Пол Престон
Франко
Самая подробная биография испанского диктатора, который четыре десятилетия единовластно правил страной

PAUL PRESTON

FRANCO

A BIOGRAPHY

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2025

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2025

Предисловие

Книга английского историка Пола Престона «Франко», которую вы открыли, не только интересна, но и во многих отношениях уникальна. Судя по ее названию, это очередное жизнеописание политика, который хотя и был известен, но в силу ряда причин оказался как бы на периферии мировой истории и политики. Однако ставить ее на полку среди томиков из серии «Жизнь замечательных людей» мы бы не спешили. Хотя бы уже потому, что личность Франко трудно назвать выдающейся – как по чисто человеческим качествам, так и по характеру его общественной деятельности. Кроме того – и это главное, – автор не только блестяще воплотил свой замысел, но и вышел далеко за его границы. В итоге перед читателем открывается яркая и подробно разработанная картина развития Испании, Европы и мира на протяжении многих десятилетий.

Фигура испанского диктатора до сих пор оставалась в тени таких деспотов, как Гитлер или Сталин, благодаря которым сделала карьеру целая армия публицистов и историков. Но П. Престон не клюнул на откровенную приманку дать однозначную, зато не исчерпывающую оценку своему герою. Ученому удалось показать, как человеку, обладающему заурядным военным талантом и не имеющему навыков политика и экономиста, удалось, поднявшись на самый верх иерархии власти, подавить все общество, единолично вершить судьбы целого народа, казнить и миловать по своей прихоти – другими словами, стать настоящим тоталитарным правителем.

Кстати, по мнению П. Престона, именно ограниченность натуры Франко помогла ему захватить и удерживать практически безграничную власть. Хотя, как показывает история, среди диктаторов ХХ века вообще не было людей хорошо образованных, с высоким интеллектом, но даже на их фоне Франко похвастаться практически нечем.

Тогда как и почему? Оказавшись во главе антиреспубликанского мятежа в качестве временной, компромиссной фигуры, в равной мере устраивающей противоборствующие группы фашистов и монархистов, Франко смог договориться с Гитлером и Муссолини о предоставлении военной помощи и благодаря штыкам иностранных легионов одержал победу в Гражданской войне 1936–1939 гг. А дальше пошли парадоксы, которые даже для богатой ими истории кажутся фантастическими: стараясь претворить в жизнь свои чаяния и убеждения, диктатор проваливал одно свое начинание за другим, но объективно это способствовало упрочению его власти и авторитета. Экономику, подорванную Гражданской войной, Франко «оздоровил» так, что она впала в коматозное состояние, и, несмотря на горячее желание поддержать Гитлера во Второй мировой войне и разделить лавры совместной победы, он не смог найти для этого ресурсов и до конца сражений в Европе вынужден был сохранять для Испании статус невоюющей стороны. Испытывая глубочайшую неприязнь к демократическим режимам Великобритании и США, в годы «холодной войны» он вынужден был сотрудничать с ними, причем сотрудничать, принимая все их условия. Будучи ярым приверженцем политики автаркии и государственного регулирования экономики, в 60-е годы он не смог воспрепятствовать реформам, сделавшим страну одной из самых экономически либеральных в мире, и настежь открыл ворота для импорта иностранного капитала.

Достаточно необычно для российского читателя автор трактует события Гражданской войны и дает оценку полководческим талантам генералиссимуса. Свой военный опыт Франко приобрел во время колониальной войны в Марокко, в ходе которой местные племена применяли в основном партизанские методы. Однако он и впоследствии придерживался только такой военной стратегии, стараясь не разгромить противника, а лишь увеличить контролируемую своими войсками территорию. Но при боях с применением регулярных сил это ведет к колоссальным и далеко не оправданным потерям. Правда, такие «мелочи» нашего героя не очень волновали. Зато это вызывало нескрываемое раздражение немецких и итальянских военных советников, желавших использовать поля сражений Испании в качестве полигона для подготовки к будущей мировой бойне.

Описываемые в книге события и их оценка П. Престоном дают российскому читателю возможность провести поразительные исторические параллели между солнечной Испанией и снежной Россией. Не будем навязывать свое мнение, но даже при отсутствии особой фантазии любой поймет, откуда появляются оппозиционные демократической власти генералы, почему не удалось навести «конституционный порядок» в Чечне, в чем причины того, что в Испании произошло экономическое чудо, а в России нет.

Мы уверены, что вас ждет увлекательное чтение, и рассчитываем, что вы получите не только удовольствие, но и испытаете чувство благодарности к тем, кто дал вам возможность познакомиться с историей одного из одиознейших правителей нашего времени и дал пищу для размышлений над судьбами нашей страны.

Джеймсу и Кристоферу

От автора

Я работал над этой книгой много лет и за это время оказался в огромном долгу перед многими людьми, которые так или иначе способствовали тому, что конечный результат вышел лучше, чем можно было бы ожидать без их помощи – кто поделился со мной воспоминаниями или мыслями, кто помог раздобыть редкие материалы, кто, наконец, прочел наброски и черновики. И я пользуюсь случаем, чтобы поблагодарить теперь этих людей.

Выражаю благодарность и признательность за помощь сотрудникам следующих библиотек и архивов: библиотеки Колледжа имени королевы Марии и Уэстфилда, и в частности мисс Сюзен Ричардс из отдела межбиблиотечного обмена; библиотеки Института исторических исследований, и в частности мисс Бриджет Тэйлор; Британской библиотеки политических и экономических наук, Государственного архива (Public Information Office) министерства иностранных дел Испании, Британской библиотеки, Блумсбери и Колиндейл, Библиотеки Кембриджского университета, коллекции Эллисон Пирс из университетской библиотеки Ливерпуля. Я хотел бы поблагодарить управляющего типографией Ее Величества (Stationery Office), с позволения которого Государственный архив публикует отрывки из хранящихся там документов. Не могу не поблагодарить миссис Кэрол Томс из Колледжа имени королевы Марии и Уэстфилда и миссис Пэт Кристофер из Лондонской школы экономики за их безграничную поддержку и доброжелательность, с которой они помогали мне исполнять административные обязанности, так часто отвлекающие профессоров от научной работы и преподавания.

Я бесконечно благодарен всем тем, кто в личных беседах и в письменной форме поделился со мной личными впечатлениями и воспоминаниями о Франко и его режиме. Это покойный Игнасио Арениляс де Чавес, покойный Рафаэль Кальво Серер, Хоакин Кальво Сотело, Сирило Кановас Гарсиа, Фабиан Эстапе Родригес, покойный Хосеба Элосеги (Elosegui), генерал Эрнандо Эспиноса де лос Монтерос, Игнасио Эспиноса де лос Монтерос, Мануэль Фра-га Ирибарне, Рамон Гаррига Алемани (Alemany), покойный Хосе Мариа Хиль Роблес, покойный Эрнесто Хименес Кабальеро, Фольке фон Кноблох, Хуан Кристобаль фон Кноблох, Лауреано Лопес Родо, покойный Адольфо Муньос Алонсо, Хосе Хоакин Пуиг[1] де ла Белякаса, генерал Рамон Салас Ларрасабель (Larrazabal), Мария Салорио, Рамон Серрано Суньер, Фернандо Серрано-Суньер Поло и покойный Эухинио Вегас Латапие[2].

Неоценимую помощь в поисках важных документальных материалов мне оказали друзья и коллеги: Анхелинес Алонсо, Джон Костелло, Лесли Денни, Крис Илхэм (Ealham), Агустин Хервас, Антонио Гомес Мендоса, Иан Гибсон, Джо Харрисон, Сантос Хулиа, Касим бен-Ахмед и Франсиско Вильякорта Баньос (Baсos). Рикардо Фигейрас Иглесиас предоставил мне немаловажные материалы из Галисии. За поиск материалов по астурийскому периоду жизни Франко я в большом долгу перед Кармен Бенито дель Посо (Pozo) и Викторией Идальго Гьето. За консультации по картинам Франко и Карреро Бланко я весьма обязан Найджелу Глендиннингу. За освещение музыкальной части поездки Бернхардта в Байройт я хотел бы поблагодарить Нормана Купера и Бэрри Миллингтона. Об авиационных аспектах Гражданской войны я многое узнал от Джеральда Хаусона (Howson), а о военных сторонах германского вмешательства – от Уильямсона Марри (Murray). По психологическим особенностям личности Франко я имел счастье проконсультироваться у такого специалиста, как Нина Фархи (Farhi). По различным медицинским вопросам, обсуждаемым в последней главе, я пользовался пояснениями доктора Роя Макгрегора и Энтони Эшфорд-Ходжеса, члена Королевского медицинского общества.

Я благодарен Майклу Элперту, Брайену Бонду, Джорджу Хиллсу и Дэвиду Уинджейту (Windeate) Пайку за советы по частным вопросам, касающимся роли Франко в Гражданской войне и во Второй мировой войне. Я почерпнул вдохновение и дополнительный стимул к работе из дискуссий о Франко, которые в течение многих лет и за многими столами вел с такими людьми, как Алисия Альтед Вихиль, Джоан Эшфорд-Ходжес, Хосе Мариа Коль Комин (Coll Comin), Элиас Диас, Муса Фархи, Херонимо Гонсало, Хуан Антонио Масоливер, Флорентино Портеро, Денис Смит (Smith), Хавьер Тусель и Мануэль Васкес Монтальбан. Целая группа моих друзей приложила руку к этой книге в процессе ее вызревания и создания, дискутируя со мной о Франко, снабжая меня редчайшими материалами, читая и делая замечания по черновикам. Это Николас Бельмонте, Шило (Sheelagh) Эллвуд, Энрике Морадиельос, Исмаэль Сас (Saz), Хер-берт Саутуорт и Анхель Виньяс – мой долг перед ними огромен.

Все ошибки и недочеты книги – всецело на моей совести. Тем, что их меньше, чем могло бы быть, я обязан помощи со стороны вышеперечисленных друзей и еще двух, о которых я хотел бы сказать отдельно. Миа Родригес Сальгадо не жалела времени, чтобы вдумчиво и внимательно перечитывать черновики, а Джонатан Гэторн-Харди способствовал улучшению моего текста своей безжалостной, но конструктивной критикой. Я получил самое настоящее удовольствие от обсуждения с ними методики работы над книгами биографического характера. Филип Гвин (Gwin) Джоунс из издательства «Харпер-Коллинс» провел книгу через все производственные стадии уверенно и бережно.

В течение многих лет моя жена Габриэлла мирилась с присутствием в нашем доме незваного гостя в лице Франсиско Франко. Без ее терпения и поддержки я дошел бы до разрыва с каудильо[3] задолго до окончания книги. Более того, многие суждения в книге появились именно благодаря ее острому критическому взгляду. Наконец, я хотел бы поблагодарить моих сыновей Джеймса и Кристофера, которым я посвятил эту книгу. Без них эта книга оказалась бы законченной много быстрее, и в результате проиграли бы и она, и я.

Пролог
Загадка генерала Франко

Несмотря на пятьдесят лет пребывания в центре общественного внимания, несмотря на то, что значительная часть его жизни пришлась на телевизионную эру, Франсиско Франко остается наименее известным среди великих диктаторов ХХ века. Отчасти это объясняется дымовой завесой, созданной вокруг него политическими иконописцами и пропагандистами. На протяжении жизни его сравнивали с архангелом Гавриилом, Александром Македонским, Юлием Цезарем, Карлом Великим, Сидом, Карлом V, Филиппом II, Наполеоном и множеством других реальных и вымышленных героев[4]. Сальвадор Дали после обеда у Франко произнес: «Я пришел к выводу, что он святой»[5]. Для других он значил еще больше. В книжке для детей было сказано, что «каудильо – это дар, который Бог посылает нациям, заслуживающим этого, и нация принимает его как посланца небес, прибывшего по промыслу Господню спасти родину», иными словами, как мессию богоизбранного народа[6]. Его ближайший сподвижник и «серый кардинал» Луис Карреро Бланко заявил в 1957 году во франкистских кортесах: «Господь явил нам безмерную милость, послав нам исключительного каудильо, что мы не можем расценить иначе, как дар, посылаемый народам провидением для воистину великих целей раз в три-четыре столетия»[7].

Такую лесть, как типичный прием пропагандистской машины всякого деспотического режима, можно было бы и не принимать во внимание. И тем не менее многие охотно принимали эти и подобные им сравнения, которые путем постоянного повторения вдалбливались в сознание, так что человек и не помышлял подвергнуть их сомнению. Но вовсе не это затрудняет нам понимание Франко. Более загадочно в нем другое: Франко узнавал себя в пышных словесах собственной пропаганды. Склонность сравнивать себя с великими деятелями испанского прошлого – полководцами, героями и создателями империи, в частности с Сидом, Карлом V, Филиппом II – стала его второй натурой и лишь отчасти явилась следствием чтения собственной прессы и внимания к выступлениям своих сторонников. То обстоятельство, что Франко приходил в восторг от послушной пропаганды, внешне не согласуется с рассказами многих очевидцев о нем как о человеке несколько робком в личном общении, сдержанном и испытывавшем неловкость на людях. Равным образом его репрессивная политика может показаться противоречащей его личной застенчивости, которая заставляла многих видевших его отмечать, как мало он соответствует их представлениям о диктаторе. На самом деле его неутолимая жажда лести, холодная жестокость и мешавшая ему говорить застенчивость были проявлением глубокого чувства собственной неадекватности[8].

Завышенным самооценкам каудильо и неуемным восхвалениям его франкистской пропагандой противостоят взгляды левых, характеризующих Франко как злобного и неумного тирана, который получил власть лишь вследствие помощи со стороны Гитлера и Муссолини, а сорок лет удерживался на плаву благодаря сочетанию таких факторов, как жестокие репрессии, стратегические интересы великих держав и везение. Эта точка зрения ближе к правде, чем безудержные панегирики фалангистской прессы, но и она мало что объясняет. Франко, может, и не был Сидом, но не был он и настолько бездарен, как утверждают его противники.

Как Франко удалось стать самым молодым после Наполеона генералом в Европе? Как сумел он победить в Гражданской войне? Как удалось ему пережить Вторую мировую войну? И разве нельзя занести в его актив бурный экономический рост страны в шестидесятые годы? Все это важные вопросы европейской истории XX века, и на них не ответишь, не рассмотрев характера этого человека. Он был смелым и в высшей степени способным солдатом в период с 1912-го по 1926 год, целеустремленно восходил по служебной лестнице с 1927-го по 1936 год, проявил себя грамотным военачальником с 1936-го по 1939 год и жестоким преуспевающим диктатором, продержавшимся у власти в течение последующих тридцати шести лет. И при самом тщательном рассмотрении этой личности весьма непросто разобраться в таких загадках, как контраст между способностями и достоинствами, приведшими его к успеху, и поразительной интеллектуальной заурядностью, о которой свидетельствует принятие им на веру самых банальных идей.

Объяснение всего этого осложняется тем, что в зрелые годы Франко сам старался создавать вокруг своих действий непроницаемую завесу, вызывать впечатление непредсказуемости своих намерений. Хосе Мариа Буларт, личный священник Франко в течение сорока лет, как-то отпустил остроумное и противоречивое замечание: «Возможно, он и был по натуре холоден, как о нем поговаривали, но никак этого не проявлял. По правде говоря, он вообще никогда ничего не проявлял»[9]. Мастерство Франко состояло в умении избегать определенности. В частности, он любил дистанцироваться от людей и решений – и политически, и физически. Он всегда оставлял за собой право изложить свою позицию позже, а в кризисные дни, которые не раз случались за годы его пребывания у власти, он просто устранялся от дел, становился недоступным для контактов, уезжая куда-нибудь в отдаленную сьерру на охоту.

Больше всего препятствует изучению предмета то, что всю свою жизнь Франко периодически редактировал свое жизнеописание. В конце 40-х годов, когда его пропагандисты стремились убедить общественное мнение, будто это благодаря его бдительности Гитлеру не удалось втянуть Испанию во Вторую мировую войну, он нашел время и настроение написать роман – и сценарий фильма – «Раса» (Raza) явно автобиографического характера. В нем словами центрального персонажа, личности весьма героической, он исправляет все неудачи своего прошлого[10].

«Раса» была крайним проявлением его неуемного желания создать себе задним числом безупречное прошлое. Как и его военный дневник 1922 года, роман дает бесценную возможность заглянуть в психологию Франко. В своих разрозненных писаниях и в тысячах страниц речей, во фрагментах неоконченных мемуаров и бесчисленных интервью он бесконечно шлифует свою роль и сказанные по разным случаям слова, выставляя себя в более выгодном свете и давая черновой материал для биографов-иконописцев. Упорное хождение множества апологетических мифов – свидетельство успеха предпринятых им попыток.

Стремление фальсифицировать реальность латанием прошлого выявляет внутреннюю неуверенность Франко. Он боролся с ней не только на бумаге, но и в реальной жизни, создавая себе все новые общественные маски. Уверенность, за которую была заплачена эта монета, позволяла ему почти всегда вести себя сдержанно и спокойно. Все, кто встречался с Франко, отмечали его манеру держаться с людьми предельно обходительно, но отстраненно. Под своей маской Франко оставался в высшей степени замкнутым человеком. Он был пропитан непостижимым прагматизмом (retranca) галисийского[11] крестьянина. Явилось ли это следствием его галисийского происхождения или результатом приобретенного в Марокко опыта – сказать невозможно. Слово «retranca» можно определить как «уклончивость», тяготение к неопределенности. Говорят, что если встретишь gallego (галисийца) на лестнице, то невозможно понять, спускается он или поднимается. Франко воплотил это свойство едва ли не полнее, чем любой другой галисиец. Когда люди из его близкого окружения пытались дознаться у него насчет важных перестановок в верхах, то получали искусный отпор. «Люди поговаривают, что после перестановок среди гражданских такой-то и такой-то подадут в провинцию Х», – пытает счастье его друг. «Правда? – делает удивленный вид Франко. – А я и не слышал». «Говорят, что Х и У будут министрами», – закидывает удочку сестра. «Да я ни с одним из них и не знаком», – отвечает брат[12].

Авиатор Хуан Антонио Ансальдо, монархист, писал о нем: «Франко – человек, который и говорит, и не говорит, вроде он рядом, и в то же время его нет, уворачивается, выскальзывает, всегда расплывчат и никогда – ясен и категоричен»[13]. Джон Уайтекер (Whitaker), встретившийся с Франко во время Гражданской войны, вспоминал: «Он расточал похвалы, но не дал откровенного ответа ни на один из вопросов, которые я ему задал. Более скрытного человека я не встречал»[14].

Роберто Канталупо, посол Муссолини, встретился с ним спустя несколько месяцев и нашел его «холодным, женственным и уклончивым (sfuggente)»[15]. Хосе Мариа Пеман, поэт и остряк, будучи на другой день после встречи с Франко – в 1930 году – представлен кому-то как «человек, который говорит лучше всех в Испании», ответил, имея в виду, конечно, Франко: «Подозреваю, что я познакомился с человеком, который лучше всех в Испании молчит»[16].

В своих детальных хрониках почти ежедневных контактов с Франко на протяжении более семи десятков лет его кузен и преданный боевой соратник Франсиско Франко Сальгадо-Араухо – Пакон – показывает нам Франко, который издает приказы, рассказывает свою версию событий или рассуждает об угрозе миру со стороны франкмасонства и коммунизма. Но Пакон никогда не видел Франко открытым для плодотворного диалога, либо находящимся во власти конструктивных сомнений. Другой человек, бывший его сподвижником в течение всей жизни – адмирал Педро Ньето Антунес, – рисует сходный портрет. Родившемуся, как и Франко, в Эль-Ферроле Педроло довелось стать адъютантом каудильо в 1946 году, помощником управляющего делами в 1950-м и министром ВМС в 1962 году. Он был одним из постоянных спутников Франко в частых и продолжительных поездках на рыбалку на его яхте «Асор». Когда Педроло спросили, о чем они говорят на протяжении долгих дней, проводимых вместе, он ответил: «У нас с генералом никогда не было диалога. Я слушал его длинные монологи, но он обращался не ко мне, он говорил сам с собой»[17].

Каудильо продолжает оставаться загадкой. Поскольку Франко умышленно создал вокруг себя путем фальсификаций и умолчания зону отчуждения, полагаться можно только на его действия и на мнения работавших с ним людей, при условии критического к ним подхода. Настоящая книга является попыткой более пристального и подробного, чем когда-либо до этого, рассмотрения личности Франко. В отличие от многих других книг о Франко, она представляет собой не историю Испании XX века, не всесторонний анализ диктатуры, а скорее внимательное изучение личности человека. Обильный материал дали нам мемуары и интервью его соратников и многочисленные депеши иностранных дипломатов, встречавшихся с ним лицом к лицу и сообщавших о его деятельности. Статьи и речи Франко, в которых он как бы ведет диалог с самим собой, и недавно опубликованные материалы тоже представляют собой богатый, хотя и непростой источник для биографа. С их помощью Франко создает вокруг себя дымовую завесу, но они же приоткрывают его самовосприятие.

Используя все эти источники, можно проследить становление заговорщика, генералиссимуса мятежников 1936 года и каудильо победивших националистов. Не выдерживают тщательной проверки некоторые мифы о том, как он сумел пережить Вторую мировую войну, «холодную войну», о его изощренных ходах в отношениях с Гитлером, Муссолини, Черчиллем, Рузвельтом, Трумэном и Эйзенхауэром. Так же неоднозначно воспринимается период его превращения из деятельного диктатора пятидесятых годов в полусонную фигуру номинального лидера в последний период жизни. Лишь следуя по его стопам изо дня в день, можно создать более точную и убедительную картину, чем та, что существует в настоящее время. Только при исчерпывающей проверке всех фактов можно приоткрыть завесу над загадкой неуловимого образа Франко.

Глава 1
Становление героя

1892–1922 годы

Франсиско Франко Баамонде (Bahamonde) родился в половине первого ночи 4 декабря 1892 года в доме номер 108 по улице Фрутос Сааведра (в тех местах ее называют улицей Марии) города Эль-Ферроль, что находится в отдаленной северо-западной части Галисии. 17 декабря при крещении в расположенной поблизости воинской церкви Святого Франциска его нарекли Франсиско Паулино Эрменхильдо Теодуло[18].

В то время Эль-Ферроль был глухим городком с населением в двадцать тысяч человек, вокруг которого сохранились крепостные стены. В нем располагалась небольшая военно-морская база. Семейство Франко жило там с начала XVIII века и по традиции зарабатывало на жизнь в административных службах базы[19][20]. Дед Франко, Франсиско Франко Вьетти, был «интенденте орденадор», то есть получил высокий чин по финансовой части, равный армейскому бригадному генералу. Дед женился на Эрменхильде Сальгадо-Араухо, и у них родилось двое детей. Первый ребенок Николас Франко Сальгадо-Араухо, отец будущего каудильо, родился 22 ноября 1855 года, его сестра Эрменхильда – 1 декабря 1856 года.

Николас пошел по стопам своего отца в административную службу испанского флота и за пятьдесят лет службы вырос до «интенданте-хенераль» – это звание также равно бригадному генералу. В молодости, проходя службу на Филиппинах, Николас приобрел репутацию распутного малого[21]. 24 мая 1980 года, когда ему было почти 35 лет, Николас Франко Сальгадо-Араухо женился на 24-летней Марии дель Пилар Баамонде-и-Пардо де Андраде. Венчание состоялось в церкви Святого Франциска в Эль-Ферролле. Она была набожной дочерью Ладислао Баамонде Ортеги, начальника интендантской службы порта. Брачный союз разгульного бонвивана с консервативной и религиозной Пилар не мог быть счастливым, и тем не менее они нажили пятерых детей, первого из которых звали Николас; Франсиско был вторым, а потом родились Пас, Пилар и Рамон[22] [23].

В течение более чем ста лет жизнь семейства Франко была связана со службой в администрации военно-морской базы Эль-Ферроля. Когда родился Франсиско, Эль-Ферроль представлял собой заброшенный, отрезанный от мира городок. До Ла-Коруньи приходилось добираться пароходом – двадцать километров на юг, через залив, или ехать шестьдесят километров по плохой дороге, которая в непогоду часто становилась непроезжей. Ла-Корунья находилась, в свою очередь, в шести сотнях километров, то есть в двух днях тряского железнодорожного путешествия, от Мадрида. Эль-Ферроль был городком отнюдь не космополитическим. Здесь царила строгая социальная иерархия, и привилегированной кастой являлись офицеры-моряки и их семьи. Офицеры же административной службы и моряки торгового флота относились к более низкой категории. Социальные барьеры отделяли принадлежавшую к среднему классу семью Франко от «настоящих» морских офицеров, поскольку административный корпус считался ниже плавсостава (Cuerpo General). Образ героической семьи со славными морскими традициями, который позже усиленно насаждался самим Франко, был скорее желанием, чем действительностью. Это подтверждается стремлением Николаса Франко Сальгадо-Араухо сделать своих сыновей «настоящими» морскими офицерами.

Отчасти потому, что флотская служба была вожделенной целью для горожан среднего класса, а также в силу рода занятий отца, Франсиско стал проявлять интерес к морю. Ребенком он играл в порту в пиратов и катался на лодке по спокойным водам залива, который представляет собой, по существу, закрытый фиорд[24]. Повзрослев, он попытался поступить на службу в военно-морской флот. Его первые школы – Колехио дель Саградо Корасон (Colegio del Sagrado Carazon) и Флотский колледж (Colegio de la Marina) – специализировались на подготовке детей к экзаменам, сдаваемым при поступлении на флот[25]. Николасу Франко Баамонде удалось оправдать надежды отца, но флотским амбициям Франсиско не суждено было осуществиться. Неудачная попытка поступить на флот оставила у него память на всю жизнь. В Саламанке во время Гражданской войны все окружающие знали, что сделать ему приятное или смягчить его недовольство можно, переведя разговор на морскую тему[26]. Став каудильо, он старался как можно больше времени проводить на своей яхте «Асор», при любом удобном случае надевал адмиральскую форму, а посещая прибрежные города, любил прибывать туда морем на военном корабле.

Детство его прошло под знаком попыток матери примириться с отцовской грубостью, а позже – с его постоянными отлучками; тень его измен постоянно витала над домом. Растила сына донья Пилар в духе набожности и удушающей провинциальной мещанской добропорядочности. Женитьба лишь частично и ненадолго умерила страсть Николаса Франко Сальгадо-Араухо к картам и попойкам в офицерском клубе. После рождения в 1898 году дочери Пас он вернулся к своим холостяцким привычкам. Жене это причиняло боль, обострившуюся после смерти Пас в 1903 году, наступившей от длившейся четыре месяца неустановленной болезни. Пилар Баамонде была раздавлена горем[27]. Николас Франко держался в доме как самодур, легко выходил из себя, если что-то было не по нем. Его дочь Пилар писала, что он командовал дома, как генерал, но замечала, однако, что колотил сыновей он не чаще, чем это было заведено в его время. Из этого двусмысленного замечания трудно сделать выводы об истинных масштабах отцовского рукоприкладства. Младшему Николасу доставалось больше всех. Рамон также на всю жизнь сохранил неприязнь к отцу. До тех пор пока Николас Франко не покинул дом в 1907 году, дети и жена часто страдали от вспышек его гнева.

Франсиско вел себя примерно, и этот «маленький старичок» (nino mayor), как звала его сестра, редко вызывал гнев отца. Однако, вспоминает сестра, он очень обижался, когда ему несправедливо доставалось[28]. Отчаявшись заслужить расположение главы семьи, Франсиско, похоже, замкнулся в себе. Он предпочитал одиночество и часто находился в ледяной отчужденности. Рассказывают, что сестра Пилар, когда Франсиско было около восьми лет, раскалила как-то докрасна кончик иголки и приложила ее к руке Франсиско, а тот, сжав зубы, только и произнес: «Как неприятно пахнет горелое мясо»[29]. В семье Франсиско долго находился в тени двух братьев, Николаса и Рамона, которые по своему психическому складу относились, как и их родитель, к экстравертам. Николас, ставший морским инженером, был любимцем отца. В интервью 1926 года Франко-отец отозвался о достижениях двух младших сыновей как о незначительных, хотя Франсиско стал к тому времени командиром Иностранного легиона, а Рамон – первым человеком, совершившим перелет через Южную Атлантику[30]. Даже позднее, в бытность Франсиско главой государства, отец, если спрашивали о «его сыне», переводил разговор на Николаса или, в крайнем случае, на Рамона. Лишь когда на него нажимали, дон Николас говорил о человеке, которого называл «другой мой сын».

В противоположность своему деспоту мужу, Пилар Баамонде была мягкой, доброй и ласковой женщиной. На унижения, которым подвергал ее игрок и гуляка Николас, она реагировала со спокойным достоинством и религиозным благочестием. За этим фасадом она прятала свой стыд и материальные трудности. Это не значит, что семья испытывала нужду: Пилар Баамонде получала поддержку от своего отца Ладислао Баамонде Ортеги, который после смерти жены переселился в дом дочери, а также от мужа. Но после того как Николас в 1907 году переехал в Мадрид, средства, которые шли от него, поневоле стали довольно ограниченными. В доме всегда была прислуга, а кроме того, следовало держать марку. Все четверо детей ходили в частные школы, и это тоже ложилось бременем на семейный бюджет. Поговаривали, что Пилар пришлось пустить в дом жильцов, однако семья категорически отрицала этот факт[31]. Несмотря на трудности, доброты ее хватало и на родственников: она помогала растить семерых детей деверя – Эрменхильдо Франко[32].

Пилар Баамонде стремилась привить детям решимость учебой и трудом добиться успеха в жизни и вырваться из тех условий, в которых они живут. Эта философия укоренилась, кажется, главным образом во втором сыне и дочери Пилар. Но и остальные двое стали бесстрашными и неукротимыми в выборе и достижении своих целей. Николас Франко Сальгадо-Араухо был либералом, симпатизировавшим франкмасонству и критически относившимся к Католической церкви. В противоположность ему Пилар Баамонде была консервативной и глубоко верующей католичкой. Если принять во внимание условия, в которых рос Франко, натуру и взгляды его отца, то нет ничего неожиданного в том, что устойчивая приверженность католицизму, неприятие сексуальной распущенности и ненависть к либерализму и франкмасонству перешли к молодому Франко от матери[33]. Более интригующим представляется то обстоятельство, что его братья пошли скорее по стопам дона Николаса, чем доньи Пилар. После отъезда мужа в Мадрид донья Пилар все время ходила в черном. Кажется также, что, видя, как религиозность матери становится щитом, за которым она прячется от жизненных невзгод, Франсиско постарался преодолеть эмоциональную уязвимость, предпочтя ей холодную внутреннюю пустоту.

Несмотря на стоические попытки доньи Пилар сохранить при всех невзгодах видимость благополучия, она не могла не возместить детям ущерб, наносимый поведением ее мужа. Каждый из них реагировал по-своему. Франсиско стал на сторону матери, не признавая свою потребность в отцовском одобрении, на которое тот втайне надеялся, но так и не добился. Склонный к удовольствиям старший брат Николас вырос таким же гедонистом, как отец, легкомысленным в отношении денег и женщин. Необузданный нрав Рамона превратил его в безответственного авантюриста, прославившегося своими подвигами в воздухе, а в 20-х годах приобретшего дурную славу из-за распутства и увлечения анархизмом и франкмасонством. Франсиско был гораздо больше привязан к матери, чем его братья. Он регулярно ходил с ней в церковь и вообще был ребенком благочестивым. Он плакал во время первого причастия. Уже взрослым человеком Франсиско, приезжая в Эль-Ферроль в отпуск, никогда не пренебрегал своим религиозным долгом, дабы не огорчать мать[34][35].

Сейчас точно не скажешь, какое воздействие на Франсиско оказало расставание родителей и отъезд отца, но симптоматично одно его замечание: «Маленьких детей никогда нельзя разлучать с родителями. Это нехорошо. Ребенку необходимо чувствовать надежную поддержку родителей, и родители не должны забывать, что несут ответственность за своих детей»[36]. Став каудильо, он решительно отрицал, что в отношениях дона Николаса с женой или детьми было что-то ненормальное. Однако его реакция, когда он как-то натолкнулся на неопровержимые доказательства грешков своего папаши, была весьма показательной. Франко выпалил: «Хорошо, однако они никогда не подрывали его родительского авторитета»[37]. Трудности в отношениях Франко с отцом отразились и в различных попытках переиначить их и преподнести в идеализированном виде. В своем дневнике в первый год пребывания в испанском Иностранном легионе он описывает весьма сомнительный, с точки зрения достоверности, случай, в котором можно разглядеть его чаяния. В Мадриде молодой офицер переходит улицу и ему отдает честь седой солдат-ветеран. Офицер поднимает руку, чтобы ответить на приветствие, и их глаза встречаются: они смотрят один на другого, а потом в слезах бросаются друг другу в объятия. Офицер увидел отца, с которым они давно расстались[38]. Это был пробный шар для его автобиографического романа «Раса», где он создает образ отца, которого хотел бы иметь – героя-моряка исключительных нравственных достоинств. Когда отец Франко умер, он организовал ему помпезные похороны с воинскими почестями, что вряд ли было уместно, учитывая богемный образ жизни дона Николаса. Тем самым Франко как бы пересмотрел свое отношение ко второй половине жизни отца. Сам Франко всегда избегал вина, азартных игр и женщин, что указывает на его решимость строить жизнь иначе, чем отец.

