с грязью и потом, но я не чувствовал боли. Только дикую радость. Мы сделали это. Мы убили медведя. Вдвоём. Я поднялся, пошатываясь, и подошёл к поверженному зверю. Его шкура, бурая, лоснящаяся, ещё хранила тепло жизни. Огромные лапы, ещё недавно готовые разорвать нас в клочья, теперь безвольно лежали на мху.

— Надо тащить его, — сказал я. — Идём.

Вдвоём мы взвалили тушу на плечи. Медведь был тяжёлым — неподъёмно тяжёлым. Ноги вязли в мягкой земле, хрустели ветки под сапогами, но мы шли. Шаг за шагом, метр за метром. К свету. К жизни. К победе. Я не чувствовал усталости. Во мне бурлила такая сила, что, казалось, я мог бы протащить этого зверя хоть до самого горизонта. Эйд сопел рядом, но тоже не жаловался. Мы были командой. Мы победили вместе.

Перед глазами уже маячили просветы между деревьями, слышались голоса эльфов, собравшихся на поляне. Я уже представлял, как мы выйдем, бросим тушу к ногам Долмора, и все увидят — мы сделали это. Вместе. Может быть, правила изменят? Может быть, нас признают обоих? Но в тот момент, когда надежда уже затопила грудь, я почувствовал холод. Тонкий, пронизывающий холод у самой шеи. Я замер.

Эйд стоял сзади, приставив стрелу к моему горлу. Его лицо... я никогда не забуду этого лица. В нём не было злобы. Не было ненависти. Только отчаяние. И страх. И та самая животная жажда жизни, которая только что помогала нам тащить медведя.

— Прости, — голос его дрожал. — Но я слишком хочу жить. Если я сделаю это, все посчитают меня сильным, несмотря на возраст. Моя жизнь изменится. Для этого я с радостью пожертвую тобой. Никто не будет печалиться о гибели простого эльфа, который даже не стал воином. А вот я смогу сделать много героического.

— По-твоему, нападать сзади — героически? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты подставил Роха, да?

— Подножка — это не так страшно, но для него она стала роковой, — он говорил быстро, будто боялся, что не успеет всё сказать. — И, возможно, я один раз ударил его своим луком. Ну или два.

Внутри у меня всё оборвалось. Рох. Бедный, дрожащий Рох, которого мы не успели спасти. Оказывается, его убил не медведь. Я вспомнил все уроки отца. Жестокие, беспощадные уроки, которые я так ненавидел. И вдруг понял — они работают. Резким рывком я сбил его стрелу ногой, заставив ту упасть на землю. Пока Эйд не понимал, как я это сделал, выскользнул из его рук, схватил соперника сзади и скрутил ему руки.

— Я тоже хочу жить, как и ты, — сказал я, чувствуя, как голос становится чужим, холодным. — Ты не оставишь меня в покое, поэтому придётся сделать выбор. Прости, Эйд... Ты был неплохим товарищем, но ненадёжным. И я буду жалеть об этом всю жизнь, но это мой камень на душе, моя ноша, моя боль...

— Зил, — голос его был умоляющим. — Не убивай меня, прошу...

Я ногой поднял его стрелу и вонзил в спину Эйда. Тот медленно упал на землю, не успев сказать больше ни одного слова. Стрела выскользнула из моих пальцев. Руки дрожали, будто я впервые держал оружие, а внутри всё казалось таким странным.

В его глазах застыла печаль. Не злость, не ненависть. Просто печаль. И вопрос: «Почему?» Я стоял над ним и не чувствовал ничего. Только пустоту. Гулкую, холодную пустоту, которая разрасталась внутри, вытесняя всё живое. Я ждал триумфа. Ждал, что сейчас меня захлестнёт волна гордости, радости, облегчения. Но вместо этого в груди было только эхо. Как если бы я убил не врага, а часть самого себя.

Вспомнилось, как мы с Эйдом играли в детстве. Как он учил меня метать ножи. Как смеялся над моими неудачами. Как мы вместе мечтали стать великими воинами. Всё это было. Было. И теперь нет. Я наклонился, подхватил его тело одной рукой, другой — медведя, и пошёл к свету. Каждый шаг давался с невероятным трудом. Пыль застилала глаза, стыд сгибал ноги, но я шёл. Потому что надо. Потому что выбора нет.

Когда я вышел на поляну и бросил тушу и тело бывшего товарища к ногам Долмора, толпа взорвалась криками. Кто-то аплодировал, кто-то отворачивался. Мать и Енни подбежали ко мне, обняли, зацеловали. А я стоял и смотрел на свои руки. Руки, которые только что убили. Руки, которые теперь никогда не будут чистыми. Вот она — цена взросления. Вот она, цена жизни.

Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на отца. Ждал. Сам не знаю, чего. Слова. Взгляда. Хотя бы намёка на то, что я сделал что-то правильное. Он молчал.

Енни не выдержала первой. Она вырвала руку у мамы и бросилась ко мне. Врезалась в меня так, что я пошатнулся, и повисла на шее, зарываясь лицом в мои грязные, окровавленные доспехи, не замечая этого.

— Зил! Зил, ты живой! — голос её срывался. — Я так боялась! Я думала... я думала, ты не вернёшься!

Я обнял её. Крепко. Так крепко, как не обнимал никогда. Её худенькое тельце дрожало в моих руках, и я чувствовал, как её слёзы пропитывают мою рубашку, прожигая кожу.

— Я здесь, сестрёнка, — прошептал я. — Я здесь.

Она отстранилась, посмотрела на меня заплаканными глазами и вдруг замерла. Её взгляд упал на мои руки. На руки, в которых ещё минуту назад была стрела, убившая Эйда.

— Зил, — голос её стал тихим, почти беззвучным. — Эйд...

Я не ответил. Просто перевёл взгляд туда, где лежало его тело. Енни проследила за моим взглядом и замерла. Её лицо стало белым, как мел.

— Ты... — она не могла вымолвить ни слова. — Ты правда убил его? Вы же... вы же дружили... вы вместе играли...

— Правила, Енни, — сказал я, и голос мой был пустым. — Только один.

Она смотрела на меня. Долго. Очень долго. И в её глазах я видел, как гаснет тот свет, что горел там всего минуту назад. Она не осуждала. Не злилась. Она просто... понимала. И это понимание было страшнее любых слов. Мама подошла к нам. Обняла нас обоих сразу, прижала к себе, и я почувствовал, как дрожат её руки. И я сам.

— Мой мальчик, — прошептала она. — Мой храбрый мальчик.

А потом подошёл отец. Он не спешил. Шёл медленно, чеканя шаг, и толпа расступалась перед ним, как вода перед носом корабля. Остановился в двух шагах, окинул меня взглядом с головы до ног. Я смотрел на него. Ждал. Он молчал. Тишина давила на уши. Казалось, весь мир замер, ожидая его слов.

— Мог бы и быстрее вернуться, — сказал он наконец. — Но неплохо. Медведь — это очень даже хорошо.

