# Где ты спишь теперь?

Илона Партас

Книга о потере, с которой невозможно смириться, но с которой приходится жить. Отец, потерявший своего маленького сына, возвращается к воспоминаниям, боли и любви, чтобы найти смысл в том, что кажется бессмысленным.

«Где ты спишь теперь?» — не только история одной трагедии. Это искренний, обнажённый до костей разговор с теми, кто тоже когда-то потерял — кого-то, что-то, себя. Эта книга — для тех, кто не хочет забывать.

> Прежнее счастье действительно невозможно вернуть, потому что оно принадлежит тому времени, когда мы ещё не сталкивались с такими испытаниями, оно ушло навсегда, вместе с той жизнью, в которой мы еще не знали этой боли. Но это не означает, что мы не сможем быть счастливы снова — просто это будет другое счастье, построенное на другом опыте, на той глубокой любви и преодолении, которые у нас теперь есть. Потому что боль, пройденная с любовью, перестает быть только болью. Она становится глубиной. И с этой глубиной мы начинаем видеть иначе, жить иначе, любить иначе. Уже не как прежде — но, может быть, даже сильнее.

> И. Партас

## 1. Когда боль — всё, что осталось

Ком в горле причиняет мне почти невыносимую физическую боль. Это ощущение, словно что-то давит изнутри, сжимает грудь, не давая возможности выдохнуть и освободиться. Будто внутри застрял камень — тяжёлый, неловкий, неподъемный. Я словно живу с куском немоты в груди, не способным ни расколоться, ни раствориться.

Я бы хотел выплакать его, позволить слезам унести хотя бы частичку этого мучительного груза, но внутри меня не осталось ни одной капли — все слезы были выплаканы раньше, в моменты бесконечных потерь и страданий.

И это истощение, опустошение делает меня старше своих лет. Я чувствую себя глубоким стариком, словно прожил целую жизнь, даже несмотря на мою молодость. Кажется, что каждый пережитый день оставляет на мне невидимые морщины, делает сердце тяжелее.

Иногда я думаю, что душа стареет быстрее тела. Что годы измеряются не календарями, а ударами боли. А у меня их было слишком много. Слишком часто. Слишком рано. Я не заметил, как перестал быть молодым — не внешне, а изнутри, там, где когда-то жила вера в завтрашний день.

Бывают моменты, когда я смотрю в зеркало и не узнаю себя. Не из-за внешности — она почти не изменилась, — а потому что глаза мои стали другими. В них теперь живёт тишина, которой раньше не было. Не покой — именно тишина, полная непроговоренного. Как в доме, где кто-то только что ушёл. Где остались вещи, запах, но уже нет дыхания. Это не тишина мира — это тишина утраты. Она не обволакивает, не лечит, а держит за горло, как недосказанная фраза, как молитва, застрявшая между «пожалуйста» и «прости».

Иногда я задумываюсь, как можно пройти ещё такой долгий путь, если впереди, возможно, полвека жизни. Мысль о том, чтобы дожить до старости, представляется мне неподъемной, почти нереальной. Жить, когда каждый день кажется бременем, — это испытание, которое кажется бесконечным. С каждым прожитым часом, с каждым днём мне кажется, что выдерживать дальше становится всё труднее, что силы уходят, как песок сквозь пальцы. Как найти в себе силы, как вынести эту бесконечную тяжесть — я не знаю ответа.

Иногда кажется, что я просто доживаю, а не живу. Что каждый день — это не жизнь, а обязанность перед тем, кто ушёл. Словно я живу вместо него, но без права радоваться.

Иногда мне кажется, что я стал двигаться сквозь время, как сквозь вязкий, густой воздух — будто каждое движение требует усилия. Как будто само время стало болотом, из которого не вытащить ног, не шагаю, а просто двигаюсь по инерции, потому что остановиться страшно. Страшно, что за этой остановкой может больше ничего не быть.

В такие моменты я чувствую, будто тону, но продолжаю делать вид, что плыву. И никто не видит, что под поверхностью я уже не держусь — я просто не позволяю себе утонуть.

Единственное, чего я по-настоящему хочу, — это снова почувствовать вкус жизни. Я хочу вернуться в то время, когда каждый день был наполнен светом, когда существовало что-то, что приносило радость, когда жизнь была чем-то естественным и простым, а не постоянной борьбой за дыхание.

Я скучаю по себе — по тому, кем я был, когда смеялся без оглядки. Когда мог услышать детский смех и не замирать от боли. Когда мог строить планы, не боясь, что всё разрушится снова.

Я хочу хотя бы на мгновение забыть, каково это — просыпаться и первым делом вспоминать, что его больше нет.

Я хочу снова почувствовать её, ту самую жизнь, которой жил до того, как всё изменилось, до того, как не стало моего сына.

Я не жду, что боль исчезнет — она уже стала частью меня, но я хочу, чтобы она перестала быть всем моим миром. Хочу снова ощутить, что, помимо неё, в этом мире есть место и для надежды, и для тепла, и для любви.

Может быть, однажды я научусь не сдерживать дыхание в тишине, не замирать от боли при виде детской улыбки на улице. Может быть, придёт момент, когда я смогу говорить о нём — не только сквозь слёзы, но и с благодарностью за то, что он был.

Не как о ране — а как о звезде, которая светит даже после того, как потухла. Потому что его любовь — это не то, что умирает. Она живёт в том, как я смотрю на мир. В том, как я держу чью-то руку. В том, как я хочу быть живым, даже если не знаю, как.

И всё же я здесь.

Не чтобы забыть. А чтобы снова жить.


## 2. Тень на пороге

В начале 2023 года я был по-настоящему счастлив.

Не просто счастлив — торжествующе, безоговорочно, до дрожи. Это было нечто большее, чем радость. Это был триумф — победа над годами боли, над одиночеством, над тенью, которая слишком долго жила со мной под одной кожей.

Я не замечал её каждый день, но она была — в том, как я смотрел на людей, в том, как не верил в чужое «я рядом», в том, как всегда ждал подвоха. И вдруг — её не стало. Я выдохнул и впервые не испугался вдоха.

Я просыпался по утрам с чувством, будто наконец нашёл дорогу домой. Мир оставался прежним, но я в нём — уже нет. Я был наполнен. Наверное, впервые за всю жизнь.

Мы встретили Новый год в Милане. Я — и она. Женщина, благодаря которой я остался жив. Та, что видела меня настоящего, не пугалась моих ран, не отводила взгляда, когда мне было хуже всего. Та, что всегда была сильнее меня — и не делала из этого оружие.

Она была старше меня. Не настолько, чтобы кто-то открыто спрашивал, но ровно настолько, чтобы все вокруг пытались угадать, кто кого выбрал. А мы просто выбрали — быть.

Три месяца. Всего три месяца мы были вместе — и не могли дышать друг без друга. Это было то редкое, почти невозможное счастье, в которое перестаёшь верить после определённого возраста.

У обоих за спиной были браки, дети, свои сражения. У меня — сын, ему тогда было шесть. У неё — двое: дочь и сын. Дочери двадцать, младшему сыну уже исполнилось шестнадцать.

Мы были не юными. Мы были взрослыми. Но когда встретились — всё началось сначала.

По всем законам мы не должны были терять головы. Но мы потеряли. И были в этом не глупы, а свободны.

Мы познакомились на званом ужине. Пожали руки — почти по-деловому, как взрослые, уставшие от новых знакомств. И в этом касании будто всё остановилось: время, воздух, шум. Мир словно выдохнул и замер. Я почувствовал, будто кто-то повернул ключ внутри грудной клетки.

Наши души узнали друг друга. Как будто были вместе когда-то — в другом времени, в другом теле — и теперь, спустя столетия, снова соединились. Я смотрел на неё и понимал: я уже знал это лицо, эту глубину, это молчание.

С того вечера мы не могли остановиться. Ни разговоры, ни прикосновения, ни молчание не насыщали, потому что это чувство проснулось сразу сильным, без разгона. Хотели ли мы понравиться? Конечно. Но ради этого не пришлось стараться. Мы просто совпали.

С ней было легко. Не безоблачно — но по-настоящему.

Хотя многие мужчины её боялись — она казалась неприступной, каменной, почти холодной. Я видел другое. Я видел женщину — уязвимую, мудрую, не прощающую фальши. Все видели женщину, скупую на эмоции, а я видел, как она рыдает над документалкой про пингвинов — потому что птенец потерялся и не может найти маму.