Франко будет с порога отвергать все, что у него ассоциируется с отцом, начиная с плотских наслаждений и кончая левыми идеями. Неприятие им всего отцовского подчеркивало его глубинную идентификацию с матерью, которую можно заметить и в его мягкой манере держаться и говорить, и в слезливости, и в способности переносить лишения. Нотки обиды и жалости к себе звучат в речах каудильо незатихающим эхом неблагополучного детства, в котором следует искать один из источников, питавших его стремление к величию.

Два события времен его молодости имели определяющее значение для его дальнейшей судьбы – это потеря Кубы в 1898 году и разорительная колониальная война, затеянная Испанией в Марокко. Развал империи породил у гражданского населения недоверие к своей неумелой армии, усилил недовольство войск политической верхушкой и вызвал у молодежи нежелание идти на военную службу. Всю жизнь Франко будет вспоминать, какое неизгладимое впечатление произвела на него «катастрофа» 1898 года. В 1941 году, когда он был готов вступить в войну на стороне держав Оси, Франко заявил: «Когда мы только начинали жить… то стали, в своем младенчестве, свидетелями презренной некомпетентности тех людей, которые отдали иностранцам половину территории отечества»[39]. Он считал себя уполномоченным смыть позор 1898 года.

Франсиско было пять с половиной лет, когда 3 июля 1898 года Испания потерпела от Соединенных Штатов тяжелое поражение на море под Сантьяго-де-Куба. Она лишилась остатков империи – Кубы, Пуэрто-Рико и Филиппин. Хотя маловероятно, чтобы в таком возрасте он понимал, что происходит вокруг, катастрофа подобного масштаба не могла не оказать глубокого воздействия на маленький гарнизонный городок, каким был Эль-Ферроль. Многие из его школьных друзей потеряли на войне родственников и ходили в трауре. В городе появились инвалиды. Еще важнее то, что, став кадетом, он окунулся в атмосферу, царившую в армии с 1898 года. Поражение приписывали предательству политиков, которые бросили флот и армию в бой без необходимого материального обеспечения. Однако то, что значительно лучше оснащенным вооруженным силам США потребовалось целых три месяца, чтобы одолеть устаревший испанский флот, убедило Франко, что смелость и отвага стоят сотен тонн самого лучшего снаряжения[40].

Поражение 1898 года непосредственно касалось Франко в связи с сокращением бюджетных ассигнований на военные нужды. Административная школа ВМФ (Escuela de la Administracion naval) – промежуточный пункт на пути мальчиков семейства Франко на флот – в 1901 году была закрыта. Тогда в семье решили, что Николас и Франсиско будут готовиться к вступительным экзаменам в плавсостав ВМФ (Cuerpo General de la Armada). Ради этого они поступили в местную школу – колледж Священного Сердца. В то время отец еще жил с ними, и Франсиско был, по свидетельству сверстников, видевших его вне дома, работягой: «очень хорошо рисовал, к этому у него были большие способности… а вообще парень был средний. Под настроение веселился, но с малых лет был очень уравновешен»[41]. На вид он был болезненный и такой худой, что товарищи прозвали его «спичечкой» (cerillito). Дома же сестра поражалась тому, как Франсиско подражал спокойной серьезности матери. Он был послушным и любящим мальчиком, правда, робким, грустным и необщительным. Уже в то время от него трудно было ожидать непосредственности. Он очень следил за своей внешностью, и эта черта осталась у него на всю жизнь. Уже тогда он казался старше своих лет, а его упрямство, неискренность и осторожность бросались в глаза. Одним из ближайших друзей его детства был двоюродный брат Рикардо де ла Пуэнте Баамонде, который в 1936 году будет казнен в Марокко, и Франко даже не попытается спасти его[42]. Будучи подростком, Франсиско проявлял нормальный интерес к девочкам. Ему нравились стройные брюнетки, в основном из числа школьных подруг его сестры. Он посвящал им стихи и почувствовал себя униженным, когда стихи показали сестре[43].

Потеря Кубы серьезно обострила политическую обстановку в стране. Вновь подняли голову сепаратисты Каталонии, в среде армейского офицерства все более популярным становилось мнение о необходимости провести в Марокко колониальную акцию, взяв таким образом реванш за поражение на Кубе. Оба эти фактора могли сыграть роль взрывчатки и детонатора. Продемонстрированное Испанией бессилие на международной арене пошатнуло доверие каталонской элиты к центральному правительству. Экономика Каталонии была ориентирована на кубинский рынок, и прежде скрываемое раздражение на власти Мадрида, которые намеренно препятствуют динамичному развитию этой провинции, вырвалось наружу и было озвучено в начале 1901 года каталонской партией Регионалистская лига (Lliga Regionalista)[44]. Поражение в войне с США и потеря Кубы создали в Испании атмосферу общей неуверенности и национального унижения. Особенно возмущены были военные, открыто обвинявшие политиков в предательстве. В этих условиях проявления сепаратизма только подливали масла в огонь – военные считали это шагом, ведущим к окончательному разрушению единства страны[45].

В ноябре 1905 года в Барселоне три сотни настроенных против сепаратизма решительных молодых офицеров совершили нападение на редакции каталонского сатирического журнала «Ку-ку» (Cu-Cut) и газеты Регионалистской лиги «Голос Каталонии» (La Veu de Catalunya). Эта акция была горячо поддержана всем офицерским корпусом Испании, и правительство, видя это, не решилось прибегнуть к наказанию налетчиков и отвергнуть требования военных принять меры к тем, кто покушается на честь армии. В 1906 году политики уступили военным, желавшим оказывать влияние на политическую жизнь страны, и приняли Закон о юрисдикциях (Ley de Jurisdicciones) который причислил деяния против отечества, короля и самой армии к военным преступлениям, подлежащим рассмотрению военных судов[46]. Этот шаг значительно укрепил среди военных чувство превосходства над гражданским населением.

По достижении двенадцатилетнего возраста вначале Николас, а потом и Франсиско вместе со своим четырнадцатилетним двоюродным братом Франсиско Франко Сальгадо-Араухо поступили в Морскую подготовительную школу, которую возглавлял капитан-лейтенант Сатурнино Суансес. Там они подружились с Камило Алонсо Вегой, и эту дружбу Франсиско сохранил на всю жизнь. Николас и общий друг братьев Хуан Антонио Суансес успешно поступили на службу на корабли ВМФ. Николас выбрал инженерную школу флота. Франко со своим долговязым кузеном Паконом[47] надеялись поступить в Плавучую школу флота (Escuela Naval Flotante) – укомплектованное морскими кадетами судно. Однако вышел приказ об ограничении приема туда, и путь перед ними закрылся. Вопроса об иной карьере, кроме военной, даже не возникало, и четырнадцатилетнего Франко послали в Толедо, в Военно-пехотную академию (Academia Militarde Infanteria). Пакон не выдержал вступительных экзаменов в 1907 году, но поступил годом позже[48].

Получив в 1907 году должность в Мадриде, Николас Франко Сальгадо-Араухо отправился туда один, и постепенно его связи с женой и детьми ослабли. В семье полагали, что ему, разумеется, не следовало отказываться от должности. Однако, если учесть, что он прослужил двадцать лет в Эль-Ферроле и его ни разу не беспокоили предложениями о переводе в другое место, кажется более вероятным, что он сам добивался перевода в столицу, чтобы избавиться от нелюбимой жены[49]. Хотя официально развод с Пилар не был оформлен, в Мадриде он «женился» на своей любовнице Агустине Алдана гражданским браком и прожил с ней на улице Фуэнкарраль в Мадриде до самой своей кончины в 1492 году. О девочке, которую они воспитывали и к которой оба были привязаны, писали то как об их внебрачной дочери, то как о племяннице Агустины, неофициально удочеренной ими. Оскорбленная семья Франко называла Агустину не иначе как его экономкой (ama de llaves)[50].

Итак, в июле 1907 года молодой Франсиско покинул печальный дом в Эль-Ферроле, чтобы поступить в военную академию[51]. В долгой поездке из Ла-Коруньи в Толедо его сопровождал отец. Несмотря на открывавшиеся по сторонам прекрасные виды, напряженность в отношениях между сыном и отцом делала это путешествие не слишком приятным. Дон Николас держался во время поездки непреклонно и строго, хотя сын в тот момент очень нуждался в поддержке и добром слове[52]. Тем не менее Франко успешно сдал вступительные экзамены и 29 августа 1907 был принят в академию в числе 381 новичка, среди которых были будущие товарищи по оружию – такие, как Хуан Ягуэ (Yagьe) и Эмилио Эстебан Инфантес. Академия находилась в крепости, построенной Карлом V на вершине холма, вокруг которого располагался город. После туманных зеленых долин Галисии и спокойной бухты, в которой Франсиско катался на лодке, пыльный Толедо на безводной кастильской равнине должен был производить на него гнетущее впечатление. Хотя нет свидетельств его преклонения перед произведениями архитектуры и искусства религиозного характера, которых в Толедо множество, создается впечатление, что он не был совсем равнодушен к прошлому, которым дышали улицы Толедо[53]. В романе «Раса» герой, отождествляемый с Франко (кадет Хосе Чуррука), «больше получил от камней (Толедо), чем от учебников»[54]. Все более проникаясь былым величием империи, он воспринимает Толедо как символ этого величия. Позднейшее самоотождествление Франко с фигурой Сида[55], возможно, берет свое начало в его юношеских прогулках по историческим улицам города. Положение кадета уже само по себе пробуждает в нем интерес к испанской истории.

Даже из его сдержанных воспоминаний об этих годах жизни ясно, что ему довелось пережить тогда немало тягот. Вдали от материнской любви и заботы молодому Франко приходилось, сжав зубы, изыскивать внутренние резервы для борьбы с обстоятельствами. К суровым условиям жизни в крепости добавлялась проблема его неатлетического сложения (рост 164 сантиметра и ужасная худоба). Уязвленный бегством отца, страдая от разлуки с матерью, своей главной утешительницей, он вынужден был бороться с чувством неустроенности и неуверенности в себе. Кажется, он боролся с ними двумя путями. Во-первых, с головой ушел в армейскую жизнь, исполняя все задания с максимальной ответственностью, сделав своим кредо героизм, отвагу и воинскую доблесть. Строгая воинская субординация и непреложность приказов определили для него рамки деятельности. В то же время он начал формировать в себе новую личность. Стеснительный галисийский подросток начинает превращаться в будущего героя пустыни, будущего каудильо и в этом качестве – в подобие Сида, «спасителя Испании»[56].

Из-за его роста и высокого голоса товарищи стали звать его Франкито (уменьшительное от «Франко»), и за три года учебы в академии он испытал немало мелких унижений и насмешек. Он вынужден был упражняться с винтовкой с укороченным на пятнадцать сантиметров стволом. Учился он напряженно, проявляя особый интерес к топографии и к истории Испании, идеализированной и лишенной критических комментариев – такой, как ее преподносили кадетам. Поскольку он не стремился присоединиться к товарищам, искавшим приключений, вина и женщин в самых непристойных притонах города, его однокашники порывались провести над ним унизительную церемонию «посвящения» (novatados) однако Франко давал им довольно жесткий отпор. Вспоминая об этих днях по прошествии почти семидесяти лет, он отмечал «негостеприимную встречу, уготованную нам, пришедшим полными иллюзий, чтобы вступить в славную военную семью» и говорил о «посвящениях» как о «тяжком кресте» (un duro calvario)[57]. Один из его знакомых, пытаясь обнаружить в юном кадете задатки будущего героя, отмечает, что он реагировал на издевательства как мужчина. Согласно одной часто повторяемой истории, у него как-то спрятали учебники, а его наказали за то, что он не хранит их в надлежащем месте. Потом книги снова спрятали, и сержант, приставленный к кадетам, снова хотел наказать его, но Франко запустил в него подсвечником. Позже, представ перед командиром, Франко не назвал имен своих обидчиков[58]. Его твердость помогла ему приобрести друзей, среди которых оказались Камило Алонсо Вега, Хуан Ягуэ и Эмилио Эстебан Инфантес, хотя близко ни с кем из них он так и не сошелся.

На рубеже веков в Британии и Америке кадеты начинали изучение военных предметов только после завершения общегражданского образования. В Толедо же не слишком образованные подростки начинали усваивать военную дисциплину и армейский менталитет, не имея устоявшихся взглядов и легко поддаваясь внушению[59]. В профессиональном плане Франко мало что приобрел, кроме искусства верховой езды, стрельбы и фехтования. Основным учебником были «Временные положения по теоретической подготовке пехотных войск» (Reglamento provisional para la instrucciуn teуrica de las tropas de Infanterнa), составленные на основе опытафранко-прусской войны и начисто игнорировавшие развитие германской военной мысли после 1870 года. В германской и британской армиях предпочтение все больше отдавалось развитию артиллерии и инженерных войск. В Испании подобного не наблюдалось и пехота продолжала оставаться основным родом сухопутных сил. Из недавнего кубинского опыта не было сделано должных выводов, что и проявилось в будущих колониальных авантюрах в Северной Африке. Основной упор делали на дисциплину, военную историю и воспитание воинских доблестей – смелости перед лицом врага, абсолютной веры в армейский устав и беспрекословного подчинения и преданности вышестоящим начальникам[60]. Кадетам вдалбливали, что на армии лежит ответственность за сохранение национального духа, им прививали нетерпимость к случаям оскорбления и даже малейшего неуважения к армии, флагу, монарху, нации. Отсюда следовало, что если правительство проявит неуважение к нации, допустив беспорядки, то патриотически настроенные офицеры обязаны выступить против правительства в защиту нации.

Основным методом подготовки было зазубривание множества фактов и деталей великих битв испанской армии. Причем эти битвы рассматривались лишь как примеры мужества и готовности стоять до последнего, тогда как вопросы стратегии и тактики игнорировались. В воспоминаниях Франко о днях в академии центральное место отводится некоему майору из числа преподавателей, который был награжден Крестом святого Фернандо с лаврами[61] за рукопашную схватку в Марокко, после которой, с удовольствием вспоминает Франко, «у него все еще оставались почетные шрамы на голове». Эпизод с майором так подействовал на формирование образа мышления юного кадета, что через двадцать лет, когда Франко был начальником Генеральной военной академии в Сарагосе, ссылка на этот случай осталась основным в арсенале методов воспитания будущих офицеров. Франко прямо говорил: «Это научило нас больше, чем все прочие дисциплины»[62]. Когда же в будущем воспитанные подобным образом офицеры оказывались на поле боя, им приходилось импровизировать, потому что практическим вещам их учили мало.

В конце июля 1909 года, когда Франсиско учился в Толедо, в Барселоне разразились события, получившие названия «трагической недели» (semana tragica). С точки зрения военных, происшедшие беспорядки были втройне опасны: они носили характер антивоенный, антиклерикальный и сепаратистский. На правительство Антонио Мауры оказывали давление и армейские офицеры, близкие к Альфонсу XIII, и испанские инвесторы, вложившие капитал в рудники Марокко. К тому же налеты местных племен на железную дорогу, ведущую к порту Мелилья[63], вызвали со стороны Франции угрозы вывозить руду через Алжир. Маура опасался также, что Франция может использовать очевидную неспособность Испании поддерживать порядок в своем протекторате как предлог для того, чтобы прибрать его к рукам. И он воспользовался нападением на железную дорогу 9 июля, чтобы послать на место событий экспедиционный корпус и расширить испанскую территорию до месторождений полезных ископаемых в соседствующих с Мелильей горах. Военный министр решил послать туда бригаду легкой пехоты из расквартированного в Барселоне гарнизона. Призвали также резервистов бригады, в основном женатых мужчин, успевших обзавестись детьми. Их собрали и через несколько дней, без должной подготовки, погрузили в барселонском порту на корабль. В течение следующей недели в Арагоне, Валенсии и Каталонии, откуда были призваны резервисты, произошли антивоенные выступления. В Барселоне в воскресенье 18 июля 1909 года прошла стихийная антивоенная демонстрация. В тот же день рифские племена напали на испанские коммуникации в Марокко. На следующий день в Испанию стали поступать известия о военных потерях в Мелилье. Еще раз стало ясно, что армия не подготовлена, плохо вооружена, лишена необходимых карт и вообще находится в убогом состоянии. Слухи о масштабах поражения и размерах потерь испанской армии распространялись, вызвав антивоенные демонстрации в Мадриде, Барселоне и городах, с вокзалов которых отправлялись на войну солдаты.

В конце недели барселонские анархисты и социалисты призвали ко всеобщей забастовке. В понедельник 26 июля забастовка стала разворачиваться, но направлена она была не против хозяев предприятий, многие из которых поддерживали антивоенные настроения. Командующий Барселонским военным округом Луис де Сантьяго решил трактовать происходящее как восстание и, перехватив власть у гражданского губернатора Анхеля Оссорио-и-Галярдо, объявил военное положение. В рабочих предместьях на улицах появились баррикады, протест против призыва в армию перерос в антиклерикальные действия, начались поджоги церквей. Генерал де Сантьяго ограничился охраной некоторых объектов в центре города, так как опасался, что призывники станут брататься с повстанцами. Подкрепления к нему не подходили, поскольку внимание высшего военного руководства и правительства было занято боями при Барранко-дель-Лобо. Однако к 29 июля войска все же прибыли, и восстание за два дня было подавлено с помощью пушек. Много людей было арестовано, 1725 человек потом предстали перед судом, пятеро из них были приговорены к смертной казни. В их числе находился и Франсиско Феррера Гуардиа, человек свободомыслящий, основатель «Современной школы» (Escuela Moderna)[64].

Слушателям академии в Толедо события преподнесли в таком освещении, что кровь стыла в жилах. В академии царило возмущение тем, что пацифисты и революционеры делают, что хотят, между тем как армия ведет в Марокко бои не на жизнь, а на смерть. Многочисленные демонстрации за рубежом, осуждающие казнь Франсиско Ферреры, молодой Франко считал делом рук международного франкмасонства. Многие кадеты, среди которых был и Франко, считали беспорядки в Барселоне и поражение под Барранко-дель-Лобо доказательством слабости и некомпетентности политической верхушки[65].

Противоречия между военными и политиками стремительно нарастали. Нельзя понять Франко ни как личность, ни как политическую фигуру, не осознав, насколько близко он воспринял и впоследствии выражал взгляды типичного армейского офицера того времени. События, разведшие на разные полюса военных и гражданских, – «катастрофа» 1898 года, инцидент с журналом «Ку-ку», «трагическая неделя» 1909 года – произошли или перед самым вступлением Франко на армейскую стезю, или в течение первых лет службы, определяющих формирование личности офицера. Тем более, что они не могли не обсуждаться в офицерских кругах. У человека, нацеленного на военную карьеру, если не сказать одержимого ею, каким был молодой Франко, разумеется, сложилось самое отрицательное отношение к носителям антивоенных и антиармейских настроений.

Учебу в академии Франко закончил в июне 1910 года. Все его помыслы, как и большинства тех, кто оканчивал военные учебные заведения в то время, были связаны с Марокко. Все стремились ехать туда сражаться, что позволяло быстро заслужить повышение и одновременно помочь Испании смыть кубинский позор. 13 июля 1910 года Франко было присвоено звание лейтенанта, хотя среди 312 человек, окончивших курс, он оказался на 251-м месте. Несмотря на этот далеко не блестящий старт, Франко первым из сокурсников станет генералом.

Утверждали, что Франко сразу же стал проситься в Марокко, но ему отказали из-за возраста, жесткой конкуренции и низкого рейтинга на курсе[66]. На самом деле это было бессмысленно, поскольку в Африку посылали офицеров в звании не ниже старшего лейтенанта[67]. А распределение он получил в 8-й Саморский полк, стоявший в его родном Эль-Ферроле. Там с 22 августа 1910-го по февраль 1912 года он имел возможность побыть рядом с матерью и пощеголять формой перед одногодками. Ему также пришлось терпеть ужасающую монотонность службы в маленьком гарнизоне провинциального городка. До обеда – строевая и боевая подготовка, после обеда – верховая езда, иногда – обеспечение охраны объектов. Обедал он дома. Возросшее влияние матери выразилось в том, что 11 июня 1911 года он вступил в религиозное братство «Вечерняя молитва» (Adoracion Nocturna)[68]. Окрепла его дружба с Камило Алонсо Вегой и двоюродным братом Паконом. В конце 1911 года был отменен приказ, запрещавший посылать в Марокко лейтенантов, и все трое начали засыпать начальство просьбами о переводе.

Возможно ощущая себя неуютно в обстановке внутриполитической неопределенности, возможно движимый патриотическими чувствами, наверняка недовольный низким лейтенантским жалованьем и понимавший, что перспектива служебного роста в Марокко куда выше, чем в захолустном гарнизоне, а также желая уйти со своего 251-го места, Франко рвался в Марокко. В то время как он с волнением прислушивался к доносившимся из Африки отзвукам сражений, левые проводили в Испании шумную кампанию протеста против колониальной войны вообще и против призыва на военную службу в частности. Как и у многих молодых военных, у Франко развилось – и на всю жизнь осталось – презрение к левому пацифизму. Поскольку ситуация в Марокко ухудшалась, просьба трех молодых офицеров о переводе была удовлетворена 6 декабря 1912 года. Они были направлены в Мелилью в армейский резерв. Франко и его товарищи не мешкая отправились в долгий и непростой путь. В это время дорога до ближайшей железнодорожной станции была размыта дождями, паромное сообщение с Ла-Коруньей было прервано, и они решили пойти в военно-морской штаб Эль-Ферроля узнать, не будет ли оказии оттуда. Им разрешили отправиться в Ла-Корунью на борту торгового судна «Паулина». Штормило, судно швыряло как щепку, и шесть часов пути им пришлось провести на ногах. Из Ла-Коруньи они отправились поездом в Малагу, куда прибыли через двое суток. В Марокко они оказались 17 февраля 1912 года[69].

Худой, большеглазый, мальчишечьего вида офицер попал в грязный, полуразрушенный колониальный городишко[70]. Девятнадцатилетнего Франко направили служить в форт Тифасор, находившийся на передовых рубежах обороны Мелильи. Тифасорским гарнизоном командовал Хосе Виляльба Рикельме – начальник академии в бытность Франко ее слушателем. Первым приказом, полученным Франко от Виляльбы Рикельме, было покрыть ножны сабли шершавой кожей, чтобы они не блестели и не служили мишенью для снайперов. Франко в кратчайшие сроки предстояло постичь эту и другие премудрости боевых будней, которым его не учили ни в толедской академии, ни в гарнизоне Эль-Ферроля. Как и большинство молодых офицеров, он еще не представлял себе, с какими трудностями сталкивается испанская армия на поле боя.

Самой очевидной проблемой была ненависть местного населения к оккупационным войскам. Учитывая низкую техническую оснащенность испанской армии, марокканская авантюра не обещала быть легкой прогулкой. Управление войсками было крайне неэффективным из-за огромного бюрократического аппарата, оружие устарело. В армии было больше генералов и меньше пушек на тысячу человек, чем в армиях таких стран, как Черногория, Румыния и Португалия. Восьмьюдесятью тысячами солдат командовали двадцать четыре тысячи офицеров и четыреста семьдесят один генерал[71]. С точки зрения офицеров, наибольший вред исходил от испанского политического руководства, не способного ни обеспечить армию необходимым вооружением, ни вести решительную политику, которая дала бы военным шанс на успех. В армейской среде крепло убеждение, что, коль скоро политическая элита спокойно наблюдает за ростом пацифизма в испанском обществе, гражданские неспособны управлять страной. К тому же в этом регионе Испания тащилась в хвосте французской политики. Испанские рубежи в Марокко не были защищены, потому что игнорировались такие реалии, как межплеменные границы. Мешала и доминирующая роль Франции в регионе.

Такое положение было результатом сложных исторических хитросплетений. В Марокко правил султан, чья власть, как и система поборов с племенных вождей, держалась на терроре. В начале века племенные вожди не раз восставали против жестокого султана Абд эль-Азиза. Наиболее значительными были два восстания. Первым руководил Бу Хамара, вождь племени, проживавшего между Фесом и алжирской границей. Но самым крупным было восстание эльРайсуни – вождя, промышлявшего угоном скота. Его племя обитало в горах Джибала на северо-западе Марокко. В условиях продолжавшейся борьбы за передел Африки эти события привлекли внимание крупных держав.

Британия стремилась сохранить свое влияние в Марокко, чтобы обеспечить безопасный проход через Гибралтарский пролив. Франция после Фашодского инцидента[72] 1898 года и унизительного разгрома, положившего конец французским притязаниям на Египет, занялась укреплением своих позиций к западу от Египта. Здесь ее в первую очередь привлекал Марокканский султанат, представлявшийся недостающим звеном в цепи ее колониальных владений от Экваториальной Африки до Туниса. К 1903 году Британия, ослабленная Бурской войной, уловила рост германских аппетитов и стала склоняться к союзу с Францией. Не в состоянии помешать французской экспансии в Марокко, англичане прежде всего позаботились о безопасности Гибралтара. В апреле 1904 года по соглашению с Францией Британия уступила ее притязаниям в Марокко, с условием, что области по другую сторону Гибралтарского пролива останутся в руках более слабой Испании[73].

Разбираться с Испанией было предоставлено Франции. В октябре 1904 года Франция отдала северную часть Марокко Испании, а Танжеру был предоставлен международный статус. Используя в качестве предлога волнения местных племен, Франция постепенно овладевала все новыми территориями, пока в 1912 году не установила над Марокко свой протекторат. В ноябре 1912 года Франция подписала договор с Испанией о передаче под протекторат последней северных областей. По заключенным в дальнейшем договоренностям, султан номинально сохранял политический контроль над Марокко, но под опекой Франции. В испанской зоне власть передавалась представителю султана – халифу, назначаемому султаном из двух кандидатур, предлагаемых Мадридом.

Ситуация становилась непредсказуемой. Марокканцы так и не признали этих договоренностей, считая их крайне унизительными, и боролись за свою независимость вплоть до победы в 1956 году. Исторические испанские анклавы Сеута и Мелилья были связаны между собой лишь морскими коммуникациями. Остальная территория новообретенного Испанией протектората представляла собой дикую, бесплодную горную местность, не имевшую даже дорог. Поскольку новые границы были проведены без учета сложившегося расселения племен, то контролировать местности, подаренные Францией, было почти невозможно. Так испанцы оказались втянутыми в разрушительную, разорительную и бессмысленную войну[74]. При этом они были лишены преимущества в технике и снаряжении, которое отличало в те времена армии других колониальных держав. Любопытно, что Франко, как и другие испанские офицеры, верил в два мифа. Первый состоял в том, что марокканцы их любят, а второй – что французы строят козни против Испании в Марокко.

На момент прибытия Франко на африканскую землю инициатива в войне принадлежала берберским племенам, населявшим два труднодоступных района в горах Джибала, и рифским племенам. Закаленные в боях, бесстрашные защитники своей земли, досконально знающие местность, противостояли плохо подготовленным и не видевшим смысла в этой войне молодым испанским призывникам. Франко утверждал много лет спустя, что первую ночь на позиции провел без сна, с пистолетом в руке – из-за недоверия к своим солдатам[75]. Сразу по прибытии Франко принял участие в операциях по созданию между крупными населенными пунктами линий обороны из блокгаузов и фортов. Избранная испанцами тактика показала, что они не сделали никаких выводов из кубинской войны, в которой применяли сходные методы. Офицеры возмущались противоречивыми приказами мадридского правительства, требовавшими то наступать, то отступать.

После неустроенного детства следующим этапом, сильно повлиявшим на становление его личности, было участие в колониальной войне в Африке. В армии, в строгих рамках, определенных субординацией и приказами, Франко наконец почувствовал себя уверенно. Он наслаждался дисциплиной и с радостью растворился в военной машине, построенной на неколебимой иерархии и патриотической риторике. Прибыв в Марокко в 1912 году, из следующих четырнадцати лет он провел там десять с половиной. В 1938 году он поведал журналисту Мануэлю Аснару (Aznar): «Годы, проведенные в Африке, живут во мне с неописуемой явственностью. Там родилась возможность спасти великую Испанию. Там были заложены идеалы, которые сегодня стали нашим спасением. Без Африки я едва могу понять сам себя и не могу по-настоящему объясниться со своими товарищами по оружию»[76]. В Африке он приобрел свое политическое кредо, выражавшееся в том, что армии принадлежит роль арбитра политических судеб Испании и, что еще важнее, убежденность в своем праве и предназначении командовать. Он всегда будет рассматривать политическую власть как аналог военного командования (el mando) со всеми присущими ему атрибутами – субординацией, подчинением и дисциплиной.

Юный лейтенант Франко целиком отдал себя службе и, подстегиваемый честолюбием, демонстрировал незаурядное хладнокровие и смелость. Тринадцатого июня ему было присвоено звание старшего лейтенанта. Это было его первое и единственное повышение по выслуге лет. Двадцать восьмого августа Франко направили командиром на позицию Уиксан для охраны рудников Бану-Ифрур. Марокканская война набирала обороты, а Франко принялся усиленно ухаживать за Софией Субиран, красивой племянницей верховного комиссара (Alto Comisario)[77] генерала Луиса Аиспуру (Aizpuru). Устав от напыщенно-официальных ухаживаний Франко и узнав, что тот не умеет танцевать, она, не дрогнув, выдержала его мощную почтовую атаку, длившуюся почти год[78]. Весной 1913 года, стоически перенеся неудачу в любви, он попросил о переводе в «регуларес» – сформированную из местных жителей полицию, – зная, что они всегда в авангарде наступления, что давало неограниченные возможности блеснуть храбростью и быстро получить повышение. Пятнадцатого апреля 1913 года его просьба была удовлетворена. В это время эль-Райсуни приступил к массовой мобилизации на своей территории, поэтому испанцы направили на базу в Сеуте подкрепление. Среди новоприбывших были Франко и его «регуларес».

Двадцать первого июня 1913 года он прибыл в лагерь Лаусьен, а затем его назначили в гарнизон Тетуана. Между 14 августа и 27 сентября он принял участие в нескольких операциях, приобретя некоторую известность. Двадцать второго сентября он со своими отважными наемниками одержал небольшую победу местного значения, за которую 12 октября 1913 года был награжден крестом за боевые заслуги первого класса. За время своего относительно недолгого существования «регуларес» заложили традицию подчеркнутого мужества, презрения к вражеским пулям. Получив право командовать своими людьми с коня, Франко выбрал себе белого жеребца – отчасти из романтики, отчасти из желания побравировать.

На короткий период ситуация в протекторате стабилизировалась, города Сеута, Лараче и Алкасаркивир находились под испанским контролем, но коммуникациям между ними, проходившим по глухим местам, угрожали повстанцы и снайперы эль-Райсуни. Попытка взять под контроль эти территории стоила многих жизней и больших материальных затрат. Вдоль путей сообщения стояли деревянные блокгаузы длиной шесть и шириной четыре метра, обложенные на полтора метра в высоту мешками с песком и обнесенные колючей проволокой. Строить их под огнем снайперов было небезопасно. Блокгаузы охранялись взводами по двадцати одному человеку. Люди жили в них в условиях полной изоляции и нуждались в регулярных поставках провизии, воды и дров. Все это подвозилось под эскортами, которые тоже становились мишенями для снайперов. Связь между блокгаузами была спорадической и осуществлялась с помощью гелиографов и сигнальных ламп[79].

За смелость, проявленную 1 февраля 1914 года в бою у Бени-Салема в предместье Тетуана, в возрасте двадцати одного года Франко «за боевые заслуги» (por meritos de guerra) получил звание капитана, хотя приказ был подписан только 15 апреля 1915 года. Франко приобретал репутацию прилежного и хорошо подготовленного боевого офицера, заботящегося о снабжении своих солдат всем необходимым, не жалеющего времени на работу с картами и обеспечение безопасности лагеря. Двадцать лет спустя Франко говорил журналистам, что, борясь со скукой марокканской жизни, он буквально пожирал мемуары генералов, тексты военных договоров и описания сражений[80]. К 1954 году он уже переработал свой рассказ и английскому журналисту Коулсу (Coles) говорил, будто в часы, свободные от службы, изучал в Марокко историю, жизнеописания великих полководцев, сочинения античных стоиков и других философов и труды по политологии[81]. Эта реконструкция прошлого находится в странном противоречии с утверждениями его друга и первого биографа о том, что Франко проводил каждую свободную минуту либо на парапете блокгауза, наблюдая в бинокль за противником, либо на коне, уточняя на местности карты[82].