Он перевёл взгляд на тело Эйда, потом снова на меня. Его голос звучал сухо.

— Ты не так безнадёжен, как те двое.

Вот и всё. Ни объятий. Ни похвалы. Ни даже простого «молодец». Только это: «не так безнадёжен».

— Спасибо... отец, — выдавил я.

— Но не расслабляйся, сын.

Он развернулся и ушёл, даже не взглянув на маму, на Енни, на меня. Просто ушёл, растворившись в толпе. Я смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри закипает что-то горькое, обжигающее. Всю жизнь я ждал этого слова. «Сын». Мечтал услышать его от него. А теперь, когда оно прозвучало, показалось мне пустым. Холодным. Чужим. Енни тронула меня за руку. Я повернулся к ней. Она смотрела на меня, и в её глазах была такая бездна боли, что у меня сердце сжалось.

— Ты молодец, братец, — сказала она тихо. — Ты выжил. Ты победил. Я горжусь тобой.

— Да, — я посмотрел на свои руки. — Но какой ценой...

А потом раздался голос Долмора. Он вышел вперёд, и толпа затихла. В руках у него была стрела — не моя, чужая, с каким-то странным оперением.

— Ты жульничал и хотел это скрыть, — голос его был ледяным. — Такой эльф не заслуживает победы. Ты оставил следы. Три стрелы — три слабости: жалость к медведю, к сопернику, к себе.

— Я не знаю, откуда третья стрела, — сказал я, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Я не запускал её, клянусь.

— Твои клятвы не стоят и моего мизинца, — Долмор усмехнулся. — Стрела есть, а это доказывает твою вину. Победителя сегодня не будет. Тэйнмор, ты должен лишить его жизни, потому что это твой сын. Может, это вас научит подчиняться правилам.

Мама вскрикнула. Енни вцепилась в меня мёртвой хваткой. Её глаза горели испуганным огнём.

— Ты же не сделаешь этого? — мамин голос сорвался. — Он ребёнок!

— Отец, пожалуйста! — Енни повисла на его руке, пытаясь остановить.

Но отец уже шёл ко мне. Медленно. Неотвратимо. Я отпустил Енни. Она пыталась удержать меня, вцепившись в руку, царапая кожу, но я мягко высвободился. Нельзя, чтобы она пострадала из-за меня.

— Он мой брат! — кричала Енни, повиснув на его руке. — Ты не можешь! Не отнимай его у меня, отец, прошу, не забирай его! Отец!

Он даже не взглянул на неё. Просто отшвырнул в сторону, как надоедливую муху. Мама подхватила её, прижала к себе, закрывая лицо руками. Отец остановился передо мной. В его руке была та самая стрела.

— Зил, — сказал он, и голос его был спокоен. — Ты всегда был недостаточно жесток и не оправдал моих ожиданий. Ты доказал, что даже у сильных эльфов рождаются слабые дети.

Он поднял стрелу. Я смотрел на него. На этого эльфа, который должен был быть моим отцом. Который должен был любить меня. Защищать. Гордиться. А он стоял с оружием в руках, готовый меня убить. И вдруг во мне что-то перевернулось. Страх ушёл. Осталась только усталость. И горькая, ледяная ясность.

— Ты никогда в меня не верил, — сказал я, и голос мой был тихим, но твёрдым. — А стоило. Хотя бы раз в жизни увидеть во мне кого-то, кроме пустого места. Я — отражение твоих трудов, если это можно так назвать. Но мне не нужно твоё уважение, раз победа важнее.

Отец замер. Всего на миг. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Боль? Сомнение? — но тут же исчезло, сменившись привычной пустотой. Я закрыл глаза. И стал ждать.

## Глава 3


Стрела упала рядом, а отец отошёл в сторону. Он смотрел мне в глаза — его взгляд стал мягче. Таким я его не видел никогда. Он впервые сел рядом и обнял меня. Мои руки дрожали, сердце бешено колотилось и отдавалось шумом в ушах, заглушая голоса толпы. Я говорил тихо, мой голос дрожал, как и его.

— Т-ты чего? — выдавил я, не веря собственным глазам.

— Я не буду лишать тебя жизни сегодня, — ответил он, и в его голосе впервые не было привычной жёсткости. — Ты неплохо справился с этим испытанием, молодец. Эта стрела отличается от других двух. Ты не нарушал правила. Я сразу понял это.

Он поднял её вверх. Стрела и правда сильно отличалась — тёмное оперение, странный узор на древке, а с острия медленно капал яд, прожигая мелкие ямки в земле. Кажется, Эйд хотел подставить меня, если бы мы оба вернулись к клану. Я вспомнил, как он нервно теребил свой лук, отводя глаза, а ещё заметил странный блеск у него за поясом, когда мы несли медведя. Всё сходилось.

Долмор взял стрелу, осмотрел её, поднёс к свету. Его лицо стало менее хмурым, и он коротко кивнул. Я не поверил отцу и его словам, но очень хотел, чтобы они не были ложью. Только я понимал, что это всё его жестокая игра. Зачем ему так говорить? Я не мог ответить на этот вопрос. И не хотел даже думать об этом.

— В этот раз тебе повезло, малёк, — произнёс Долмор, и его голос прозвучал почти равнодушно. — Но не нарушай правила, чтобы выжить. И не бойся забирать чужую жизнь у тех, кто не ценит твою.

— Спасибо, повелитель, — я поклонился, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я... Так и поступлю.

Он ушёл вместе с остальными эльфами. Его чёрный плащ взметнулся на ветру и скрылся в толпе, которая начала медленно рассасываться, унося с собой перешёптывания и косые взгляды. Наша семья осталась одна. Мама бросилась к отцу в объятия, потом подбежала к нам с Енни, обняла сразу обоих, целуя в макушки. Её руки дрожали, пахло от неё полем и чем-то родным, домашним. Сестра стукнула меня по лбу ладонью, но я видел, как её трясло.

— Больше никогда не заставляй меня переживать! — её голос сорвался.

— Не обещаю, — я попытался улыбнуться. — Ты же меня знаешь.

— Ты спрашивал, подводил ли ты меня когда-то, — она посмотрела мне в глаза, и в её взгляде была такая боль, что у меня сердце сжалось. — Сегодня это чуть не случилось. Ты мог погибнуть от стрелы отца.

Голос её сорвался, и она уткнулась лицом мне в плечо, чтобы никто не видел её слёз. Я чувствовал, как вздрагивают её плечи, и молча гладил по голове.

— Мне жаль, что я был слишком строг, — отец говорил ровно, без эмоций. Как факт. И от этой честности становилось ещё больнее. — Простите, дети. Но вы знаете, какие мы все в клане. Здесь не принято быть... как ваша мама. Но не расслабляйтесь. Я не изменюсь.

— Да, но ты учишься, — мама сжала его руку. — Я горжусь тобой, Тейнмор. Наверняка и дети тоже. Сегодня ты — настоящий герой.