Однажды я услышал, как она поёт в ванной — тихо, невпопад, путая слова. До этого мне казалось, что она не умеет быть несобранной. А она вдруг стала девочкой — с мокрыми волосами, босыми ногами и голосом, дрожащим на высокой ноте. Я стоял за дверью и улыбался — так, как не умел раньше. В тот момент я понял: я дома.

Она была глыбой — но не от природы, а от необходимости. А я рядом с ней мог быть безумным, свободным, живым. Мы не строили масок, не играли в «хороших». Мы были.

Она была стратегией, я — тем, кто рвался в бой. Она — философ, я — хаос в чистом виде. Вместе мы не конфликтовали — мы дополняли, балансировали друг друга, как идеальные противовесы. И в этом несовпадении родилась любовь — глубокая, зрелая, осознанная. Не буря гормонов, а союз душ. Осознанный выбор.

Я стал её освобождением. Она — моей точкой опоры.

Мы решили пожениться. Купили дом. Решение не было спонтанным, хотя внешне могло показаться именно таким. Мы просто выбрали — осознанно, твёрдо. Выбрали любить. Выбрали быть рядом — не только когда легко, но и когда всё разваливается. Каждый день — новый выбор. Один и тот же.

И тогда всё было хорошо.

Мы нашли дом, о котором оба мечтали: не стены и не крышу, а пространство, где можно выдохнуть. Место, где ты — это ты. Где можно быть без опаски, без защиты, без тревоги. Где ты наконец на своём месте.

Мы завели собаку. Смеялись, когда она путалась под ногами и разрывала грядки в клочья, пока мы сажали тюльпаны в нашем первом общем саду. Пахло землёй, кофе и свежим деревом.

Мы не хотели общих детей — не потому, что не могли, а потому, что у нас уже было всё для счастья. Мы оба реализовались в родительстве и теперь были целыми, состоявшимися, счастливыми, исцелёнными.

Но у нас уже были дети, и мы приняли их — не как дополнение, а как часть любви.

Её сын — подросток, учился в элитной школе-интернате. Замкнутый, резкий, сдержанный. Не подпускал к себе, смотрел с подозрением. Он не нападал — он провоцировал. Проверял. Мог в лоб спросить: «Ты здесь надолго?» — как будто мы заключаем контракт.

Я кивал, будто знаю, на сколько хватит вечности. Не отвечал не потому, что был мудрым, а потому, что видел: за этими колючками не злость, а страх.

Однажды он бросил через плечо:

— Предыдущий был лучше.

Я рассмеялся — по-настоящему, искренне, без обиды.

— Да? И что же с ним случилось? Куда ты его дел?

С тех пор между нами стало легче. Не сразу, но он видел, что я не соревнуюсь и не стремлюсь «завоевать». Я видел в нём себя. И, кажется, он — во мне.

Со временем он начал открываться — осторожно, понемногу. Сначала упоминал тренировки. Потом — любимого писателя. Потом — ссору с другом. Он рассказывал, не глядя в глаза, будто невзначай. Но я знал: это было доверием. Я не стал тем, кто «правильный». Я стал тем, от кого не исходила опасность.

Мой сын жил с матерью. Маленький, но удивительно глубокий не по возрасту. Добрый, с чистым чувством справедливости. Он не стеснялся взрослых — говорил с ними на равных, не нагло, а как человек, знающий себе цену. Умел задавать вопросы, от которых взрослые терялись, и смеяться так, что у всех в комнате появлялась улыбка.

Она не любила чужих детей. Говорила об этом прямо, без кокетства. Но рядом с ним была другой. Никогда не делала вид, что «мать», но делала всё, чтобы он ни на секунду не почувствовал себя чужим. Она не старалась понравиться — просто была с ним искренней, а это для ребёнка дороже любых игр во взрослых.

Однажды он спросил:

— А ты когда-нибудь плакала при других людях?

Она замерла. Он сидел на полу, строил башню из кубиков и даже не смотрел на неё.

— Что? — переспросила она.

— Ну, ты же такая… сильная. С тобой вообще бывало что-то плохое?

Я рассмеялся — не из насмешки, а от того, как неловко растерялась эта великая женщина, которую не сгибали никакие взрослые.

Она помолчала пару секунд, потом сказала:

— Ну конечно бывало. У меня вот пылесос сломался на прошлой неделе. Я едва пережила.

И ушла на кухню.

А вечером я заметил, как она подложила ему в рюкзак пачку любимых наклеек, хотя днём говорила, что «ерунда вся эта, коллекционирование».

Это и был рай.

Не роскошь. Не вершины. Рай — это сажать тюльпаны с любимым человеком, когда солнце греет спину и тебе некуда спешить. Когда собака снова разрушает грядки с гордостью в глазах, будто спасает мир. Когда дети живы, здоровы, дерзят и шутят. Когда никто не идеален — но все свои.

Но даже рай не неподвижен.

Иногда я просыпался среди ночи и не понимал, что меня разбудило. Тишина становилась плотнее, воздух — медленнее. И где-то внутри тянуло прохладой. Ничего не происходило. Всё было в порядке.

И всё же я лежал с открытыми глазами и чувствовал: что-то слишком хорошо. Слишком спокойно. Слишком правильно.

В этой тишине возникал старый, почти забытый страх — тот, что жил со мной раньше, когда счастье всегда казалось ловушкой.

«А если всё это исчезнет?»

«А если я проснусь однажды — и не смогу найти их голоса, запахи, шаги?»

Я отгонял эти мысли — почти сердито:

«Ты просто не привык, что тебе хорошо. Это не предчувствие. Это остатки тревоги, в которой ты жил слишком долго».

Я гладил её по плечу, слушал, как за стеной вздыхает собака, и повторял:

«Ты дома. Всё хорошо. Всё останется. Всё будет».

И всё-таки замирал. На секунду.

Потому что где-то в глубине уже звучала та самая нота, которая появляется за мгновение до того, как музыка оборвётся.

Я не знал, что это уже началось.

## 3. Июнь

Июнь. Мы собирались провести лето в Тоскане — в самом сердце Италии, нашей с ней вечной любви, нашей общей слабости, нашей неизменной привязанности. Мы могли выбрать любую точку на карте мира. Перед нами были открыты все горизонты — от шумных мегаполисов до уединённых тропических островов. Но каждый раз, не сговариваясь, мы снова и снова выбирали Италию.

И в этот раз — Тоскану. С её холмами, тянущимися к горизонту, виноградниками, плывущими по склонам, как зелёные волны, кипарисовыми аллеями, которые почему-то напоминали мне детство. По утрам здесь пахло влажной землёй, тёплой пылью и скошенной травой — так, что хотелось стоять на веранде и просто дышать. В воздухе — сладкий оттенок спелых персиков, вдалеке стрекочут цикады — ровно, будто заведённые механизмы. Всё вокруг дышало покоем и каким-то летним согласием с жизнью.

А тихие вечера, когда жара наконец отступает и солнце медленно скатывается за холмы, были, пожалуй, самым любимым временем. Воздух становился мягким, тёплым, чуть пряным, словно в нём растворены травы. Виноградники окрашивались в янтарно-золотой, и всё вокруг будто замирало в ожидании ночи.

Если и есть рай на Земле — для меня он пахнет Тосканой.

Именно там, среди этих бесконечных залитых золотом холмов, я впервые оказался в седле — на прогулке верхом с её средней дочерью, которой тогда было двадцать. Это была не просто прогулка — это было моё личное столкновение с бездной. Потому что подо мной оказался не велосипед и не машина, а огромное существо весом в четыреста килограммов — лошадь, чья сила чувствовалась в каждом её шаге.

Мне казалось: если она захочет, то с лёгкостью сбросит меня, и в пыли останется только жалкая вмятина от моего страха.

Я изо всех сил пытался сохранить лицо — держал спину прямой, выражение бесстрашным, делал вид, будто абсолютно уверен в происходящем. Но внутри… внутри меня разрывала паника. Паника в чистом виде — пронзительная, почти детская.

Со стороны я, вероятно, выглядел так, будто не еду верхом, а пытаюсь слиться с лошадью — всеми конечностями обхватив её, прилипнув к ней, словно я не всадник, а странное существо, выросшее на её спине.

Она хохотала до слёз — искренне, звонко, заразительно. И даже моя паника временами отступала.

— Мама до смерти боится лошадей! — смеялась она. — Считает, что они страшно опасны! Даже не приближается — будто они её съедят на месте!