Как бы ни проводил Франко свободные часы, именно в это время начали рассказывать анекдоты о его невозмутимости под огнем противника. Говорили, что в операциях он проявляет скорее хладнокровие и спокойствие, чем безудержную смелость. Его низкий рейтинг, полученный в академии, начал расти. Стремление выделиться едва не стоило ему жизни в 1916 году во время операции по очистке местности от повстанцев, которые собирались в горах вокруг Сеуты. Их опорным пунктом было селение Эль-Биуц (El Biutz) высоко в горах, примерно в десяти километрах к западу от Сеуты. Его положение позволяло контролировать дорогу, соединявшую Сеуту и Тетуан, и селение было защищено линией траншей, где находились бойцы с пулеметами и винтовками. Жестко ограниченные пунктами своего полевого устава, испанцы, как и следовало ожидать, пошли в атаку вверх по склону. Пока они продвигались, неся потери, группа повстанцев обошла их, спустившись ниже, и нападавшие попали под перекрестный огонь.

Ранним утром 29 июня 1916 года Франко шел в атаку в рядах головного взвода второго батальона (Segundo Tabor) «регуларес». В войсках были большие потери. Тяжело ранило командира, и Франко принял командование. И хотя со всех сторон падали люди, Франко сумел прорвать кольцо окружения и сыграл решающую роль во взятии Эль-Биуца. Однако он получил ранение в живот. Обычно в Африке ранение в живот заканчивалось смертью. В вечернем рапорте о капитане Франко докладывалось, что он «проявил в бою беспримерную храбрость, неукротимую энергию и дар военачальника». Тон рапорта не оставлял сомнений в том, что смерть Франко неизбежна. Его доставили на пункт первой помощи в селение Кудиа-Федерико. Офицер медицинской службы остановил кровотечение и больше двух недель не разрешал переправить Франко на носилках в Сеуту, находившуюся в десяти километрах. Он считал, что раненый не выдержит такого путешествия, и своей непреклонностью спас Франко жизнь. К 15 июля состояние Франко значительно улучшилось и его перевели в Сеуту, в военный госпиталь. Рентгеновское исследование показало, что пуля не задела жизненно важных органов. Отклонись она хоть на дюйм – и Франко погиб бы[83].

В войне, унесшей за время пребывания Франко в Африке жизни около тысячи офицеров и шестнадцати тысяч солдат, это было его единственное серьезное ранение. Такая везучесть породила впоследствии легенды о его смелости, а солдатам его марокканских частей внушила веру в то, что на нем лежит «барака» – божественное благословение, делающее его неуязвимым. Похоже, их вера способствовала появлению у него устойчивого убеждения, что ему благоволит провидение. Позже он заявит несколько напыщенно: «Много раз я видел, как смерть ходит рядом со мной, но, к счастью, она меня не узнала…»[84] Характер ранения дал также почву слухам относительно причин видимого отсутствия у него интереса к сексуальным вопросам. Немногочисленные медицинские свидетельства не подтверждают этих слухов. Более того, еще задолго до ранения Франко чуждался любовных похождений, в отличие от своих товарищей по академии, а затем по службе[85]. Неприятие отца – самое правдоподобное объяснение его крайней щепетильности в этом вопросе.

Верховный комиссар в Марокко, генерал Франсиско Гумес (Gomes) Хор-дана, отец будущего министра иностранных дел, порекомендовал присвоить Франко звание майора с уже привычной формулировкой: «за боевые заслуги». Одновременно Франко был представлен к награждению высшим испанским орденом за храбрость – Большим крестом святого Фернандо. Оба ходатайства были отклонены военным министром. Советники министра отметили, что двадцать три года – недостаточный возраст для такого повышения. Франко реагировал очень болезненно. Он не согласился с решением и попросил верховного комиссара поддержать его жалобу (recurso reglamentario) на имя главнокомандующего вооруженными силами – короля Альфонса XIII. Такая настойчивость тронула короля, и 28 февраля 1917 года Франко был произведен в майоры с исчислением срока с 29 июня 1916 года. Путь от лейтенанта до майора он прошел ровно за шесть лет. Попутно он приобрел при дворе репутацию офицера, не стеснявшегося обращаться на самый верх, если считал себя обойденным в вопросах карьеры[86]. Пятнадцатого июня 1918 года ему было отказано и в награде. Резонно предположить, что в военном министерстве без симпатий отнеслись к Франко, поскольку он получил свое повышение через голову министерских чиновников[87].

Можно не сомневаться, что в то время Франко предпочел повышение в звании награде[88]. Контраст между природной робостью молодого лейтенанта, прибывшего в Африку пять лет назад, и целеустремленностью, с которой он добивался служебного продвижения, – важный ключ к пониманию психологии Франко. Его обращение к Альфонсу XIII обнаруживает его неутолимое честолюбие. Храбрость в бою была одним из средств достижения цели. Смелость молодого солдата и будущую холодную властность диктатора можно интерпретировать как две стороны его лица, демонстрируемого на публике с целью защитить себя от непонимания и обеспечить удовлетворение своих амбиций. Франко оставил много письменных свидетельств своей неудовлетворенности реалиями собственной жизни, и наиболее ярким является его роман «Раса». Можно предположить, что Франко лепил свой образ героя пустыни неосознанно, как и герой романа Хосе Чуррука.

Получив новое звание, Франко вынужден был вернуться в Испанию, так как в Марокко не нашлось вакантного места для офицера его ранга. Весной 1917 года его назначили командовать батальоном в полку принца Испании (Regimiento de Infanteria del Principe) в Овьедо. В этом городе он жил в гостинице «Париж», где подружился со студентом местного университета Хоакином Аррарасом, двадцать лет спустя ставшим его первым биографом. Через год к Франко присоединились два его товарища – Пакон и Камило Алонсо Вега. Несмотря на свою репутацию храброго бойца и жестокий опыт пребывания в марокканском аду, он за свою юношескую внешность и миниатюрную комплекцию получил прозвище Майорчик (Commandantin)[89]. Всегда замкнутому, необщительному, ему не доставляла радости рутинная гарнизонная жизнь в Овьедо. Дождливый климат и зеленые холмы и горы Астурии, возможно, напоминали ему родную Галисию, но зов Африки был сильнее зова родных мест. Как писал Аррарас, «в его жилах тек яд Африки»[90].

В ежедневных стычках в Африке он добился успеха и уважения, но мало кто из товарищей хорошо знал его. Он не позволял себе ни с кем близко сходиться – возможно, из боязни проявить на чужих глазах свою внутреннюю неуверенность. Тем не менее он приобрел служебные и личные связи, которые займут потом центральное место в его жизни. Он стал «африканцем», одним из тех офицеров, которые верили, что только они, проникшиеся идеей завоевания Марокко, по-настоящему озабочены судьбами родины. Корпоративный дух, порожденный общими тяготами службы и ежедневным риском, развился у них во всеобъемлющее презрение как к профессиональным политикам, так и к пацифистски настроенным и поддерживающим левых массам, которые виделись этим офицерам препятствием для успешного осуществления патриотической миссии. Служба в Испании не сулила быстрого получения чинов, а что касается Франко, его высокое, не по возрасту, звание вызывало к нему известную неприязнь. В Марокко, несмотря на свою молодость и некоторую неотесанность, он пользовался репутацией смелого и знающего свое дело солдата, на которого можно положиться в бою. В Овьедо, среди офицеров, которые, будучи вдвое старше его, все еще оставались майорами или капитанами, и даже среди генералов, видевших в нем опасного выскочку и карьериста, он не пользовался популярностью и был вынужден довольствоваться собственным обществом[91].

Франко проводил занятия с офицерами и гражданским персоналом вспомогательных служб, что позволило ему наладить отношения с влиятельными кругами местного общества. Поздней осенью 1917 года на деревенском празднике (romeria) он познакомился с Марией дель Кармен Поло-и-Мартиґнес Вальдеґс, хорошенькой девушкой из богатой, но утратившей знатность семьи. К тому времени худенькой темноглазой Кармен, ученице школы при монастыре Лас-Салесас, исполнилось пятнадцать лет. Франко предложил ей встречаться, но она отказалась, намекая на непостоянство военных, исчезающих как ветер в поле. Она также считала, что в пятнадцать лет слишком рано заводить серьезные отношения. Тем не менее, когда осенью 1917 года она вернулась в монастырь, он написал ей. Правда, письмо перехватили монахини и передали отцу. Однако с невозмутимостью и оптимизмом, отличавшим его в избранной профессии, он начал методичную осаду Кармен. Сама девушка, ее школьные подружки и даже монахини были поражены тем, что прославленный майор стал исправно ходить на утреннюю семичасовую мессу. Он ловил ее взгляд сквозь чугунную витую ограду[92]. Стройная, как ива, элегантная Кармен Поло вела себя с аристократической надменностью. Глубоко консервативный Франко испытывал настоящее благоговение перед аристократией и преклонялся перед членами семьи Кармен и их образом жизни[93].

Отец Кармен, Фелипе Поло, был вдовцом. Поначалу он выступал против романа дочери с молодым армейским офицером из скромной семьи и с еще более скромными видами на будущее и опасной профессией. Он заявил, что позволить своей дочери выйти замуж за Франко – все равно что выдать ее за тореадора. В этих словах снобизм соединился с пониманием опасности службы в Африке[94]. Еще более решительно против брака Кармен была настроена ее тетка Исабель, которая после смерти жены брата взяла на себя попечение над четырьмя его детьми. Как и брат, она надеялась на лучшую партию для своей племянницы[95]. Однако, несмотря на противостояние семьи, Франко продолжал настойчиво ухаживать за Кармен Поло. Записки для нее он будет засовывать под тесьму шляп общих знакомых или класть в карман ее пальто, увидев его на вешалке в кафе. Они станут тайно встречаться[96]. В конечном итоге решимость Кармен преодолеет сопротивление семьи. Впоследствии эта ее решимость будет работать на карьеру мужа.

Их отношения развивались в социально разделенном городе. Инфляция и лишения, явившиеся следствием Первой мировой войны, настраивали местных рабочих на боевой лад. Социалистическая партия развернула агитацию в связи с падением жизненного уровня народа и против «преступной войны в Марокко», что глубоко оскорбляло и возмущало Франко и других военных. Их негодование на безнаказанность нападок на армию было частью общего неприятия политической системы, которую они обвиняли в различных несчастьях, обрушившихся на вооруженные силы. Недовольство военных подогревалось и раздорами между теми, кто поехал добровольцем в Африку, и теми, кто остался на полуострове, между «африканцами» и местными (peniusulares). Сражавшиеся в Африке рисковали, но риск и оплачивался высоко быстрым продвижением по службе. Остаться в метрополии значило иметь больший комфорт, но и большую скуку. Продвижение по службе шло исключительно за выслугу лет. Когда инфляция ударила по жалованью военных, местные стали выказывать недовольство по отношению к тем, кто, подобно Франко, добился внеочередного повышения. В части сухопутных сил, например в артиллерии, удалось ввести систему повышений в строгом соответствии со старшинством, и все артиллеристы согласились отказываться от повышения за особые заслуги. Во многих гарнизонах были образованы так называемые «хунты обороны» (Juntas de Defensa) – нечто вроде профсоюзов – для сохранения системы повышения по старшинству и борьбы за увеличение жалованья.

Внутреннему, казалось бы, делу армии оказалось суждено стать причиной катастрофических сдвигов в испанской политике. Начало Первой мировой войны уже подогрело политические страсти: среди высшего генералитета разгорелись дискуссии относительно возможности вступления Испании в войну. Угроза экономического банкротства страны и плачевное состояние армии говорили за нейтралитет, что вызывало довольство многих офицеров. Неучастие Испании в войне привело к важным переменам. Привилегированное экономическое положение Испании, имевшей возможность поставлять свою сельскохозяйственную продукцию и Антанте, и державам германо-австрийского блока, вызвало промышленный бум, от которого выиграли владельцы угольных шахт Астурии, баскские стальные бароны и судостроители, каталонские текстильные магнаты. Изменился баланс сил внутри экономической верхушки. Аграрии по-прежнему оставались элитой общества, но промышленники больше не собирались оставаться на вторых ролях. Их недовольство достигло пика в июне 1916 года, когда министр финансов, либерал Сантьяго Альба, попытался ввести налог на пресловутые военные прибыли промышленников севера, в то время как аграриев законопроект не затрагивал. Хотя проект и был заблокирован, этот эпизод ярко высветил высокомерие социального слоя крупных землевладельцев и подстегнул промышленную буржуазию в ее попытках добиться модернизации политической системы.

В калейдоскопическом смешении быстрого экономического роста, социальных перемен, оживления регионалистских течений и движения за буржуазные реформы армии выпало сыграть активную и противоречивую роль. Недовольство баскских и каталонских промышленников привело к тому, что они бросили вызов испанскому истеблишменту и стали оказывать экономическую поддержку регионалистским движениям, что вызывало глубокое возмущение среди военных с их централистским менталитетом. В создавшейся ситуации своекорыстный реформистский пыл промышленников, старавшихся не упустить военных прибылей, совпал со стремлением к переменам отчаявшегося, обнищавшего в результате войны пролетариата. Промышленный бум привел к оттоку рабочей силы из деревень в города, где царили наихудшие порядки времен раннего капитализма. Особенно ярко это проявлялось в Астурии и Басконии. Одновременно увеличение экспорта вызвало дефицит в продуктах и товарах, резкое усиление инфляции и стремительное падение жизненного уровня. Социалистический Всеобщий союз трудящихся – ВСТ (Union General de Trabajadores) и анархо-синдикалистская Национальная конфедерация труда – НКТ (Confederacion Nacional del Trabajo) объединили свои усилия, надеясь, что всеобщая стачка приведет к свободным выборам и реформам[97]. В то время как промышленники и рабочие добивались реформ, армейские офицеры среднего ранга протестовали против низких жалований, устаревших порядков продвижения по службе и коррупции среди политиков. Этот странный и кратковременный альянс сложился отчасти в результате непонимания гражданскими политической позиции армии.

Недовольство военных облекалось в язык реформ, ставший модным после распада империи в 1898 году. Известное как «регенерасионизм»[98], движение связывало поражение 1898 года с коррупцией в политических сферах. Регенерасионизм эксплуатировался как правыми, так и левыми, поскольку среди его проповедников были и те, кто хотел с помощью демократических реформ смести выродившуюся политическую систему, основанную на власти местных царьков, или касиков[99], и те, кто планировал разрушить касикизм авторитарными методами после прихода «железного хирурга». Как бы то ни было, в 1917 году офицеры, с лозунгами регенерасионизма на устах, считались авангардом общенационального движения за реформы. На короткое время рабочие, капиталисты и военные соединились во имя очищения испанской политики от коррумпированного касикизма. Как выяснилось позже, острый кризис 1917 года так и не привел к созданию политической системы, способной реагировать на социальные перемены, а только консолидировал силы земельной олигархии.

Несмотря на текстуальное совпадение лозунгов, призывающих к реформам, в конечном счете интересы рабочих, промышленников и офицерства противоречили друг другу, и существовавшая система выжила, ловко используя различия позиций. Премьер-министр консерватор Эдуардо Дато уступил финансовым требованиям офицеров. Затем он спровоцировал в Валенсии забастовку шедших за социалистами рабочих-железнодорожников, вынудив выступить ВСТ в то время, как НКТ не была к этому готова. Войдя в альянс с режимом, армия с готовностью выступила на его защиту, исключительно жестоко подавив забастовку, начавшуюся 10 августа 1917 года. В Астурии, где забастовка проходила мирно, военный губернатор генерал Рикардо Бургете-и-Лана ввел 13 августа военное положение. Он объявил организаторов забастовки платными агентами иностранных держав. Заявив, что будет охотиться на стачечников, «как на диких зверей», он направил в горняцкие поселки на усмирение бастующих подразделения регулярных войск и гражданской гвардии. Развязав террор, Бургете жестоко подавил забастовку. Восемьдесят человек было убито, полторы сотни ранено, две тысячи арестовано, многие из них подверглись избиениям и пыткам[100].

Одним из подразделений командовал молодой майор Франко. Составленное из роты Королевского полка (Regimiento del Rey), взвода пулеметчиков полка принца Испании (Regimiento del Principe) и приданного отряда гражданской гвардии, оно сыграло заметную роль в наведении порядка. Официальный историограф гражданской гвардии писал в связи с теми событиями о Франко как о человеке, «ответственном за восстановление порядка»[101]. Хотя действия Франко в то время вызвали уважение к нему со стороны местной буржуазии, сам он позже, выступая перед астурийскими шахтерами, утверждал, будто его подразделению действовать не пришлось[102]. Верится в это с трудом, но теперь невозможно восстановить подлинную роль Франко в подавлении забастовки. Несомненно, в его задачу входило предотвращать саботаж на шахтах и выносить в условиях военного положения решения по случаям столкновений отдельных стачечников с гражданскими гвардейцами. Не слишком правдоподобным выглядит и его утверждение, сделанное в 1963 году в интервью Джорджу Хиллзу, возглавлявшему испанскую службу Би-би-си, будто, увидев ужасные условия жизни горняков, он серьезно занялся изучением социологии и экономики[103]. В противовес патерналистским воспоминаниям Франко Мануэль Лянеса, лидер астурийских горняков с умеренными взглядами, писал, что это было время «африканской ненависти» (odio africano), разразившейся над горняцкими поселками бурей насилия, грабежей, избиений и пыток[104].

Нарастающее недовольство многих офицеров политической системой еще усилилось после 1917 года в результате развернутой Испанской социалистической рабочей партией – ИСРП (Partido Socialisto Obrero Espaсol) широкомасштабной кампании протеста против войны в Марокко и нерешительности сменявших друг друга кабинетов. Армейские офицеры хотели, чтобы средств на армию выделялось все больше, но чтобы политики при этом не лезли в военные дела. Правительства, сталкиваясь с усилением народного недовольства бессмысленно проливаемой в Марокко кровью, снижали расходы на войну и навязывали армии по существу оборонительную стратегию. По мнению высшего военного командования, лицемерные политики вели двойную игру: требуя от солдат легких побед, они одновременно не хотели попасться на разбазаривании денег на колониальную войну[105]. Поэтому вместо полномасштабной оккупации области Риф, о чем военные говорили как о единственно верном решении, армия была вынуждена ограничиваться охраной городов и коммуникаций между ними. Естественно, повстанцы из местных племен получали возможность нападать на конвои с провизией, втягивая армию в бесконечную войну на истощение, за которую военные возлагали всю вину на политиков. Попытка изменить ход событий была предпринята в августе 1919 года, когда умер верховный комиссар Испании в Марокканском протекторате генерал Гомес Хордана и премьер-министр граф де Романонес назначил на это место сорокашестилетнего генерала Даґмасо Беренгера. Блестящий офицер с великолепным послужным списком, Беренгер стал в 1918 году военным министром[106].

Одной из проблем, с которыми столкнулся Беренгер, стали амбиции и ревность командующего гарнизоном Сеуты генерала Мануэля Фернандеса Сильвестре. Несмотря на взаимную симпатию и уважение и благосклонность к обоим Альфонса XIII, их рабочие отношения не складывались из-за того, что Сильвестре был на два года старше Беренгера и когда-то был его начальником, да и в табели о рангах он стоял выше, пусть даже только на один пункт. Это старшинство и личная дружба Сильвестре с королем подталкивали его на нарушение субординации. Имелись у них разногласия и в отношении марокканской политики правительства. Сильвестре выступал за решительное подавление восставших марокканских племен, а Беренгер склонялся к мирному покорению племен при помощи умелого манипулирования местными силами[107]. Он разработал трехлетний план умиротворения. План был нацелен на установление со временем сухопутного сообщения между Сеутой и Мелильей. Первая часть плана предполагала отвоевание у племен территории к востоку от Сеуты, известной как Аниера (Anyera) и в том числе города Алкасаркивир. За этим должно было последовать подчинение района Джибала и двух его основных городов – Тасарута (Tazarut) и Ксауэна (Xauen). С одобрения правительства план начал реализовываться, 21 марта 1919 года Алкасаркивир был оккупирован. Эль-Райсуни ответил нападениями на испанские конвои с провизией.

В это время Франко был отвлечен от марокканских событий участием в «хунтах обороны», хотя эти объединения и выступали за продвижение по службе строго по старшинству. Можно предположить, что он делал это не по убеждениям, а лишь в ответ на зависть младших по званию, но старших по возрасту офицеров, не служивших в Африке. Если бы эта политика нашла отклик во всей армии, офицеры лишились бы главного стимула ехать добровольцами в Марокко. Не успел Франко как следует втянуться в дела «полуостровников», как в его жизни произошли немаловажные перспективные перемены, и началось это 28 сентября 1918 года, когда он отправился из своей части в Овьедо в населенный пункт Вальдемото под Мадридом. Там он пробыл до 16 ноября, проходя обязательные майорские курсы по стрелковой подготовке. И там он встретил майора Хосеґ Миляґна Астрая, человека на тринадцать лет старше его, ожидавшего повышения. Милян, знаменитый своей безудержной смелостью и, соответственно, серьезными ранениями, изложил Франко свою идею создания для войны в Африке специальных добровольческих частей по типу французского Иностранного легиона. Франко раззадорили беседы с Миляном Астраем, а сам он произвел на того впечатление человека, с которым можно делать дело[108].

Франко вернулся к своим гарнизонным обязанностям в Овьедо и провел там 1919-й и большую часть 1920 года. За это время Милян Астрай ознакомил со своими идеями военного министра генерала Товара. Генерал Товар передал их, в свою очередь, в генштаб, и Миляна направили в Алжир для изучения структуры и тактики французского Иностранного легиона. По его возвращении появился королевский указ, одобривший создание формирования из добровольцев-иностранцев. Но Товар к тому времени был заменен генералом Виляльбой Рикельме, который положил начинания в долгий ящик и занялся стоявшим тогда на повестке дня вопросом серьезной реорганизации африканских частей армии. В мае 1920 года Виляльба был смещен и заменен виконтом де Эса (de Eza), которому случилось слышать лекцию Миляна Астрая в мадридском офицерском собрании (Circulo Militar). Доводы Миляна Астрая убедили де Эсу, и он одобрил набор в новые войска.

В июне 1920 года Милян снова встретил Франко в Мадриде и предложил ему место заместителя командующего Испанским легионом. Вначале предложение Миляна не увлекло Франко, потому что его отношения с Кармен были в самом расцвете и еще потому, что в Марокко, по крайней мере на тот момент, было так же спокойно, как в самой Испании[109]. Но после недолгих колебаний, убоявшись перспективы завязнуть в Овьедо, он согласился. Для Кармен Поло начался трудный период, в течение которого ей предстояло доказать, способна ли она проявить такое же терпение и решимость, как ее муж. Говоря об этом времени восемь лет спустя, она отметила: «В моих мечтах любовь всегда мне виделась озаренной радостью и смехом; но мне она принесла больше печали и слез. Первые мои женские слезы были о нем. Мы были помолвлены, но ему пришлось оставить меня и уехать в Африку для организации первого батальона Легиона. Можете себе представить мое вечное беспокойство и переживания, которые особенно усиливались в дни, когда газеты писали об операциях в Марокко или когда письма задерживались дольше обычного»[110].

Формально Легион был основан 31 августа 1920 года под названием «Tercio de Extranjeros». Терсио, или треть – так в XVI веке назывались полки армии Фландрии, которые делились на три группы: воинов-копьеносцев, воинов с арбалетами и воинов с аркебузами. Новое формирование имело также три батальона, или banderas (знамена). Миляну Астраю не понравилось название, и он все время настаивал на «Легионе», что больше нравилось и Франко.

Только что закончилась мировая война, и с добровольцами проблем не было. Двадцать седьмого сентября 1920 года Франко стал командиром первого батальона (primira bandera). Отложив осуществление планов пожить рядом с Кармен Поло, он 10 октября 1920 года на пароме «Алхесирас» вместе с первыми двумя сотнями наемников – сборищем отбросов общества, жестоких, а то и просто жалких людишек – покинул берега Испании. Среди них были и обычные уголовники, включая иностранцев, ветеранов войны, которые не смогли приспособиться к мирной жизни, и активные участники социальных беспорядков в Барселоне. Низенький, хрупкий, бледный двадцативосьмилетний майор Франко со своим высоким голосом не очень походил на человека, который сумел бы совладать с такой бандой.

Смерть была манией Миляна Астрая. Для своих рекрутов он не видел другой стези, как сражаться и погибать. Милян и Франко через всю жизнь пронесли милое их сердцам романтическое представление о Легионе как о последней возможности, предоставленной отбросам общества найти искупление через дисциплину, преодоление трудностей, борьбу и смерть. Это прослеживается в «Дневнике одного батальона» (Diario de una bandera), написанном Франко в первые два года существования Легиона и представлявшем любопытную смесь сентиментальности, духа романтических приключений и полного равнодушия к проявлениям всего звериного в человеке. В своей приветственной речи перед первыми рекрутами истеричный Милян сказал им, что, как воры и убийцы, они были обречены, и только вступление в Легион спасло их. Все более распаляясь, он предложил им новую жизнь, но платой за нее все равно должна была стать смерть. Он назвал наемников «женихами смерти» (los novias de muerto)[111]. В Легионе царил дух жестокости и бесчеловечности, и Франко полностью нес за это свою долю ответственности, хотя внешне он проявлял себя достаточно сдержанно. Дисциплина в Легионе была жесточайшая. Расстрелять могли не только за дезертирство, но и за незначительные нарушения дисциплины[112]. Пока Франко был заместителем Миляна Астрая, он не позволял себе непослушания, недисциплинированности или нелояльности по отношению к командиру, хотя искушение воспротивиться воле этого маньяка бывало, и весьма сильное[113].

По прибытии в Сеуту легионеры всю ночь терроризировали город. От их рук погибли проститутка и капрал гражданской гвардии. При попытке оказать сопротивление убийцам были застрелены еще двое[114]. Франко вынужден был перебросить свой батальон в Дар-Риффьен, где на восстановленной старинной арке вывели надпись: «Легионеры – в бой, легионеры – вперед навстречу смерти» (Legionerios a luchar, legionarios a morir).

В Африку они прибыли в трудное время. Беренгер приступил к реализации второй части своего плана оккупации. Четырнадцатого октября 1920 года испанские войска заняли базу эль-Райсуни – живописный горный городок Ксауэн. Для местных жителей Ксауэн был священным городом, «городом таинств». Спрятанный в горном ущелье, этот город-крепость был практически неприступен. Его захватили почти без потерь благодаря одному арабисту – полковнику Альберто Кастро Хироне, который вошел в город переодетым в торговца древесным углем и путем угроз и подкупа убедил местную верхушку сдаться[115]. Однако промышлявшие налетами на конвои с товарами племена на территории между Ксауэном и Тетуаном воспротивились такому исходу, и вскоре испанцам пришлось проводить дорогостоящие полицейские операции. Спустя неделю по прибытии легионеры Франко были направлены в Уад-Лау (Uad Lau) охранять дорогу, ведущую в Ксауэн.

Вскоре к Франко присоединились его закадычные друзья – двоюродный брат Пакон и Камило Алонсо Вега. Алонсо Веге было поручено создать ферму для снабжения батальона продуктами и построить приличные казармы. Создание фермы увенчалось большим успехом. Она не только обеспечивала подразделение свежим мясом и овощами, но и приносила прибыль. Франко организовал также устойчивую доставку в Дар-Риффьен чистой горной воды[116]. Здесь еще раз проявился его методичный подход к устройству лагерного быта и к ведению боевых действий. Теперь все его мысли были направлены только на решение военных вопросов. Спрятавшись в скорлупу человека, заботящегося исключительно об общественных нуждах, он явно не разделял чувств и аппетитов своих товарищей и стал известен как офицер «без страха, без женщин и без мессы» (Siu miedo, siu muheres y sin misa)[117]. Не имея интересов, не связанных напрямую с карьерой, занимаясь изучением местности, работой над картами и подготовкой к операциям, он добился, что его подразделение стало образцовым на общем фоне печально известных своей плохой дисциплиной, неэффективностью и низким моральным духом частей испанской армии.

Кроме того, малый рост Франко всегда вызывал у него желание навязать свою волю людям физически более внушительным и сильным; как бы компенсируя свою тщедушность, он отличался и завидным хладнокровием. Хотя Ми-лян Астрай и Франко жестоко карали за малейшие нарушения дисциплины, они закрывали глаза на зверства своих наемников в захваченных ими селениях. Отрубание голов пленникам и выставление их напоказ было обычным делом. Герцогиня де ла Виктория, филантропка, организовавшая команду добровольцев из сестер милосердия, в 1922 году в знак признательности от Легиона получила корзину роз, в центре были помещены два человеческих черепа[118]. На параде по случаю прибытия в Марокко в 1926 году диктатора генерала Примо де Риверы легионеры стояли с наколотыми на штыки человеческими головами[119]. Франко и его офицеры со временем стали гордиться жестокостью своих людей и радоваться их дурной славе. Ведь подобная репутация служила им своего рода оружием подавления непокорного населения колонии, и Франко сделал для себя на будущее выводы об исключительной эффективности террора. В своем «Дневнике одного батальона» он с отеческой теплотой пишет о звериной жестокости своих людей[120]. В Африке, как и потом во время Гражданской войны в Испании, он сквозь пальцы смотрел на убийства и надругательства над пленными. Мало сомнений в том, что годы, проведенные в обстановке нечеловеческой жестокости Легиона, внесли свой вклад в дегуманизацию личности Франко, но, возможно, он уже приехал в Африку настолько лишенным нормальной эмоциональной реакции, что его не трогала окружавшая жестокость. Еще когда Франко служил в «регуларес», один офицер, чуть старше его возрастом, Гонсало Кейпо де Льяно, был поражен той невозмутимостью, с какой Франко смотрел на жестокие избиения марокканских военнослужащих за пустяковые нарушения дисциплины[121]. Легкость, с которой он привык к зверствам своего нового войска, говорит об отсутствии у него всякой чувствительности, граничащем с внутренней пустотой. Это же объясняет и полную его невозмутимость, даже безмятежность, при использовании террора во время Гражданской войны и в последующие годы репрессий.

Офицеры, чтобы успешно служить в Легионе, должны были проявлять ту же жестокость и безжалостность, что и их солдаты. Однажды, обеспокоенный вспышкой нарушений дисциплины и дезертирства, Франко направил Миляну Астраю просьбу разрешить применение смертной казни. Милян проконсультировался с начальством и сообщил Франко, что смертный приговор может выноситься только в соответствии с нормами военного уголовного кодекса. Несколько дней спустя один легионер отказался от еды и запустил миской в офицера. Франко построил батальон, выбрал несколько человек и приказал им расстрелять нарушителя дисциплины, а потом заставил весь батальон промаршировать мимо трупа. Он доложил Миляну, что вынужден был в целях поддержания дисциплины столь сурово наказать легионера, и принял всю ответственность на себя[122]. В другой раз ему сообщили о поимке двух дезертиров Легиона, которые вдобавок совершили ограбление. «Расстрелять», – последовал приказ Франко. В ответ на протест Винсенте Гуарнера, с которым он учился в академии в Толедо и который в это время находился в его части, Франко вспылил: «Заткнись! Ты не знаешь, что это за народ. Если они не почувствуют железной руки, тут начнется хаос»[123]. По словам одного сержанта, и рядовые легионеры, и офицеры боялись Франко и его жутковатого хладнокровия, с которым он глазом не моргнув мог расстрелять человека: «Ты мог быть уверенным, что получишь сполна, и ты твердо знал, что он тебя поймает, и только неизвестно было, какое наказание тебя ждет… Можно было надеяться только на Бога, если у тебя не было чего-то из снаряжения, или винтовка была не почищена, или ты ленился»[124].

В начале 1921 года план постепенной оккупации генерала Беренгера успешно воплощался в жизнь. В то же самое время генерал Мануэль Фернандес Сильвестре ввязался в амбициозную, но, по существу, безрассудную кампанию, выступив из Мелильи на запад, в сторону залива Алусемас. Семнадцатого февраля 1921 года Сильвестре занял Монте-Арруит (Monte Arriut) и готовился перейти реку Амекран. Сильвестре двигался по труднопроходимой территории с враждебно настроенным населением, и удача его была скорее кажущейся, чем реальной. Абд эль-Керим, воинственный молодой вождь, успешно начавший распространять свою власть на рифские племена берберов, предупредил Сильвестре, что если он перейдет Амекран, то берберы ответят силой. Это предупреждение только рассмешило Сильвестре[125]. Однако Беренгера устраивало, что Сильвестре контролирует ситуацию, и он решил потеснить эль-Райсуни, захватив горы Гомара. Легиону было приказано присоединиться к колонне[126], которой командовал один из известных офицеров испанской армии, полковник Кастро Хирона. В задачу колонны входило создание непрерывной линии обороны между Ксауэном и Уад-Лау. Когда эта линия протянулась далее – от Ксауэна до Алкасаркивира, – эль-Райсуни оказался в окружении. Двадцать девятого июня 1921 года легионеры, идя в авангарде, атаковали базу эль-Райсуни.