Герой. Да уж. Герой, который чуть не убил сына. Герой, который запирал детей в чулане. Герой, который не кормил нас днями. Герой... Впрочем, всё и так ясно. Мама придумала идеальный образ отца и не видела реальности. Потому что тогда она пугалась бы. А так очень удобно не замечать жестокость и сложность ситуации вокруг. Ко всему привыкаешь. Мы все вместе пошли к дому и впервые были похожи на семью. Только со стороны. Только если не всматриваться. А внутри — пустота. День стал светлым и радостным снаружи, но впереди был вечер, где Луна всё решит. Мы хотели забыть об этом, но не могли. Я до сих пор не верил отцу. В его голосе не было искренности. Он не был способен на сострадание. Просто сегодня ему было выгодно меня защитить. А завтра... завтра могло быть что угодно.

Вечером мы, как и все эльфы клана, собрались на главной поляне, чтобы узнать имя нового повелителя. Толпа ещё только собиралась, гудела, переливалась голосами, как море перед штормом. Родители общались со своими знакомыми, отец держался прямо, с каменным лицом, мама улыблась, но улыбка её была натянутой. Енни о чём-то говорила с эльфом нашего возраста, то и дело стреляя в меня взглядами. Мне было скучно, душно, хотелось провалиться сквозь землю. Я решил недолго прогуляться, пока церемония не началась. Вокруг росли деревья — старые, могучие, с корявыми ветвями, тянущимися к небу. Я присел на камень, осматриваясь. Сначала не происходило ничего интересного. Тени, голоса, далёкий смех. Но потом... Я увидел её. Белоснежные волосы, мятные глаза, чёрные доспехи нашего клана, от которых исходило едва уловимое сияние. Она казалась хрупкой даже в этом боевом наряде, как статуэтка из лунного камня. Я видел её раньше несколько раз: она из тех эльфов, которых не так давно приняли в клан. Мы общались с ними мало, потому что они не внушали доверия. Слишком тихие, слишком спокойные, слишком... другие. Но я замер, глядя на эльфийку. Как вдруг... Она повернулась в мою сторону. Я не придумал ничего лучше, чем резко прыгнуть в кусты. Но план оказался ужасным, потому что я врезался лбом в ствол дерева, заставив её звонко рассмеяться. Я недовольно закатил глаза, потёр ушибленное место, но потом тоже невольно улыбнулся. И всё равно мне казалось, будто между нами была незримая связь, хоть мы и виделись почти впервые. Я хотел ближе узнать её. Сам не знаю, почему. Но от этой загадочной эльфийки шёл свет — не только снаружи, но и изнутри.— Ты следишь за мной? — спросила она, и в её голосе звучала мягкая насмешка. — Или это дерево так интересно?— Я? Нет, конечно! — я выпрямился, пытаясь принять достойный вид. — Это... Палка! Тут... Палка упала, а я её поднял. Вдруг дерево обиделось бы?— Таких странностей я ещё не слышала, — она улыбнулась. — Меня зовут Йели.— А я Зил, — выпалил я, чувствуя, как щёки заливаются румянцем. — Твои белые волосы... Блестят.— Э... Спасибо? — она удивлённо подняла бровь. — Твои тоже... Гладкие. Она усмехнулась, и внутри меня что-то ёкнуло. Я провёл рукой по своим вечно взлохмаченным чёрным прядям и смутился ещё больше.— Да, я знаю... То есть, догадывался, — забормотал я. — Я видел тебя раньше. Ты лечила того несносного эльфа, когда он сломал ногу. Это впечатляет.— Да, это была я, — она кивнула. — Кто-то же должен заниматься подобной работой. Все считают лечение травами бесполезным занятием.— Я не считаю, — сказал я, чувствуя, как слова сами срываются с языка. — Точнее, не настолько бесполезным, как... как те же насмешки над другими эльфами. Я слышал шутки Эйда. Ты... не воспринимай их близко к сердцу. К тому же, ему уже нет дела до... до всего в целом.— Я не обижаюсь, — она покачала головой, и прядь её белых волос упала на лицо. — И мне сказали о случившемся. Жалко Эйда, несмотря на его сложный характер. Это не его вина.— Ты считаешь, виноват я, что убил его? — спросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается.— Нет, — ответила она твёрдо. — Не ты.— А кто же тогда?— Это всё бессмысленные жестокие законы, — она села на сухое бревно, заскрипевшее под её небольшим весом. Почему я не мог отвести взгляд? Её спокойствие оно раздражало и притягивало одновременно. Я встал напротив неё и чуть наклонился, вновь невольно улыбнувшись и глядя в её невероятные мятные глаза.— Так ты... — я запнулся. — Немного необычная для нашего клана. Тяжело живётся такой... невинной?— Не тяжелее, чем тебе, — она посмотрела на меня, и в её взгляде не было осуждения. — Ты тоже не тиран, каким тебя хотят выставить. Не верь им и не вини себя в его смерти.— Ты... ты же веришь, что я не обманывал никого на испытании? — спросил я, и в моём голосе прозвучала такая тоска, что я сам испугался.— Верю, — она кивнула. — Все только и говорят, что он сам вонзил эту стрелу. Я тоже верю этой версии.— Что же, приятно слышать подобное, — я выдохнул, чувствуя, как тяжесть спадает с плеч. — Ты не такая скучная, какой кажешься. То есть... не это я имел в виду. — Я поняла тебя, не беспокойся, — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то тёплое, что заставило меня забыть обо всём на свете. — И тебе лучше идти, пока клан не опомнился. Всего доброго, Зил. Приятно было поговорить с кем-то, у кого внутри не только тьма.

Она ушла, помахав рукой, а я снова застыл, не отрывая взгляд от её уходящей фигуры. Белые волосы мелькнули между деревьями и исчезли. Тогда мне казалось, что мы никогда больше не увидимся. Меня отвлёк сигнал нашего клана — протяжный, низкий звук рога. Пора. Я побежал так быстро, как только мог, по дороге несколько раз упал в кусты, но не останавливался. В голове крутились её слова: «у кого внутри не только тьма».

Все уже сидели, ожидая начала. Я плюхнулся рядом с Енни, тяжело дыша. Напротив нас стояли эльфы, которые раньше были не из нашего клана. Там я увидел Йели и быстро отвернулся. Только это не помогло. Енни заметила мой взгляд и мои пылающие щёки. Она тяжело вздохнула, и в этом вздохе было всё: усталость, раздражение и сестринская забота.

— Я надеюсь, ты не общался с ней? — спросила сестра. — Она странная, как и другие новые эльфы.

— Я? — я попытался изобразить невинность. — Пф! Нет, разумеется! Я же и сам понимаю, что они... другого духа.

— Ага, так и поверила! — она прищурилась. — Ты смотрел на неё, как... как на яблоки, когда голодный.

— Но я не голодный, Енни, — возразил я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Значит, дело не в еде, — она покачала головой. — И это пугает даже больше.

Я промолчал. Что я мог сказать? Она была права. Дело было совсем не в еде. Церемония началась. Долмор вышел вперёд. Я невольно затаил дыхание, ожидая увидеть совсем скоро Луну. Раздался бас правителя.