А я, с побелевшими пальцами, вцепившимися в поводья, с глазами, полными вопросов о силе лошадиного укуса, только кивал и отвечал:

— Действительно… Чего это она?

Именно в Тоскане я бегал с её младшим сыном наперегонки с холма. Мы мчались, как сбежавшие псы — дикие, счастливые, соревнующиеся не ради победы, а ради того, чтобы катиться вниз вместе, хохоча до боли в животе. В какой-то момент мы оба кубарем покатились по траве, потеряв управление, превратившись в клубок смеха и пыли.

Она увидела это — и, казалось бы, должна была взорваться. Закричать. Запретить. Но нет. Она просто посмотрела, как мы катимся вниз, и вздохнула с тем самым знакомым выражением — смесью ужаса и принятия.

Её голос не сорвался, она не ругалась — и именно в этом была её особая прелесть.

Я часто в шутку говорил, что она человек с хирургически удалённой нервной системой. А она, ухмыляясь, отвечала, что в прошлой жизни уже нанервничалась настолько, что ей хватит до конца времён.

Но у неё было другое оружие — не крик, не истерика, а её легендарные лекции о безопасности. Монологи длиной в вечность — монотонные, аргументированные, приправленные фактами, примерами, статистикой. Они выжигали желание рисковать лучше любого окрика.

Крик можно пропустить мимо ушей. А её спокойная, рассудительная речь проникала в мозг, как вода в трещины — неумолимо и навсегда.

И всё это — лошади, смех, падения, разговоры, свобода, вечера на веранде и наша любовь — было вплетено в эту тосканскую жизнь так, будто это и не жизнь вовсе, а сцена из глубокого, настоящего фильма, где на фоне золотых холмов разворачивается нечто большее, чем просто отпуск.

Своего родного сына я редко брал с собой в поездки. Казалось, он ещё слишком мал — всё равно ничего толком не поймёт, не запомнит, только забот прибавится. Всё откладывал на «потом», думал: ещё успеется.

Но в этот раз было иначе.

Ему недавно исполнилось семь — возраст промежуточный, когда детская наивность уже соседствует с первыми проблесками осознанности. Уже не малыш, но ещё и не большой.

И именно этим летом я решил: хватит ждать. Мы едем вместе.

Он был счастлив — просто от ожидания. Италия для него звучала как приключение. Он засыпал меня вопросами: будет ли море, правда ли, что пицца там вкуснее, куплю ли я ему сто пицц и можно ли будет не ложиться спать слишком рано.

Я отвечал: конечно куплю. Конечно можно.

Он чувствовал себя взрослым — только что окончил первый класс.

Мы с женой решили первыми отправиться в Тоскану — снять жильё, обустроиться, всё подготовить к приезду детей. Так было проще: до конца учебного года оставалось ещё пару недель, и мы хотели, чтобы по прибытии у них уже было тёплое, обжитое гнездо.

План был простой: мы едем вдвоём, обустраиваемся, я возвращаюсь за детьми и привожу их в готовый, уютный дом.

В последний день перед отъездом мы гуляли втроём — я, она и мой маленький сын. Он сыпал вопросами — скачущими, нелогичными, как умеют только дети.

Вдруг он серьёзно посмотрел на меня:

— Пап, а ты смог бы вырубить Майка Тайсона?

Жена рассмеялась. Я выдержал паузу и ответил:

— Конечно, сынок. Что такое Тайсон против меня? Я вон банку огурцов вчера сам открыл!

Жена рассмеялась ещё сильнее, а сын посмотрел на меня с благоговением. Для него я был больше, чем чемпион. Я был тем, кто может победить любого. Поднять машину. Поймать звезду. И открыть банку без посторонней помощи.

Мы шли вдоль берега залива — без спешки, будто пытались задержать время между «до» и «после». Спускались к воде по крутому, осыпающемуся склону. Я шёл впереди.

— Почему не я первый? — спросил сын.

— Если ты упадёшь на меня — я тебя поймаю. А если я упаду на тебя — раздавлю.

Он рассмеялся.

Я не знал, как часто потом буду возвращаться к этой фразе.

Берег был пуст. Ни птиц, ни крика чаек. Такая тишина, что звенело в голове. Небо — плотное, насыщенно-синее. Вода почти неподвижная.

И всё выглядело идеальным.

Но внутри меня уже жило странное щемящее чувство.

Я списывал его на волнение перед дорогой. Но оно было другим — вязким, чуть горьким. Не колотилось — тянуло. Как трясина.

Сын вдруг схватил меня за руку:

— Только не забудь меня взять, хорошо?

— Глупенький, я за тобой прилечу.

— Тогда не опоздай.

Я пообещал. И снова меня кольнуло горечью. Она вернулась без предупреждения, словно тихий сквозняк: проскользнула под рёбра. Что это со мной? Предчувствие? — мелькнула мысль, но я тут же отмахнулся. Глупости. Суеверия влияют только на тех, кто в них верит, — сказал я себе с привычной внутренней раздражённостью.

«Да возьми ты себя в руки, идиот!» — мысленно прикрикнул я на себя. — «Лето, природа, любимые рядом, впереди отпуск, чемоданы собраны, билеты куплены, даже собака “упакована”… Вечно тебе надо найти повод для тревоги, обязательно нарыть себе драму!» И с этим внутренним уколом иронии я отогнал дурные мысли, как отмахиваются от назойливых мух — резко, но с ощущением, что они всё равно где-то рядом: кружат, ждут подходящего момента.

Я думал — всё только начинается. А на самом деле… всё уже заканчивалось. Я не знал, что это наша последняя прогулка втроём. Я не знал, что вот это — конец. Я думал, что ещё вернусь, что у нас впереди всё лето. Я просто держал его за руку и обещал не опоздать.

Полёт прошёл идеально. Даже непривычно идеально: ни одного сбоя, ни задержки, ни раздражения. Чемоданы выехали первыми. Собака перенесла перелёт на удивление спокойно, будто и она знала — начинается нечто хорошее.

Тоскана встретила нас ласковым ветром, травяным перегаром и раскалённой тишиной. Солнце текло по склонам, как жидкое золото. Всё будто говорило: «Ты дома».

Дом оказался именно таким, каким мы его представляли: тёплый, с терракотовыми стенами, кривыми деревянными ставнями, которые скрипели от любого ветерка, с виноградной лозой, уже опутавшей часть веранды. Ничего роскошного — но в этом и была вся прелесть. Пространство, в которое входишь не как в новое, а как в своё.

Первые два дня мы занимались бытом. Развешивали одежду, прикручивали полки, ездили в ближайший город за вином, посудой и всякой ерундой, которая по непонятной причине кажется особенно нужной в первый день в новом доме. Собака обнюхала каждый сантиметр сада, с лаем влетала в траву и возвращалась вся в репейниках — довольная, как ребёнок. И каждый раз мы с женой синхронно стонали:

— Ну вооот, опять!

И принимались вычёсывать репейники из шерсти, пока она, не в силах сдерживать восторг, виляла хвостом с такой скоростью, что я боялся: как бы она не взлетела.

Мы остались одни, и в этом было особое наслаждение. Детей пока не было — а значит, можно было не быть родителями, не быть «сильными», не быть «ответственными». Можно было быть просто собой.

Мы открыли бутылку вина, зажгли свечи, распахнули ставни — и вечер обернулся идеальной итальянской открыткой.

Жена стояла у плиты, жарила что-то на оливковом масле; аромат чеснока, базилика и белого вина щекотал нос. Я налил нам по бокалу и вышел на террасу.

Солнце медленно таяло за холмами, как масло. Ветер трепал скатерть. Собака гонялась за шмелём. Тишина не давила — она обволакивала. Я подумал: «Вот оно. Всё получилось. Зря я тревожился. Всё действительно хорошо».

Я даже позволил себе расслабиться. Закрыл глаза. Вдохнул этот воздух — персики, вино, травы, пыль, оглушающая сладость. Впервые за долгое время я почувствовал: можно не ждать подвоха. Можно просто жить.

И ровно в этот момент — щелчок.

Тихий. Почти вежливый. Как будто кто-то ногтем коснулся стекла. Или вселенная щёлкнула пальцами, напоминая, что ничто не вечно.

Я взял телефон.

Бывшая жена. Ничего особенного. Просто строка:

«У него болит голова. Говорит, тошнит. Видимо, еда не пошла. Я дам энтеросгель».