Однако 22 июня 1921 года, перед началом наступления, один из батальонов Легиона без объяснения причин перебросили под Фондак (Fondak). Когда после изматывающего марш-броска они прибыли на место, им приказали следовать через Тетуан далее к Сеуте. Добравшись до Тетуана, они по слухам узнали о военной катастрофе под Мелильей. В Сеуте слухи подтвердились. Их погрузили на борт военного транспорта «Сьюдад де Кадис» и направили в Мелилью[127]. К сожалению, они не ведали о масштабах катастрофы. Генерал Фернандес Сильвестре слишком растянул свои войска по берегу Амекрана в сторону залива Алусемас и потерпел сокрушительное поражение от Абд эль-Керима. От населенного пункта Анваль (Annual), где Сильвестре был разбит, войска отступили, и отступление продолжалось три недели, пока испанцы не оказались отброшенными к самой Мелилье. Практически все гарнизоны были уничтожены. Все приобретения последнего десятилетия, пять тысяч квадратных километров бесплодной, покрытой низкорослым кустарником земли, завоеванной ценой огромных материальных средств и тысяч человеческих жизней, были потеряны всего за несколько дней. На выдвинутых навстречу противнику постах близ населенных пунктов Мелилья, Дар-Дриус, Монте-Арруит и Надор произошли массовые истребления испанских солдат. За несколько недель их погибло до девяти тысяч. Повстанцы подошли к окраинам охваченной паникой Мелильи, но, ограничившись грабежами, не стали брать ее, хотя город остался, по существу, без защиты[128].

В этот момент прибыли подкрепления, в том числе и Франко со своими легионерами, которые появились в Мелилье 23 июля 1921 года. Им был отдан приказ удержать город любой ценой[129]. Легион вначале был занят укреплением обороны города, а потом – подступов к нему с юга. Со своих оборонительных позиций на холмах под Мелильей Франко мог наблюдать за осадой остатков гарнизона населенного пункта Надор, но его просьба пойти с подразделением добровольцев на выручку осажденным была отклонена. Поражение следовало за поражением. Второго августа пал Надор, 9 августа – Монте-Арруит[130]. Отдельные подразделения Легиона посылали на поддержку других частей, дислоцированных в этом районе, они сопровождали колонны с провиантом, они приходили на помощь защитникам блокгаузов на самых опасных направлениях. Чтобы выполнить поставленные задачи, офицерам и легионерам приходилось не спать круглыми сутками[131]. Благодаря прессе и опубликованному дневнику Франко, роль, которую он сыграл в обороне Мелильи, помогла ему приобрести славу национального героя. И он укрепил эту репутацию снятием осады с Касабоны, когда его конвой нанес неожиданный удар по осаждавшим Касабону марокканцам[132]. Во время боев с племенами он научился умело использовать топографические особенности местности, вступая при этом в противоречия с боевыми уставами армии[133].

К 17 сентября Беренгер собрал достаточно сил, чтобы перейти в контрнаступление с целью вернуть часть потерянных территорий. Легион снова оказался в авангарде. В первый день наступления под Надором Милян Астрай был серьезно ранен в грудь. Он упал на землю со словами: «Меня убили, меня убили!» Потом привстал и крикнул: «Да здравствует король! Да здравствует Испания! Да здравствует Легион!» Его унесли на носилках, а командование перешло к Франко.

Когда молодой майор и его войска вошли в Надор, они увидели там горы незахороненных, разлагающихся трупов своих товарищей, убитых шесть недель назад. Франко писал потом, что Надор с его горами трупов, валяющихся вперемешку с награбленным и брошенным марокканцами добром, представлял собой «огромное кладбище»[134]. В последующие недели Франко со своими легионерами принял участие еще в нескольких подобных операциях, в частности 23 октября он освобождал Монте-Арруит. Франко не видел противоречия в том факте, что, с одной стороны одобряя зверства своих людей, он, с другой стороны, приходил в ужас при виде сотен изуродованных трупов испанских солдат в Монте-Арруите. Он и его люди покидали Монте-Арруит, «унося в сердцах страстное желание отомстить и так наказать их, как еще никого и никогда не наказывали»[135]. Франко вспоминал, как во время одного наступления капитан приказал своим людям прекратить огонь, потому что перед ними были женщины. И один старый легионер проворчал: «Но это же фабрики по производству марокканцев». «Мы все засмеялись, – пишет Франко в дневнике, – а потом вспомнили, что во время наших поражений именно женщины проявляли особую жестокость, приканчивая раненых и сдирая с них одежду, платя таким образом за принесенные им блага цивилизации»[136].

Восьмого января 1922 года под натиском войск Беренгера пал Дар-Дриус. Многое из того, что было потеряно после поражения под Анвалем, удалось вернуть. Франко не забыл судьбы испанских солдат, перебитых марокканцами в Дар-Дриусе в 1921 году, и возмущался тем, что Легиону не позволили вступить в это селение и отомстить[137]. Однако спустя несколько дней они не упустили своего шанса. Произошел случай, который позволил галисийской прессе говорить о «хладнокровии, бесстрашии и презрении к смерти», проявленными «нашим любимым Пако Франко». Под Дар-Дриусом был атакован блокгауз, и осажденные легионеры обратились за помощью. Командир испанских войск в городке приказал выступить всему батальону, но Франко сказал, что ему хватит дюжины смельчаков, и попросил выйти добровольцев. Когда все сделали шаг вперед, он отобрал двенадцать человек и отправился с ними на выручку осажденным. Атака марокканцев на блокгауз была отбита. На следующее утро Франко и его двенадцать добровольцев вернулись, неся в качестве трофеев двенадцать окровавленных голов туземцев (barqueсos)[138].

Отправляясь в отпуск, Франко непременно навещал в Астурии Кармен Поло. Во время этих поездок в Овьедо он, как прославленный герой, был желанным гостем в домах местной аристократии. И самому Франко нравились такие визиты, а почтение к дворянству и аристократии осталось в нем на всю жизнь[139]. Пообтершись, он начал заводить в обществе связи, которые помогут ему в дальнейшей жизни, и начал заботиться о своем общественном лице, из чего можно сделать вывод о масштабах его тогдашних амбиций. За ним стали охотиться газеты. В интервью, в речах на банкетах, данных в его честь, в его собственных публикациях он начал сознательно создавать себе образ самоотверженного героя. Вскоре после принятия от Миляна Астрая Легиона он получил поздравительную телеграмму от мэра (alcalde) Эль-Ферроля. В перерыве между боями он нашел время скромно ответить: «Для Легиона большая честь получить ваше приветствие. Я просто исполняю свой солдатский долг. Горячий привет городу от легионеров»[140]. Для Франко того времени это было типично – показать себя храбрым, но скромным офицером, думающим только о своем воинском долге. Это был образ, в который он твердо верил и который старательно выносил на публику. Выходя от короля после аудиенции, данной ему в начале 1922 года, он сообщил репортерам, что король обнял его и поздравил с успешным командованием «Терсио» после того, как Милян Астрай выбыл из строя. «В том, что он сказал обо мне, есть некоторое преувеличение. Я просто выполняю свой долг. Солдаты – вот подлинно смелые люди. С ними можно идти куда угодно»[141]. Вряд ли правильно будет сказать, что Франко открыто лицемерил, делая заявление в таком духе. Несомненно, молодой майор видел себя таким, каким в напыщенных выражениях описал в дневнике. Как бы там ни было, стиль его различных интервью и то, что он предал свой дневник гласности в конце 1922 года, раздавая его экземпляры направо и налево, позволяют предположить, что он уловил, как важно находиться в центре внимания, чтобы успешно пройти вожделенный путь от героя до генерала.

Глава 2
Становление генерала

1922–1931 годы

Франко еще только закладывал основы своего общественного имиджа, а среди солдат он уже пользовался большой популярностью благодаря тщательной разработке планов боевых операций и своему личному участию в вылазках во главе подразделения. Он любил штыковые атаки, считая их мощным средством устрашения противника. Его подвиги широко освещались в испанской прессе, из него сделали национального героя, «аса Легиона». Генерал Хосе Санхурхо, один из героев африканской кампании и командир Франко, как-то пообещал ему: «Вы попадете в госпиталь не от пули марокканца – я сам сшибу вас камнем, если еще раз увижу в бою на коне»[142].

В июне 1922 года Санхурхо представил Франко к званию подполковника – за действия при взятии Надора. Поскольку высшие военные инстанции были все еще заняты разбором катастрофы под Анвалем, представлению не дали ходу. Тем не менее Милян Астрай был произведен в полные полковники, а сам Санхурхо – в генерал-майоры. Франко же просто наградили медалью. Возмущенный критикой армии со стороны гражданских властей и намерениями правительства уйти из Марокко, Милян Астрай сделал ряд необдуманных заявлений, и 13 ноября 1922 года его отстранили от командования Легионом. К досаде Франко, его не поставили на место Миляна, поскольку он был слишком молод и имел всего лишь звание майора. Командиром стал подполковник Рафаэль де Валенсуэла из «регуларес». Обойденный по службе, Франко ушел из Легиона. Человек, который вместе с Миляном стоял у истоков этого военного формирования, должно быть, посчитал для себя неприемлемым оказаться заместителем у новичка[143]. Франко попросился в Испанию и был направлен обратно в Овьедо.

К неудовольствию большинства армейских офицеров, провал под Анвалем усилил пацифизм левых и нанес урон репутации армии и короля. Получило широкое распространение мнение о том, что именно Альфонс XIII подстрекал Сильвестре к молниеносному наступлению[144]. В августе 1921 года генералу Хосе Пикассо было поручено расследовать причины поражения. Доклад Пикассо заканчивался обвинением тридцати девяти офицеров, включая Беренгера, которому 10 июля 1922 года пришлось уйти с поста верховного комиссара в Марокко. Осенью 1922 года выводы Пикассо оказались на рассмотрении комитета кортесов, вошедшего в историю, как «Комитет по ответственности», и созданного с целью дать политическую оценку военному поражению. При обсуждении блестящий оратор, депутат от социалистов Индалесио Прьето заявил, что армию поразила коррупция, а потому опрометчивость Сильвестре не могла не привести к поражению. Депутат-социалист призвал к закрытию военных академий, роспуску интендантской службы и увольнению из армии высших офицеров-«африканцев». Его речь была опубликована и разошлась на листовках в сотнях тысяч экземпляров[145].

Беренгера заменил генерал Рикардо Бургете, под началом которого Франко служил в Овьедо в 1917 году. Бургете в качестве верховного комиссара следовал предписаниям правительства умиротворять повстанцев подачками, а не военной силой. Двадцать второго сентября 1922 года он заключил сделку с разжиревшим и потерявшим боевой пыл эль-Райсуни. В результате эль-Райсуни стал правителем Джибалы от имени Испании, получил свободу рук и большую сумму денег. Поскольку испанцы уже обложили эль-Райсуни в его резиденции – городке Тасарут, центре провинции Джибала, – его власть стала бы ничтожной, приди испанцам в голову занять этот населенный пункт. Но власти продолжали вести непоследовательную половинчатую политику, и испанские войска ушли с территории, контролировавшейся человеком, который был на грани поражения. У того прибавилось денег, и власть его укрепилась.

Целью Бургете было умиротворение племен на западе, чтобы спокойно разделаться на востоке с более опасным Абд эль-Керимом. Осенью, после попытки провести с ним переговоры о выкупе испанских пленных, Бургете перешел в наступление. В качестве исходной позиции Бургете собирался использовать возвышенность, на которой находилось селение Тиси-Асса (Tizi Azza), к югу от Анваля. Однако, пока он готовился, рифские племена первыми ударили по испанцам, это случилось в начале ноября 1922 года. Обосновавшись на горных склонах над городом, они обрушили огонь на гарнизон, в результате чего войска потеряли две тысячи убитыми и ранеными, и испанцам пришлось на всю зиму перейти в оборону[146].

Ухудшение ситуации в Марокко и нерешительность Бургете, возможно, убедили Франко, что он сделал верный шаг, уйдя из Легиона, какими бы соображениями он ни руководствовался. Когда по дороге в Астурию он проезжал через Мадрид, то был осыпан почестями. Король 12 января 1923 года наградил его Военной медалью и удостоил чести называться камергером (gentihobre de camara), причислив таким образом к элитной категории военных придворных[147]. Его поклонники устроили в честь героя обед.

В это время вышел из печати и лестный для Франко краткий биографический очерк, подготовленный каталонским журналистом и писателем Хуаном Феррагутом. Теперь, когда приближалась женитьба, героизм уходил на второй план, а его место заняли серьезные и амбициозные планы[148]. У Феррагута же Франко еще представлялся старательным служакой. Скоро такому образу суждено будет исчезнуть. Однако барабанный патриотизм и романтический героизм, воспетый на многих страницах книги, дают веские основания полагать, что Франко наложил на себя личину неустрашимого героя пустынь отнюдь не спонтанно. Когда Феррагут спросил Франко, почему тот покинул Марокко, Франко ответил: «Потому что мы там больше ничего не делаем. Там больше не стреляют. Война стала такой же работой, как и любая другая, разве что более изматывающей. Мы теперь не живем, а существуем». Ответы Франко явно подготовлены, что позволяет предположить его тщательную работу над своим общественным образом. На вопрос Феррагута, любит ли Франко боевые действия, тридцатилетний майор ответил: «Да… По крайней мере, любил до настоящего времени. Я считаю, что у солдата бывает два периода: война и учеба. Я прошел первый период и теперь хочу учиться. Раньше война была делом простым. Единственное, чем нужно было обладать, это отвагой. А теперь война усложнилась, это, пожалуй, самая трудная из наук». Феррагут описывает его мальчишескую внешность: «Его загорелое лицо, черные блестящие глаза, курчавые волосы, определенная робость в речи и жестах и открытая улыбка делают его похожим на ребенка. Когда его хвалят, он заливается румянцем, словно девушка, которой польстили». Франко не принимает похвал, как и подобает герою: «Но я ничего такого не сделал! Опасность не так велика, как думают. Все можно вытерпеть, нужно только немного выносливости».

О своих самых ярких впечатлениях во время войны Франко сказал: «Запомнился один день в Касабоне. Это был, пожалуй, самый тяжелый день войны. Вот тогда мы поняли, что значит Легион. Марокканцы крепко нажали, нас разделяли всего двадцать шагов. С нашей стороны было полторы роты. Сто человек были убиты и ранены. Люди падали по нескольку сразу, почти все раненные в голову или в живот, но это не поколебало нас ни на миг. Даже истекая кровью, раненые кричали: «Да здравствует Легион!» Глядя на них, таких мужественных и таких отважных, я был взволнован до глубины души». В ответ на вопрос, испытывал ли он страх, он улыбнулся, словно вопрос озадачил его, и смущенно ответил: «Не знаю. Никто не знает, что такое смелость и страх. У солдата это складывается в чувство долга, патриотизма». Романтическая нотка прозвучала и в ответах о матери и невесте, которые ждут не дождутся его. Феррагут напрямую спросил его: «Вы влюблены, Франко?» На что тот любезно сказал: «Ну а вы как думаете? Я же и еду в Овьедо, чтобы жениться»[149].

Двадцать первого марта 1923 года Франко приезжает в Овьедо, где в ореоле своих военных подвигов становится лакомым объектом на различных торжествах. В начале июня местное общество не поскупилось на великолепный банкет, на котором Франко преподнесли золотой ключ – символ недавно присвоенного ему статуса камергера. Деньги на ключ собирали по подписке. Франко еще не получил требовавшегося в его новом положении разрешения короля на вступление в брак, но, учитывая, что это было простой формальностью, церемонию назначили на июнь. Однако пока Кармен и Франсиско ждали разрешение двора, их планы вновь претерпели изменения. Франко поехал в Эль-Ферроль, где провел с семьей большую часть мая. А в начале июня Абд эль-Керим развернул новое наступление на Тиси-Ассу, ключевой пункт в обороне Мелильи. Если бы Тиси-Асса пала, то тут же, как костяшки домино, за ней последовали бы и другие испанские оборонительные позиции. Пятого июня 1923 года новый командир Легиона подполковник Валенсуэла погиб во время успешной операции по снятию блокады[150].

На чрезвычайном заседании правительства, состоявшемся тремя днями позже, было принято решение, что наиболее подходящей кандидатурой на место Валенсуэлы является Франко. Военный министр генерал Айспуру телеграфировал ему о производстве в чин подполковника с отсчетом времени присвоения с 31 января 1922 года и о назначении его королевским указом командиром Легиона. Бракосочетание вновь было отложено. Утешением за временную потерю жениха для амбициозной Кармен могло служить его повышение по службе, знаки королевского августейшего внимания и возросший престиж Франко в ее родных местах. Хотя, когда у нее брали интервью в 1928 году, она говорила о своем беспокойстве по поводу отсутствия Франко и его главном недостатке – тяге к Африке[151].

Прежде чем покинуть Испанию, Франко побывал на банкетах, устроенных в его честь в клубе автомобилистов Овьедо и в мадридском отеле «Палас». Одна из главных астурийских газет посвятила целую первую полосу его назначению и его воинской доблести. Тут же были напечатаны восторженные отзывы генерала Антонио Лосады, военного губернатора Овьедо, маркиза де ла Вега де Ансо, и других представителей местной знати[152]. Давая субботним вечером 9 июня интервью на банкете в клубе автомобилистов, Франко предстал перед общественностью идеальным молодым героем – напористым, храбрым и, сверх того, скромным. Он отказался говорить о своей особой смелости и объяснил, что наравне с другими подвержен нервозности на поле боя. Он перебивает журналиста, пытающегося пропеть ему панегирик, и говорит: «Я делал то, что делали все легионеры. Мы сражались с желанием победить, и мы побеждали». Осторожное напоминание обо всем, с чем он расстается, вызвало было у Франко легкий всплеск эмоций, но он быстро справился с ними. Когда журналист льстиво заметил: «Как же обрадуются бравые легионеры, узнав об этом назначении», Франко ответил: «Обрадуются? Почему? Я такой же офицер, как…» Но тут его перебил проходивший бывший легионер, который сказал: «Скажите: да, обрадуются. Конечно обрадуются». Словно находясь на страницах романтической повести, Франко скромно улыбнулся и ответил: «Не надо меня перехваливать. Но вы правы, эти парни очень хорошо ко мне относятся».

Заканчивалось интервью изложением Франко своих планов. И здесь он снова намекнул о приносимой им жертве. В его ответе содержалась любопытная смесь энтузиазма взрослого человека и нарочитой высокопарности: «Планы? Их продиктуют обстоятельства. Повторяю, я простой солдат, выполняющий приказы. Я поеду в Марокко, посмотрю, как там идут дела. Поработаем с полной отдачей, а как только вырвусь в отпуск, поеду в Овьедо, чтобы… сделать то, что я считал уже свершившимся и чему препятствует служба, которая берет верх над чувствами, даже теми, что пустили глубокие корни в душе. Когда Родина зовет, может быть только один быстрый и четкий ответ: «Есть!»[153] Несомненно, это и другие интервью того периода показывают гораздо более привлекательного Франко, чем тот, каким он позже предстал на деле, и в значительной мере это объясняется все возраставшим и разлагающим влиянием лести и похвал. Военный министр и будущий президент Второй республики Нисето Алкала Самора считал ровесника Франко и его конкурента Мануэля Годеда более многообещающим офицером. Однако ему нравилась нарочитая скромность Франко, «потеря которой, когда он стал генералом, сильно повредила ему»[154].

Спустя неделю после посещения Мадрида Франко прибыл в Сеуту и вскоре оказался в гуще боевых действий. Вскоре Абд эль-Керим повел атаку на Тиси-Ассу и одновременно на Тифаруин, испанский укрепленный пункт на реке Керт к западу от Мелильи. Около девяти тысяч человек участвовало в осаде Тифаруина, и осада была снята лишь с помощью двух батальонов Легиона, которыми командовал Франко[155].

В руководстве армией накопилось столько недовольства предательскими действиями, как там считали, гражданских политиков в Марокко, что с начала 1923 года в двух группах высших генералов – в Мадриде и Барселоне, где верховодил Мигель Примо де Ривера, – начали поговаривать о военном перевороте[156]. Двадцать третьего августа произошел инцидент, ускоривший развитие событий. В Малаге возникли беспорядки, в рядах призывников, готовившихся отправляться в Африку. В возникшей суматохе имели место нападения на офицеров и сержантов. Некоторые рекруты были просто пьяны, но среди бунтовавших были каталонские и баскские националисты, выступавшие под политическими лозунгами. Порядок был в конечном итоге восстановлен гражданской гвардией. При этом был убит сержант инженерно-саперных войск, и в убийстве обвинили капрала-галисийца Санчеса Барросо. Его немедленно отдали под суд и приговорили к смертной казни. После Анваля в народе еще более укрепилось неприятие войны в Марокко, к этому добавилось возмущение смертным приговором. Двадцать восьмого августа по просьбе кабинета министров король помиловал Санчеса Барросо. Офицерский корпус был возмущен очередным унижением, которому он подвергся в Малаге, отрицательным отношением общественности к миссии военных в Марокко и неуважением к офицерам, якобы нашедшим выражение в акте помилования[157].

Тринадцатого сентября эксцентричный, как Фальстаф, генерал Мигель Примо де Ривера произвел попытку военного переворота, поддержанную его гарнизоном в Каталонии и гарнизоном в Арагоне, который находился под командованием его друга генерала Санхурхо. Можно много спорить о причастности короля к перевороту. С уверенностью можно сказать, что он снисходительно отнесся к удару по представляемой им конституционной монархии и спокойно смирился с авторитарным правлением военных. После прошедших с 1917 года шести лет нестабильности и спорадических кровопролитий среди «регенерационистов» стали модны призывы привести к власти «железного хирурга». Поэтому военная директория, установленная Примо де Риверой, была встречена лишь символическим сопротивлением, поскольку людям надоела система удельных князьков. Многими слоями населения правление военных было воспринято с весьма радужными ожиданиями[158]. Хотя взаимное уважение на данной стадии их карьер объединяло Франко и Санхурхо, ни большинство офицеров Легиона, ни их командир не испытали особого воодушевления по поводу переворота. Они видели в основной массе офицеров, стоявших за Примо, бывших членов «хунт обороны», другими словами, людей, выступивших против продвижения в званиях по заслугам. Вдобавок они были осведомлены, что сам Примо выступал за уход Испании из Марокканского протектората[159]. Однако в принципе Франко не возражал против захвата военными власти, особенно учитывая, что одобрение королем его брака было получено 2 июля[160]. Итак, мысли его были заняты новым местом службы и предстоящей женитьбой.

Тридцатилетний Франсиско Франко женился на двадцатиоднолетней Марии дель Кармен Поло в церкви Сан Хуан-эль-Реаль в Овьедо в понедельник 22 октября 1923 года. Ожидалось, что благодаря славе и популярности героя африканской войны огромные толпы благожелателей и случайных зевак соберутся вокруг церкви и по пути следования свадебной процессии. К 10.30 утра церковь была полна, толпа запрудила прилежащие улицы. Полиция с трудом справлялась с подъезжавшим транспортом. Как у камергера двора, посаженым отцом (la drino) на его свадьбе был сам Альфонс XIII, которого представлял военный губернатор Овьедо. Генерал Лосада взял Кармен за руку, и они вошли в церковь под королевским балдахином (palio). Эта честь, а также растущая популярность Франко вынесли его женитьбу в светские новости не только местных, но и центральных газет. Франко был одет в полевую форму Легиона, при всех наградах. Церемонию проводил военный капеллан, а органист исполнял любимые марши Франко. Когда новобрачные вышли из церкви, собравшиеся приветствовали их громкими выкриками и аплодисментами. Толпа последовала за автомобилями к дому Поло и там продолжала выкрикивать приветствия[161]. Это бракосочетание явилось величайшим событием в жизни Овьедо, а вершиной события оказался великолепный свадебный банкет[162]. Отца Франко, Николаса Франко Сальгадо-Араухо, на церемонии не было. Как и можно было ожидать, этот брак оказался весьма прочным, хотя и не изобиловал эмоциями[163]. Пять лет спустя, вспоминая о дне бракосочетания, Кармен скажет: «Я думала, что это все во сне или что я читаю красивый роман о себе самой»[164]. Среди великого множества телеграмм было коллективное поздравление от женатых мужчин Легиона и еще от одного из батальонов, который приветствовал Кармен в качестве своей названой матери[165].

Высокое положение невесты и жениха получило дополнительное подтверждение: среди подписавших брачное свидетельство были два местных аристократа – маркиз де ла Родрига и маркиз де ла Вега де Ансо. Елейный тон сообщений в местной прессе указывает не только на престиж, которого добился Франко, но и на заискивания, которыми он удостаивался во множестве. «Вчера Овьедо сопереживал мгновениям личного, так выстраданного счастья и был полон радостного ликования. Причиной стало обручение Франко, бравого и любимого народом командира Легиона. Велико было желание пары получить благословение своей любви перед алтарем, и не менее безмерным было желание публики увидеть их счастливыми, а их мечты осуществившимися. Этой чистой любви все мы, кто знает Франко и Кармен, отдали частицу своих сердец, мы жили их заботами, их тревогами, сочувствовали их оправданному нетерпению. От короля и до последнего почитателя героя, все мы едины в пожелании, чтобы эта любовь, преодолевшая столько препятствий, обрела божественное благословение, которое повело бы в царство высшего счастья»[166]. «Перерыв в ратных делах славного испанского воина стал для него триумфальным апофеозом. Нежные слова, которые благородный солдат прошептал на ухо своей прекрасной возлюбленной, стали божественным заключением освящения их брака»[167]. Один мадридский журнал предпослал материалу о свадьбе заголовок: «Бракосочетание героического каудильо»[168]. Это было одно из первых употреблений выражения «каудильо» в отношении Франко. Легко представить, как такая лесть взращивала самомнение Франко.

По заведенной традиции после свадьбы всякий старший офицер должен был «поцеловать руки» королю. После нескольких дней медового месяца, проведенных в летнем доме семейства Поло в Ла-Пиньелье, близ Сан-Кукао-де-Льяне-ра, под Овьедо, и прежде чем возвратиться в Сеуту, молодожены поехали в Мадрид. В конце октября они были приглашены во дворец. В 1963 году королева вспоминала тот ужин, на котором присутствовал молчаливый и робкий молодой офицер[169].

В последующие годы Франко дважды упоминал о беседе с королем – своему двоюродному брату и Джорджу Хиллсу. Франко утверждал в своих воспоминаниях, что короля весьма беспокоило отношение частей, расквартированных в Марокко, к недавнему перевороту и военная ситуация в колонии. Франко якобы сказал королю, что военные не поддерживают Примо в намерении уйти из протектората. Когда король также с пессимизмом высказался насчет ухода из Марокко, Франко смело высказал ему свое мнение, заявив, что мятежникам (местным жителям) можно нанести поражение и укрепить там контроль Испании. Он будто бы подчеркнул, что до сих пор испанские операции не носили радикального характера. Войска то вынуждены отдавать территорию, то возвращать ее клочок за клочком, выдавливая марокканцев. Вместо этого бесконечного растрачивания живой силы и материальных ресурсов Франко предложил идею, очень популярную у офицеров-«африканцев» – развернуть мощное наступление на резиденцию Абд эль-Керима в районе, занимаемом племенем Бени Урриакель. Самый прямой путь туда шел морем – через залив Алусемас.

Король устроил Франко ужин с Примо де Риверой, чтобы тот рассказал Примо де Ривере о своем плане[170]. Было мало надежды, что Примо одобрит план, учитывая его убеждения, что Испании нечего делать в Марокко, и его твердые намерения как диктатора сократить военные расходы[171]. Приняв Франко, Примо де Ривера был уверен, что молодой подполковник разделяет приверженность «африканцев» идее сохранения военного присутствия в Марокко. Франко давным-давно опубликовал свой вариант решения проблемы: в заливе Алусемас, этом «сердце антииспанского движения, и на дороге к Фесу, открывающей выход к Средиземному морю, будет найден ключ, которым можно закрыть пропагандистскую кампанию в тот день, когда мы вступим на этот берег»[172]. Идея высадки в Алусемасском заливе витала в воздухе в течение нескольких лет, и генеральный штаб подготовил детальный план на случай, если политики дадут согласие проводить операцию. По воспоминаниям Франко, было уже утро, когда ему удалось донести до диктатора свой план высадки. Отнюдь не воздержанный к спиртному, Примо был несколько навеселе, и Франко был убежден, что тот никогда и не вспомнит об этой беседе. Однако Примо предложил Франко изложить план в письменной форме.

В этой, более поздней, версии событий Франко все представил так, будто план высадки в заливе Алусемас был придуман им самим. Вполне понятно, что в его голове этот план и отложился, как собственное детище – результат долгих лет открытой лести. При этом надо учитывать, что Франко играл ведущую роль в предотвращении ухода из Марокко[173]. В начале 1924 года он вместе с генералом Гонсало Кейпо де Льяно стал основателем издания под названием «Журнал колониальных войск» (Revista de Tropas Coloniales), который выступал за сохранение Испанией своего колониального присутствия в Африке. В начале 1925 года Франко – во главе редколлегии журнала и напишет для него более сорока статей. В одной из них, опубликованной в апреле 1924 года и озаглавленной «Пассивность и бездействие», он утверждал, что слабость испанской политики сделала Марокко «пародией на протекторат» и поощряет мятежные действия местных племен[174]. Статья имела значительный отклик.

После визита к королю молодожены отправились в Сеуту, где поселились в собственной резиденции Франко. Обстановка в Марокко казалась зловеще спокойной. На деле к весне 1924 года власть Абд эль-Керима настолько укрепилась, что он больше не признавал над собой власти султана. Он считал себя главой движения берберов, которое имело легкий налет национализма, и на словах помышлял об основании независимого социалистического государства. Многие племена встали под его знамена, и в качестве самозваного «эмира рифского» он обратился в 1924 году с просьбой о приеме его «государства» в Лигу Наций[175]. После поражения под Анвелем испанцы вернули себе в результате контрнаступления район вокруг Мелильи. Кроме этого города, в их руках находились Сеута, Тетуан, Лараче и Ксауэн. Местные гарнизоны были уверены, что смогут удержать контролируемую ими территорию, и их тревожили слухи о вот-вот грядущем приказе уходить. Во избежание предполагаемого бунта командир сеутского гарнизона генерал Монтеро 5 января во время праздника Pasqua Militar[176] призвал подчиненных ему офицеров дать слово, что они выполнят любой приказ. Франко возразил ему, сказав, что никто не может заставить выполнять приказы, противоречащие военным уставам и наставлениям[177].

Встревоженный Примо де Ривера решил лично проинспектировать ситуацию. Тем временем командовать войсками в Мелилье был назначен Санхурхо. Абд эль-Керим «приветствовал» его нападением на Сиди-Месауд (Sidi Mesaud) и был отброшен только после вмешательства Легиона под командованием Франко. Когда в июне 1924 года диктатор прибыл в Марокко, он осознал весь абсурд и увидел все проблемы испанского военного присутствия в этой стране. У него созрело намерение вывести войска из протектората, ибо наведение настоящего порядка обойдется слишком дорого, а поддержание его видимости в этой безводной пустыне с помощью блокгаузов – смехотворно. По настоянию диктатора в поездке его сопровождал Франко. В то время молодой подполковник был глубоко уязвлен слухами о том, что целью Примо является вывод испанских войск из Марокко. Он попытался убедить верховного комиссара генерала Айспуру в том, что приказ об отходе из внутренних районов Марокко спровоцирует Абд эль-Керима на новое мощное наступление. Франко поддержал предложение подполковника Луиса Парехи из частей «регуларес» просить о переводе в Испанию, если выйдет приказ на уход из Ксауэна. В письме к Парехе в июле 1924 года Франко заявил, что, когда наступит такое время, его офицеры сделают то же самое[178].