— Спасибо, что пришли. Всем вам, — его голос разнёсся над поляной. — Это важная для нас всех ночь. Луна выберет мне замену, осветив того, кто достоин занять место Тёмного повелителя. Я буду помнить те моменты, когда командовал вами. Надеюсь, вы тоже не огорчены.

Раздались радостные крики и даже слёзы — кто-то действительно оплакивал уходящего правителя, кто-то просто радовался переменам. Но времени на тоску не было. Луна начала показываться из-за облаков, огромная, холодная, равнодушная, заливая поляну своим серебристым, призрачным светом. Долмор запел прощальную песню, и его голос, обычно такой резкий и властный, сейчас звучал глубже, печальнее.

О, Луна, в серебряной броне холодной,

Чей прицел беспощаден и точён.

Освети путь короны наследной и благородной,

Для того, кто в кромешной тьме пророчён.

О, Владычица! Дай силу избранному тобой,

Кто не дрогнет, приняв свой жребий слепой.

Чья рука не знает дрожи, а душа – пустота,

У кого вместо сердца кромешная тьма.

Эти слова пели все, голоса сливались в один мощный, завораживающий хор. Множество эльфов, от мала до велика, вторили правителю, и этот гул поднимался к небу, касаясь самой Луны. У меня мурашки побежали по коже — не от страха, а от этого невероятного, почти мистического единения. Я закрыл глаза и представил, что Эйд и Рох тоже здесь, с нами. Мы не были близки, но я знал их. Рох всегда придумывал интересные игры, мог рассмешить даже в самый мрачный день. Эйд рассказывал увлекательные истории, сидя у костра, и умел так захватывающе врать, что ему верили даже взрослые. Больше всего огорчало, что они были частью нашего клана — и могли стать отличными воинами, особенно Эйд с его расчётливой жестокостью. Но выжил я. И странное дело — в моём сердце не было полноценной вины.

Только её отголоски, слабые, как эхо в горах. Я никогда не испытывал настоящего сожаления — меня этому не учили. К тому же, я и сам был ребёнком, загнанным в угол чужими правилами. Что я мог изменить? И всё же что-то внутри подсказывало: так эльфы не живут. Это не моё место. Не наше.

Песня стихла. Последние ноты растаяли в холодном воздухе, и наступила тишина — такая густая, что в ушах зазвенело. Долмор повернулся к Луне и медленно поднял руки к ней. Облака расступились, будто по чьему-то приказу, и небесное светило засияло особенно ярко, ослепительно. Все взгляды устремились в небо. Вокруг стало светло, но холодно — этот свет не грел, он пронизывал насквозь, заглядывая в самую душу... Я перевёл взгляд туда, где сидела Йели. Она смотрела вокруг с каким-то странным выражением — не страхом, нет. Скорее, с тревогой. Предчувствием. Меня это насторожило, но я не мог оторваться от Луны. Голос Долмора прозвучал особенно грозно, разрезая тишину:

— Время пришло!

На каждого из нас упал лунный свет. Серебристые лучи скользили по лицам, по доспехам, по рукам, заставляя всех затаить дыхание. Но только кто-то один должен был засветиться ярче всех — тот, кого выберет Луна. Луч уже дошёл до Цения, начал сиять на нём, золотя его волосы, делая черты лица почти божественными. Я заворожённо смотрел на это, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и спокойное. Значит, Цений. Значит, так тому и быть. Но вдруг... Один из незнакомых мне эльфов встал под Луной. Я не знал его имени, не знал, откуда он. Он просто вышел вперёд, поднял руки к небу и запустил туда луч полупрозрачного света. Этот свет взметнулся ввысь, столкнулся с лунными лучами и, отразившись, упал прямо на него.

Его доспехи начали меняться. Медленно, неотвратимо, чёрный цвет уступал место белому, по металлу побежали золотые узоры, засияли, заискрились. Меч в его руке вспыхнул, став светлее, чище, будто сама Луна выковала его заново. Эльф улыбнулся. Поднял свой меч высоко над головой и устремил взгляд на Йели. Повисла тишина. Такая абсолютная, что, казалось, было слышно, как бьются сотни сердец. Эльф вышел вперёд и громко, так, чтобы слышали все, произнёс:

— Мы долго подчинялись тиранам, которые заполняли наши сердца жестокостью. Тёмный клан начал рушить сам себя, убивая своих же детей. Те, в ком ещё осталась доброта, переходите в новый клан — Светлый, где каждый имеет свою правду и право на долгую жизнь!

Сначала — тишина. А потом — крики. Радостные, отчаянные, полные надежды. Некоторые эльфы, которых я не знал, вышли вперёд и встали рядом с ним. Их доспехи тоже менялись, становясь белыми с золотыми узорами. Свет переливался на них, как живая вода, смывая тьму прошлого. Долмор смотрел на это, и его лицо темнело с каждой секундой. Он шагнул вперёд, схватил бунтаря за шею, сжал пальцы так, что тот закашлялся.

— Как ты посмел нарушить священный ритуал? — его голос гремел. — Мы приняли вас, ничтожных эльфов без клана и рода, а вы так нас отблагодарили? Кто ты такой?!

Йели вышла вперёд. Плавно, грациозно, как кошка, но в её мятных глазах горел холодный, решительный огонь.

— Это Джой, сын Арна и Лэйни, и мой брат, — её голос был тихим, но каждое слово отдавалось в груди. — Если Вы имеете что-то против, то Ваше сердце не имеет ничего светлого. И мне Вас искренне жаль. Отпустите его, иначе испытаете весь гнев нового клана.

Она подняла меч брата, прокрутила его над головой, и её собственные доспехи вспыхнули белым. В её руке появился посох — белоснежный, переливающийся, который на глазах менял форму, становясь то луком, то мечом, то светящимся шаром. Но Долмор лишь рассмеялся. Отшвырнул Джоя на землю, и тот глухо ударился спиной о камни. Йели подбежала к брату, упала на колени, судорожно ощупывая его лицо, плечи, руки. Эльф был жив — но унижен. Растоптан. Раздавлен весом чужой власти.

— Вы захотели внести смуту в клан, — Долмор усмехнулся. — Но у вас не вышло.

Джой присел, прислонившись спиной к сестре. Йели с ненавистью смотрела на нашего правителя, и в этом взгляде было столько боли, что у меня сердце сжалось. Её брат говорил тихо, но каждое слово врезалось в тишину, как нож в масло.— Вы считаете себя такими добряками? — его голос дрожал от гнева. — Тогда почему вы не цените жизни детей из клана? Вы бросили тело бедного Эйда диким волкам! Не дали его родителям оплакать сына и посадили их в темницу. За что? За "слабость"? Но что плохого в печали после потери сына? Этот поступок показывает вашу силу? Нет!

— Они все слабаки, — отрезал Долмор. — А нам нужны сильные воины. Вырастили бы достойного сына, и не пришлось бы оплакивать его.