Просто. Спокойно. Без паники. Без интонации тревоги. Будто речь шла не о мальчике — а о неудачном ужине. Типичная история: лето, жара, может рыба, может вирус.

Я перечитал — и сердце сжалось.

Словно эти слова были написаны другим шрифтом. Как будто за буквами — пустота. Как будто между строк что-то пряталось.

Что-то не так.

Что-то не так.

Что-то не так.

Я встал, прошёлся по веранде. Снова перечитал. Начал уговаривать себя: логика, статистика, здравый смысл. Всё бывает. У всех бывает.

Но внутри уже билось что-то дикое, первобытное. Не мысль. Не эмоция. Тело. Оно уже знало.

Я написал: «Позвони врачу».

Она ответила не сразу — минут через десять. Может, меньше. Но эти десять минут были вечностью. Потому что я уже не мог дышать спокойно.

Я ждал ответа, сжавшись внутри, хотя, казалось бы, ничего страшного не произошло. Но тревога уже не накатывала волнами — она гудела где-то под кожей, как ток, проходящий сквозь кости.

Через несколько минут пришёл ответ:

«Врач был. Сказал — отравление. Рыба, вероятно. Ничего серьёзного. Побудет дома, полежит. Я дам сорбенты».

Я снова перечитал. И снова попытался поверить.

Но сердце не соглашалось. Оно выбивалось из ритма, как сбившийся метроном, который никто не может поправить.

Я попросил включить видео — посмотреть на него.

Он лежал на диване, укутанный в одеяло, с телефоном в руках. Лицо спокойное. Глаза чуть усталые, но живые. Он улыбнулся, когда увидел меня на экране, и это была обычная детская улыбка — тёплая, открытая, ничем не омрачённая.

— Привет, пап, — сказал он и чуть мотнул головой.

— Привет, мой хороший. Как ты?

— Нормально. Просто голова болит… но уже не так сильно. Мама сказала, что это, наверное, из-за рыбы.

Он говорил внятно, но медленно. Я смотрел на него и не мог понять, что именно меня тревожит. Он выглядел почти как всегда, но что-то в его лице казалось… размытым. Или это просто плохая связь. Может быть, просто я.

Я почувствовал, как ладони становятся влажными. Сжал колени, чтобы не выдать дрожь. Старался говорить ровно, не поднимать голос, не пугать. Всё должно быть спокойно. Всё — под контролем.

— Мама сказала, что ты скоро приедешь, — добавил он.

— Да. Скоро. Я за тобой прилечу. Обещаю.

— Тогда не опоздай, — улыбнулся он.

И тут же зевнул.

Он выглядел сонным. Не уставшим — именно будто слишком уставшим для обычного дня. Я заметил, как чуть побледнели губы. Или мне показалось?

— Иди отдыхай, ладно? — сказал я, чувствуя, как голос дрогнул.

Он кивнул:

— Я тебя люблю, пап.

— Я тебя тоже, малыш. Очень.

Он махнул рукой — коротко, лениво, как делают дети, когда сон тянет сильнее всего. И выключился. Просто исчез. Экран погас.

Осталась только тишина — глухая, как в подвале. Телефон в руке будто стал тяжелее. Я не двинулся сразу. Просто сидел и смотрел на чёрное стекло, как будто мог вызвать его обратно силой взгляда.

— Он улыбается, — сказала жена, подходя с бокалом. — Значит, всё в порядке.

— Да… — ответил я.

Но во мне уже не было ни глотка покоя.

Я попытался убедить себя логикой: жара, рыба, еда — всё бывает. Врач был. Ну отчего паниковать? Всё же объяснимо.

Но тогда почему такое чувство, будто в грудную клетку воткнули нож и кто-то медленно поворачивает его изнутри?

Я зашёл в дом и написал снова:

«Вы уверены, что это просто отравление? Почему болит голова? Почему такая сильная слабость?»

Ответ пришёл быстро:

«Не паникуй. Всё хорошо. Он уже спит. Не хочу будить. Думаю, всё в порядке».

«Не паникуй».

Как будто это выбор. Как будто я хочу паниковать.

Я показал жене. Она взглянула на экран, пожала плечами:

— Ты же сам говорил — он у тебя почти не болеет. Здоровый мальчик. Просто расслабься.

А я не мог.

Я ходил по дому, как зверь в клетке. Музыка играла — я её не слышал. Запах еды был будто из другого мира. Собака тыкалась носом в колени — я не реагировал.

Что-то в этом было неправильным. Не факты — ощущения. Не слова — пустота между ними.

Я знал. Я не мог это доказать, но я знал.

Иногда тело знает первым. Интуиция — это не страх. Это зов крови. Это не суеверие. Это память выживших.

Я снова написал:

«Надо ехать в больницу. Сейчас. Немедленно. Сделай это ради меня, пожалуйста».

И… тишина.

Пять минут. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Полчаса.

Каждая минута была мучением. Я вставал. Садился. Вставал снова. Выходил на террасу. Возвращался. Я не знал, что происходит, но всё внутри уже знало.

И ничего не мог сделать.

Это и было самым страшным.

Я чувствовал беду. Я знал, что нужно делать, — и не мог повлиять.

Потому что я был далеко. Потому что меня не слушали. Потому что я — отец. А тревожный отец всегда «перебдел». Всегда «накручивает». Всегда «слишком остро реагирует».

Ведь интуиция — прерогатива матери.

У отца — только «паника».

В какой-то момент я стоял в дверях с телефоном в руке — и почувствовал, как по спине медленно ползёт холод.

Это был не сквозняк. Не ветер.

Это был страх. Первый настоящий страх. Такой, у которого уже есть форма, вес, запах, голос. Тихий. Уверенный. Говорящий:

«Ты опоздаешь».

Я остался стоять на веранде, в темноте. Смотрел вперёд — на холмы, на виноградники, которые уже слились с горизонтом. Ветер слабо трепал ткань шторки на двери, выносил наружу тёплый запах поджаренных трав, вина, остывшего дерева. В саду щёлкал сверчок. Один — будто кто-то случайно включил запись лета на повтор.

Жена выглянула из дома. На ней была тонкая пижама, волосы распущены. В глазах — лёгкая усталость и тепло. Она потёрла шею, подошла ближе и положила руку мне на плечо.

— Они, наверное, уже спят, — тихо сказала она. — Всё же нормально.

Потом добавила, почти шёпотом:

— Давай тоже ложиться?

Я кивнул.

Я не хотел ложиться. Я не хотел спать. Я не хотел отпускать этот страх без действий. Но никто, кроме меня, его не чувствовал.

Может, я действительно просто перебдел. Может, правда жара. Рыба. Врач же сказал. Может…

Мы легли.

Окно было открыто — ветер тронул край занавески, и она на секунду взвилась, словно хотела улететь. Тёплый воздух касался плеча, пах пылью и полынью. С улицы доносилось стрекотание — ровное, гипнотическое. Собака улеглась у двери, тихо вздохнула и вытянулась вдоль стены.

Жена почти сразу уснула — легко, как будто день был долгим, но хорошим.

Я лежал на спине, уставившись в потолок. Считал вдохи. Вспоминал разговор. Снова и снова прокручивал в голове его лицо, голос, махнувшую руку.

Я не мог сказать, что именно не так.

Я просто знал: не так. Всё не так.

Я снова написал. Сообщение осталось непрочитанным.

Я ещё долго ворочался. Вставал — и снова ложился. Слушал, как в саду замирает сверчок, а потом снова начинает — будто заело плёнку. Пробовал успокоиться. Не получалось. Тело не слушалось.

А потом…

Потом я всё-таки заснул. Тревожно. Мелко. На грани. Сном, в котором страх не исчезает — просто прячется в глубине, затихает, но ждёт.

Я не знал, что это была моя последняя мирная ночь. Что завтра начнётся всё.

## 4. На вкус — как счастье

Я проснулся в 11:04.

Для меня это поздно. Даже странно. Обычно я встаю раньше всех, без будильника. Тело словно настроено на тревогу, и она будит меня раньше любой необходимости. А в этот раз… тревога не разбудила. Она подождала, пока я встану.

Сон был глубоким, вязким — без снов и без воспоминаний. Я открыл глаза с ощущением тяжести в голове. Не резкой болью, не пульсацией — а тянущей, мутной, будто мозг погрузили в тёплую густую воду. Всё вокруг казалось замедленным, как будто между мной и реальностью стоял тонкий слой стекла.