Двадцать девятого июля 1924 года во время обеда в Бен-Тьебе (Ben Tieb) произошел инцидент, послуживший поводом для рождения легенды. Франко якобы распорядился, чтобы в меню, предложенном диктатору, фигурировали только блюда из яиц[179]. Символика «мачизмо»[180] здесь очевидна: у Легиона в достатке яиц, чтобы «поделиться» с диктатором. Однако, учитывая фанатическую приверженность Франко к дисциплине и всем ее внешним проявлениям, трудно поверить, чтобы он мог так грубо оскорбить старшего по званию офицера, являвшегося также главой правительства. Нужно также учитывать и намерения Франко успешно продолжать свою военную карьеру. Во всяком случае, в 1972 году Франко отрицал реальную основу этого мифа.

На обеде Франко выступил с жесткой, но аккуратно составленной речью против сторонников ухода (abandonismo) из Марокко. Он выразил в этой речи свое жизненное кредо: Марокко должно стать испанским. «Под нашими ногами испанская земля, потому что за нее заплачено по самой высокой цене и самой дорогой монетой – пролитой здесь испанской кровью. Мы отвергаем мысль об уходе, ибо убеждены, что Испания в состоянии доминировать в своем регионе». Примо ответил не менее твердо, объяснив логику своих планов и призвав офицеров к повиновению. Когда полковник из свиты Примо выкрикнул «очень хорошо!», миниатюрный майор Хосе Энрика Варела, человек вспыльчивый, не в силах сдержать себя, крикнул в ответ «очень плохо!». Речь Примо была прервана шумом и неодобрительными замечаниями. Сопровождавший Примо де Риверу генерал Санхурхо потом говорил Хосе Кальво Сотело, министру финансов, что во время речей держал руку на кобуре, опасаясь трагического инцидента. Окончание речи диктатора было встречено гробовой тишиной. Всегда осторожный Франко посетил Примо сразу после обеда, чтобы разъяснить свою позицию. Он сказал, что несет ответственность за происшедшее и готов подать в отставку. Примо замял неприятный разговор и предложил Франко вторично изложить свою точку зрения по вопросу о высадке в заливе Алусемас[181]. По собственной версии Франко 1972 года – в которую трудно поверить, – он устроил выволочку Примо де Ривере, и тот пообещал не предпринимать никаких шагов без консультаций «с ключевыми офицерами»[182].

Вскоре диктатор подготовил операцию по ликвидации четырехсот укрепленных позиций и блокгаузов. Опасения Франко и других офицеров оправдались: разговоры об уходе подзадорили Абд эль-Керима и способствовали дезертирству из армии марокканских солдат. Подполковник Пареха посчитал, что созрели условия, когда, как они договорились с Франко, пора подавать рапорт о переводе. Он так и сделал. И был неприятно поражен, узнав, что Франко не поддержал соратника. Всегда осторожный, особенно после столкновения с Примо де Риверой, тот остался на своем посту[183]. После возвращения Примо в Мадрид Абд эль-Керим большими силами пошел в наступление, перерезал дорогу Танжер – Тетуан и стал угрожать Тетуану. Десятого сентября 1924 года появилось коммюнике, в котором было объявлено об эвакуации населения этого района. Беспокойство по поводу возможных последствий объявленного ухода родило у некоторых офицеров в Африке мысль о перевороте против Примо. Возглавил движение Кейпо де Льяно. В 1930 году он заявил, что 21 сентября 1924 года Франко выезжал к нему и поддержал идею переворота против диктатора. В 1972 году Франко не отрицал, что такая беседа имела место. Однако, как это было и с договоренностью между ним и подполковником Парехой, дело ограничилось разговорами с общим выражением недовольства. Когда речь шла о военной дисциплине, Франко оставался предельно осторожным[184].

Франко и его Легион шли в авангарде колонны, руководимой генералом Кастро Хироной, которая 23 сентября выдвинулась из Тетуана на помощь осажденному гарнизону Ксауэна, «священного города» в горах. Они пробивались туда до 2 октября. Там к ним присоединились солдаты с разрозненных опорных пунктов, и в начале ноября группировка в Ксауэне насчитывала десять тысяч человек, многие из которых были ранены, многие измождены. Потом началась эвакуация. Примо завоевал симпатии значительной части личного состава войск в Африке тем, что принял на себя всю ответственность за возможные последствия, став 16 октября по собственному указу верховным комиссаром. Он вернулся в Марокко и разместил свой штаб в Тетуане. Эвакуация испанского, еврейского и дружественного арабского населения Ксауэна была задачей ужасающе трудной. Детей, женщин и других гражданских лиц, в том числе больных, набивали в грузовики. Длинная и труднозащитимая колонна двинулась в путь 15 ноября. По ночам двигались медленно, сзади колонну прикрывал Легион под командованием Франко. То и дело колонне угрожали мобильные группы марокканцев, мешали ливни, превратившие дороги в непроходимое месиво. Путешествие до Тетуана заняло четыре недели, и колонна прибыла туда 13 декабря. Это был триумф решительности до конца выполнить задачу, но ничего похожего на «беспримерный военный урок», как об этом пишут политические иконописцы Франко[185].

Франко был глубоко расстроен, что испанцам пришлось уйти с территории, на защиту которой он потратил немалую часть своей жизни. Он потом опубликовал в газетах материал, посвященный трагедии ухода и основанный на дневниковых записях. Написанная живо и со страстью, статья отражает досаду и пустоту дней, предшествовавших уходу[186]. Пилюля была подслащена еще одной Военной медалью, а 7 февраля 1925 года он был произведен в полные полковники с исчислением стажа с 31 января 1924 года. Ему также разрешили сохранить за собой командование Легионом, хотя это была должность подполковника. Еще более он успокоился, когда в конце 1924 года стало известно, что Примо де Ривера раздумал выводить войска из Марокко. В конце ноября – начале декабря диктатор решил осуществить высадку в заливе Алусемас и приказал разработать детальный план операции. В начале 1925 года Франко провел тренировки с использованием десантных судов. Именно во время одного из таких учений – 30 марта 1925 года – на борту испанского катера береговой охраны «Арсила» молодой флотский лейтенант Луис Карреро Бланко, который с 1942-го по 1973 год будет его ближайшим соратником, предложил Франко позавтракать. Франко отказался, сославшись на то, что после ранения под Эль-Биуцем он всегда идет в бой на пустой желудок[187].

В марте 1925 года, во время посещения Марокко, генерал Примо де Ривера вручил Франко письмо короля и золотую медаль. Это было весьма напыщенное письмо:

«Дорогой Франко! Посетив Пилар в Сарагосе[188] и выслушав заупокойную молитву на могиле командира Легиона Рафаэля Валенсуэлы, павшего смертью храбрых во главе своих батальонов, я молился и думал о всех вас.

Славная история, которую вы пишете своими жизнями и кровью, это неизменный пример того, что могут сделать люди, думающие лишь об исполнении своего долга…

Нет нужды напоминать, как сильно тебя любит и ценит твой самый преданный друг, обнимающий тебя Альфонс XIII»[189].

После триумфального взятия Ксауэна, Абд эль-Керим отметил победу пленением эль-Райсуни. Потом он сделал колоссальную ошибку. Как раз когда французы вступали в безлюдную пустыню между двумя протекторатами, он решил осуществить давно вынашиваемую идею создать более-менее социалистическую республику и попытался сбросить султана, который был орудием французского колониализма. Напав на французов, поначалу он имел успех. Его передовые отряды после незначительных стычек подошли на тридцать километров к Фесу. Такой ход событий вынудил Примо де Риверу и командующего французскими войсками в Африке Филиппа Петэна заключить в июне 1925 года соглашение о совместных действиях. В соответствии с планом силы французов численностью до ста шестидесяти тысяч человек должны были начать наступление с юга, а семидесятипятитысячное испанское войско – двигаться с севера. Испанский контингент под общим командованием генерала Санхурхо должен был высадиться в заливе Алусемас, при этом на Франко возлагалось командование передовой группой десанта, которая должна была занять плацдарм для высадки основных сил.

Ни разработку операции, ни высадку в ночь на 7 сентября с испанских кораблей даже не пытались засекретить. Корабли были залиты светом, солдаты пели песни. Местность была плохо разведана, и корабли садились на мели и песчаные наносы, из-за чего не удалось выгрузить танки. Более того, глубина в местах высадки пехоты оказалась более полутора метров, а многие легионеры не умели плавать. Атакующих уже ждали окопавшиеся марокканцы, сразу же открывшие стрельбу. Старший морской офицер связался по радио с основными силами флота, где находилось и командование, ожидавшее сообщений. Оттуда последовал приказ отменить высадку. Франко решил, что в такой момент отступление подорвет моральный дух его солдат и придаст новые силы обороняющимся. И он отменил приказ и велел горнисту трубить атаку. Легионеры попрыгали за борт, преодолели расстояние до берега и с успехом захватили плацдарм. Позже Франко пришлось предстать перед командованием и объясняться за самоволие. Он при этом сослался на положения военных уставов, которые давали офицерам право определенной инициативы под огнем противника[190].

Вся операция опять продемонстрировала убогую организацию испанской армии и плохое планирование операции со стороны Санхурхо. На завоеванном плацдарме не хватало еды и боеприпасов для развития наступления. Снабжение с моря было крайне плохим, а огневая поддержка весьма ограниченной. Прошло две недели, пока не наступил приказ расширить плацдарм. Легионеры наткнулись было на минометную батарею Абд эль-Керима, но благодаря настойчивости самого Франко наступление продолжилось. В любом случае, учитывая наступление с юга французских войск, поражение Абд эль-Керима было делом времени. Он сдался в конце концов французским властям 16 мая 1926 года[191]. Сопротивление племен рифов и джибала оказалось сломленным.

Франко оставил нам живую и несколько романтическую дневниковую запись своего участия в десанте. «Алусемасский дневник» (Diario de Alhucemas) он опубликовал в номерах «Журнала колониальных войск» с сентября по декабрь 1925 года, а потом еще раз – в 1970 году – в прошедшей его собственную цензуру версии[192]. Касаясь взятия одной высоты, которое произошло в первые часы после высадки, в 1925 году он писал: «Самые стойкие защитники пали от наших ножей», заменив это в 1970-м на «Самые стойкие защитники пали под нашим огнем». Даже после правки 1970 года Франко оставил в тексте фразы, напоминавшие по стилю романтические истории, рассказанные им в юности. Так, люди у него «падали, скошенные вражеским свинцом»; «Рок вырывал из наших рядов цвет нашего офицерства. Наш час настал. Завтра они будут отмщены!»[193]. Несколько лет спустя он рассказал своему врачу, что во время алусемасской кампании к нему привели дезертира из Легиона и он без лишнего промедления, удостоверив лишь его личность, приказал сформировать команду и расстрелять его[194].

Третьего февраля 1926 года Франко произвели в бригадные генералы, и сообщение об этом вышло на первых полосах галисийских газет[195]. Он стал самым молодым генералом в Европе, и из-за своего высокого звания был вынужден покинуть Легион. Его повышение в личном деле сопровождалось такой записью: «Он является подлинным национальным достоянием, и страна и армия сильно выиграют от использования его выдающихся способностей на более высоких постах»[196]. Франко поставили командовать самой важной бригадой в армии – 1-й бригадой 1-й дивизии в Мадриде. Бригада состояла из двух самых престижных полков – Королевского и Леонского (Regimento de Leon)[197].

Вернувшись в Испанию, Франко привез политический багаж, нажитый в Африке, который будет использовать всю оставшуюся жизнь. В Марокко Франко привык ассоциировать правительство и администрацию с постоянным запугиванием управляемых. Не обошлось и без элемента патернализма, весьма характерного для колониального стиля правления, в основе которого лежала идея, что колониальные народы – это дети, нуждающиеся в твердой отцовской руке. Ему удается без напряжения перенести свои колониальные привычки во внутреннюю политику. Поскольку для испанских левых был характерен пацифизм и враждебное отношение к марокканской кампании, поскольку они ассоциировались у Франко с общественными беспорядками и региональным сепаратизмом, он считал их такими же законченными врагами, как марокканских повстанцев[198]. На левые идеи он смотрел как на акты мятежа, и потому они должны были искореняться установлением железной дисциплины в обществе, которая, когда речь заходила об управлении всем населением страны, означала репрессии и террор. Патерналистский подход позже станет центральным в его концепции управления Испанией – с позиций сильного и благодетельного отца.

В Африке Франко научился также многим уловкам и хитростям, которые после 1936 года стали отличительными чертами его политического стиля. Он подметил в Африке, какой политический успех приносит принцип «разделяй и властвуй», к которому прибегала испанская администрация по отношению к племенным вождям. Этим принципом руководствовался султан, в этом искусстве стремились достичь высот испанские верховные комиссары в Марокко. И представители более низкого уровня – командиры военных гарнизонов – старались не отставать. Пронырливых, жадных, завистливых, обидчивых вождей натравливали друг на друга в бесконечной игре со сменой союзников, взаимными предательствами, ударами из-за угла. Освоение искусства такой игры позволит ему успешно лавировать между своими политическими противниками и союзниками с 1936-го по 1960-й годы. Этим искусством он овладел, а вот серьезного интереса ни к чему марокканскому у него никогда не было. Как и большинство колониальных офицеров, Франко знал очень поверхностно язык тех, с кем воевал и кем управлял. Так же ему не удастся попытка позже овладеть английским. Поглощенный военными вопросами, он никогда не проявлял особого интереса к проблемам культуры и языка[199].

В день, когда было объявлено о присвоении Франко звания генерала, он вынужден был делить триумф с братом Рамоном, которому отдали первые полосы центральные газеты. Майор Рамон Франко летел в этот момент над Южной Атлантикой, пересекая ее вместе с капитаном Хулио Руисом де Альда, одним из будущих основателей Фаланги, на «Плюс ультра» (Plus Ultra) – летающей лодке «Дорнье-J-Wal»[200]. Режим и пресса представляли Рамона как современного Христофора Колумба. В Эль-Ферроле создали комитет по возданию почестей обоим братьям, включая открытие мемориальной доски на доме, в котором они родились. На ней написано: «В этом доме родились братья Франсиско и Рамон Франко Баамонде, доблестные солдаты, один из которых возглавлял «Терсио» в Африке, а другой перелетел через Атлантику на летающей лодке «Плюс ультра», совершили подвиги, вошедшие славными страницами в национальную историю. Эль-Ферроль гордится такими блестящими сынами, которым он посвящает настоящую доску в качестве знака восхищения и любви»[201].

Франко вовремя вступил в свою новую должность в Мадриде, чтобы успеть оценить и восхититься достижениями диктатуры Примо де Риверы. Явление, которое офицерский корпус воспринимал как региональный сепаратизм, было уничтожено, рабочие выступления резко сократились. Профсоюзы, руководимые анархистами и коммунистами, были подвергнуты репрессиям, а проникнутый социалистическими идеями Всеобщий союз трудящихся поставлен под контроль новообразованным механизмом арбитража. ВСТ стал полуофициальной организацией режима. Широкая программа капиталовложений в строительство шоссейных и железных дорог значительно повысила жизненный уровень населения и обеспечила почти полную занятость. Для офицеров – особенно после беспорядков 1917–1923 годов – настали золотые времена. Прекратилась постоянная критика в адрес армии, которая ассоциировалась у военных с режимом парламентской монархии. Успех в Алусемасском заливе поднял популярность военных. Нечего удивляться, что Франко, как армейские офицеры и многие правые, потом, оглядываясь назад, будет считать шесть лет диктатуры Примо де Риверы золотым веком. В тридцатые годы он часто повторял, что это был единственный период достойного правления в современной истории Испании. С его точки зрения, Примо сделал ошибку, когда объявил, что будет сохранять власть в течение короткого периода, пока не разрешит проблемы страны. Франко с неодобрением говорил об этом Педро Сайнсу Родригесу, знакомому монархисту из Овьедо: «Это было ошибкой; если принимаешь командование, то надо относиться к этому так, словно ты получил его на всю жизнь»[202].

Во времена диктатуры «эго» Франко получило новую подпитку. Вечером 3 февраля 1926 года его однокурсники по четырнадцатому набору (promocion No. 14) пехотной академии в Толедо собрались, чтобы воздать почести первому из них, ставшему генералом, преподнесли нарядную шпагу и адрес следующего содержания: «Пройдет по миру нынешнее поколение, оставив после себя не более чем краткую запись в книге Истории, в то время как в ней навсегда останется высокая эпика, вписанная испанской армией в жизнь нации. И будут сиять славой имена выдающихся вождей (caudillos), и над всеми возвысится имя генерала Франсиско Франко Баамонде – наравне с именами таких блестящих воинов, как Лейва, Мондрагон, Вальдивия и Эрнан Кортес. Его товарищи воздают ему дань восхищения и любви в знак признания его патриотизма, ума и доблести»[203].

В последующие дни Франко получил множество телеграмм от властей Эль-Ферроля, в которых описывались почести, устроенные его матери, донье Пилар Баамонде-и-Падро де Андраде. В воскресенье 7 февраля играли оркестры, устраивались фейерверки, гудели корабли в заливе. Город праздновал исторический перелет Рамона, который находился пока в Аргентине, но не забывали и Франсиско. День 12 февраля в Эль-Ферроле был объявлен праздничным в честь обоих братьев. Улицы украсила иллюминация, в церкви Святого Хулиана в честь их достижений пели «Те Деум». На улице Марии открыли мемориальную доску. Поздравительные послания донье Пилар пришли от алькальдов Эль-Ферроля, четырех остальных провинциальных центров Галисии, а также многих других городов Испании[204]. Десятого февраля на Пласа-де-Колон в Мадриде собралась огромная масса народа, чтобы отметить подвиг Рамона. Отчасти выступления прессы и энтузиазм публики разжигались диктатурой Примо де Риверы, которая хотела нажить на полете «Плюс ультра» пропагандистский капитал.

Похвалы расточались в основном в адрес Рамона, но нет оснований думать, что Франко чувствовал себя обиженным, видя, как его незаметный в семье брат становится национальным героем. Если его брата считали Христофором Колумбом XX века, то позже Франко представил себя Сидом своего времени. Франко всегда предельно лояльно относился к своей семье, и годы спустя он воспользуется своим положением, чтобы выручить Рамона после нескольких опрометчивых поступков. Во всяком случае, его собственный триумф гарантировал его от какой бы то ни было зависти. В 1926 году, во время Праздника тела Христова в мадридской церкви Святого Иеронима, Франко командовал частями, которые обеспечивали порядок и безопасность гостей. Легендарный герой Африки, он был предметом внимания и почитания со стороны высшего мадридского общества, из кого и состояли прихожане этой церкви[205]. Поздней осенью 1927 года Франко сопровождал короля с королевой во время официального визита в Африку, в ходе которого Легиону в его штаб-квартире в Дар-Риффьене было вручено новое знамя[206].

Четырнадцатого сентября 1926 года у Франко родился первый и единственный ребенок – Мария дель Кармен. Это произошло в Овьедо, куда донья Кармен поехала к своему умирающему отцу[207]. Рождение дочери явилось вершиной его семейной жизни. Спустя годы он скажет: «Когда родилась Карменсита, я думал, что сойду с ума от радости. Я хотел бы иметь еще детей, но не вышло»[208]. Ходили упорные слухи, что Кармен в действительности была приемной дочерью Франко, настоящим отцом которой, возможно, был гуляка братец Рамон. Свидетельств, подтверждающих эти слухи, нет, а почву им дали, во-первых, тот факт, что нет ни одной фотографии, на которой была бы видна беременность Кармен Поло, а во-вторых – беспутный образ жизни Рамона[209]. Сестра Франко, Пилар, очень старалась опровергнуть это в своих мемуарах, не раз говоря в них, что видела Кармен Поло беременной, но при этом ошибается в датах на два года[210].

В Мадриде у Франко было много свободного времени. Он не старался отравить жизнь своих подчиненных неожиданными проверками, а давал им спокойно заниматься делами. Этой тактики он позже придерживался и в отношении своих министров. Квартиру он снял на красивой улице Кастеллана и часто бывал в обществе. Он регулярно виделся со своими военными друзьями по Африке и академии в Толедо на собраниях или вечеринках в элитном клубе «Ла-Гран-пенья» (La gran Peсa), в кафе «Алкала» и «Гранвиа». В число его относительно близких знакомых входили Милян Астрай, Эмилио Мола, Луис Оргас, Хосе Энрике Варела и Хуан Ягуэ[211]. Живя в Мадриде, он интересовался кино и был вхож в круг политика и писателя Наталио Риваса, члена Либеральной партии[212]. По приглашению Риваса Франко вместе с Миляном Астраем снялся в фильме «Неудачное замужество» (La Malcasada) режиссера Гомеса Идальго. Там он сыграл маленькую роль офицера, вернувшегося с африканской войны[213].

На этом отрезке жизни, как и позже, Франко не проявлял заметного интереса к повседневной политике. И тем не менее стал подумывать, что мог бы когда-нибудь сыграть известную политическую роль. Популярность среди общественности, приобретенная им после Алусемаса, стремительная служебная карьера и компания, в которой он вращался теперь в Мадриде, – все это давало ему понять, что он представляет собой заметную фигуру общенационального масштаба. Потом он скажет: «По своему возрасту и престижу я был призван оказать высочайшую услугу нации». Очевидный политический успех, достигнутый армией при Примо де Ривере, тоже способствовал его мыслям о своем высоком предназначении. Он утверждал потом, что, готовясь к возложенным на него трансцедентальным задачам и пользуясь тем, что служба в Мадриде не отнимала много времени, он начал читать книги по современной истории Испании и политэкономии[214]. Читал ли он много, сказать трудно: все его книги пропали в 1936 году во время налета на его квартиру анархистов. Но, очевидно, ни его речи, ни его записи не обнаруживают глубоких познаний в истории или экономике.

Если принять во внимание его любовь поболтать, то он скорее говорил об экономике, нежели читал о ней. Как он утверждал потом, в то время он начал «довольно часто ходить к управляющему банка Бильбао, где у Кармен были кое-какие сбережения». Этот банкир отличался обходительностью и интеллигентностью, и, видимо, именно он пробудил у Франко интерес к экономике. Франко также обсуждал в кругу ближайших друзей и знакомых современные политические проблемы. Весьма возможно, что беседы за кофе с друзьями, в основном такими же «африканцами», как он сам, только укрепили его предрассудки. Тем не менее потом он высоко оценивал значение этих бесед[215].

Чтение и беседы на дружеских посиделках необычайно укрепили самоуверенность Франко. Отдыхая в 1929 году в Хихоне, он неожиданно встретился там с генералом Примо де Риверой. В этот момент министры правительства Примо совместно проводили время вдали от Мадрида, и диктатор пригласил Франко отобедать с ними – что следовало считать знаком большого расположения к молодому генералу. Польщенный Франко оказался на обеде в компании Хосе Кальво Сотело, великолепного министра финансов, который в этот период разрабатывал меры по защите песеты от последствий огромного дефицита платежного баланса, неурожая и первых признаков Великой депрессии. Франко стал уверять Кальво Сотело – чем привел его в сильное раздражение, – что нет смысла тратить золотовалютные запасы Испании на поддержание песеты, а лучше эти средства вложить в промышленность. Аргументация Франко была предельно простой: он исходил из представлений о том, что нет нужды связывать курс песеты и с национальными резервами золота и валюты, поскольку их величина все равно держится в секрете[216].

Экономические трудности, обсуждавшиеся во время обеда, были не единственной проблемой диктатуры. Армия оказалась глубоко расколотой, и часть ее находилась в оппозиции режиму. Парадоксально, но Франко оказался в выигрыше после самой серьезной ошибки, совершенной диктатурой в военном вопросе. Примо де Ривера хотел реформировать устаревшую структуру испанской армии и, в частности, сократить раздутый офицерский корпус. Его идеалом была небольшая профессиональная армия, но из-за отказа от политики полного ухода из Марокко к середине 30-х годов армия численно выросла и подорожала. К 1930 году офицерский корпус удалось сократить только на десять процентов, а армию в целом – более чем на 25 процентов. Эти сокращения обошлись чрезвычайно высокой ценой – недовольством военных. Большие суммы ушли на модернизацию армии, но результаты, в частности рост механизированных соединений, были разочаровывающими[217].

Относительная неудача реформы по техническому переоснащению армии меркла перед другой неприятной проблемой, раскалывающей армию. Попытки диктатора искоренить разногласия между артиллерией и пехотой в вопросах повышения по службе вызвали широкий общественный резонанс и нанесли большой ущерб моральному духу армии. В значительной мере именно из-за этого возникли в 1917 году «хунты обороны». Трения между пехотой и особенно «африканцами», с одной стороны, и артиллерией и инженерно-саперными войсками, с другой, происходили из-за того, что офицеру инженерно-саперных войск или командиру батареи было куда труднее проявить себя, чем офицеру, лично водившему солдат в атаки на врага. Свое недовольство системой повышений, которая давала преимущества пехотинцам колониальной армии, артиллерийский корпус в 1901 году выразил тем, что поклялся не принимать повышений, не основанных на выслуге лет, а боевые заслуги отмечать наградами и другими поощрениями.

Когда Примо де Ривера пришел к власти, считалось, что он придерживается позиции артиллеристов. Но потом, в результате контактов с офицерами пехоты в Марокко и особенно после алусемасской операции, он, похоже, изменил свое мнение[218]. Приказами от 21 октября 1925-го и 30 января 1926 года он сделал систему повышений более гибкой. Это дало ему возможность отмечать смелых или способных офицеров, но одновременно открывало ящик Пандоры – фаворитизм. Напряженность в среде офицеров возросла, а 9 июня 1926 года диктатор выпустил непродуманный приказ, обязывающий повсеместно применять принцип повышения в звании по заслугам. Тем, кто получил награды вместо повышений, должны были быть присвоены звания задним числом. Возмущение в офицерском корпусе по поводу бестактного вмешательства диктатора в щепетильные вопросы армейской жизни привело к более тесным контактам между определенной частью офицерства и либеральной оппозицией режиму. Закончилось это неудачной попыткой переворота 24 июня 1924 года, известной как Санхуанада (Sanjuanada)[219][220]. В августе попытка претворить в жизнь этот приказ привела к новой попытке мятежа среди офицеров артиллерии, закрывшихся в своих казармах. В Памплоне пехотинцы открыли огонь, когда их послали приостановить «стачку» артиллеристов. Начальник Артиллерийской академии в Сеговии за отказ уйти со своего поста был приговорен к смертной казни, которую потом заменили пожизненным заключением[221]. Во время всех этих событий Франко вел себя осторожно, стараясь держаться в стороне. Ведь он больше чем кто-либо имел причины быть довольным системой повышения за заслуги.

Примо де Ривера победил, но – ценой раскола в армии и подрыва ее верности королю. Его политика вызвала недовольство многих офицеров и привела их на республиканские позиции. И в свое время часть армии отказала в поддержке Примо, допустив его свержение и приход Второй республики в апреле 1931 года[222]. Зато «африканцы» остались приверженными диктатуре и были весьма враждебно настроены по отношению к демократической республике[223]. Действительно, линии раздела, появившиеся в двадцатые годы, останутся и в 1936 году, и в период Гражданской войны. Многие из тех, кто встал в оппозицию Примо, будут потом использованы республиканцами. В противоположность им «африканцы», включая Франко, во времена республики утратят свое привилегированное положение.

Противоречия между артиллерией и пехотой, между сторонниками «хунт обороны» и «африканцами» непосредственно повлияли на судьбу Франко. В 1926 году диктатор убедился, что основная проблема, вызвавшая споры о системе повышений кроется в существовании отдельных военных академий для обучения офицеров четырех основных родов войск: пехотная в Толедо, артиллерийская в Сеговии, кавалерийская в Вальядолиде и инженерно-саперная в Гвадалахаре. Он пришел к заключению, что Испании нужна общая академия, и решил возродить Генеральную военную академию (Academia General Militar), которая существовала некоторое время в период так называемой «первой эпохи», между 1882 и 1893 годами[224]. К этому времени, особенно после Алусемаса, Примо питал к Франко горячую симпатию. Он говорил Кальво Сотело, что Франко – тот еще малый и у него впереди блестящее будущее не только благодаря его чисто военным способностям, но и развитому интеллекту[225]. Диктатор явно прочил Франко на важный пост. И он послал его во Францию, в военное училище в Сан-Сир, которым тогда руководил Филипп Петэн, с заданием ознакомиться с его структурой. Двадцатого февраля 1927 года Альфонс XIII одобрил план создания подобной академии в Испании, и 14 марта 1927 года Франко включили в комиссию по ее основанию. Королевским декретом от 4 января 1928 года он был назначен первым начальником этой академии. Франко выразил пожелание, чтобы академия находилась в Эскориале, но диктатор настоял на Сарагосе. Годы спустя Франко будто бы говорил, что если бы академию разместили в Эскориале, а не в 350 километрах от столицы, падения монархии в 1931 году можно было бы избежать[226].

Перейдя на службу в академию, Франко оставил за спиной солдатский период своей жизни, благодаря которому он завоевал свою репутацию. Никогда больше не доведется ему ходить с солдатами в атаку. Эта перемена в его жизни оказала на него более существенное влияние, даже чем женитьба и рождение дочери. До 1926 года Франко был героическим воином, знаменитым командиром, водившим в бой колонны, бесстрашным, если не бесшабашным. Теперь же, осознав свой общественный вес, он рисковать собой больше не будет. В Марокко это был безжалостный поборник дисциплины, умеренный в потребностях, одинокий человек, почти без друзей[227]. После возвращения на полуостров он, похоже, несколько смягчился, хотя оставался преданным идее безусловного следования дисциплине. Однако теперь он мог смотреть сквозь пальцы на лень и некомпетентность своих подчиненных, теперь ему важно было иметь союзников, которыми он мог манипулировать и поощрять наградами. Он стал довольно общительным человеком, завсегдатаем клубов и кафе, где мог выпить рюмку и дать волю своей склонности поболтать в компании военных друзей, рассказывая анекдоты и вспоминая боевые эпизоды[228].

До конца 20-х годов он мало чем напоминал типичного галисийца, в которого превратился на склоне лет, – медлительного, хитрого, скрытного. Это был человек дела, отдававший почти всего себя военной карьере. Его ранние записи относительно бесхитростны, искренни, он с душой пишет о людях и городах. Конечно, он никогда себя до конца не раскрывал. Его военный опыт, прежде всего африканский, укрепил его в кое-каких представлениях о политике, он был враждебно настроен к левым и сепаратистским движениям. Если он и читал кое-какую литературу по политике, экономике и новейшей истории, то только для того, чтобы найти подтверждение своим предубеждениям, а не в поисках истины. Теперь его речи приобретают витиеватость и помпезность. Он становится осторожнее, отчасти ощущая ответственность за семью, но, главным образом, в связи с осознанием потенциальной политической важности своей персоны. В некоторых кругах он становится объектом поклонения, у него появляется все больше оснований считать, что изо всех генералов у него наиболее блестящие перспективы[229]. На него посыпался град почестей и престижных должностей. Разговоры о том, что он оказался самым молодым генералом в Европе, не могли остаться незамеченными им, как и мысль о том, что его охраняет само провидение – идея особенно дорогая его жене. Не без влияния жены его неразлучный друг и кузен Пакон становится летом 1926 года его адъютантом[230].

В конце мая 1929 года в журнале «Эстампа», в разделе «Женщина в доме знаменитого мужчины», появляется редкое интервью с Кармен Поло и ее мужем. Интервьюировал их Луис Франко де Эспес, барон де Мора, ярый почитатель Франко. Оно равно касалось как «знаменитого мужчины», так и «женщины в доме». Когда Франко спросили, удовлетворен ли он своим нынешним статусом, последовал сентенциозный ответ: «Я удовлетворен тем, что служил своей Родине не жалея сил». Барон поинтересовался, кем бы Франко хотел быть, если бы не стал военным, на что тот сказал: «Архитектором или морским офицером. Однако в возрасте четырнадцати лет я против воли отца поступил в академию в Толедо». Впервые Франко упомянул о своем несогласии с отцом. У того не было причин препятствовать этому шагу, но если бы он захотел, то, можно не сомневаться, без труда навязал бы свою волю. Очевидно, Франко хотел противопоставить любимую военную карьеру ненавистному отцу.