— В каждом есть сила, — Йели поднялась, и её голос прозвучал твёрдо. — Но жестокость делает нас слабее. Вы все это чувствуете.

Эльфы в белых доспехах встали позади Йели и Джоя, выставив оружие вперёд. Их лица были решительны, в глазах горел тот самый свет, который я видел у Йели — свет надежды. Долмор нахмурился. Его лицо потемнело от ярости.

— Вы сами так решили, — он поднял руку. — Убейте их!

Сначала все Тёмные переглядывались, не решаясь. Но когда Цэний, стоявший рядом с дядей, крикнул команду, они по одному, как заведённые, напали на Светлых. Началась битва. Ветер усилился, завыл, закружил листву. Крики, лязг металла, вспышки магии — всё смешалось в один сплошной, оглушительный кошмар. Я стоял, не зная, что делать. Енни уже присоединилась к нашему клану, как и отец. Они вместе отбивались от ударов Светлых, и на их лицах — особенно на лице Енни — я видел странное, почти пугающее удовольствие.

Я увидел глаза Йели. Она была напугана — так же, как я. Мы переглянулись. В её мятных глазах плескалось столько всего, что я не мог прочитать. Страх. Боль. Надежда. И какой-то немой вопрос: «Ты с нами? Или ты такой же, как они?» Её взгляд будто говорил: «Ты знаешь, это неправильно. Ты не такой». Но я мог ослушаться. Не мог пойти против клана. Иначе поплатился бы жизнью.

Но именно тогда во мне что-то изменилось. Что может сделать один эльфёнок, который только начал становиться взрослым? Я взглядом указал Йели, что не могу предать клан, и взял свой меч. Она печально кивнула — понимающе, прощающе — и пошла помогать раненым эльфам.

В этот момент на меня упал Светлый эльф. Он смотрел на меня широко раскрытыми, полными ужаса глазами — точно такими же, как у Эйда в тот последний миг. Я замер, глядя на него, не в силах поднять меч. Внутри всё кипело, разрывалось на части. Я не мог. Не мог убить его. Но стрела, просвистевшая над ухом, решила всё за меня. Эльф дёрнулся и затих. Я обернулся. Енни стояла в двух шагах, сжимая лук, и на её губах играла улыбка.

— Весело тут, правда, братец? — спросила она.

— Что именно? — я с трудом выдавил слова. — Смерти?

— Это наш первый бой, который мне уже очень нравится, — она подошла ближе, и в её глазах горел странный огонь. — Я чувствую себя важной частью клана.

— Если это так, то тебе стоит пересмотреть свои взгляды на... на всё! — вырвалось у меня.

Я вырвал руку и побежал, не разбирая дороги, ища глазами одно-единственное белое пятно в этом кровавом месиве. И не нашёл. Я уже собирался возвращаться на поляну, когда услышал шаги. Тяжёлые, уверенные, чужие. Из-за деревьев вышел он. Мэйн.

Я узнал его сразу — высокий, с длинными чёрными волосами, которые он носил распущенными, и рыжими глазами, горевшими в темноте, как угли. За ним шли ещё несколько эльфов в чёрных плащах с капюшонами, скрывающими лица. Они двигались бесшумно, как тени, и от них веяло холодом.

Мэйн остановился в двух шагах, окинул меня взглядом с головы до ног и усмехнулся. Усмешка у него была нехорошая — такая, от которой по спине бежали мурашки. Голос его звучал низко, вкрадчиво, как шорох змеи в траве.

— Зил, сын Тейнмора, — произнёс он. — А я тебя помню. Тот мальчишка, который убил медведя и своих соперников заодно. Неплохо для начала.

Я молчал, сжимая меч. Что ему нужно?

— Расслабься, — он усмехнулся, увидев моё лицо. — Я не собираюсь тебя убивать. Пока. Просто хотел посмотреть на тебя поближе. На того, кто пережил сегодняшнюю бойню. О ком все говорят.

Он обошёл меня по кругу, и я чувствовал его взгляд на своей спине — липкий, тяжёлый, неприятный.

— Знаешь, что я думаю? — он остановился напротив. — Ты мог бы стать неплохим воином. Если не дашь слабину. Жалость — это болезнь, Зил. От неё надо лечиться. Или вырезать.

Я сжал кулаки, но промолчал. Мэйн заглянул мне в глаза своими рыжими, горящими глазами.

— Твой отец — сильный эльф, — продолжал Мэйн. — Но он слишком... правильный. Слишком честный. А в нашем клане честность — это роскошь, которую не все могут себе позволить. А ты... ты мне нравишься. В тебе есть что-то. Злость. Голод. Желание выжить любой ценой.

Он хлопнул меня по плечу — несильно, но от этого жеста мне стало тошно.

— Если надумаешь стать настоящим воином — приходи, — он развернулся. — Я научу тебя тому, чему отец не научит. Как выживать. Как побеждать. Как не чувствовать боли, когда убиваешь.

Он ушёл, не дожидаясь ответа. Его спутники бесшумно скользнули за ним, растворяясь в темноте. Я стоял, глядя им вслед, и чувствовал, как внутри закипает что-то горькое. Мэйн. Я знал о нём только слухи. Говорили, он не знал жалости и не слышал о ней. Будто он продал душу тьме за силу. Говорили, он не знает пощады ни к врагам, ни к друзьям, ни к семье.

И вот теперь он звал меня к себе. Я посмотрел на свои руки. Руки, которые недавно убили. И почувствовал, как внутри что-то шевельнулось. Страх? Или... интерес? Я тряхнул головой, отгоняя мысли, и побежал на поляну. Мэйн подождёт. А Луна — нет.

Йели. Я нашёл её. Она сражалась рядом с Джоем, они прикрывали друг друга, ранили наших, но не убивали. Даже в этом аду они оставались Светлыми. Я подбежал к ним, отбиваясь от наседавших Тёмных. Своих Тёмных. Джой хотел напасть на меня, но Йели остановила его, заслонив меня своей хрупкой рукой.

— Он с нами, Джой, — сказала она. — Зил, тебе опасно здесь находиться.

— Да, но я не хочу прятаться, — ответил я, чувствуя, как сердце колотится в груди. — Вам не помешает помощь.

Она улыбнулась. Той самой тёплой улыбкой, от которой у меня внутри всё растаяло. Но тут... К нам выскочили двое. Долмор и Цений. Первый схватил Йели, второй — Джоя. Йели успела бросить мне под ноги луч света, отбросив меня в сторону. Я не почувствовал боли, но внутри всё оборвалось. Долмор рассмеялся. А сзади послышались быстрые шаги. Енни.

— Зил, сын Тейнмора и Найрос... — голос Долмора звучал торжествующе. — Вот мы и снова друг перед другом. Я предлагаю тебе сделку. Ты убьёшь бунтарку лично, выказав покорность перед кланом, а я повышу вашего отца и вы больше не будете голодать. Твои руки и так уже... По локоть в крови, а у меня образ милостивого повелителя.