Я попытался вспомнить, что было вчера, и внезапно ощутил укол страха — необъяснимый, но резкий, словно я пропустил что-то важное.

Сел в постели резко, как по команде. Телефон лежал рядом. Я схватил его — пальцы дрожали. На экране мигало уведомление от бывшей жены.

«Что-то случилось…» — пронеслось в голове, и я тут же открыл мессенджер.

Сообщение. Короткое. Будничное:

«Он в порядке. Играет в машинки, уже смеётся. Видимо, и правда что-то не то съел. Всё хорошо».

Я уставился в экран, не сразу осмыслив написанное. Прочитал ещё раз. Потом ещё.

Словам можно было верить — они были просты и спокойны, как врачебный осмотр: температуры нет, жалоб нет, всё в норме. И всё же я не мог сразу отпустить тревогу. Но потом выдохнул — долго, как будто нырял.

Откинулся на подушку, закрыл глаза.

«Такими темпами тебе скоро к психотерапевту», — подумал я. — «Нельзя же так закипать на ровном месте. Что с тобой? Кризис среднего возраста?»

Я усмехнулся — устало, но с теплом.

Окно было открыто. С улицы доносилось птичье щебетание, ветер шевелил листву. Воздух был ещё свежий, не успевший прогреться до привычной тосканской жары. Тишина деревни — живая, мягкая: ни машин, ни голосов, только дыхание природы.

«Как же хорошо», — подумал я и глубоко вдохнул это утро.

В комнату заглянула жена с чашкой кофе:

— Ты уже встал? Ну наконец-то! — улыбнулась она, протягивая мне чашку. — Я уже собиралась силой тебя вытаскивать отсюда. Мы же в лимонную рощу хотели, не забыл?

Я взял чашку и просто смотрел на неё — чуть склонив голову, с какой-то глупой, почти блаженной улыбкой.

— Ты лучше всех, — только и сказал я.

Она взглянула на меня так, будто внутри себя ответила: «Хм, да? А ты только сейчас это понял?» — но вслух произнесла лишь:

— Пора собираться. И не залеживайся тут, а то так и проспишь всю жизнь.

Она повернулась к комоду и начала доставать лёгкие блузы и платья, прикидывая, что надеть. Я наблюдал, как она перебирает вещи, прикладывает одно, потом другое, мнётся, вздыхает, снова меняет и серьёзно спрашивает:

— А это не слишком? А это не простовато? А это не слишком белое?

Я всегда любил эту её другую сторону — нерешительную, трогательную, почти девчачью, когда с неё слетает привычная маска железной леди, у которой всё спланировано на десять лет вперёд.

— Господи, женщина… — зевнув в полный голос, протянул я, усмехнувшись. — Ты собираешься в лимонную рощу или на вручение «Оскара»?

— Успешный человек должен выглядеть безупречно в любой ситуации, — строго ответила она, даже не повернувшись, как будто произносила аксиому.

— Ладно, ладно, — рассмеялся я, поднимая руки в притворной капитуляции. — Только не переусердствуй, а то рядом с тобой у меня уже комплексы появляются.

Она бросила на меня взгляд через плечо — лукавый, прищуренный, с оттенком удовлетворения. Я встал и тоже начал собираться.

Лимонная роща оказалась сошедшей со старинной итальянской открытки — залитая солнцем, чуть растрёпанная ветром, пахнущая терпкой свежестью цитрусовых и влажной землёй. Лимоны висели низко, как щедрые подарки: глянцевые, тёплые от солнца, оттенками от густо-жёлтого до чуть зеленоватого.

Мы шли между деревьями. Где-то рядом стрекотали цикады, воздух вибрировал от жары, но в тени было удивительно прохладно.

Собака — наш вечно перевозбуждённый спутник — сначала носилась вокруг, ловя каждый запах, а потом внезапно куда-то пропала. Минутой позже она вынырнула из кустов с бог знает откуда взявшимся лимоном в зубах и с совершенно идиотским видом.

Мы с женой остановились. Собака уловила наше внимание, замерла в горделивой позе — будто поймала дичь века. А потом уронила лимон. Тот покатился под уклон, и она с диким азартом понеслась за ним, устраивая погоню, достойную мультфильма. Мы смеялись до слёз.

Жена несла на руке плетёную корзинку, в которую мы неспешно складывали лимоны — выбирали те, что побольше, с толстой кожицей и ароматом, который чувствуется, даже не надкусывая.

Она тянулась на носках, чтобы достать лимон с верхней ветки, и в этот момент я щёлкнул камерой — не специально, не говоря «смотри сюда», а просто поймал момент. Потом ещё один — когда она откидывает волосы со лба и смеётся, потому что лимон чуть не попал ей по голове.

Мы оба фотографировали без пафоса — не в позе и не для ленты, а в движении: она с корзинкой, я с веткой в руках, собака на заднем плане, прыгающая за бабочками. Это было тем самым живым, настоящим, непостановочным счастьем, которое навсегда остаётся в памяти.

Когда она приподнялась, чтобы сорвать очередной лимон, я подошёл вплотную, наклонился к её уху и, щурясь самым невинным выражением, прошептал:

— Украсть тебе лимон?

Я провёл рукой по её спине — не для романтики, а просто чтобы почувствовать: она рядом, и это всё действительно происходит.

Она повернулась резко, с видом строгой учительницы, которую застали на перемене без плана урока. Возмущение в её глазах было почти театральным, но я знал: за ним — тот самый детский восторг, который пробивается сквозь маску её вечной собранности.

Это же она: та, что никогда не переходит дорогу на красный — даже ночью, даже в пустом посёлке. Для неё сорвать лимон без разрешения — почти как ограбить ювелирный.

— Какой ты дурак, — пробормотала она, улыбаясь краешками губ. — У нас тут целая корзина. Всё взвесим, оплатим. Зачем тебе краденый?

— Но ведь краденый вкуснее, — сказал я и театрально спрятал лимон в карман.

Она закатила глаза и отвернулась, будто меня не знала вовсе. Хмыкнула, улыбнулась и сделала вид, что ничего не видела. Как будто это не она — блюстительница порядка — стоит рядом. Как будто не её глаза блестят от искры, которую, может быть, только я и умел в ней зажигать.

И в этом маленьком, ни на что не претендующем эпизоде было всё, за что я её любил. Всё, что любил. Всё, что мечтал сохранить.

К вечеру мы валились с ног — от жары, от долгой прогулки, от смеха и, конечно, от бесконечной погони за нашей собакой, которая, почувствовав вкус свободы без заборов и поводков, носилась по округе как одержимая. Она мчалась сквозь траву, исчезала между деревьями, возвращалась с каким-нибудь трофеем в зубах — и тут же снова убегала, с видом существа, которому подарили новую жизнь.

Мы устроились на террасе — уставшие, разогретые солнцем и счастьем, с ощущением выжатого лимона в прямом и переносном смысле. Жара наконец спала. Воздух стал мягче, прохладнее. Где-то в винограднике начинали стрекотать ночные насекомые, листья тихо шуршали под лёгким ветром, словно дом дышал вместе с нами.

Я налил нам по бокалу вина, нарезал сыра, разложил фрукты и выложил на тарелку главный трофей дня — мой краденый лимон. Она взяла дольку и с интересом посмотрела на меня.

— Ну? — спросил я, прищурившись с выражением героя боевика. — Впечатлена?

Говорил я так, будто только что выполнил тройное сальто назад, а не просто нарезал лимон, незаметно стыренный в рощице. Я сиял, как будто ждал фанфар, оваций и золотой медали.

Она не выдержала — поперхнулась от смеха, закашлялась и смахнула выступившие слёзы:

— О да! Твой краденый лимон не идёт ни в какое сравнение с теми, за которые мы заплатили! Это… шедевр! На вкус — как счастье!

Я театрально поклонился, делая вид, что благодарю невидимую публику. Собака у ног лениво повела ухом — будто разделяла происходящее и в глубине души гордилась нашим преступным успехом.

Мы сидели долго. Словно не хотелось нарушать этот тёплый вечер ни шагом, ни словом. Пили вино, лениво переговаривались, а потом и вовсе замолкли — не из неловкости, а из редкой полноты момента, когда всё уже сказано.

Ненадолго внутри стало так тихо, что это начало казаться подозрительным. А где-то в глубине будто хлопнула дверь. Без сквозняка. Без причины. Просто… хлоп.