«Все это, – продолжал Франко, – касается моей профессии, потому что, кроме нее, я всегда увлекался рисованием». На его сетования по поводу отсутствия времени заниматься хобби Кармен перебила мужа и рассказала, что он раскрашивает тряпичных кукол для дочки. Затем речь перешла на «красивую подругу генерала, прячущую свою фигурку под изящным платьем из черного крепа». Покраснев, она вспомнила, как они с мужем влюбились друг в друга на сельском празднике и как он настойчиво ухаживал за ней. Играя роль преданной подручной государственного мужа, в качестве главных его недостатков она отмечает: «Он слишком любит Африку и читает книги, в которых я ничего не смыслю». Перейдя к Франко, барон де Мора спросил о трех самых памятных вехах его жизни, на что Франко ответил: «День, когда испанская армия высадилась в Алусемасе, момент, когда прочел, что Рамон достиг Пернамбуко, и неделя, когда мы поженились». Тот факт, что рождение дочери не фигурирует в списке, наводит на мысль, что Франко хотел выставить на первый план патриотизм, не разбавленный «недостойной мужчины» сентиментальностью. Когда Франко спросили о самой большой мечте, он сказал, что думает о том, чтобы «Испания вновь стала такой же великой, как когда-то». Потом его спросили, относит ли он себя к политикам, и он твердо отрубил: «Я солдат» – и заявил, что его самое сильное желание – «пройти незамеченным». «Я очень благодарен, – продолжал он, – за выражение симпатий ко мне, но вы не можете представить, как это раздражает – чувствовать, что на тебя смотрят, о тебе говорят». Кармен сказала, что больше всего ей нравится музыка, а больше всего не нравятся эти «марокканцы». У нее осталось очень мало приятных воспоминаний о пребывании в Марокко, где она проводила время, утешая вдов[231].

В Сарагосу Франко прибыл 1 декабря 1927 года, чтобы осмотреть комплекс зданий нового учебного заведения. Вступительные экзамены первого набора состоялись в июне 1928 года; 5 октября того же года начались занятия, но поскольку новые здания еще не были сданы, слушателей пока разместили во временных казармах. В речи нового начальника академии нашла свое отражение философия, которую он позаимствовал у матери. Ее смысл – «кто страдает, тот и побеждает»[232]. Он также призвал курсантов следовать «десяти заповедям» (decalogo), которые он составил по аналогии с «декалогом», придуманным Миля-ном Астраем для Легиона. Написанные в весьма напыщенной манере, заповеди были таковы: 1) проявляй любовь к отечеству и верность королю каждым своим поступком; 2) пусть высокий воинский дух проявляется в исполнении твоих профессиональных обязанностей и дисциплине; 3) соединяй чистый дух рыцарства с постоянной заботой о своей репутации; 4) с любовью относись к исполнению своих служебных обязанностей, делай все добросовестно; 5) не ропщи и другим не давай; 6) добивайся, чтобы тебя любили подчиненные и уважали начальники; 7) вызывайся добровольцем на все наиболее опасные и рискованные задания; 8) следуй духу товарищества, будь готов отдать свою жизнь за товарища, радуйся успехам и наградам товарищей; 9) будь решителен и готов брать на себя ответственность; 10) будь смел и самоотвержен[233].

Поколение курсантов, воспитанное в Сарагосской генеральной военной академии, когда ею руководил Франко, – в ее так называемую «вторую эпоху», с 1928-го по 1931 год – получило значительно больше практических навыков, чем в свое время слушатели академии в Толедо. Франко настаивал, чтобы занятия в аудиториях шли не только по учебникам, а основывались бы на практическом опыте преподавателей[234]. От слушателей добивались высокого мастерства во владении оружием и бережного ухода за ним. На высоком уровне была конная подготовка выпускников. Франко сам на коне руководил наиболее сложными учениями. Однако главный упор делался на «моральные» ценности: патриотизм, верность королю, воинскую дисциплину, готовность пожертвовать жизнью, смелость[235]. Мысль о том, что только благодаря моральному духу можно одержать верх над численно и технически превосходящими силами противника, проходила красной нитью через доктрину Франко. Собственный опыт начальника академии, полученный им во время примитивной во всех отношениях марокканской войны, не давал поднять уровень тактической и технической подготовки в Сарагосе на достаточно высокий уровень, зато значительные усилия шли на дискредитацию идеи демократии.

Во время Гражданской войны офицеры, выпускники академии, вспоминали о нем как о завзятом ревнителе дисциплины. На улицах Сарагосы он мог притворяться разглядывающим витрины, но сразу замечал курсантов, старавшихся прошмыгнуть мимо и не отдать честь начальнику академии, потом своим высоким и спокойным голосом, с нотками недовольства, он подзывал к себе провинившегося. Помня о ночных похождениях своих товарищей в Толедо, Франко требовал, чтобы все курсанты, уходящие в город, имели при себе по крайней мере один презерватив. Он мог неожиданно остановить слушателя прямо на улице и проверить его предохранительную экипировку. Те, у кого презерватива не было, подвергались строгому наказанию[236]. В речи на выпуске 1931 года он причислил к своим заслугам перед родиной на посту начальника академии искоренение венерических заболеваний среди слушателей в результате «бдительности и предохранения»[237]. Его гордость этим достижением нашла свое отражение и в разговоре с преподавательницей английского языка, когда он похвастался ей тем, что «безжалостно боролся с грехом» среди курсантов в Сарагосе[238][239].

Период, когда академией руководил Франко, впоследствии был расценен как время торжества «африканцев» и других правых армейских офицеров и ущемления интересов либерального и левого офицерства. Брат Рамон писал Франко, что в его академии дается «пещерное образование». Напротив, для известного «африканца» генерала Эмилио Молы это был пик совершенства[240]. По заведенному в академии порядку, преподавательский состав набирался с учетом военных заслуг, и меньшее внимание обращалось на знание предмета. Получилось, что в штате академии доминировали друзья Франко по Африке, большинство которых очерствели на безжалостной колониальной войне и были скорее известны своей идеологической твердостью, чем интеллектуальными способностями. Среди 79 преподавателей 34 пришли из пехоты, 11 – из Легиона. Заместителем начальника академии был полковник Мигель Кампинс, добрый друг Франко, его товарищ по оружию, с которым они вместе участвовали в боях под Алусемасом. В высшей степени компетентный профессионал, Кампинс разработал программу боевой подготовки в академии[241]. В руководство академии входили также Эмилио Эстебан Инфантес, позже оказавшийся замешанным в неудачной попытке переворота, предпринятой Санхурхо в 1932 году, Бартоломе Барба-Эрнандес, который потом, накануне Гражданской войны, станет лидером заговорщической организации «Испанский военный союз» (Union Militar Espaсola), и близкий друг Франко в течение всей его жизни Ка-мило Алонсо Вега, будущий министр внутренних дел. Практически всем без исключения преподавателям академии было уготовано сыграть важную роль в мятеже 1936 года. При таком руководстве в академии не могли не насаждаться дух безжалостности и высокомерия, характерный для Легиона, идея о том, что армия является верховным арбитром политических судеб страны, приверженность к дисциплине и слепому послушанию. Огромная часть офицеров, прошедшая через академию, вошла потом в Фалангу. Еще большее их число сражалось во время Гражданской войны на стороне националистов[242].

В период пребывания на посту начальника академии Франко выработал стиль «пусть делают, как делают» (dejar hacer), который будет доведен до крайности, когда Франко станет главой государства. Те из преподавателей, которые работали без напряжения, не наказывались, но и не ходили в фаворитах. Энтузиастам же предоставлялась полная возможность проявлять инициативу. Преподаватель, любивший футбол, становился тренером, заядлому садоводу вручалось садовое хозяйство академии, любителю-фотографу отдавали фотолабораторию. О ленивых или некомпетентных Франко просто говорил: «Не вижу в нем изюминки» (A Fulano, no le veo la gracia), но никогда не наказывал тех, кто не тащил своего груза.

Приезд Франко в Сарагосу привлек к себе внимание местной общественности. Франко с удовольствием окунулся в светскую жизнь, стал ходить на обеды, переходившие в затяжные вечеринки, на которых присутствовали его друзья-военные и местные аристократы средней руки. Побуждаемый доньей Кармен, он начал заводить знакомства с влиятельными семействами. Франко всегда предпочитал мадридской провинциальную светскую жизнь – будь то в Овьедо, Сеуте или Сарагосе, – что, пожалуй, объяснялось его происхождением из маленького городка[243]. На фотографиях видно, что Франко в вечерних костюмах чувствует себя хуже, чем в военной форме. С большим удовольствием он ходил на охоту. Выматывающие нагрузки Марокко остались позади, и он с радостью отдавался охоте – это были и тренировки, и удовольствие. Можно предположить, что на охоте он давал выход собственной агрессивности.

Именно в сарагосский период жизни в нем стали крепнуть антикоммунистические и авторитарные настроения. Незадолго до переезда из Мадрида в Сарагосу его, как и нескольких офицеров более низкого звания, подписали на издававшийся в Женеве антикоминтерновский журнал «Антан интернасьональ» (Bullitin de L’Entente Internationale contre la Troisie`me Internationale). Его основали швейцарец Теодор Обер (Aubert) и русский белоэмигрант Георгий Лодыженский. Журнал отличался крайним антибольшевизмом и восхвалял успехи фашизма и военных диктатур, считая их оплотом антикоммунизма. Эмиссар журнала полковник Одье (Odier) приезжал в Мадрид и договорился с Примо де Риверой, что военное министерство оформит подписку на несколько экземпляров и распространит их среди офицеров армии[244]. Это на всю жизнь сделало Франко антикоммунистом, а также сыграло свою роль в превращении Франко из солдата – искателя приключений 20-х годов – в отличающегося подозрительностью и консервативностью генерала 30-х. Получая журнал до 1936 года, он научился видеть коммунистическую угрозу везде и всюду и стал верить в то, что испанские левые сознательно или бессознательно служат интересам Коминтерна. В 1965 году Франко поведал о влиянии, оказанном на него журналом, Брайену Крозьеру (Crozier) и Джорджу Хиллсу. Он сказал Хиллсу, что журнал выработал у него бдительность относительно возможной фланговой атаки со стороны невидимого (коммунистического) противника. У Крозьера создалось впечатление, что знакомство Франко с деятельностью Коминтерна по своей значимости стало в его жизни событием, равным рождению дочери[245].

Другим важным событием, оказавшим влияние на Франко, оказалась поездка весной 1929 года в Генеральную пехотную академию германской армии в Дрездене. Он был потрясен тамошней организацией и дисциплиной. По возвращении он сказал своему двоюродному брату Пакону, что на него особое впечатление произвел в академии культ уважения к полкам, которые принесли Германии громкие победы в прошлом. Он с симпатией относился к стремлению Германии освободиться от оков Версальского договора[246]. Это было началом романа между двумя странами, который окрепнет в период Гражданской войны, достигнет своего пика в 1940 году и дотянет до самого 1945 года.

Диктатура пала 30 января 1930 года. Примо де Ривера в управлении часто прибегал к импровизации и этим в первую очередь привел режим к провалу. К 1930 году вряд ли нашелся бы слой испанского общества, который не оттолкнул бы от себя диктатор. Он вызвал к себе неприязнь каталонских промышленников своими антикаталонскими настроениями, к тому же падение курса песеты вызвало рост цен на сырье. Он разорил землевладельцев попыткой ввести патерналистское трудовое законодательство для защиты сельскохозяйственных рабочих. Всеобщий союз трудящихся поддерживал его, пока программа общественных работ обеспечивала занятость. Когда же дела резко пошли на спад, многие социалисты вернулись в оппозицию и стали действовать заодно с запрещенной анархо-синдикалистской Национальной конфедерацией труда. Но самый непоправимый ущерб ему нанесла политика реформирования системы повышений по армейской службе, которая привела к тому, что высшее военное руководство и король отказали в дальнейшем в поддержке режиму. В отличие от большинства диктаторов XX века, Примо, увидев, что лишился всякой опоры в стране, спокойно отошел от власти. Он удалился в ссылку в Париж, где и умер 19 марта 1930 года. Возвращение к конституционной системе, существовавшей до 1923 года, было невозможно, главным образом потому, что король не мог больше рассчитывать на лояльность старой политической элиты, которую он предал, отдав власть Примо де Ривере. Альфонсу XIII пришлось искать другого генерала. Его выбор пал на Дамасо Беренгера, который был виновником Анвальской катастрофы и который вызывал ненависть у левых. В течение примерно года «мягкая диктатура» (dictablanda[247]) Беренгера барахталась в поисках формулы перехода к конституционной монархии. Взбудораженный экономической депрессией рабочий класс, взрывоопасная обстановка в армии, вызванная политикой генерала Примо де Риверы, и заговор республиканцев – сочетание этих факторов обрекало Беренгера в конечном итоге на неудачу.

Падение диктатора Примо де Риверы расстроило Франко, но он не придал значения еще одной детали – скрытой угрозе падения самой монархии. Артиллеристы и инженеры, находившиеся в подчинении Франко, были, по понятным причинам, довольны уходом Примо. Однако сам Франко был уверен, что падение Примо не вызовет в академии словесных стычек между сторонниками «хунт обороны» и «африканцами» – надо только наложить строжайший запрет на разговоры о политике[248]. Отказав в доверии Примо, король лишился лояльности и генерала Санхурхо, в то время командовавшего гражданской гвардией. Франко же не считал короля виновным в падении диктатуры. Во всяком случае, он был объектом особого внимания, если не сказать заигрывания, со стороны Альфонса XIII. Четвертого июня 1929 года на торжественной церемонии король вручил Франко Военную медаль – награду, которую он заслужил в 1925 году[249]. Пятого июня 1930 года Альфонс XIII посетил академию, и три дня спустя Франко со всеми курсантами поехал в Мадрид на участие в церемонии присяги у флага мадридского гарнизона. «Академики» под бурные аплодисменты собравшихся первыми пошли парадом, а во главе их прогарцевал на коне Франко. На другой день слушатели несли охрану королевского дворца, а Франко появился на балконе с королем. Толпа в этот день состояла из нескольких сот членов организации «Монархическая молодежь» (Juventud Monarquica), которые при республике станут передовым отрядом крайне правых консервативных сил[250].

Франко потрясло, что его брат Рамон оказался в рядах республиканской оппозиции. С конца 1929 года их отношения стали весьма натянутыми. Франко был раздосадован и растерян, когда в июле 1924 года Рамон женился на некой Кармен диас Гисасола, не испросив разрешения короля[251]. Но этот факт неуважения к королю был ему забыт – как человеку, совершившему в 1926 году трансатлантический перелет. Однако позже рискованные попытки Рамона повторить свой успех привели к тому, что он впал в немилость. И для этого были основания. Летом 1929 года, чтобы дать толчок развитию отечественного авиастроения, испанское правительство согласилось финансировать попытку Рамо-на пересечь Северную Атлантику на летающей лодке «Дорнье», построенной по немецкой лицензии в Испании. Сомневаясь в надежности испанского аэроплана Рамон полетел на построенной в Германии и купленной в Италии машине, отметки о регистрации которой были подделаны. Дело кончилось провалом: возле Азорских островов самолет сбился с курса и упал. Несколько дней его не могли найти и обнаружили только в конце июня после широкомасштабных и дорогостоящих поисков, в которых принимали участие испанские, британские и итальянские корабли[252]. Когда Рамон был спасен, вся Испания радовалась; заплаканного генерала Франко публично обнял генерал Примо де Ривера, тоже с мокрыми от слез глазами[253]. Франко организовал шествие к британскому посольству в Мадриде и пошел во главе его, чтобы выразить благодарность за активное участие британских кораблей в поисках брата[254]. Потом выплыла афера с оформлением аэроплана и поползли слухи, что Рамону обещали фантастическую сумму, если он побьет на германской машине мировой рекорд дальности перелета на летающих лодках. Командующий военной авиацией полковник Альфредо Кинделан был взбешен и 31 июля 1929 года уволил Рамона из военно-воздушных сил. После этого Рамон начал смещаться влево, стал франкмасоном и позволил втянуть себя в заговор анархо-синдикалистов, направленный на свержение монархии[255].

Во время опалы Рамона его отношения с братом, по существу, прервались и ограничились письмами – поучающими, сентенциозными, но в высшей степени доброжелательными со стороны Франко и вызывающе неуважительными со стороны Рамона. Восьмого апреля 1930 года Франко написал Рамону длинное письмо, в котором засвидетельствовал уважение к его семье и верность новому режиму. Стараясь спасти брата от гибели, Франко предупреждал его, что о его деятельности в армии, о попытках подбить гарнизоны к восстанию известно властям. Признавая режим Беренгера, Франко был обеспокоен тем, что брат может нанести удар по своему престижу и доброму имени. В письме он призывает брата «подумать, какое горе это принесет маме и всем нам». Заканчивается письмо теплым «Твой брат любит и обнимает тебя. Пако»[256].

По тону письма заметно, что Франсиско сдерживает себя. Это и понятно, потому что, по его мнению, поведение Рамона не только запятнало бы честь семьи, но и нанесло удар карьере самого Франсиско. Характерна также готовность свалить все грехи брата на его друзей-революционеров, а самого Рамона считать неспособным на такую низость. В письме обнаруживается очевидная политическая наивность Франко, который считает, что диктатура генерала Беренгера более законна, чем Примо де Риверы. Рамон не замедлил ответить в письме от 12 апреля, что шокирован благонамеренными поучениями, «тщетными буржуазными советами» брата и, в свою очередь, рекомендует тому «сойти со своего генеральского трончика». Рамон также воспользовался случаем сообщить брату, что система воспитания курсантов в Сарагосе наверняка сделает их скверными гражданами[257].

В 1930 году, поглощенный работой в академии, Франко почти не обращал внимания на рост политической напряженности в обществе, если это не касалось его брата. Антимонархическое движение усиливалось, брожение в рабочей среде нарастало с каждым днем. В середине августа 1930 года сложился широкий фронт из социалистов, республиканцев из среднего класса, баскских и каталонских сепаратистов и бывших монархистов, ставших консервативными республиканцами. Заключив так называемый Сан-себастьянский пакт, они создали нечто вроде теневого правительства и стали готовить заговор с целью свержения монархии[258]. Рамон Франко был не последней фигурой этого заговора. В конце 1930 года, уже находясь под наблюдением Генерального управления безопасности (Direccioґn General de Seguridad), он разъезжал по Испании, налаживая связь с другими повстанцами, закупая оружие и организуя изготовление взрывных устройств[259]. Генерал Эмилио Мола, в тот момент директор управления безопасности, принял решение арестовать его, но, преклоняясь перед его героическими подвигами и будучи другом Франко, решил дать Рамону последний шанс избежать наказания за свои действия. Мола попросил Франко повлиять на брата. Франко согласился, хотя не выказал оптимизма. Однако его преданность семье была по-прежнему безмерно велика и он считал себя ответственным за своего свихнувшегося братца. Он поехал в Мадрид, и 10 октября они поужинали вместе с Рамоном, но тот не отказался от планов участия в будущем восстании республиканцев. Тогда Мола 11 октября приказал задержать Рамона, допросить его и продержать в военной тюрьме до утра. Мола проинформировал Франко об обвинениях, выдвигаемых против его брата. Там были и изготовление взрывных устройств, и контрабанда оружия, и участие в покушении на летчика-монархиста герцога де Эсмеры. Франко и Мола надеялись припугнуть Рамона и заставить его прекратить свою революционную деятельность. Но это побудило Рамона лишь к побегу из тюрьмы, который он и совершил 25 ноября. После этого вместе с генералом Кейпо де Льяно Рамон принял участие в революционных событиях середины декабря. Бегство Рамона и его участие в декабрьских событиях несказанно огорчили Франко – как офицера и как монархиста[260].

После неудачной попытки наставить брата на путь истинный, Франсиско вернулся в Сарагосу, куда должна была прибыть с визитом французская делегация во главе с генералом Андрэ Мажино. 19 октября Мажино вручил Франко орден Почетного легиона за участие в алусемасском десанте. Вернувшись во Францию, генерал заявил, что академия в Сарагосе – в своем роде самая современная в мире[261]. Представлениям Мажино о том, что можно считать современным, предстояла впереди проверка со стороны армий Третьего рейха.

В ноябре с Франко установил контакт эмиссар самого видного деятеля сансебастьянской коалиции, патриарх республиканского движения, Алехандро Леррус (Lerroux)[262]. Он предложил Франко присоединиться к республиканскому заговору. По словам Лерруса, Франко вначале наотрез отказался, однако на другой встрече заколебался, стал говорить, что примкнул бы к восстанию против конституционной власти, но только если возникнет опасность, что родину захлестнет анархия[263]. Несмотря на предупреждения кузена Пакона и беседы с братом, Франко был настолько далек от текущей политики, что твердо верил, будто монархии ничто не угрожает[264].

Целью заговора, в котором принимал участие Рамон, было привести к власти временное правительство из подписавших Сан-себастьянский пакт. Одним из вариантов реализации заговора было восстание гарнизона затерявшегося в Пиренейских горах городка Хака, в провинции Уэска. Мятеж в Хаке начался 12 декабря и должен был стать началом хорошо скоординированной общенациональной акции. Вожди мятежа капитаны Фермин Галан, Анхель Гарсиа Эрнандес и Сальвадор Седилес намеревались двинуться маршем на юг и присоединить к себе прореспубликанские силы в гарнизонах Уэски, Сарагосы и Лериды[265]. По дороге в город Уэска колонна Галана столкнулась с небольшим подразделением под командованием военного губернатора провинции Уэска генерала Мануэля Ласераса, и в произошедшей стычке он был ранен. Когда новость о событиях в Хаке утром 13 декабря достигла Мадрида, правительство объявило в Арагонском округе военное положение. В Сарагосе прошла всеобщая стачка. Франко объявил в академии тревогу и вооружил курсантов. Командующий Арагонским военным округом генерал Фернандес де Эредиа сформировал колонну и направил ее в Уэску, находящуюся на полпути между Сарагосой и Хакой. На случай, если мятежники уже вышли из Уэски, он приказал Франко обеспечить оборону дороги Уэска – Сарагоса. Но необходимости в этом не возникло. Продрогшие, мокрые и голодные солдаты колонны Галана были остановлены в Сильясе, в трех километрах от города Уэска, и, таким образом, восстание в Хаке было подавлено[266].

Галан и Гарсиа Эрнандес были объявлены зачинщиками мятежа и после краткого разбирательства в военном трибунале расстреляны 14 декабря[267]. Франко считал, что они понесли вполне заслуженное наказание. Возможно, он был доволен, что ему не пришлось то же говорить о своем брате, который был среди столичных заговорщиков. 15 декабря Рамон пролетел над королевским дворцом Паласио-де-Ориенте в Мадриде с намерением сбросить на него бомбы, но, увидев, что в садах гуляют люди, ограничился листовками, призывавшими ко всеобщей забастовке. Потом он бежал в Португалию, а оттуда в Париж[268]. Франко без колебаний осудил декабрьское революционное выступление, но чувство братской солидарности не позволило ему мерить той же меркой Рамона. Спустя несколько часов после полета Рамона в небе над Мадридом появился другой самолет и разбросал над городом листовки. В них Рамона называли «ублюдком», и вообще текст был составлен в оскорбительном тоне. Франко так разозлился за свою мать (если не за брата), что выехал из Сарагосы в Мадрид, где потребовал объяснений от главы правительства Дамасо Беренгера, командующего Мадридским военным округом генерала Федерико Беренгера и директора управления безопасности Молы. Все заверили его, что полет и листовки не были организованы официальными лицами[269].

Двадцать первого декабря Франко написал брату еще одно письмо. Из-за скандала вокруг Рамона, из-за огорчения матери, из-за угрозы для брата быть расстрелянным, письмо было проникнуто печалью. Несмотря на политическую пропасть между ними, Франко выразил сочувствие своему «любимому и несчастному брату» и послал ему две тысячи песет. Письмо заканчивалось ханжескими проповедями: «Да будет так, что ты уйдешь из атмосферы греха, в которой ты жил последние два года, когда ненависть и страхи окружающих увлекали тебя химерами. Пусть твоя вынужденная ссылка из нашего Отечества успокоит твой дух и поднимет над страстями и эгоизмом. Да перестроишь ты свою жизнь вдали от этой бесплодной борьбы, наполняющей Испанию несчастьями. И да обретешь ты мир и благополучие на своем жизненном пути. Таковы пожелания твоего брата. Обнимаю тебя. Пако». Посланные деньги составляли по тому времени существенную сумму. Рамон был по-братски благодарен Франсиско за помощь, но не мог принять его реакционных взглядов и поражался глухоте брата к нарастающему народному недовольству[270].

Если у Франко и были какие-то сомнения в справедливости казни Ферми-на Галана и Анхеля Гарсиа Эрнандеса, то они наверняка исчезли 26 сентября, когда от инфекции и уремии вследствие ран, полученных им в стычке с колонной Галана, умер генерал Ласерас. Франко присутствовал на его похоронах[271].

Общественное возмущение казнью Галана и Гарсиа Эрнандеса нанесло монархии удар, более сильный, чем мятеж в Хаке. Двоих казненных превратили в мучеников к вящему возмущению высших военных чинов, включая Франко, а либералы в правительстве прекратили поддерживать Беренгера. 14 февраля генерал Беренгер был вынужден подать в отставку[272]. После неудачной попытки консервативного политика Хосе Санчеса Герры сформировать правительство, опирающееся на поддержку заключенных в тюрьму республиканских лидеров, Беренгера на посту премьер-министра заменил 17 февраля адмирал Хуан Баутиста Аснар. Он же продолжал удерживать за собой министерство обороны[273].

Поскольку мятеж Галана и Гарсиа Эрнандеса в Хаке произошел на территории Арагонского военного округа, Франко был назначен членом военного трибунала, который должен был рассмотреть дела капитана Сальвадора Седи-леса и других офицеров и солдат, принявших участие в мятеже. Заседания трибунала проходили с 13-го по 16 марта, когда уже началась кампания по выборам в муниципалитеты, назначенным на 12 апреля. Ее лейтмотивом была казнь Галана и Гарсиа Эрнандеса. Адмирал Аснар заранее до окончания работы трибунала заявил, что собирается просить короля о помиловании осужденных, какие бы приговоры им ни были вынесены. Франко, однако, заявил: «Необходимо, чтобы за военные преступления, совершенные солдатами, и судили солдаты, которые привыкли к дисциплине». В понятие дисциплины он определенно включал и готовность наказать за ее нарушение смертной казнью. В данном случае был вынесен один смертный приговор – капитану Седилесу; пятерых осудили на пожизненное заключение, другим дали разные сроки тюрьмы. Все приговоры были потом смягчены[274].

На выборах 12 апреля 1931 года Франко голосовал за кандидата от монархистов[275]. Результаты выборов оказались плачевными для Альфонса XIII. Король покинул Испанию, и перед страной открылась дорога ко Второй республике. Франко, убежденный монархист и фаворит короля, испытал сильное потрясение. Молодому честолюбивому генералу это казалось концом его головокружительной карьеры. Этот факт, а также ведущая роль Франко в военном мятеже 1936 года позволили апологетам каудильо сделать вывод, что он еще с того времени готовил столь славную развязку. Но это далеко от истины. Франко пришлось еще через многое пройти, прежде чем он стал заклятым врагом республики.

По иронии судьбы, в начале 1931 года в личной жизни Франко произошел случай, вся значимость которого проявится только в 1936 году. В 1929 году начальник военной академии познакомился с превосходным юристом Рамоном Серрано Суньером, работавшим в Сарагосе в ведущей юридической конторе «Государственные адвокаты» (Abogados del Estado), и они подружились. Серра-но Суньер часто обедал или ужинал в семье Франко[276]. Там он познакомился с младшей сестрой доньи Кармен, красавицей Ситой (Zita). В феврале 1931 года Серрано Суньер и Сита поженились. Свадьба состоялась в Овьедо. Сите тогда было девятнадцать лет. Свидетелем со стороны жениха был Хосе Антонио Примо де Ривера, сын диктатора и будущий основатель Фаланги, а со стороны невесты – Франсиско Франко[277]. Этот брак еще более скрепит тесные отношения между Серрано Суньером и Франко, из которых будет потом выковано национал-синдикалистское государство. Брачная церемония предоставила исторический случай будущему диктатору познакомиться с будущим фашистским лидером, и их имена после 1936 года будут связаны воедино в течение сорока лет. А в то время ни один из троих и не догадывался о надвигающемся политическом катаклизме, который переплетет между собой их судьбы.

Глава 3
В опале

Франко и Вторая республика, 1931–1933 годы

Правительство рассчитывало сделать муниципальные выборы 12 апреля 1931 года первой стадией контролируемого перехода к новому конституционному порядку – после падения диктатуры Примо де Риверы. Однако вечером в день выборов, как только стали появляться первые результаты, люди начали выходить на улицы испанских городов, и зазвучали республиканские лозунги. В сельской местности власть местных князьков – касиков – осталась непоколебленной, но в городах, где голосовали свободнее, кандидаты монархистов потерпели сокрушительное поражение. Артиллеристы из преподавательского состава академии открыто выражали свою радость по поводу триумфа республиканцев, а Франко был весьма озабочен ситуацией[278]. Пока он в задумчивости сидел в своем кабинете, генерал Санхурхо, его бывший начальник и человек, которым Франко восхищался, подводил черту под судьбой короля. Санхурхо, в то время командовавший полувоенной гражданской гвардией, самым мощным репрессивным орудием монархии, проинформировал министров правительства, что он не может гарантировать лояльности своих людей в случае массовых демонстраций против монархии[279]. На самом деле практически не было оснований сомневаться в лояльности гражданской гвардии – этого жестокого и консервативного органа. Санхурхо боялся скорее, что при попытках защитить монархию прольются реки крови – так велика была ненависть народа к королю.

Нежелание Санхурхо устраивать ради Альфонса XIII кровавую баню объясняется и личными мотивами. Санхурхо держал обиду на Альфонса XIII за отрицательное отношение последнего к неравному браку, заключенному Санхурхо. Также он не мог простить королю, что тот не встал в январе 1930 года на сторону генерала Примо де Риверы[280]. Отказ Санхурхо поддержать короля подтверждают две беседы, состоявшиеся у него с Алехандро Леррусом в феврале и апреле 1931 года, во время которых республиканский лидер пытался убедить генерала сохранять благожелательный нейтралитет во время смены режима. Санхурхо информировал директора управления безопасности генерала Молу о первой встрече и сообщил, что не принял предложения Лерруса[281]. Его дальнейшее поведение, в частности, 12-го, 13-го и 14 апреля и теплое отношение к нему со стороны нового режима заставили Франко подозревать, что Санхурхо подкупили.

Франко не знал, о чем Санхурхо говорил с министрами 12 апреля, но он поддерживал телефонную связь с Миляном Астраем и другими генералами. Он готов был двинуть свою академию на Мадрид, но после разговора по телефону с Миляном Астраем – в 11 часов утра 13 апреля – отказался от своего намерения[282]. Милян Астрай спросил тогда, уверен ли Франко, что король будет драться за трон. Франко ответил, что все зависит от позиции гражданской гвардии. (В следующие пять с половиной лет, подумывая о вмешательстве армии в политику, Франко в первую очередь брал в расчет позицию гражданской гвардии. Испанская армия, если не считать контингент в Марокко, состояла из неподготовленных призывников. И Франко приходилось считаться, что им не выстоять против хорошо подготовленных профессионалов из гражданской гвардии.) Милян Астрай сказал, что Санхурхо доверительно сообщил ему: на гражданскую гвардию королю не стоит рассчитывать, и поэтому у Альфонса XIII нет иного выбора, как покинуть Испанию. Франко ответил, что в свете сказанного Санхурхо он тоже думает, что королю надо уходить[283].

На Франко оказала сильное воздействие и телеграмма Беренгера, направленная ранним утром 13 апреля командующим военными округами. Страна была разбита на восемь военных округов, и командующие были, по существу, наместниками короля. В телеграмме Беренгер призывал их хранить спокойствие, поддерживать дисциплину во вверенных им частях и не допускать никаких актов насилия, чтобы не сбить страну «с логического курса, который высшая национальная воля диктует судьбам Отечества»[284]. Беренгер определенно с пессимизмом смотрел на состояние морального духа армии. Он считал, что некоторые офицеры сыты по горло разговорами об опасности, грозящей монархии. Более того, он подозревал, что многие офицеры вообще безразличны к судьбе монархии и даже относятся к ней враждебно – следствие раскола в армии, возникшего в 20-е годы. Тем не менее Беренгер заявил королю, что армия готова похоронить результаты выборов. Альфонс XIII отказался[285]. Вскоре после беседы Беренгера с королем Милян Астрай рассказал Беренгеру о своем разговоре с начальником Сарагосской академии. Подчеркнув, что это «мнение следует принять в расчет», он изложил точку зрения Франко о желательности отъезда короля из страны[286].

Король решил покинуть Испанию, не отрекаясь формально от престола и надеясь, что позже ситуация наладится и его попросят вернуться. Четырнадцатого апреля 1931 года власть на себя взяло временное правительство, состав которого был согласован в августе 1930 года республиканцами и социалистами, заключившими Сан-себастьянский пакт. Хотя возглавил его Нисето Алкала Самора, консервативный католик, ранее уже входивший в кабинет при короле, во временном правительстве господствовали социалисты, центристы и левые республиканцы, преданные идее радикальных реформ.