Он бросил мне свой меч. Я поймал его на лету, сжал рукоять так, что побелели костяшки. Меч холодил ладонь. Тяжёлый. Чужой. Смертоносный. Убить Йели — значит убить ту часть себя, что ещё верила в свет. Убить ту, кто сказала мне: «У тебя внутри не только тьма». Убить единственное светлое пятно в этом мире жестокости и лжи.

Но если откажусь... Если я откажусь исполнить приказ повелителя... Открыто взбунтую. Кто погибнет первым? Мама, отец или Енни? Я посмотрел на Енни. Она стояла за моей спиной, и в её голубых глазах не было страха. Только ожидание. Она знала, что я выберу. Знала, что этот выбор будет не в её пользу. Ответ был очевиден. Сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках, заглушая крики битвы.

Капли пота выступили на лбу, щипали глаза, смешиваясь с пылью и пеплом. Меч в моей руке казался невесомым и в то же время неподъёмно тяжёлым. Я смотрел на Йели. Она смотрела на меня. В её мятных глазах не было мольбы. Не было страха. Только понимание. И... принятие любого моего решения.

## Глава 4

Я протяжно выдохнул. Весь воздух, что я сдерживал в груди, вышел разом, оставив после себя только гулкую пустоту. Меч в моей руке казался чужим, тяжёлым, будто выкованным не из стали, а из моих собственных страхов. Я шагнул вперёд. К Йели.

Она стояла в двух шагах от меня, и в свете факелов, пляшущем на её белоснежных волосах, она казалась нереальной. Призраком. Сном, который вот-вот растает с первыми лучами солнца. Долмор замер у неё за спиной, как хищник, готовый в любой миг вонзить когти в беззащитную жертву.

Я остановился перед ней. Вблизи она была ещё прекраснее. Её мятные глаза, обычно такие тёплые, сейчас были полны страха. Но не передо мной. Она боялась его. Того, кто стоял сзади. А потом она улыбнулась.

Это была улыбка, от которой у меня внутри всё перевернулось. Тихая, светлая, как весенний ручей. От неё по коже побежали мурашки, а сердце забилось где-то в горле. Её сияние, мягкое, почти невесомое, окутало меня, и на миг мне показалось, что нет больше ни боли, ни страха, ни этого проклятого мира. Есть только она.

— Сделай это, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, как шелест листвы. — Ты больше не будешь ни в чём нуждаться. Твоя семья заслужила это. Ты заслужил.

В её голосе не было мольбы. Не было страха. Только принятие. Я опустился на одно колено. Прямо перед ней. В грязь, смешанную с кровью и пеплом этой бесконечной ночи. Я смотрел на неё снизу вверх, в эти мятные озёра, и чувствовал, как внутри всё разрывается на части.

Убить её? Такую? Которая спасла меня одной лишь улыбкой в тот момент, когда я тонул в отчаянии? Которая поверила в меня, когда я сам в себя не верил? Нет. Я не мог. И она это знала. Я видел это в её глазах — ту бездонную, всепрощающую веру, от которой у меня самого наворачивались слёзы.

Я протянул руку и осторожно, почти невесомо, поправил прядь её белых волос, упавшую на лицо. Убрал её за ухо, коснувшись кончиками пальцев холодной, бледной кожи. Она вздрогнула. Всего на миг.

— В таких красивых доспехах нельзя погибать, — я подмигнул ей. — Не сейчас.

А потом рванул в сторону и с размаху ударил Долмора по ноге. Бывший правитель взвыл от неожиданности и боли, выпустил Йели и рухнул на землю, схватившись за ушибленное место. Йели не растерялась ни на секунду. Её руки взметнулись вверх, и из них вырвался ослепительный луч света, ударивший прямо в Цэния. Тот пошатнулся, закрывая лицо, а Джой, воспользовавшись моментом, вырвался из захвата и кубарем перекатился к нам. Долмор поднялся. Его лицо, искажённое яростью, было страшным. Глаза горели ненавистью.

— Ты сделал выбор, — прошипел он. — Убейте предателя!

И в этот момент рядом со мной возникла Енни. Она схватила меня за руку — резко, больно, но я даже не поморщился. Её пальцы впились в мою кожу, оставляя синяки, а голова опустилась на моё плечо. На миг — всего на миг — она прижалась ко мне, и я почувствовал, как дрожит её тело. А потом она выпрямила спину, натянула тетиву и выстрелила.

Прямо в Долмора. В ту же рану, что я только что оставил на его ноге. Он закричал. Заорал так, что у меня заложило уши. Рухнул на колени, сжимая ногу, и его крик эхом разнёсся по всей поляне.

— Я никому не дам в обиду семью, — её голос был холоден, как лёд, — даже если мой брат сбился с пути. Скажите спасибо, что стрела не отравлена, чего не скажешь о Вашей душе.

Она повернулась ко мне. Её глаза — эти голубые льдинки — смотрели на меня в упор. В них не было тепла. Только холодная, расчётливая злость. Она прошипела мне в ухо, и каждое слово врезалось в память, как клеймо:

— Мы потом поговорим. Я тебя спасла только потому, что ты мой брат, который помог мне выжить. Пора выбирать одну сторону.

Она с презрением посмотрела на Йели. Та не отвела взгляд. Они смотрели друг на друга — две эльфийки, два мира, две правды, и между ними был я. Разорванный пополам, как лист. Джой схватил свою сестру за руку, и они побежали. Их белые силуэты мелькнули между деревьями и исчезли в темноте. Енни потянула меня за собой, и я почувствовал, как мой плащ с треском разрывается пополам. Прямо как я сам. Долмор закричал. Это был не просто крик — это был вопль чистой, животной ярости. Он запустил в сторону Йели сгусток тёмной энергии, но она уже скрылась из виду. Только свет ещё мерцал там, в глубине леса. Свет, который шёл изнутри. Который был ею самой. Я смотрел туда и знал: мы ещё увидимся. Я буду ждать. Сколько понадобится.

Бой не затихал. Крики, лязг оружия, шипение магии — всё смешалось в один сплошной, невыносимый гул. Мы с Енни перепрыгнули через чёрную энергию, брошенную нам под ноги, и упали в разные стороны. Я вскочил, отбежал к дереву, прижался спиной к шершавому стволу, пытаясь отдышаться. Нога ныла — сказывался удар, полученный в схватке. А потом передо мной вырос он. Долмор. Его седые волосы развевались на ветру, борода была в крови, а зелёные глаза горели таким бешенством, что мне стало холодно.

— Ты предал клан ради белобрысой, — его голос сочился ядом. — Это так тебя учили подчиняться старшим? Я, как повелитель...

— А ничего, что Вы теперь не повелитель?

Голос прозвучал откуда-то сбоку. Я повернул голову и увидел его. Эльф. Примерно моего возраста, чуть выше, с длинными белыми волосами, развевающимися на ветру, и глазами цвета янтаря. Он стоял, сжимая меч в руках, и смотрел на Долмора с такой ненавистью, что я невольно поёжился. Меч он держал неумело — было видно, что это не его оружие. Но в его взгляде не было страха. Только холодная, расчётливая решимость.