Когда мы наконец отправились спать, было уже далеко за полночь. В отличие от предыдущего вечера, заснул я почти мгновенно — с лёгкой головой, со спокойным сердцем, без привычных мысленных раскопок.

Однако продлилось это недолго.

Я проснулся внезапно — от странного, назойливого звука. Телефон разрывался от уведомлений: одно, второе, пятое. Как капли из-под крана — по нервам.

Обычно я ставлю режим «не беспокоить», отключаю всё почти на автомате. Но в этот раз… забыл. Или просто не стал.

Под боком заворчала жена — сонно, неразборчиво перекатилась на другой бок и укуталась с головой. А я уже тянулся к телефону — и сердце сжалось прежде, чем я успел что-либо прочесть.

Взгляд никак не мог сфокусироваться, будто между мной и экраном стоял туман. Я моргнул, прищурился, заставляя себя вчитаться.

Сообщения — от бывшей жены. Короткие. Сбитые. Вразнобой. С опечатками — написанные наспех, дрожащими руками:

«Ему опять стало плохо».

«Сильная рвота и головная боль».

«Вызвала скорую».

«Едем в больницу».

«Его забрали в реанимацию».

Каждое новое сообщение было как удар кулаком в грудь.

Я не сразу понял, что уже стою. Что телефон выскользнул из рук и болтается на кабеле зарядки. Что сердце стучит не в груди, а в горле, в висках, в подушечках пальцев. Что дыхание стало рваным, обрывочным — как у человека, который только что вынырнул из-под воды, но не на воздух, а обратно в неё.

Тело казалось странным, чужим, как будто я оказался внутри него случайно. Я ощущал, как двигаются руки, как сгибаются колени, но не чувствовал себя — будто смотрю на собственные действия со стороны, из другого угла комнаты.

Всё происходило как в фильме, где ты знаешь, что будет дальше, но ничего не можешь изменить. Я словно оказался вне времени — за стеклом, за кадром.

Жена что-то спросила. Я не ответил. Я не мог. Слова не складывались. Мысли не двигались.

Тело уже знало. А мозг всё ещё цеплялся, всё ещё пытался сопротивляться — как сломанный радиоприёмник, ловящий пустой шум.

Я наклонился, поднял телефон. Пальцы дрожали, как после сильного холода, когда они уже почти не чувствуются.

На экране мигало новое сообщение:

«Мы в приёмном. Он не в сознании».

И в этот момент всё внутри рухнуло.

Я не закричал. Не разбил ничего. Не побежал. Не взорвался. Я просто застыл — будто весь мир сжался в точку, и я оказался по ту сторону стекла, сквозь которое всё ещё видно, но дотронуться уже нельзя.

Жена подошла ближе. Голос её звучал тревожно, настороженно:

— Что-то случилось?

Я не ответил. Молча протянул ей телефон.

Она взяла. Прочитала. И пока читала, я смотрел на неё так, будто именно её реакция должна подтвердить реальность. Как будто если она скажет «всё нормально», это станет правдой.

Она медленно вернула телефон. В глазах у неё было всё: страх, тревога, готовность.

Я повернул к ней голову — как будто мышцы не слушались, как будто двигался через густой мёд. Пытался зацепиться за её взгляд — за реальность, за опору. И сказал как можно спокойнее:

— Я возвращаюсь. Сейчас. Немедленно.

Голос звучал чужим, будто говорил не я, а кто-то за меня. От моего имени.

Я смотрел ей в глаза напряжённо, почти не мигая. А она — смотрела в мои. В её взгляде не было паники. Только твёрдость. Спокойная, собранная решимость.

Я почему-то ожидал другого: что она начнёт отговаривать, скажет, что мы не можем всё бросить, что нужно подождать до утра и всё обдумать, что нельзя действовать на эмоциях. Я ждал чего-то обычного. Предсказуемого.

А она поступила иначе — не как любая, а как она.

Вместо слов — просто кивок. Чёткий, как точка в конце предложения. Как решение, которое уже принято:

— Я с тобой.

И тут же, без суеты и лишнего, отошла к своей стороне кровати, взяла ноутбук с тумбочки, открыла. Пальцы заскользили по клавишам.

— Я посмотрю билеты, — сказала она почти как команду.

Не спрашивая. Не уточняя. Не советуясь. Просто делая.

А я всё ещё стоял на месте, глядя на неё как сквозь пустоту.

Осознание не приходило. В груди будто поселилась вата: не ком, не боль — ощущение, что ты исчезаешь изнутри, что пустоты становится так много, что не хватает даже звука, чтобы среагировать.

Мне отчаянно хотелось что-то делать — хоть что-нибудь. Броситься собирать вещи, позвонить, побежать. Сделать шаг, вдох, движение. Но я не делал ничего. Тело было отдельно от воли. Мысли — глухие. Внутри всё гудело.

Она говорила про рейсы, про то, что собаку нужно срочно отвезти на передержку. Я кивал. Мычал в ответ. Слов не находил. Говорить казалось лишним — будто слова больше не работают в этом мире.

И вдруг — уведомление. Глухой, короткий звук. Как капля, упавшая в полное молчание. Реальность, словно за шиворот, вернула меня обратно. Я вздрогнул — и прежде чем успел открыть экран, в груди уже начало болеть.

«Он пока жив. Состояние тяжёлое».

Я уставился в экран. Слова короткие, сухие, почти обезличенные, но они прожигали кожу, как кислотой.

Жив. Пока жив.

Эта «пока» звенела, как капля, упавшая в пустую раковину.

Я резко хлопнул себя по щекам — раз, другой. Сильно. Зло. Будто удар мог вернуть контроль, вернуть тело, вернуть логику.

«Возьми себя в руки, идиот!» — заорал я мысленно, почти вслух. «Сын жив. Пока жив. Надо ехать. Надо делать. Надо быть!»

Это был не крик отчаяния — крик мобилизации. Как будто внутри что-то встало по стойке «смирно».

Пальцы сами нашли клавиатуру. Механически, без раздумий — инстинкт, автоматизм.

«Что с ним? Что говорят врачи?» — набрал я и отправил, даже не перечитывая.

Мозг уже лихорадочно перебирал варианты: инфекция? менингит? энцефалит? интоксикация? отёк мозга? Что-то проглядели? Что-то острое, молниеносное? Что-то, что подкралось, как нож в темноте?

Из-за спины — её голос. Ровный, укоренённый в реальности. Без истерики. Как у диспетчера, который знает: паника не спасает.

— Есть рейс на семь утра. Я беру билеты. Надо собираться прямо сейчас.

Никакого «если». Никакого «а вдруг». Надо. Прямо сейчас.

— Отлично, — кивнул я.

И в этом «отлично» не было ни смысла, ни эмоции. Только запуск команды. Как приказ.

Я схватил рюкзак, рывком распахнул молнию. Кидал внутрь всё подряд, не видя, что именно: футболки, зарядку, паспорт, носки, щётку. Мне было плевать на вещи. Мне нужно было только одно — движение. Любое. Только не стоять.

В машине мы ехали молча. Слов не было — да и не нужно было. Внутри каждого шёл свой разговор.

Сзади притихла собака. От её обычной радости не осталось и следа — только редкое жалобное поскуливание. Словно она чувствовала: что-то не так. Что-то всерьёз.

Жена уткнулась в телефон, оформляя срочную передержку. Действовала быстро, чётко, как всегда — без лишних эмоций. Они появятся позже. Сейчас — только действия.

Я иногда краем глаза смотрел на неё и думал: как же хорошо, что она рядом. Она держит меня в реальности — своей чёткостью, прямотой, уверенностью, которую делает даже не голос, а пальцы. Эти пальцы, которые сейчас бегают по экрану и собирают наш маршрут, пока мой мозг расползается, как вода.

Мы оставили собаку в хорошем, ухоженном отеле для животных. Всё как надо. И всё же совесть кольнула.

Она смотрела на нас с непониманием, с растерянностью, будто не могла поверить. Словно спрашивала: «Вы правда уезжаете? Без меня? Насовсем?»

Когда мы развернулись, она залаяла — не громко и не сердито, а жалобно. Как будто плакала. Я услышал, как она скребётся в дверь, зовёт нас, — и сердце разорвалось.

Мы никогда не оставляли её раньше. Никогда. Но сейчас выбора не было.

В аэропорту мне не сиделось. Тело отказывалось подчиняться логике: я то вставал, то снова садился, потом начинал ходить по залу кругами, как тигр в клетке. Вперёд. Назад. И снова.