В течение первой недели после провозглашения республики Франко недвусмысленно, хотя и в осторожных выражениях демонстрировал свое нерасположение к новому режиму и лояльность к прежнему. В этой лояльности не было ничего необычного: большинство армейских офицеров были монархистами и не могли поменять убеждения за одну ночь. Но при всей своей амбициозности Франко чтил дисциплину и иерархические отношения. Пятнадцатого апреля он издал приказ по академии, в котором извещал об установлении республики и настаивал на соблюдении строгой дисциплины. «Дисциплина и полное подчинение приказам, которые всегда господствовали в стенах академии, тем более необходимы теперь, когда армия обязана, сохраняя спокойствие и единство, пожертвовать своими мыслями и своей идеологией во имя нации и покоя в Отечестве»[287]. Расшифровать скрытый смысл приказа было нетрудно: армейские офицеры должны сжать зубы и преодолеть свое естественное неприятие нового режима.

Тем не менее золотисто-красный флаг монархии продолжал развеваться над академией. Командующий Арагонским военным округом Энрике Фернандес де Эредиа получил от временного правительства указание поднять по всему округу республиканские трехцветные флаги. Штаб в Сарагосе окружили толпы, требовавшие от Арахиса (Caca bu ete), как прозвали вегетарианца Фернандеса де Эредиа, выполнить это указание, но он отказывался. В полночь 14 апреля новый военный министр, Мануэль Асанья (Azaсa) приказал ему передать командование округом военному губернатору Сарагосы Агустину Гомесу Морато, считавшемуся республиканцем. Действительно, в июле 1936 года Гомес Морато будет заключен националистами в тюрьму как противник военного мятежа. Гомес Морато заменил флаг и позвонил во все части Арагонского военного округа, приказав сделать то же самое. Франко ответил, что на изменение официальной символики необходим письменный приказ. И только 20 апреля, когда новый командующий округом генерал Леопольдо Луис Трильо подписал соответствующий приказ, Франко распорядился спустить монархический флаг[288].

В 1962 году Франко путано и односторонне интерпретировал историю падения монархии, опубликовав наброски воспоминаний, в которых обвинил защитников монархической крепости в том, что они открыли ворота врагу. Враг состоял «из кучки республиканцев, франкмасонов, сепаратистов и социалистов». О франкмасонах он говорил, что это «безбожники и предатели в изгнании, преступники, жулики, мужья, обманывавшие своих жен»[289]. Узость его интерпретации поражает с нескольких точек зрения. Приверженность Франко диктатуре понятна. И для него ситуация, когда в 1923 году король смирился с военным переворотом, не была нарушением Конституции. Это типичный взгляд военного, который не сомневается в праве армии управлять страной. И сейчас, по прошествии долгих лет, он считал, что в апреле 1931 года монархию нужно было – а если бы не Санхурхо и его гражданская гвардия, то и можно было – отстоять. Хотя в то время он наверняка так не думал. Франко с удобством для себя забыл о своем тогдашнем грубом прагматизме. Другие совершали ошибки, а он из всего извлекал для себя пользу и поднимался по ступеням служебной лестницы.

И все-таки случай с флагом показывает, что на Франко сильно подействовало падение монархии и он хотя бы таким способом выразил протест против республики. Речь не шла о сознательном неподчинении. Не похоже и на то, что он заранее хотел создать себе репутацию в консервативных кругах. Держа над зданием академии монархический флаг, Франко хотел лишь показать, что в отличие от офицеров, которые были частью республиканской оппозиции или хотя бы состояли в контакте с ней, он ни в коей мере не запятнан неверностью монархии. Значительно дальше, чем от офицеров-республиканцев, которых он, естественно, презирал, он отошел от своего брата Рамона, ставшего для него одной из самых отталкивающих фигур среди офицеров, предавших короля. Свое поведение Франсиско считал более достойным, чем того же Санхурхо, которого он позже, как и Беренгера, посчитал виновным в падении монархии[290]. Однако он не позволит, чтобы печаль по поводу крушения монархии мешала его карьере. Монархия монархией, но прагматичный Франко не пошел так далеко, как это сделал, например, родоначальник испанских военно-воздушных сил генерал Кинделан, который предпочел отправиться в добровольное изгнание, чем жить при республиканском строе[291]. Тем не менее Франко открыто возмущался офицерами, выступавшими против монархии и получившими в награду за это высокие посты. 17 апреля генерал Гонсало Кейпо де Льяно стал командующим Мадридским военным округом, генерал Эдуардо Лоґпес (Loґpez) Очоа – Барселонским округом, а генерал Мигель Кабанельяс – Севильским округом. Все трое сыграли важную роль в дальнейшей карьере Франко, но ни одному из них он никогда не доверял.

Может быть, имея в виду именно эти назначения, Франко написал 18 апреля письмо маркизу де Лука де Тена, директору монархической газеты «А-бэ-сэ», наиболее влиятельной правой газеты Испании. Дело в том, что газета опубликовала сообщение о намерениях правительства направить Франко в Марокко верховным комиссаром. Этот пост считался самым престижным в армии, и Франко, несомненно, мечтал о нем. Основанием для газетной статьи оказалось предложение министра внутренних дел Мигеля Мауры военному министру Мануэлю Асанье назначить Франко на эту должность. Это была попытка сыграть на самой чувствительной струне Франко и заручиться его лояльностью. Но это теплое местечко отдали генералу Санхурхо, который находился на посту недолго, сочетая обязанности верховного комиссара с командованием гражданской гвардией. Этот поворот карьеры Санхурхо, несомненно, усилил подозрения Франко по поводу того, что генералу таким образом заплатили за предательство. В своем письме формально Франко просил опубликовать опровержение сведений о своем назначении, но на самом деле он хотел подчеркнуть дистанцию между собой и новыми правителями страны. Нарочито путано и двусмысленно он пояснил, что никакого нового поста ему не предлагали, и заявил при этом: «Я не мог бы принять пост, от которого можно отказаться, поскольку это могло быть истолковано как проявление давних симпатий к недавно утвердившемуся режиму или как результат возможного проявления пусть минимальных колебаний и уклонения от исполнения своих обязанностей»[292]. Тот факт, что Франко счел необходимым прояснить свою позицию через ведущую консервативную газету, указывал на определенные амбиции и осознание им своей общественной значимости. Продемонстрировав в своем заявлении верность монархии, он не сжигает мостов и далее выражает свое уважение к «национальному суверенитету», демонстрируя осторожный прагматизм и гибкость.

Лояльность военных во времена республики подверглась строгой проверке. Новый военный министр Асанья, изучив положение дел в армии, взял курс на борьбу с техническим отставанием и с желанием армии вмешиваться в политику. Асанья был сторонником экономного расходования средств, интеллектуалом, способным глубоко вникать в суть дела. Он не собирался обращать внимание на чувства военных и потакать их коллективному «эго». Армия, которой ему поручили руководить, была явно слаба технически, зато ее численность, и особенно численность офицерского корпуса, была слишком велика. Вооружения, даже устаревшего, не хватало, дефицит боеприпасов и горючего не позволял осуществлять полноценную боевую подготовку и маневры. Асанья намеревался сократить армию до пределов, соответствующих экономическим возможностям страны, поднять ее боеспособность и устранить угрозу милитаризации политической жизни Испании. Даже офицерам, разделявшим его взгляды, вряд ли пришлись по душе его планы в отношении офицерского корпуса. Тем не менее продуманное воплощение идей Асаньи вполне могло обеспечить ему поддержку в армии, хотя конфликт был почти неизбежен. Асанья и правительство, в которое он входил, были полны решимости устранить, насколько возможно, ошибки диктатуры Примо де Риверы. Но была масса офицеров – и Франко в числе первых, – которые молились на диктатуру, ибо сделали при ней завидную карьеру. Они, разумеется, не могли оставаться равнодушными, когда попирались их святыни. К тому же Асанья не был свободен от политических пристрастий, отмечая наградами тех, кто проявлял наибольшую лояльность республике. Это были в основном члены «хунт обороны», представлявшие артиллерийские части. Естественно, в проигрыше оказывались «африканцы», противоборствовавшие хунтам с 1917 года[293].

Мероприятия первых месяцев работы Асаньи на посту министра раскололи армию, а правая пресса стала кричать на каждом углу, будто новый режим притесняет армию и Церковь. Это было явным извращением намерений Асаньи. Декретом от 22 апреля 1931 года армейским офицерам предписывалось дать присягу на верность (promesa de fidelidad) республике, как они это делали раньше в отношении монархии. Присяга не затрагивала внутренних убеждений офицеров и не создавала механизм чистки армии и выявления монархистов. В соответствии с декретом офицер, чтобы сохранить свою должность, просто должен был пообещать «хорошо и верно служить республике, подчиняться ее законам и защищать ее с оружием в руках». Если офицер отказывался дать клятву, считалось, что он намерен оставить службу. Большинство офицеров не стали делать из этого проблемы и приняли присягу. Многие, видимо, отнеслись к присяге как к рутинному мероприятию, поэтому в нем участвовали многие из тех, кто относил себя к ярым противникам республики[294]. Кстати, мало кто чувствовал себя связанным и клятвой верности монархии, чтобы поспешить на ее защиту 14 апреля. С другой стороны, сколь ни резонным казалось упомянутое требование нового министра и правительства, антиреспубликански настроенные офицеры вполне могли рассматривать новую присягу как грубое принуждение. Правая пресса, набившая руку на манипулировании мировоззрением военных, стала утверждать, что офицеры, которые по своим убеждениям не приняли присягу, оказались выброшенными из армии без гроша в кармане[295]. На самом деле отказавшихся принимать новую присягу просто перевели в резерв с причитающимся резервистам жалованьем.

Известный правыми убеждениями генерал Хоакин Фанхул потом вспоминал о настроениях многих офицеров так: «Когда установилась республика, правительство поставило военных перед дилеммой: признать ее и обязаться защищать или оставить службу. Формула была предложена несколько унизительная, достойная человека, который ее придумал. Четыре дня я размышлял и в конце концов решил снести унижение ради Отечества. Я подписал присягу, как и большинство моих товарищей»[296]. Франко в апреле 1931 года тоже пришлось делать выбор между службой и верностью своим убеждениям, и он, понятно, без особого труда выбрал первое. Но Франко рассуждал сложнее и прагматичнее, чем Фанхул, как следует из беседы, которую он имел в 1931 году с артиллерийским генералом Регерой, вышедшим в отставку. «Мне не кажется верным ваше решение, – сказал тогда Франко. – Армия, как бы там ни было, не может обойтись без командования в такие трудные времена, как эти». Когда Ре-гера объяснил, что ему претит «служить этим людям и этой тряпке, которую нам навязали вместо флага», Франко ответил: «Жаль, что вы и другие такие, как вы, уходят со службы именно тогда, когда вы, может быть, особенно нужны Испании, и открывают дорогу людям, которых мы хорошо знаем и которые на все готовы, лишь бы карабкаться вверх по лестнице. Тех из нас, кто остался, ждут нелегкие времена, но я убежден, что, оставшись, мы сможем сделать гораздо больше, чтобы воспрепятствовать тому, чего не хотелось бы ни вам, ни мне, чем если бы разбежались по домам»[297].

Двадцать пятого апреля был объявлен декрет, получивший известность как «закон Асаньи» (ley Azaсa). Всем офицерам предоставлялась возможность выйти в отставку, сохранив полное содержание. Это был довольно расточительный способ сокращения офицерского корпуса. Однако декрет устанавливал, что если по истечении тридцати дней офицер, оказавшийся за пределами штатных потребностей, не подал добровольно прошение об отставке, то его увольняли без сохранения содержания. Это положение декрета вызвало массовые нарекания, а правая печать постаралась закрепить у определенных кругов представление, что республика притесняет армию. Поскольку угроза ни разу не была реализована, то объявление подобной меры следует считать ошибкой, допущенной Асаньей или его советниками в министерстве и только навредившей республиканцам.

Как только декрет был опубликован, поползли тревожные слухи об увольнениях и даже ссылках офицеров, которые не проявляют рвения в поддержке республики[298]. Большое число офицеров – около трети всего офицерского корпуса – согласились на отставку, причем из них две трети оказались полковниками, потерявшими надежду стать генералами[299]. Франко, конечно, так поступать не стал. К нему пришла группа офицеров академии – просить совета, как им поступить. Ответ Франко не оставлял сомнений в том, что он считает армию конечным арбитром в решении политических судеб Испании. Он сказал, что солдат служит Испании, а не конкретному режиму и посему Испания теперь больше чем когда-либо нуждается в том, чтобы в армии оказались настоящие патриоты[300]. По меньшей мере представляется, что для себя Франко оставил свободу выбора.

Как и у многих других офицеров, отношения Франко с новым режимом складывались весьма напряженно. Еще не прошел апрель, а он уже оказался втянут в так называемое «дело об ответственности». Семнадцатого апреля генерала Беренгера арестовали по обвинению в преступлениях, совершенных в Африке, когда он был премьер-министром, и в казни Галана и Гарсиа Эрнандеса, когда он позже занимал должность военного министра[301]. Генерала Молу арестовали 21 апреля за его дела на посту директора управления безопасности при Беренгере[302]. Эти аресты стали частью символической чистки верхушки монархического режима и принесли нарождающейся республике значительный ущерб. «Дело об ответственности» уходило корнями в Анвальскую катастрофу и заключалось в выяснении роли короля, компетентности военных и степени уважения политиков к армии. В народе ходила молва, что переворот 1923 года был совершен, чтобы оградить короля от деятельности созданного в 1921 году «Комитета по ответственности». Так что анвальская рана продолжала кровоточить. Ответственность офицеров и политиков, бывших у власти до 1923 года, усугублялась, по мнению республиканцев, фактами политических и финансовых злоупотреблений и коррупции, имевших место во времена диктатуры и после нее. Главным эпизодом дела была казнь Галана и Гарсиа Эрнандеса. Диктатор к этому времени умер, король находился в изгнании, так что понятно было, что весь гнев республиканцев падает на голову Беренгера.

Шумиха вокруг «дела об ответственности» позволяла первые месяцы поддерживать в массах высокий дух, но в конечном итоге все это дорого обошлось республике. В действительности мало кто оказался за решеткой или бежал из страны, но «дело об ответственности» породило миф о мстительности и непримиримости республиканцев и усилило недовольство многих крупных фигур старого режима, преувеличивавших угрозы, исходящие от республиканского правительства[303]. В глазах военных, таких, как Франко, суд над Беренгером за участие в войне, в которой они рисковали своей жизнью, и за осуждения на казнь Галана и Гарсиа Эрнандеса был несправедливым. По их мнению, двое последних были не героями и не мучениками, а обычными мятежниками. Вот Мола – это был герой войны в Африке, а в качестве директора управления безопасности он только выполнял свой долг – держал под контролем подрывные элементы. Особенно возмущало Франко и многих других «африканцев» то, что офицеров, которых они считали смелыми и компетентными, подвергали преследованиям, а военных, которые замышляли мятеж против диктатора, новые власти осыпали почестями. Суды по «делу об ответственности» давали «африканцам» дополнительные поводы для враждебного отношения к республике. Франко пойдет тем же путем, что и Луис Оргас, Мануэль Годед, Фанхул и Мола, но будет более осмотрителен. Как и они, Франко будет смотреть на офицеров, облагодетельствованных республикой, как на лакеев франкмасонства и коммунизма, ничтожных людишек, потакающих толпе.

В этом контексте отношение Франко к Беренгеру было двойственным. Хотя Франко и одобрял его действия по подавлению мятежа в Хаке, он скоро начал задаваться вопросом, почему тот не встал на защиту монархии в апреле 1931 года. Сюда же добавились и личные мотивы: в 1930 году Беренгер пообещал Франко повысить его в звании до генерал-майора (General de Divisioґn), но затем он посчитал, что его друг генерал Леон достиг критического возраста, когда бригадному генералу пора уходить в отставку, и, поскольку у Франко впереди было много времени, Беренгер присвоил звание Леону[304]. Поэтому вызывает удивление, что Франко согласился стать защитником Беренгера в военном трибунале. Вместе с Паконом Франко Сальгадо-Араухо, своим адъютантом, он 1 мая приехал в Мадрид и на следующий день встретился с Беренгером в тюремной камере. Но 3 мая Франко сообщили: военный министр не разрешает ему представлять в трибунале интересы Беренгера, объясняя свой отказ тем, что Франко служит не в том военном округе, где заседает военный трибунал[305]. С этого момента берет начало взаимная неприязнь между Франко и Асаньей. Во время той поездки в Мадрид омрачились отношения между Франко и Санхурхо. Кто-то из приятелей Франко рассказал ему о беседе Санхурхо с Леррусом 13 апреля. Франко решил, что Леррус посулил Санхурхо в будущем высокие посты и тот не мобилизовал гражданскую гвардию на защиту короля[306].

Враждебность Франко к республике стала почти явной, когда Асанья начал свои военные реформы. В частности, Франко сильно не понравилось упразднение восьми исторических военных округов, которые преобразовались в «органические дивизии» под командованием генерал-майоров, лишенных каких-либо юридических прав в отношении гражданского населения. Упразднены были и полномочия королевских наместников, которыми прежде обладали командующие округами[307]. Эти меры расходились с исторической традицией: армия лишалась юридических прав и ответственности за соблюдение общественного порядка. Франко терял перспективу стать генерал-лейтенантом и получить пост командующего округом. И то и другое решение он пересмотрит в 1939 году. Не меньше поразил его и декрет от 3 июня 1931 года о «пересмотре повышений» (revisioґn de ascensos), согласно которому некоторые повышения за боевые заслуги, полученные офицерами во время военных действий в Марокко, подлежали отмене. Этим шагом правительство признавало незаконность юридических актов диктатуры и задним числом отменяло ряд спорных повышений, произведенных Примо де Риверой. Публикация декрета породила опасение, что если все указы о повышениях за боевые заслуги в период диктатуры потеряют силу, то Годед, Оргас и Франко снова станут полковниками, будут понижены в звании и многие другие старшие офицеры-«африканцы». Так как за восемнадцать месяцев работы специальная комиссия никого не лишила звания, то в лучшем случае декрет оказался лишним раздражителем, а в худшем – нервотрепкой у кандидатов на понижение. Разбирательство могло коснуться примерно тысячи офицеров, хотя на самом деле были проверены дела только половины из них[308].

Правая пресса и военные издания подняли свистопляску: мол, Асанья заявил о своем намерении «раздавить армию» (triturar el Ejeґrcito)[309]. Асанья никогда не говорил ничего подобного, но правые утверждали, что такие высказывания все же имели место. Асанья произнес 7 июня в Валенсии речь, в которой тепло отозвался об армии. Там же он заявил о своей решимости «раздавить» власть коррумпированных местных князьков, подмявших под себя политическую жизнь в провинциях, как он прежде ликвидировал «другие, не менее опасные для республики вещи». Но эту фразу исказили до неузнаваемости[310]. Распространился возмутивший «африканцев» слух, будто Асанья пользуется услугами советников из числа республиканских офицеров, которых в правых кругах называли «черным кабинетом». Отмена повышений за боевые заслуги отражала только позицию артиллерийских офицеров. В числе неофициальных военных советников Асаньи были артиллеристы, например, майоры Хуан Эрнандес Саравиа и Артуро Менеґндес (Meneґndez) Лопес, но в основном группа советников состояла из тех членов «хунт обороны», которые принимали участие в движении против диктатуры и монархии. Франко к таким офицерам относился с презрением. В офицерском корпусе болезненно реагировали и на то, что Асанья, вместо того чтобы полагаться на умудренных опытом генералов, пользуется советами относительно молодых людей[311].

Однако Эрнандес Саравиа жаловался в разговоре со своим товарищем как раз на то, что Асанья слишком горд, чтобы прислушиваться к чьим-либо советам. Более того, он не только не собирался преследовать офицеров-монархистов, но, кажется, и привечал многих из них, например Санхурхо или генерала-монархиста Энрике Руиса Форнельса, которого взял в заместители. Некоторые офицеры левого толка даже вышли в отставку, недовольные заигрыванием Асаньи со старой гвардией. А случаев, когда Асанья прибегал к языку угроз или оскорблений в отношении армии и ее представителей, никто назвать не мог. Хотя Асанья был тверд в проведении своей политики, но на публике он всегда говорил об армии сдержанно и уважительно[312].

Хорошо известно, что Франко мало интересовался текущей политикой. Его повседневные дела в академии не оставляли ему на это времени. И тем не менее вскоре ему пришлось начать задумываться о происходящих переменах. Консервативные газеты, которые он читал – «А-бэ-эс», «Эґпока», «Корреспонденсиа милитар», – возлагали на новую администрацию ответственность за экономические трудности Испании, насилие толпы, неуважение к армии, антиклерикальные настроения. Статьи, которые он читал в «Антант интернасьональ», рисовали республиканский режим как троянского коня коммунизма и франкмасонства, готовых напустить орды безбожников из Москвы на Испанию и уничтожить ее великие традиции[313]. Реформы Асаньи ломали сложившиеся в армии традиции и представления и не могли не вызывать, мягко говоря, ностальгии по монархии. Не могли не задеть Франко и сообщения о поджогах церквей, имевших место 11 мая в Мадриде, Малаге, Севилье, Кадисе и Аликанте. Нападения на церкви были организованы анархистами, считавшими, что Церковь является средоточием самых реакционных сил Испании. Франко, по-видимому, не знал, что для поджогов использовался авиационный бензин, который достал на аэродроме Куатро-Вьентос его брат Рамон. Но он, конечно, не мог не знать о заявлении своего брата, которое было опубликовано: «Я с радостью смотрел на эту великолепную иллюминацию как на самовыражение народа, стремящегося избавиться от клерикального обскурантизма»[314]. В своих записках – черновом проекте мемуаров, – которые он подготовил спустя тридцать лет после происшедших событий, Франко писал о поджогах церквей как о явлении, показавшем, что представляет из себя республика[315]. В основе этой позиции не только его глубокая религиозность, но и чувство солидарности, которое объединяло армию и Церковь как жертв преследования со стороны республики.

Но из всего, произошедшего после 14 апреля, самое большое недовольство Франко вызвал приказ Асаньи от 30 июня 1931 года о расформировании академии в Сарагосе. Сообщение об этом застигло его на маневрах в Пиренеях. В первый момент Франко не поверил этому сообщению. Когда же оно подтвердилось, он почувствовал себя выбитым из седла. Он решил никогда не прощать Асанье и его так называемому «черному кабинету», что они лишили его этой работы. Он и другие «африканцы» и прежде чувствовали, что академия обречена, поскольку своим появлением обязана Примо де Ривере. Франко был также убежден, что «черный кабинет» настроен против него из зависти к его стремительной карьере.

На самом деле Асанья, принимая решение, учитывал слабый уровень преподавания в академии, а также высокие расходы на ее содержание, тем более что перед министром стояла задача сократить военные расходы. Франко с трудом сдерживал ярость[316]. Он написал Санхурхо в надежде, что тот походатайствует перед Асаньей. Санхурхо ответил, что Франко должен смириться с закрытием академии. Несколько недель спустя Санхурхо доложил Асанье, что Франко оказался в положении ребенка, у которого отняли игрушку[317].

Недовольство прорвалось наружу в прощальной речи Франко, с которой он выступил на плацу академии 14 июля 1931 года. Он начал со слов сожаления, что, мол, не будет больше клятвы на знамени (jura de bandera), потому что светская республика ее упразднила. Затем он остановился на успехах, достигнутых академией под его руководством, включая искоренение порока, потом долго говорил о верности и долге курсантов перед родиной и армией. Далее он так сказал о воинской дисциплине: «Она проявляет свою подлинную ценность, когда разум требует прямо противоположного приказу, когда сердце рвется бунтовать, когда самоуправство и ошибки идут об руку с действиями командования». Хотя сказано несколько туманно, но в этих словах виден камень, брошенный в тех, кто не побрезговал подачками от республики в оплату своей неверности монархии. Он косвенно упрекнул офицеров-республиканцев, занявших ключевые посты в военном министерстве Асаньи, в «отвратительном примере безнравственности и несправедливости». Закончил он свою речь восклицанием «Да здравствует Испания!»[318]. Через тридцать с лишним лет он скажет: «Я ни разу не провозглашал – «Да здравствует республика!»[319]

Закончив речь, он вернулся в свой кабинет, чтобы потом, в ответ на неистовые аплодисменты собравшихся, несколько раз появиться на балконе. Прощаясь с Паконом, который был инструктором по тактике и вооружениям, а также его адъютантом, будущий каудильо плакал. Потом он упаковал вещи и направился в Ла-Пинелью, загородный дом своей жены под Овьедо[320].

Речь Франко была опубликована как последний его приказ по академии и через пару дней попала на стол к Асанье. Два дня спустя Асанья сделал такую запись в своем дневнике: «Обращение генерала Франко к курсантам Генеральной академии по случаю окончания курса. Полная оппозиция правительству, скрытые атаки на командование. Основание для немедленного увольнения, если бы он сегодня не расставался со своим постом». И Асанья ограничился замечанием (reprensioґn) в адрес Франко, занесенным в его личное дело[321].

Можно себе представить возмущение Франко, ревностно заботившегося о чистоте своего послужного списка, когда 23 июля он узнал о замечании. И все-таки опасения за свою дальнейшую карьеру заставили его проглотить обиду и подготовить на другой день эмоциональный, но не слишком убедительный документ в свою защиту в виде письма на имя начальника штаба 5-й дивизии, под чьей территориальной юрисдикцией находилась академия.

В нем содержалась просьба передать военному министру «мое уважение и сожаление в связи с неверной интерпретацией высказанных в моей речи мыслей. Там я просто попытался раскрыть сущность воинской службы и изложил самые чистые принципы, бывшие нормой во все время моей военной карьеры. Мне очень жаль, что мои слова были восприняты как намек на мое прохладное или сдержанное отношение к исполнению долга, которому я неизменно следовал без чуждой моему характеру официозности, перед режимом, провозглашенным в стране, чей флаг, поднятый над плацем академии, осенял военное торжество и чей гимн, выслушанный всеми стоя, завершил церемонию выпуска курса»[322].

Асанью аргументы Франко ни в чем не убедили, он не воспринял обязательные подъем республиканского флага и исполнение нового национального гимна чем-то особенным для состоявшейся процедуры. Он, похоже, считал, что с бывшего любимчика монархии надо несколько сбить спесь. Это письмо и личная встреча с бывшим начальником академии в августе убедили его, что Франко слишком амбициозен, чтобы можно было легко склонить его к сотрудничеству. В этих рассуждениях Асанья, пожалуй, был прав. Он только переоценил трудность, с которой можно было перетянуть Франко на свою сторону. Если бы Асанья оказал Франко то же повышенное внимание, к которому тот привык при монархии, то Франко вполне мог бы оказаться и любимцем республики. Как бы там ни было, но Асанья в отношении Франко вел себя весьма сдержанно, хотя считал, что проявляет великодушие и даже щедрость. Лишившись академии, Франко оставался без должности около восьми месяцев, и это время он полностью посвятил чтению антикоммунистической и антимасонской литературы. Но он получал только восемьдесят процентов от прежнего жалованья, собственным состоянием он не располагал, жил в доме жены, а служебная перспектива была весьма туманной. Естественно, в нем копилась злость на республиканский режим. А донья Кармен только подливала масла в огонь[323].

За лето 1931 года у многих армейских офицеров накопилось раздражение и на проводимые военные реформы, и на продолжающуюся в стране, как они считали, анархию: Севилья и Барселона были охвачены забастовками, организованными анархо-синдикалистской Национальной конфедерацией труда[324]. Учитывая недовольство офицерства реформами Асаньи и вожделенную мечту монархистов о лидерах-преторианцах, способных свергнуть республику, слухи о возможности военного заговора нельзя было назвать необоснованными. Чаще других повторялись имена генералов Эмилио Барреры и Луиса Оргаса, и в середине июня оба были подвергнуты кратковременному домашнему аресту. В сентябре на основе новых свидетельств заговорщической деятельности Оргас будет сослан на Канарские острова. Информация, получаемая Асаньей, убеждала его, что Франко поддерживал Оргаса и был, пожалуй, даже более опасным[325]. Асанья был уверен, что зреет нечто похожее на заговор. В сообщениях о контактах между друзьями Франко – полковником Хосе Энрике Варелой и могущественным боссом Кадиса твердым сторонником монархии Рамоґном де Каррансой (Carranza) – упоминались имена Франко и Оргаса. Военный министр записал в своем дневнике: «Франко – единственный, кого следует опасаться». Это была высокая оценка деловых качеств Франко. Асанья дал указание, чтобы за Франко был установлен надзор. В середине августа, когда Франко приезжал в Мадрид, директор управления безопасности Анхель Галарса выделил для слежки за ним трех сотрудников[326].

Двадцатого августа, во время пребывания Франко в Мадриде, он посетил военное министерство и встретился с заместителем министра, который напомнил Франко о необходимости нанести визит министру. На другой день Франко пришел в министерство. На личной встрече Асанья выговорил ему за прощальную речь в Сарагосской академии. Внешне Франко спокойно выслушал замечания, но Асанью это безразличие не обмануло. Он потом записал в дневнике, что Франко «старается казаться искренним, но все это сплошное лицемерие». Асанья предостерег Франко несколько свысока, что друзья и поклонники могут завести его слишком далеко. Франко возразил и заявил о своей лояльности, хотя и признал, что враги республики из лагеря монархистов хотят видеть его на своей стороне. Заодно он воспользовался случаем проинформировать министра, что считает закрытие академии серьезной ошибкой. Когда Асанья намекнул Франко, что собирается прибегнуть к его услугам, молодой генерал заметил с ироничной улыбкой: «И чтобы прибегнуть к моим услугам, за мной установили слежку на полицейском автомобиле! Нужно понимать, что я никуда не хожу». Асанья смутился и велел прекратить слежку[327].

Двуличный Франко, каким он выглядит в воспоминаниях Асаньи, полностью соответствует тому, каким он видится в документе, написанном им в защиту своей речи при закрытии академии[328]. Асанья еще проявил снисходительность к Франко, уверенный, что сможет приручить его[329]. Похоже, он просчитался, решив, что Франко можно манипулировать, как его братом, к которому Асанья, хорошо знавший Рамона, испытывал неприязнь и презрение.

В начале мая Франко отказали в разрешении защищать Беренгера в трибунале. Но Высший совет армии (Consejo Supremo del Ejeґrcito) вскоре отменил ордер на арест Беренгера, а Молу 3 июля постановил освободить Верховный трибунал (Tribunal Supremo). Тем не менее «дело об ответственности» продолжало оставаться предметом глубоких раздоров, и умеренные члены правительства, включая Асанью, хотели бы похоронить его. После ожесточенных дебатов 26 августа кортесы поручили «Комитету по ответственности» разобраться с политическими и административными нарушениями в Марокко, репрессиями в Каталонии в период с 1919-го по 1923 год, военным переворотом 1923 года, диктатурами Примо де Риверы и Беренгера и трибуналом над мятежниками из Хаки[330]. К возмущению Асаньи, который справедливо считал, что деятельность комитета наносит ущерб республике, несколько престарелых генералов из правительства Примо де Риверы в начале сентября оказались под арестом[331].

Враждебность части офицеров и сомнения многих из них по поводу правильности курса, взятого республикой, усилились в ходе обсуждения проекта новой конституции, проводившегося с середины августа до конца года. Статьи светского характера, особенно те, что были направлены на ослабление влияния Церкви на образование, вызвали истерическую реакцию на страницах правой прессы. Решимость республиканцев и социалистов, составлявших большинство в парламенте, провести эти статьи в жизнь привела к отставке двух видных членов кабинета. Это были консервативный премьер-министр Нисето Алкала Самора и министр внутренних дел Мигель Маура Гамасо. Асанья стал премьер-министром, оставаясь военным министром. Пресса правых подняла крик, что этим «само существование Испании поставлено под угрозу»[332].

Сообщения правой прессы об анархии в стране и апокалиптические предсказания о возможных последствиях реализации конституционных положений, а также неукротимая решимость левых республиканцев довести до конца «дело об ответственности» нагнетали напряженность в среде армейских офицеров. По мнению большинства из них, одни генералы, обвиняемые в мятеже, на самом деле в 1923 году лишь пытались остановить сползание страны к анархии, тогда как другие – Беренгер и Фернандес де Эредиа – были привлечены к суду именно за подавление мятежа в Хаке. О бывшем командующем Арагонским военным округом Фернандесе де Эредиа говорили как о человеке, поставившем подпись под смертными приговорами. Плакаты, книги и даже пьеса Рафаэля Альберти «Фермин Галан» воспевали «мучеников республики». Рамон Франко посвятил свою книгу «Мадрид под бомбами» (Madrid bajo las bombas) «мученикам свободы капитанам Галану и Гарсиа Эрнандесу, убитым в воскресенье 14 декабря 1930 года испанской реакцией, воплощенной в монархии Альфонса XIII и его правительстве под руководством генерала Дамасо Беренгера». Офицерский корпус, за исключением самых убежденных республиканцев, проявлял недовольство тем, что из Галана и Гарсиа Эрнандеса делают святых. Франко особенно возмущал тот факт, что в республике действуют двойные стандарты: с одной стороны, собираются пересматривать повышения офицеров, произведенные в 20-х годах, а с другой – насаждают неприкрытый фаворитизм по отношению к тем, кто помогал ее становлению. По иронии судьбы Рамон Франко оказался на посту генерального директора службы аэронавтики. Но брат Франко злоупотребил своей должностью и принял участие в заговоре анархистов против республики. Своего поста он лишился, а от тюрьмы его спасло только избрание депутатом парламента от Барселоны, а также поддержка коллег-масонов[333].