— О, Зандр, ты ли это? — Долмор усмехнулся, но в его зелёных глазах мелькнула тень беспокойства. — Почему такой хмурый? Твои родители более вежливые. Где они?

— Да, были такими. Их больше нет, — голос Зандра звучал твёрдо. Слишком твёрдо для того, кто только что потерял всё. — Это всё Мэйн "постарался". А из-за чего? Потому что они стали менее "послушными"? Как предсказуемо!

В его янтарных глазах горел огонь — тот самый, что не даёт сдаться даже в самом безнадёжном бою. Долмор ухмыльнулся. Даже сейчас, раненый, злой, он не мог не оценить эту дерзость.

— Не твоё дело, невоспитанный эльфёнок.

— Так вот как с бывшими "друзьями" обращаются, — Зандр не опускал меч, — как только они отказываются убивать ради забавы?

— Ты даже меч держать не умеешь.

— Но зато я умею! — крикнул я.

Я рванул вперёд, пока они говорили. Подпрыгнул, ударил Долмора ногами в грудь, выбивая из равновесия, и схватил свой меч. Приземлился, развернулся, готовый защищаться. И в этот момент раздался голос отца. Он стоял в тени дерева, весь в крови, но прямой, как стрела. Его голубые глаза смотрели на нас — на меня, на Долмора, на Зандра. И в них было что-то, чего я никогда не видел раньше. Усталость? Сожаление?

— Долмор, — сказал он, и голос его звучал ровно, без привычной жёсткости, — Зандр прав. Твой срок истёк, и не стоит разжигать бурю в весьма невыгодном положении. Что будет, если другие эльфы взбунтуются? Пусть Светлые скроются, а мы восстановим силы. Они вернутся, я уверен в этом.

Он шагнул вперёд, вставая между мной и Зандром. Заслоняя нас. Отгораживая от Долмора и его гнева.

Долмор усмехнулся. Криво, зло.

— Твою семью ждёт наказание за предательство мальчишки, — он вытер кровь с ноги. — Не думай, что вы победили. Но я не вижу смысла тратить время на нескольких детей, не представляющих реальной угрозы.

Он опёрся на Цения и, прихрамывая, пошёл прочь. Цений оглянулся на меня. В его взгляде было что-то странное. Любопытство? Интерес? Я почувствовал, что мы ещё встретимся. И что эта встреча изменит всё. Зандр проводил их взглядом. Его глаза потухли, огонь в них погас, сменившись той самой пустотой, которую я так хорошо знал. Пустотой потери. Мы с Енни переглянулись.

— Он... правда убил твою семью? — спросил я, а потом продолжил. — Я видел Мэйна. Он шёл куда-то с несколькими эльфами.

— Это так подло — убивать своих, — Енни скрестила руки на груди. — Но ещё меньше я понимаю общение с теми, кто предал свою часть клана ради... другой, "светлой".

Она смерила меня презрительным взглядом. Я пожал плечами. Что я мог ответить? Что свет манил меня? Что я задыхался в этой тьме? Она бы не поняла.

— Да, это правда, — Зандр опустил меч. — А раньше мои родители выполняли все указания Долмора. Кроме самых мерзких. Когда отец отказался убить эльфёнка, который не поклонился этому тирану при большой толпе, он отправил Мэйна убить их. Сам не захотел показать своё истинное лицо.

Отец шагнул вперёд. Встал напротив меня. Его голубые глаза горели, но в них не было злобы. Только ледяное, холодное разочарование.

— Начинается самый опасный период жизни, — сказал он. — Теперь еды станет меньше, и все нас будут осуждать. Всё из-за тебя, Зил. Я думал, ты станешь неплохим оружием в клане, но снова ошибся. — он помолчал. — Я больше не верю в вас. Ты не мой сын.

Он ушёл. Просто развернулся и исчез, унося с собой свой меч и свою ледяную пустоту. А я смотрел ему вслед и думал: пусть. Пусть думает, что отказался от меня. Но кровь не смыть. Она течёт в моих жилах, и я всегда буду его сыном, даже если он никогда этого не признает. Только теперь это перестало меня ранить. Я привык. Сестра пошла за отцом, не сказав ни слова. Зандр неловко улыбнулся, потирая затылок. Я повернулся к нему, чувствуя, как тяжесть этого дня давит на плечи.

— Ты неплохо проявил себя, — сказал я. — Благодарю тебя.

— Что ж, я тоже пойду, — он убрал меч в ножны. — Считай, что я помог из ненависти к сомнительной власти.

— Спасибо за помощь, — я протянул руку. — Я Зил. И теперь я твой должник.

— Да, я слышал твоё имя, — Зандр пожал мою руку. Его ладонь была ледяной, как сердца предателей, как та пустота, что осталась после смерти его родителей в душе этого молодого эльфа. — А я Зандр. И я не люблю должников. Ты мне ничего не должен — но если решишь бороться, зови. У меня с ними... личные счёты.

Он ушёл. Растворился в темноте, как тень, которой никогда и не было. Вокруг меня всегда было много эльфов, но я остался один. Снова.

Двадцать лет. Двадцать лет я жил в этом аду. Двадцать лет я черствел день ото дня, как хлеб, оставленный на ветру. Мне исполнилось всего триста двадцать лет, а я чувствовал себя древним стариком.

Худшее время. Каждый ужин мы сидели за скудным столом в гробовой тишине. Я жевал сухой хлеб, опустив глаза в пол, боясь встретиться взглядом с кем-либо. Енни молча рвала зубами жёсткое, горькое мясо оленя, которого мы убили в лесу. Охота на оленя была безумной затеей — эти звери быстры как ветер, опасны как сама смерть. Но голод не спрашивает, голод приказывает...

Мама пыталась разрядить обстановку. Рассказывала истории с полей — как ветер распустил её тёмную косу, и все обернулись. Как она напоила водой маленького эльфёнка, который чуть не упал в обморок от жары. Её голос звучал тихо, виновато, будто она просила прощения за то, что пытается внести хоть каплю света в эту удобную тьму.

Отец не выдержал. Он вскочил, ударив кулаком по столу так, что посуда подпрыгнула. Его глаза горели, голос гремел.

— В моём доме мы не будем говорить про милосердие, всем понятно? — он обвёл нас взглядом. — Или повторить для особо... "Жалостливых"?

Я тоже вскочил. Не помня себя, не думая о последствиях. Просто встал и хлопнул ладонями по столу, уставившись на него своими серыми глазами. Все замерли. Даже Енни застыла с куском мяса в руке.

— Это не твой дом, а семейный. — голос мой сорвался. — И ты не будешь угрожать нам больше.

Он опешил. Всего на миг. А потом его лицо исказила жуткая ярость.

— Как ты смеешь, наглец? — он шагнул ко мне. — У тебя ничего нет, ты ничего не добился сам! Когда будешь стоить моего внимания, мы поговорим!

— Полагаю, разговор так и не состоится, — я не опустил взгляд. — Ты же меня ненавидишь. Так и жуй это мясо молча. Смотри, не подавись своим эгоизмом.