Я постоянно смотрел на часы, будто мог ускорить время усилием взгляда. Оно двигалось медленно, нарочно, с издёвкой.

Сообщения от бывшей жены не приходили. Эта тишина бесила. Реальность без информации становилась невыносимой.

Люди вокруг вели себя так, будто ничего не происходит. Спешили, разговаривали, смеялись. Кто-то пил кофе, кто-то болтал по телефону — и это бесило ещё сильнее. Во мне закипала злость — бессильная, слепая. Хотелось ударить по стене, разбить что-нибудь, сорваться, нарваться на кого-то. Вцепиться в чью-то футболку и заорать: «Почему?!»

Будто это могло помочь.

Жена сидела рядом — неподвижно. Смотрела на меня спокойно. Почти равнодушно. Но я знал: она просто держит себя в руках. Её способ справляться — снаружи оставаться гладкой поверхностью, как зеркало.

Она встала, не подавая виду, что что-то чувствует, но голос едва уловимо дрогнул — как будто она хотела сказать другое:

— Пойду куплю нам воды. Что-нибудь перекусить.

Я кивнул, не глядя. Не потому, что мне не было дела, — просто внутри всё уже было занято другим.

Она ушла быстро, будто боялась: если задержится — сорвётся.

Я чувствовал, что с трудом помещаюсь в себя.

Наконец — уведомление.

Я резко поднял глаза. Сердце рвануло в груди, как будто его подцепили крюком изнутри. Злость — за то, что меня так долго держали в неведении. Ужас — за то, что я мог сейчас прочитать.

Пальцы дрожали, когда я разблокировал телефон.

Сообщение было написано с ошибками — наспех, будто в панике. Я с трудом разбирал буквы. Прочитал раз. Второй. Третий — словно надеялся, что на четвёртый раз текст изменится. Что там окажется другое сообщение. Другая реальность.

«Он в коме. Кровоизлияние в мозг».

Внутри меня что-то рухнуло. Глухо. Тяжело. Без крика. Как будто целый этаж сорвался под ногами, и я летел вниз — но без звука, без воздуха.

Я стоял, вцепившись в телефон так крепко, будто это была единственная ниточка, удерживающая меня в реальности. Замерев. Почти не дыша.

Нет.

Нет.

Не может быть.

Он не может быть в коме. Кровоизлияние в мозг? Как? Он же абсолютно здоров. Он ребёнок.

Так не бывает. Так не должно быть.

Мимо прошла группа хохочущих девчонок — весёлые, молодые, лёгкие, будто лето само шло вместе с ними. Их смех резанул по ушам — не просто звук, а издевательство.

Мне казалось невозможным, что в мире, где мой семилетний сын лежит в коме, кто-то способен смеяться. Что в эту самую секунду, на том же куске земли, кто-то испытывает радость и беззаботность.

Меня потрясала сама возможность: что этот мир продолжает стоять, дышать, вращаться, когда внутри меня всё рушится.

Я стоял, глядя в спины этим смеющимся силуэтам, и не понимал, как может существовать воздух, свет и звук, если его вдруг может не быть.

## 5. Он спит

Дорога прошла как в тумане. Я почти ничего не помнил — только отдельные детали, отрывки, как сквозь мутное стекло. Лица — не лица, а размазанные силуэты. Объявления в аэропорту звучали так, будто их произносили сквозь подушку. Мир отдалился от меня на шаг — ровно на тот, с которого уже не дотянуться.

Мне не хотелось ни пить, ни есть, но я зачем-то взял этот сэндвич в самолёте и принялся жевать — механически, без вкуса, без желания. Каждый укус давался с трудом: я заставлял себя проглотить хотя бы кусок, будто надеялся, что это удержит хоть какую-то нормальность, вернёт привычное течение жизни. Но моё тело этой нормальности уже не ощущало.

Как будто я ел дерево. Ткань. Пенопласт.

Я продолжал жевать не потому, что хотел, а потому что это был единственный обряд обычной жизни, который я ещё мог исполнить. Как будто, пока я ем — всё ещё возможно вернуться. Хотя внутри меня уже ничего привычного не осталось.

Всё, что раньше работало автоматически — глотать, дышать, даже думать, — вдруг стало мучительно тяжёлым. Мысли сделались вязкими и неповоротливыми, настолько густыми, что я впервые в жизни физически ощутил: они не помещаются в голове. Череп будто распирало изнутри. Напряжение росло, пульсировало.

Я не думал — я гудел. Как старый трансформатор. Без смысла. Без конца.

Мне хотелось вытащить собственный мозг из головы, опустить его в холодную воду, тщательно прополоскать — чтобы туман рассеялся и вернулась способность ясно мыслить, видеть мир таким, каким он должен быть.

Не покидало чувство, что я — не я. Будто моё тело стало неудобным, чужим, как костюм, сшитый на другого человека. Всё казалось неправильным: наклон кресла, плотность воздуха, свет ламп, температура кожи. Мир вокруг выглядел невыносимой ошибкой — случайным местом, куда меня забросило по нелепому недоразумению. Он как будто разъехался по швам, а я двигался в нём на автопилоте, как будто мои движения выполнял кто-то другой — просто чтобы я не распался прямо в кресле.

Я сидел в искривлённой версии реальности, где всё чуть-чуть не совпадает — и именно поэтому невыносимо.

Хотелось закрыть глаза и уснуть — уснуть и перестать думать. Но тело, предательски напряжённое, отказывалось отключаться.

Меня тошнило. Не от еды — от комка нервов, разрастающегося в груди: он давил на лёгкие, на желудок, сдавливал горло. Воздух стал густым, почти плотным, словно влажный горячий пар. Каждый звук — голос, шорох, щёлканье ремня — причинял почти физическую боль, ударяя в виски и усиливая тошноту.

Я чувствовал, как слюна становится густой и сладковатой — как перед рвотой. Глотал чаще, чем дышал.

Сидеть на одном месте было мучительно. Тело не могло примириться с бездействием; сознание бунтовало, требуя движения. Как будто вся моя нервная система разом вскочила, а тело осталось сидеть.

После приземления я буквально выбежал из самолёта, расталкивая людей, слыша недовольное ворчание в спину и не обращая на него ни малейшего внимания. Мне было плевать. Мне нужно было двигаться — бежать, спешить, торопиться, как будто я всё ещё мог что-то изменить.

Как будто скорость тела могла перегнать происходящее. Как будто у меня ещё оставался шанс успеть.

Больница встретила нас тишиной, в которой слышались только шаги. Даже не звук — эхо. Эхо чужих историй, чужих трагедий, чужой боли. Здесь не спасают — здесь констатируют. Место, где уже всё случилось.

Серые стены, зелёные кресла, стекло регистратуры. Всё было безликим и стерильным, и в этой безупречной чистоте не было утешения — только холодное, почти механическое равнодушие. Здание не для жизни, а для того, чтобы продлить её, насколько возможно.

Я сидел на пластиковом стуле, уже не чувствуя ни спины, ни ног. Жена рядом. Она молчала. Не плакала, не говорила, не вздыхала — только крепко сжимала мою руку, так сильно, будто боялась: стоит отпустить — и меня уже не будет. Или её самой.

Я не сопротивлялся. Мне было нужно это касание. Её рука была единственной связью с реальностью — единственной опорой в тот момент, когда всё остальное будто растворилось и перестало существовать.

Дверь распахнулась. Вышел врач — молодой, даже слишком молодой для белого халата. Аккуратное, ровное лицо. Спокойные глаза человека, видевшего слишком многое. И за это спокойствие я тут же его возненавидел.

Он говорил ровно, чётко, без эмоций — как будто зачитывал карту:

— У него артериовенозная мальформация. Врождённая патология сосудов головного мозга. Один из сосудов разорвался. Кровоизлияние — массивное. Состояние удалось стабилизировать. Сейчас он в медикаментозной коме, под постоянным контролем. Давление выровняли, угрозу внутреннего отёка пока сдерживаем.

Я слушал и кивал, словно понимал. Словно эти слова имели для меня смысл. Но внутри всё отказывалось принимать услышанное.

— Это что-то вроде… аневризмы? — глухо спросил я, хватаясь за единственное знакомое слово.

— Похожий принцип, — кивнул врач. — Но это не опухоль. Это изначально неправильная структура сосудов. Ошибка в архитектуре мозга.