Я развернулся и ушёл наверх. Не слышал, что было дальше. Не хотел слышать. Я просто лёг на холодный пол своей комнаты и смотрел в потолок, чувствуя, как внутри закипает что-то горькое, обжигающее. Никто не пришёл. Никто не спросил, как я. Зачем? Я же просто глупый эльфёнок, не заслуживший уважения. Никто. Пустое место. Енни в тот момент исполнилось триста лет. Она прошла испытание. Я стоял в толпе и смотрел, как она убивает волка одним ударом. Как убивает двух своих соперниц, даже не моргнув глазом. Тех самых, с кем играла когда-то в детстве. Тех, кто смеялся вместе с ней. Она даже не вздрогнула.

А когда увидела меня в толпе, её лицо исказилось злостью. Она грубо оттолкнула какого-то эльфа, пытавшегося её поздравить, и тот полетел в грязь, не понимая, за что. Я отвернулся, чтобы больше не видеть этого. Только слышал её шёпот за спиной. И не спеша ушёл.

Все эти двадцать лет мы почти не разговаривали. Я уходил из дома при первой возможности, бродил по лесам, сидел у реки, думал о ней. О той, чей свет манил меня даже сквозь самую густую тьму. В ком было что-то невероятно притягательное, и я не мог понять, что. О той, чья улыбка могла вернуть уверенность одним своим существованием. О Йели.

Тёплая ночь окутала лес своим мягким, бархатным покрывалом. Звёзды горели ярко, рассыпаясь по небу миллионами искр. Я сидел под старым дубом, прислонившись спиной к шершавому стволу, и смотрел вверх.

А потом среди деревьев мелькнул белый силуэт. Я замер. Сердце пропустило удар. Она.

Йели села рядом со мной, поправив своё белоснежное платье, и тоже подняла глаза к небу. Мы молчали. Нам не нужны были слова. Мы понимали друг друга без них. Каждую ночь, все эти двадцать лет, мы встречались здесь. Тайно. Спрятавшись от всего мира. И каждую ночь я ждал этого момента, как ждут рассвета после самой долгой, самой тёмной ночи. Она указала на звёзды. Её голос, тихий и мелодичный, разорвал тишину.

— Некоторые говорят, словно после гибели воины попадают в Верхнее и наблюдают за нами, становясь звёздами и образуя новые созвездия, — она повернулась ко мне. — Но я не верю, что на этом связь с живыми обрывается. Для меня мотыльки являются проводниками душ, которые провожают эльфов в Верхнее, а потом перерождаются. — она помолчала. — А во что веришь ты?

Я долго молчал. Смотрел на звёзды, на её профиль, освещённый лунным светом, и думал.

— Наша семья никогда о таком не говорит, — ответил я наконец. — Эйд тоже как-то упоминал Верхнее, но меня это слово не волновало тогда. — я помолчал. — А ты... Ты такая... Такая другая. Енни одного возраста с тобой, но ты на неё совершенно не похожа.

— Это так плохо? — в её голосе не было обиды, только тихое любопытство.

— Наоборот хорошо, — я покачал головой. — Но сестра против нашего общения. Она считает вас предателями.

— А ты тоже считаешь, что мы вас предали, Зил? — она посмотрела мне в глаза.

— Нет, — ответил я твёрдо. — Ты спасла меня. Моя жизнь стала сложнее, но я понял, что хочу идти к свету, даже если за это получу новые шрамы. — я отвернулся. — Только тебе лучше прекратить общение со мной. Я не смогу дать тебе ничего хорошего. Ты прекрасна как мотылёк, а я жёсткий как меч, который боится... оборвать твои хрупкие крылья.

Я замолчал. Мне было неловко. Непривычно говорить о чувствах, о красоте, о чём-то, кроме выживания и боли. Но с ней было легко. Она умела слушать. Умела услышать. Йели взяла мою руку в свои ладони. Её пальцы были прохладными, но от них исходило тепло, которого я не знал никогда.

— Я не боюсь тьмы, — сказала она тихо, — потому что выбралась из неё и больше не вернусь туда. Мы должны свергнуть власть, Зил, как бы сложно это ни звучало.

— Я понимаю, — я сжал её руку. Крепко, но не больно. Вложил в это пожатие всё, что чувствовал — всю свою верность, всю свою надежду. — Но нельзя принимать такие решения так быстро. Мы что-нибудь придумаем, обещаю.

Йели положила голову мне на плечо. Её волосы пахли весенними цветами и чем-то ещё, неуловимым, тонким. Мы сидели так долго. Смотрели на звёзды, слушали, как где-то вдалеке перекликаются ночные птицы. А потом на мою грудь опустился светлячок. Маленький, тёплый, он светился в темноте, как крошечная звёздочка. Йели улыбнулась. Осторожно коснулась его пальцем, и он раскрыл крылья, но не улетел. Просто сидел и светил, освещая нас обоих.

— Он чувствует свет в твоём сердце, — прошептала она, — как и я. Ты не такой, как они. Ты — воин за добро. Я видела, как тяжело тебе далось решение лишить жизни Эйда, как ты страдал из-за этого, хоть и не показывал своей вины. Это съедало тебя изнутри.

— Иногда он снится мне, — признался я, чувствуя, как слова вырываются сами собой. — Эйд насмехается надо мной, будто я уже проиграл. Йели, я не должен был...

Она приложила палец к губам. Я замолчал, смотря на её бледную руку.

— Что сделано, то решено не нами, — сказала она. — Тебе не за что корить себя, ещё совсем ребёнка.

— Возможно, — я вздохнул. — Но Эйд... Он был таким же, как я. Только... мне повезло, а ему — нет.

— Если бы ты не забрал его жизнь тогда, он отнял бы твою, — её голос был твёрдым. — Здесь не было морального выбора. Не в тот момент. У тебя не было никакого выбора. И ты это знаешь.

Её слова лились бальзамом на израненную душу. Я перестал казаться себе чудовищем на время. Она была права — тогда, в тот момент, я не мог поступить иначе. И это освобождало. Пусть не полностью, но хотя бы чуть-чуть. Мы разошлись только тогда, когда первые лучи солнца начали золотить горизонт. Я запрыгнул в окно своей комнаты, рухнул на кровать и накрылся одеялом с головой. Сердце колотилось где-то в горле, на губах блуждала глупая улыбка.

— Ты сейчас же скажешь, где был, — раздался голос над ухом, — или я задушу тебя твоим же одеялом.

Я отдёрнул плед. Енни сидела надо мной, скрестив руки на груди, и смотрела с таким выражением, будто поймала вора на месте преступления.

— Я не понимаю, о чём ты, — попытался обмануть сестру я. — Просто... пить хотел, вот и спустился. Не буду же я тебя будить из-за этого. Или ты хочешь следить за каждым моим шагом?

— Попытка не засчитана, — она покачала головой. — Если ты и дальше будешь сбегать, я лично закрою тебя в темнице! Ну или подставлю тебя перед Долмором, и он сделает это за меня.