Он говорил как инженер. А я слышал как отец.

— Что это значит? — выдохнул я. — Он же… он всегда был здоров. Никогда ни на что не жаловался. Как такое вообще возможно?

Врач на мгновение замолчал. Посмотрел прямо в глаза — взгляд человека, для которого это факты, рутина, обычный день.

— Такое бывает. Это врождённое. Иногда мальформация никак не проявляется всю жизнь. Иногда разрывается в детстве или подростковом возрасте. Без симптомов, без предупреждений. Просто… в один момент.

«Просто в один момент». Слова застряли в голове и звенели, как натянутая струна. Просто щелчок — и всё. Без предупреждения. Без шансов подготовиться.

Я стоял оглушённый. Мозг судорожно пытался собрать картинку назад: Тоскана, лимоны, вино на террасе, звонок телефона — и теперь вот это. Как такое могло произойти? Почему именно с ним? За что?

Ответа не было. Только стены. Только тишина. Только врач — и пустота.

— Иногда такое просто случается. Без причин. Бывает.

«Бывает» — от этого слова захотелось закричать. Нет. Не бывает. Бывает с кем-то другим. Не с моим ребёнком. Не со мной.

Я почувствовал, что начинаю задыхаться, и только её рука, сжимающая мою, вернула меня обратно. Я чувствовал, как её ногти невольно впиваются в кожу. Я судорожно сжал её пальцы в ответ. Слов не осталось. Только паника, прижатая глубоко в груди, будто она навсегда стала частью меня.

— Когда он очнётся? — вырвалось у меня. Слишком резко. Почти с вызовом. Как будто я требовал не объяснений, а сроков.

Врач молчал. На долю секунды его лицо дрогнуло — едва уловимо, но я почувствовал это. Он сделал вдох — короткий, как у человека, который не хочет говорить, но вынужден.

— Прогноз… осторожный, — произнёс он наконец, подбирая слова. — Такие состояния сложно предсказать. Каждый случай уникален. Мы делаем всё возможное. Сейчас главное — стабилизация.

— Осторожный? — переспросил я почти шёпотом. — Это как? Он очнётся или нет?

— Мы не можем сказать точно, — врач смотрел прямо, твёрдо. — Всё зависит от множества факторов: от реакции организма, от глубины повреждения, от того, выдержит ли тело. Это не математика. Не линейный процесс.

— А мне нужна математика! — вырвалось у меня. — Мне нужно знать шансы. Мне нужно знать, что делать.

Врач выдержал паузу.

— Сейчас — только ждать.

— Ждать чего? Чуда? Или смерти?

Я не хотел говорить это вслух. Но оно само прорвалось.

Он посмотрел на меня — и, к своему ужасу, я увидел в его глазах сочувствие. Настоящее. И бессилие.

— Вы не знаете? — спросил я глухо.

Он ничего не ответил. Только кивнул. Почти извиняясь. Почти признавая: даже в белом халате и с кучей знаний он так же беспомощен, как и я.

— Я могу его увидеть? — тихо спросил я. — Пожалуйста.

— Сейчас не время, мы…

— Пожалуйста! — резко оборвал я. — Мне нужно знать, что он ещё здесь. Хоть одним глазом. Хоть на секунду.

Врач замолчал и посмотрел на меня внимательнее, будто впервые увидел: не человека, а оголённый нерв.

Он коротко кивнул:

— Только вы. Десять минут. Никаких прикосновений. Под вашу ответственность.

Железная дверь вела в реанимацию. Она открылась со щелчком — глухо, холодно, как в тюремной камере. Я шагнул внутрь, и дверь за мной захлопнулась, лязгом отрезав меня от внешнего мира.

Звук был такой, будто закрылась не дверь — закрылась эпоха. Там, снаружи, оставалась прежняя жизнь: смех, запахи, иллюзия вечности. Здесь — ничего. Ни времени. Ни смысла. Ни воздуха.

Внутри пахло спиртом, хлоркой и холодным пластиком. Чужим, безжалостным запахом, от которого хотелось бежать.

Запах чистоты, от которой хочется выть. Чистоты, не связанной с домом и уютом — только со смертью, от которой пытаются оттереться, как от пятна.

Воздух был тяжёлый, влажный, слегка вибрировал от тихих звуков приборов: щелчки, писки, гудение. Будто ты находишься внутри машины, где каждый сигнал — не просто звук, а тик в сторону либо жизни, либо небытия.

Звуки, которых не бывает в обычной жизни. Каждый из них — напоминание, что здесь между жизнью и смертью не пропасть, а занавес. И занавес этот не театральный. Он не поднимется. Он может только опуститься.

Я медленно шёл мимо коек, чувствуя себя нарушителем. Не знал, куда смотреть. Не понимал, как смотреть.

Каждое тело под простынёй — чей-то центр вселенной. Чей-то ребёнок. Чья-то мама. Чья-то любовь. Каждый здесь — подвешен между мирами. Я шёл среди них, как через кладбище, где могила ещё не закрыта.

И вдруг — увидел его.

Моего мальчика. Моё солнце. Мой мир.

Он лежал на высокой больничной кровати, накрытый белой простынёй, которую не смог бы сбросить даже если бы захотел. Обритые виски. Трубки — во рту, в носу, на руке. Капельницы, как щупальца, впивались в него, пытаясь удержать на плаву. Мониторы мерцали зелёным, будто жизнь теперь заключалась в графике на экране.

Бледное, спокойное лицо. Слишком спокойное. Слишком взрослое для семилетнего ребёнка. Слишком далёкое от жизни.

Лицо не ребёнка — статуи. Как будто осталась только форма, а всё живое ушло на выдохе.

За эти часы он будто успел похудеть — так, словно сама жизнь тихо вытекала из него. Щёки впали. Веки отяжелели. Кожа стала почти прозрачной, как будто он растворялся на глазах.

Глаза закрыты. Никаких эмоций.

Он был здесь — и его словно не было.

Я остановился у кровати, не подходя ближе. Не решился сделать этот последний шаг. Мне казалось: если я двинусь, нарушу тонкую связь, оборву хрупкую нить, которая держит его на этом свете.

Я боялся думать. Дышать. Двигаться. Будто мои мысли могут причинить ему боль. Будто любовь — опасна. Будто даже она слишком тяжёлая.

Внутри была пустота. Не крик, не слёзы — бездонная пропасть, которая высосала из меня все чувства и слова.

Я стал ничем. Даже болью — не стал. Потому что боль — это жизнь. А я сейчас был ближе к нему, чем к живым.

Я не знал, что делать дальше. Пришёл — и впервые в жизни не понимал, зачем. Ни смысла, ни действия, ни ритуала. Вселенная будто забыла выдать мне инструкцию.

Раньше я всегда был уверен: могу защитить, спасти, помочь, вытащить. Сейчас не было ничего, кроме любви и бессилия. Я не мог ничего.

Я просто стоял и смотрел. И всё, что было до этого — Тоскана, лето, лимонная роща, её смех на веранде — перестало существовать. Как будто вся моя жизнь была ложью, сном, из которого я проснулся в этом белом аду.

Был только он — мой маленький сын, — и я, один, в этой тишине, которая пахла лекарствами, хлоркой, холодом и тем, чего я боялся больше всего.

Тишине, в которой сердце не бьётся — оно наблюдает. Стоит на краю и молчит.

Я смотрел на него и чувствовал, как поднимается страх — древний, телесный, будто я первобытный человек, стоящий у пещеры смерти, в которую утащили его дитя.

И в этой тишине я думал только одно:

Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Не уходи.

Мне казалось, я обязан что-то сделать — прямо сейчас, здесь, немедленно. Действовать, срочно, как в пожаре: спасать, бороться. Но реальность не давала инструкций. Ни выхода, ни маршрута, ни задачи.

Заплакать? Это казалось естественным. Но почему же это было так мучительно трудно? Словно слёзы стали бы приговором — признанием, что всё это происходит взаправду. Что это не сон и не ошибка, а реальность, от которой нельзя отвернуться. Что мой ребёнок действительно здесь — между жизнью и смертью. Что я это принял. Что сдался.

А я хотел лгать. Себе, Богу, всем. Хотел верить, что сейчас проснусь и кто-то войдёт и скажет: ошибка, недоразумение, всё в порядке.

Молиться? Возможно. Но я вдруг осознал, что не знаю ни одной молитвы. Не помню ни слова, ни образа святого. Словно из меня вынули все символы, все ориентиры.