Когда «Комитет по ответственности» начал собирать показания для предстоящего суда над организаторами расправ над мятежниками из Хаки, Франко предстал перед ним 17 декабря 1931 года в качестве свидетеля. Ответы его были сухи и относились сугубо к существу дела. Он напомнил, что военно-процессуальный кодекс позволяет привести смертный приговор в исполнение сразу после судебного разбирательства без предварительного одобрения со стороны гражданских властей. Однако, когда его спросили, не хочет ли он что-либо добавить к этому заявлению, он стал решительно защищать военную юстицию как «юридическую и военную необходимость, поскольку преступления, военные по своей сути и совершенные военнослужащими, должны рассматриваться персоналом, специально подготовленным в военном отношении для этой миссии». А так как члены Комитета не имеют военного опыта, то они некомпетентны решать, что происходило в военном трибунале по делу о мятеже в Хаке.

Когда заседание продолжилось на другой день, Франко опроверг излюбленное утверждение республиканцев, заявив, что Галан и Гарсиа Эрнандес совершили воинское преступление. Поставив под сомнение посылку Комитета, что они подняли политическое восстание против незаконного режима, Франко заявил: «Обязавшись свято хранить оружие Нации и жизни граждан, в любое время и в любой ситуации преступно нам, людям, облаченным в военную форму, поднимать это оружие против Нации или против Государства, вручившего его нам. Армейская дисциплина, само существование армии и здоровье государства возлагают на нас, военных, горькую обязанность применять закон по всей его строгости»[334]. Хотя и обставленное оговорками об уважении к парламенту, заявление указывало на то, что Франко рассматривает защиту армией монархии в декабре 1930 года легитимной. Эта точка зрения шла вразрез с мнением тех, кто находился у власти в республике. Из заявления можно догадаться и о его отношении к канонизации мятежников из Хаки. Однако своими упоминаниями о подчинении республике Франко повторяет суть своего приказа по академии от 15 апреля в прощальной речи. Это можно трактовать как еще одно свидетельство того, что он, в противоположность горячим головам вроде Оргаса, был далек от выражения своего недовольства в форме активного противостояния властям. Что касается Беренгера и Фернандеса де Эредиа, то после долгого разбирательства Верховный трибунал в 1935 году признал обоих невиновными[335].

Заявления Франко о дисциплинированной лояльности не имели ничего общего с восторженной приверженностью режиму, которая могла бы вызвать к нему расположение властей. После того как была закрыта академия, поставлены под сомнение его повышения по службе и произошли волнения среди рабочих, получившие широкий отклик в правой прессе, Франко вряд ли мог относиться к республике иначе, как с подозрением и враждебностью. И неудивительно, что ему пришлось долго ждать, пока он получил новое назначение. Но зато это стало свидетельством его высоких профессиональных качеств и признания их Асаньей. Пятого февраля 1932 года его назначили командующим 15-й Галисийской пехотной бригадой (XV Brigada de Infanterнa Galicia) со штабом в Ла-Корунье, куда он и прибыл в конце месяца. Местная газета приветствовала его приезд под шапкой «Предводитель Легиона» и воздала хвалу не только его смелости и военному мастерству, но и «высоким достоинствам истинно благородного рыцаря». Франко снова взял Пакона в адъютанты. Он был рад оказаться в Ла-Корунье, рядом с матерью, которую навещал каждый выходной[336].

Уверенность Асаньи, что Франко теперь у него в долгу, основана на том, что назначение Франко спасло его от увольнения в запас по мартовскому декрету 1932 года, согласно которому все офицеры, не получившие должности свыше полугода, автоматически отправлялись в отставку. Для Франко этот срок должен был закончиться всего через несколько дней, и месяцы ожидания, конечно, стоили ему немалых нервов. Асанья намеренно держал Франко в подвешенном состоянии в назидание за прощальную речь в академии; ему также очень хотелось сбить спесь с этого солдата, любимчика монархии[337]. Предоставив Франко должность в Ла-Корунье, Асанья, кажется, посчитал, что Франко сделал для себя выводы из полученного урока и его можно теперь использовать для укрепления нового режима. Зная хорошо Рамона Франко, Асанья, видно, судил о старшем брате по младшему. Если это действительно было так, то он недооценивал степень обиды Франко. Вместо того чтобы проникнуться благодарностью к военному министру, на что рассчитывал Асанья, Франко затаил на него злобу на всю жизнь.

Следующая их встреча состоялась через семь месяцев, а за это время произошел серьезный кризис в отношениях между гражданскими и военными. Кризис принял форму бунта военных и разразился в августе 1932 года, но его истоки брали начало в событиях конца 1931 года. Тогда во время всеобщей забастовки сельскохозяйственных рабочих области Эстремадура ее мирное течение было нарушено кровопролитием в результате действий гражданской гвардии. Инцидент произошел в городке Кастильбланко, который располагался в сердце засушливой местности, известной под названием Эстремадурской Сибири (Siberia extremeсa). Почти весь этот регион был поражен массовой безработицей. Накануне Нового года, 30-го и 31 декабря, рабочие Кастильбланко вышли на мирные демонстрации. Когда они уже собрались расходиться по домам, перепуганный алкальд велел четырем местным гражданским гвардейцам разогнать толпу. Произошла потасовка, гвардейцы открыли огонь, убив одного и ранив двух человек. В ответ демонстранты набросились на четверых гвардейцев с камнями и ножами. Все были убиты[338]. В правой прессе поднялась волна обвинений в адрес правительства республиканцев и социалистов, возглавляемого Асаньей, в том, что оно натравило рабочих на гражданскую гвардию. Командующий гражданской гвардией Санхурхо совершил поездку в Кастильбланко и возложил ответственность за вспышку насилия на крайне левую депутатку от провинции Бадахос Маргариту Нелкен. Проведя весьма примечательную параллель между рабочими и марокканцами, он заявил, что даже в Монте-Арруит он не видал таких зверств. Он также потребовал оправдания действий гражданской гвардии[339]. Эти события еще более укрепили убеждения военных, что республика олицетворяет беспорядок и анархию. Никакая другая проблема так ясно не указывала на социальную пропасть, которая разделила Испанию. Правые на все лады восхваляли гражданскую гвардию, считая ее хранительницей общественного порядка, левые же считали ее жестокой и безответственной оккупационной армией, стоящей на службе у правых.

Не успела страна пережить ужас Кастильбланко, как случилась еще одна трагедия. В городке Арнедо провинции Логроньо в северной Кастилии было уволено несколько рабочих местной обувной фабрики за членство во Всеобщем союзе трудящихся, профсоюзной организации социалистической направленности. Во время митинга протеста гражданская гвардия без видимой причины открыла огонь, убив четырех женщин, ребенка и одного рабочего, а также ранив тридцать человек, из которых несколько человек позже умерли. В свете высказываний генерала Санхурхо после событий в Кастильбланко трудно было рассматривать инцидент иначе, как акт мести[340]. Асанья с неохотой подчинился давлению со стороны левой прессы и депутатов левого крыла кортесов и снял Санхурхо с поста командующего гражданской гвардией, переведя его на менее важную должность начальника карабинеров, или погранично-таможенной полиции[341]. Пятого февраля 1932 года среди назначений, в соответствии с одним из которых Франко направился в Галисию, был утвержден на пост главы гражданской гвардии генерал Мигель Кабанельяс[342].

Санхурхо гордился своей должностью командира гражданской гвардии и не хотел ее терять. Воспользовавшись кампанией, поднятой против него левыми, правая печать и сам он представили его смещение как возмутительную акцию и очередную уступку анархии. Многие консерваторы рассматривали Санхурхо в качестве возможного спасителя Испании и внушали ему идею встать во главе сил, готовых свергнуть республику. События в Кастильбланко и Арнедо в глазах крайне правых смыли с Санхурхо прошлый грех – отказ поддержать монархию в 1931 году. Теперь он представлялся наиболее вероятным гарантом закона и порядка, что на языке правых звучало как защита «нетленной сущности Испании». В 1932 году, когда через кортесы с большим трудом прошли законы об аграрной реформе и автономном статусе Каталонии, правые впали в ярость, увидев в законах покушение на право частной собственности и на единство нации. По всей Испании офицеры подписывали петиции в защиту Санхурхо. Но подписи Франко там не было. Санхурхо старательно подталкивали к совершению государственного переворота, и он начал подготовку заговора против республики.

Генерал Эмилио Баррера в феврале сообщил итальянскому послу Эрколе Дурини ди Монцо, что движение «против большевизма и за восстановление порядка» может рассчитывать на широкую поддержку военных, в том числе генералов Годеда и Санхурхо[343]. Леррус, который решительно выступал за уход с арены правительства левой коалиции – республиканцев и социалистов – во главе с Асаньей, поддерживал контакт с Санхурхо. Оба они были против участия социалистов в правительстве, и в их переговорах присутствовала тема переворота[344]. Любой заговор военных значительно выиграл бы, прими в нем участие Франко. Тот, однако, по своей природной осторожности, держался подальше от неподготовленных и сомнительных затей с заговорами. Санхурхо он не доверял и не видел причин рисковать всем и вся, если мог спокойно заниматься своей любимой работой и в рамках республики.

Франко очень не хотелось терять вновь обретенный комфорт. Хотя он и доказал, что может переносить любые физические лишения и работать в самых тяжелых условиях, но, если представлялась возможность, он не упускал случая пользоваться бытовыми удобствами. В период времени между Марокко и руководством Сарагосской академией у Франко была легкая служба, и он вовсе не пренебрегал светской жизнью. Теперь, в Ла-Корунье, он стал, по существу, военным губернатором, жил с шиком, в большом доме с прислугой в белых перчатках. В то время Ла-Корунья была красивым и спокойным городом, совсем не тем суматошным и безликим, каким она станет потом, в годы его диктатуры. Его обязанности оставляли ему достаточно времени для частых посещений местного яхт-клуба (Club Nautico) где он наконец смог хоть отчасти утолить детскую любовь к морским путешествиям. Именно там он встретился с Максимо Родригесом Боррелем, который после Гражданской войны станет его постоянным компаньоном по рыбалке и охоте. Макс Боррель был одним из очень немногих «штатских» друзей Франко и оставался им до своей кончины[345].

Хотя Франко и не хотел рисковать, принимая участие в сомнительных действиях Санхурхо, это вовсе не означало, что он был в восторге от политической ситуации в стране. Однако он был более осторожен, чем другие генералы, и не дал вовлечь себя в попытку переворота 10 августа 1932 года. Тем не менее он так долго был вместе с Санхурхо в Африке, что можно предполагать: он знал о готовящемся перевороте. Тринадцатого июля Санхурхо побывал в Ла-Корунье, проверяя части местных карабинеров, и обедал у Франко. По сведениям Пакона, Франко сказал Санхурхо, что не собирается участвовать ни в каких переворотах[346]. Один из заговорщиков, монархист Педро Сайнс Родригес, организовал еще одну, конспиративную встречу Франко и Санхурхо в пригородном мадридском ресторанчике. Франко выразил серьезные сомнения в успехе переворота и сказал, что он пока не решил, как поступит, хотя пообещал Санхурхо, что в любом случае не примет участия в действиях против Санхурхо на стороне правительства[347].

Позиция Франко выглядела слишком расплывчатой, чтобы Санхурхо мог рассчитывать на его поддержку. По сведениям майора Хуана Антонио Ансальдо, авиатора, восторженного монархиста, заговорщика и верного приверженца Санхурхо, «участие Франко в перевороте 10 августа не вызывало сомнений», но «перед самым его началом Франко открыто отказался от всех обязательств и посоветовал некоторым офицерам последовать его примеру»[348]. Пожалуй, это слишком – полагать, что вначале Франко поддерживал заговор Санхурхо, а потом передумал. Просто свойственная Франко манера выражаться двусмысленно вполне могла привести Санхурхо и его коллег-заговорщиков к мысли, что участие Франко было делом само собой разумеющимся. Колебания его позиции – в ожидании, пока все прояснится, – вполне позволяют сделать такой вывод. Точно можно сказать одно: Франко ничего не докладывал своему руководству о подготовке заговора.

Последовавший отказ Франко участвовать в заговоре основывался прежде всего на его убеждении, что заговор подготовлен плохо, – об этом Франко говорил политическому деятелю правого толка Хосе Мариа Хилю Роблесу на обеде в доме их общего друга маркиза де ла Вега де Ансо[349]. Франко опасался, что провал путча «откроет ворота коммунизму»[350]. К тому же он с подозрением относился к связям Санхурхо с Леррусом. О причастности последнего к подготовке переворота можно судить по его речи в Сарагосе 10 июля 1932 года. Ставя себя в один ряд с заговорщиками, Леррус подталкивает правительство к более консервативному курсу, намекая на возможное военное вмешательство, если правительство не последует этому совету. Как всегда весьма циничный и угодничающий перед армией, Леррус заявил, что, приди он к власти, он снова открыл бы академию и поставил Франко ее начальником[351].

В конце июля Франко съездил в Мадрид – «выбирать лошадь»[352]. К его неудовольствию, поползли слухи, что Франко решил присоединиться к заговору. Когда его спрашивали – а это случалось нередко, – собирается ли он участвовать в перевороте, Франко отвечал, что, по его мнению, еще не пришло время для восстания, но он уважает мнение тех, кто считает иначе. Но его крайне огорчило, что некоторые высшие офицеры открыто говорят, будто Франко на их стороне. И Франко предупреждал таких, что, если они будут продолжать «распространять эту клевету», то он «предпримет энергичные меры». Как-то случайно он встретил Санхурхо, Годеда, Варелу и Миляна Астрая в военном министерстве. Варела спросил от имени Санхурхо, что тот хотел бы услышать мнение Франко о перевороте. Санхурхо сначала отрицал сказанное Варелой, но потом согласился встретиться с Франко в присутствии Варелы. За обеденным столом Франко в категоричной форме заявил им, чтобы они не рассчитывали ни на какое его участие в военном мятеже. Весьма прозрачно напомнив Санхурхо его поведение в апреле 1931 года, Франко обосновал свое нежелание присоединиться к заговору тем, что республика образовалась после того, как военные отказались выступить на защиту монархии, а посему теперь нечего втягивать армию, чтобы с ее помощью поправить дела[353]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Puig – это почти нарицательное для каталонца имя, по-каталонски звучит как «Пуч». (Примеч. перев.)

Вернуться

2

Оригинал книги появился в 1993 году, и за истекшие годы некоторые из упомянутых в этом разделе лиц скончались. Мы приводим раздел в том виде, в каком он дан у автора. (Примеч. перев.)

Вернуться

3

К а у д и л ь о – вождь (исп.). (Примеч. перев.)

Вернуться

4

Carlos Fernбndez, El general Franco (Barcelona, 1983), pp. 311-20.

Вернуться

5

Rogelio Baуn, La cara humana de un Caudillo (Madrid, 1975), p. 91.

Вернуться

6

Amando de Miguel, Franco, Franco, Franco (Madrid, 1976), p. 117.

Вернуться

7

Almirante Carrero Blanco, Discursos y escritos 1943–1973 (Madrid, 1974), p. 32.

Вернуться

8

Enrique Gonzбlez Duro, Franco: una biografнa psicolуgica (Madrid, 1992), pp. 265-6.

Вернуться

9

Testimony of P. Bulart, Marнa Mйrida, Testigos de Franco: retablo нntimo de una dictadura (Barcelona, 1977), p. 36.

Вернуться

10

Jaime de Andrade, Raza anecdotario para el guiуn de una pelicula (Madrid, 1942). Более подробные комментарии см. Romбn Gubern, «Raza» (un ensueсo del General Franco) (Madrid, 1977).

Вернуться

11

Население Испании, наряду с собственно испанцами, включает в себя каталонцев, близких по языку и культуре к французам, галисийцев, имеющих языковую и культурную общность с португальцами, и ни на кого не похожих в языковом отношении басков. (Примеч. перев.)

Вернуться

12

Josй Marнa Peman, Mis encuentros con Franco (Barcelona, 1976), p. 53; свидетельство Pilar Franco Bahamonde, Mйrida, Testigos, p. 92.

Вернуться

13

Juan Antonio Ansaldo, їPara quй. .? (de Alfonso XIII a Juan II) (Buenos Aires, 1951), p. 51.

Вернуться

14

John Whitaker, ‘Prelude to World War: A Witness from Spain’, Foreign Affairs, Vol. 21, No. I, October 1942, p. 116.

Вернуться

15

ASMAE, SFG, b. 38, T.657/320.

Вернуться

16

Pemбn, Mis encuentros, p. 20.

Вернуться

17

Pemбn, Mis encuentros, p. 9.

Вернуться

18

Франсиско – в память о деде со стороны отца, Эрменхильдо – в память о бабке Эрменхильде со стороны отца и в честь крестной матери, Паулино – в честь крестного и Теодуло – поскольку его крестили в праздник святого Теодуло.

Вернуться

19

Существует множество домыслов насчет того, что семейство Франко было еврейским – отчасти из-за его внешности, отчасти потому, что Франко и Баамонде – распространенные в Испании еврейские фамилии.

Вернуться

20

Joseph M. Levinson, ‘Is General Franco a Jew?’ Israel’s Messenger, 3 April 1939; Ramуn Garriga, Ramуn Franco, el hermano maldito (Barcelona, 1978) pp. 20-3; S. F. A. Coles, Franco of Spain (London, 1955), pp. 103-6; Josй Marнa Fontana, Franco: radiografнa del personaje para sus contemporбneos (Barcelona, 1979), pp. 37–40; Sir Robert Hodgson, Spain Resurgent (London, 1953), p. 109.

Вернуться

21

Действительно, после смерти Франко в прессе появились откровения о том, что у Николаса в Маниле была связь с 14-летней девочкой Консепсьон Пуэй, родившей от него, как утверждалось в печати, внебрачного сына по имени Эухенио Франко Пуэй, который дал знать о себе Франсиско Франко в 1950 году.

Вернуться

22

Николас родился 1 июля 1891-го, Пилар – 27 февраля 1895-го, а Рамон – 2 февраля 1896 года.

Вернуться

23

Pilar Franco Bahamonde, Nosotros los Franco (Barcelona, 1980), p. 15; Ramуn Garriga, Nicolбs Franco el hermano brujo (Barcelona, 1980), p. 13; Luis Suбrez Fernбndez, Francisco Franco y su tiempo, 8 vols (Madrid, 1984), I, pp. 57–60.

Вернуться

24

Pilar Jaraiz Franco, Historia de una disidencia (Barcelona, 1981), pp. 17–20; Franco, Nosotros, p. 80; George Hills, Franco: The Man and his Nation (London, 1967), p. 19.

Вернуться

25

Franco, Nosotros, p. 76; Joaquнn Arrarбs, Franco 7aediciуn (Valladolid, 1937) p. 14; Suбrez Fernбndez, Franco, I, p. 66.

Вернуться

26

Pedro Teotonio Pereira, Memуrias 2 vols (Lisbon, 1973), II, p. 63.

Вернуться

27

Franco, Nosotros, pp. 21, 24.

Вернуться

28

Carmen Dнaz, Viuda de Franco, Mi vida con Ramуn Franco (Barcelona, 1981), p. 22; Franco, Nosotros, pp. 26-7, 70; Garriga, Ramуn Franco, pp. 14–15; Garriga, Nicolбs Franco, pp. 14–17.

Вернуться

29

Francisco Salva Miquel & Juan Vicente, Francisco Franco (historia de un espaсol) (Barcelona, 1959), p. 33.

Вернуться

30

ABC, 5 February 1926.

Вернуться

31

Jaraiz Franco, Historia, pp. 25–32; Franco, Nosotros, pp. 20, 25; Mi vida, pp. 22, 60, 94; Guillermo Cabanellas, Cuatro Generales (Barcelona, 1977), 2 vols, I, p. 59.

Вернуться

32

Jaraiz Franco, Historia, pp. 47, 86; Francisco Franco Salgado-Araujo, Mi vida junto a Franco (Barcelona, 1977), p. 14.

Вернуться

33

Federico Grau, ‘Psicopatologнa de un dictador: entrevista a Carlos Castilla del Pino’, El Viejo Topo, Extra No. 1, 1977, pp. 18–22.

Вернуться

34

Он часто сопровождал ее в нелегком пути на пик Доуро к востоку от Эль-Ферроля, где мать благодарила Пресвятую Деву Чаморрскую за исполнение ее молитв о благополучном возвращении сына.

Вернуться

35

Jaraiz Franco, Historia, pp. 37, 59–60; Franco, Nosotros, pp. 27, 72, 74, 233; Vicente Pozuelo, Los 476 ъltimos dнas de Franco (Barcelona, 1980), pp. 87-8; Garriga, Ramуn Franco, pp. 17–20.

Вернуться

36

Pozuelo, Los 476 ъltimos dнs, p. 204.

Вернуться

37

Ricardo de la Cierva, Francisco Franco: biografнa histуrica 6 vols (Barcelona, 1982), I, p. 25.

Вернуться

38

Comandante Franco, Diario de una bandera (Madrid, 1922), p. 21.

Вернуться

39

La Vanguardia Espaсola, 18 July 1941.

Вернуться

40

Jaraiz Franco, Historia, p. 37; Hills, Franco, pp. 24-5.

Вернуться

41

Hills, Franco, p. 29.

Вернуться

42

Franco, Nosotros, p. 18, 24, 70-6; Hills, Franco, p. 29.

Вернуться

43

Franco, Nosotros, pp. 73, 77.

Вернуться

44

Isidre Molas, Lliga Catalana: un estudi de Estasiologia 2 vols (Barcelona, 1972), I, pp. 42-5.

Вернуться

45

Josй Alvarez Junco, El emperador del Paralelo: Lerroux y la demagogia popular (Madrid, 1990), pp. 347-8.

Вернуться

46

Joaquнn Romero Maura, The Spanish Army and Catalonia: The «Cu-Cut! Incident» and the Law of Jurisdictions, 1905–1906 (London, 1976), pp. 13–29; Alvarez Junco, Lerroux, pp. 317-18.

Вернуться

47

«Пако» – уменьшительное от «Франсиско». Домашние прозвища двоюродных братьев обыгрывали разницу в их внешности: «Пакон» – «большой Пако», «Пакито» (Франко) – «маленький Пако».

Вернуться

48

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, pp. 16–17; Suбrez Fernбndez, Franco, I, pp. 76-7; Hills, Franco, pp. 29–30.

Вернуться

49

Baуn, La cara humana, p. 188.

Вернуться

50

Jaraiz Franco, Historia, pp. 53–61, and Franco, Nosotros, pp. 16, 72. Оба автора отрицают, что он крупно играл и сильно пил.

Вернуться

51

Это учебное заведение по статусу соответствует военному училищу. (Примеч. перев.)

Вернуться

52

Franco, ‘Transcript of taped memoirs’, Pozuelo, Los 476 ъltimos dнas, pp. 89–90.

Вернуться

53

Толедо занимает особое место в истории Испании. До 1561 года город был столицей государства, когда в этом качестве его сменил Мадрид. (Примеч. перев.)

Вернуться

54

Andrade, Raza, p. 66.

Вернуться

55

Родригес Диас де Бивар – кастильский дворянин, герой Реконкисты (движения за освобождение Испании от арабского владычества в VII–XV вв.), воспетый под именем Сида в эпосе «Песня о Сиде». (Примеч. перев.)

Вернуться

56

Grau, ‘Psicopatologнa’, pp. 18–22.

Вернуться

57

Franco, ‘transcript of taped memoirs’, Pozuelo, Los ъltimos 476 dнas, pp. 93, 97.

Вернуться

58

De la Cierva, Franco, I, p. 53; Hills, Franco, p. 62.

Вернуться

59

Hills, Franco, p. 62.

Вернуться

60

Suбrez Fernбndez, Franco, I, pp. 97-9; Hills, Franco, p. 63.

Вернуться

61

Высшая воинская награда Испании. (Примеч. перев.)

Вернуться

62

Franco, ‘Transcript of taped memoirs’, Pozuelo, Los 476 ъltimos dнas, p. 100.

Вернуться

63

М е л и л ь я – порт на севере Марокко, остающийся и в настоящее время, наряду с Сеутой, испанским анклавом на территории этой страны. (Примеч. перев.)

Вернуться

64

Angel Ossorio, Mis memorias (Buenos Aires, 1946), pp. 92-6; Joaquнn Romero Maura, «La rosa de fuego» El obrerismo barcelonйs de 1899 a 1909 (Barcelona, 1975) pp. 501-42; Alvarez Junco, Lerroux, pp. 374-9; Joan B. Culla i Clarб, El republicanisme Lerrouxista a Catalunya (1901–1923) (Barcelona, 1986), pp. 205-14; Xavier Cuadrat, Socialismo y anarquismo en Cataluсa (1899–1911): los orнgenes de la CNT (Madrid, 1976), pp. 368–401; Joan Connelly Ullman, The Tragic Week: A Study of Anti-Clericalism in Spain 1875–1912 (Harvard, 1968), pp. 129–297.

Вернуться

65

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, p. 20; Suбrez Fernбndez, Franco, I, p. 92; Franco, ‘Transcript of taped memoirs’, Pozuelo, Los 476 ъltimos dнas, p. 102.

Вернуться

66

Suбrez Fernбndez, Franco, I, p. 97; De la Cierva, Franco, I, p. 55; Hills, Franco, p. 77.

Вернуться

67

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, p. 23.

Вернуться

68

Faustino Moreno Villalba, Franco, hйroe cristiano en la guerra (Madrid, 1985), p. 27.

Вернуться

69

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, p. 26.

Вернуться

70

Arrarбs, Franco, p. 21.

Вернуться

71

Fernando Reinlein Garcнa-Miranda, ‘Del siglo XIX a la guerra civil’, in Colectivo Democracia, Los Ejйrcitos… mбs allб del golpe (Barcelona, 1981), pp. 13–33; Stanley G. Payne, Politics and the Military in Modern Spain (Stanford, 1967), pp. 87-9.

Вернуться

72

Столкновение между подразделениями английской и французской армий под городом Фашода в Судане. (Примеч. перев.)

Вернуться

73

David S. Woolman, Rebels in the Rif: Abd el Krim and the Rif Rebellion (Stanford, 1969), pp. 4–5; J. A. S. Grenville, Lord Salisbury and Foreign Policy: The Close of the Nineteenth Century (London, 1964), pp. 431-3; Richard Shannon, The Crisis of Imperialism 1865–1915 (London, 1974), pp. 342-4.

Вернуться

74

Woolman, Rebels, pp. 8-14.

Вернуться

75

Suбrez Fernбndez, Franco, I, p. 105.

Вернуться

76

‘Declaraciones de S.E. a Manuel Aznar’, 31 December 1938, Palabras del Caudillo 19 Abril 1937 – 31 Diciembre 1938 (Barcelona, 1939) p. 314.

Вернуться

77

В е р х о в н ы й к о м и с с а р – высший представитель метрополии в колонии. (При-меч. перев.)

Вернуться

78

Vicente Gracia & Enrique Salgado, Las cartas de amor de Franco (Barcelona, 1978), pp. 28–97.

Вернуться

79

Arturo Barea, La forja de un rebelde (Buenos Aires, 1951), pp. 295-6,320-1.

Вернуться

80

Georges Rotvand, Franco means Business (London, n.d.), pp. 8–9.

Вернуться

81

Coles, Franco, pp. 26, 123.

Вернуться

82

Arrarбs, Franco, p. 135.

Вернуться

83

Suбrez Fernandez, Franco, I, pp. 111-14; Hills, Franco, pp. 95-6; Franco Salgado-Araujo, Mi vida, p. 30.

Вернуться

84

Arrarбs, Franco, pp. 131-3.

Вернуться

85

Fontana, Franco, pp. 32-3, Garriga, La Seсora, pp. 58-9.

Вернуться

86

Pedro Sainz Rodrнguez, Testimonio y recuerdos (Barcelona, 1978), pp. 334-5.

Вернуться

87

Suбrez Fernбndez, Franco, I, pp. 115, 137-8

Вернуться

88

Потом Франко глубоко сожалел, что ему не удалось получить крест за бой в Эль-Биуце. Через сорок пять лет, вспоминая события того времени, он сказал, что рана пришлась в печень, а не в нижнюю часть живота (что сильно повредило бы ему как мужчине). Франко утверждал, что, несмотря на тяжесть ранения, он героически продолжал с носилок руководить боем. Согласно этим воспоминаниям, Франко лишился награды из-за того, что врач, ухаживавший за ним, сообщил, будто Франко находится на краю смерти, ошибочно полагая, что это увеличит его шансы на получение награды. Однако властные инстанции, по утверждению Франко, пришли к выводу, будто он по состоянию здоровья не сможет больше быть командиром.

Вернуться

89

Arrarбs, Franco, p. 33.

Вернуться

90

Arrarбs, Franco, p. 34.

Вернуться

91

Arturo Barea, The Struggle for the Spanish Soul (London, 1941), p. 23.

Вернуться

92

Interview with Carmen Polo, Estampa, 29 May 1928; Jaraiz Franco, Historia, pp. 37–40; Franco, Nosotros, p. 81.

Вернуться

93

Suбrez Fernбndez, Franco, I, p. 119.

Вернуться

94

Sainz Rodrнguez, Testimonio, p. 323.

Вернуться

95

Ramуn Garriga, La Seсora de El Pardo (Barcelona, 1979), pp. 37-8.

Вернуться

96

‘50 aсos de matrimonio’, La Voz de Asturias, 21 October 1973; Juan Cueto Alas, Guнa secreta de Asturias (Madrid, Editorial Alberak, 1975) pp. 139-40.

Вернуться

97

Adrian Shubert, The Road to Revolution in Spain: The Coal Miners of Asturias 1860–1934 (Urbana, 1987), pp. 46-118; Antonio L. Oliveros, Asturias en el resurgimiento espaсol (apuntes histуricos y biogrбficos (Madrid, 1935), pp. 113-77.

Вернуться

98

Regeneracionismo – движение за возрождение (исп.). (Примеч. перев.)

Вернуться

99

К а с и к – вождь индейского племени. В Испании и Латинской Америке слово используется в переносном значении, тождественном русскому «местный князек». (Примеч. перев.)

Вернуться

100

Carolyn P. Boyd, Praetorian Politics in Liberal Spain (Chapel Hill, 1979), pp. 84-5, 286; Enrique Moradiellos, El Sindicato de los Obreros Mineros Asturianos 1910–1930 (Oviedo, 1986), pp. 58-9; Juan Antonio Lacomba Avellбn, La crisis espaсola de 1917 (Madrid, l970), pp. 269-74. Бургете безуспешно пытался вступить в 1931 г. в Социалистическую партию, Oliveros, Asturias, p. 120. Он вступил в Коммунистическую партию в период Гражданской войны, Suбrez Fernбndez, Franco, I, p. 131

Вернуться

101

Francisco Aguado Sбnchez, La revoluciуn de octubre de 1934 (Madrid, 1972), p. 193; Luis Galinsoga & Francisco Franco-Salgado, Centinela de occidente (Semblanza biogrбfica de Francisco Franco (Barcelona, 1956), pp. 35-6; Brian Crozier, Franco: A Biographical History (London, 1967), p. 50.

Вернуться

102

Discurso ante los mineros en Oviedo, 19 May 1946, Francisco Franco, Textos 1945–1950 (Madrid, 1951), pp. 417-25.

Вернуться

103

Hills, Franco, pp. 104-5. Cf. Galinsoga & Franco Salgado, Centinela, p. 36; Crozier, Franco, p. 51.

Вернуться

104

Manuel Llaneza, Escritos y discursos (Oviedo, 1985), pp. 206-14.

Вернуться

105

Boyd, Praetorian Politics, p. 160.

Вернуться

106

Gabriel Cardona, El poder militar en la Espaсa contemporбnea hasta la guerra civil (Madrid, 1983) pp. 70-1; Boyd, Praetorian Politics, p. 286; Woolman, Rebels, p. 64.

Вернуться

107

Woolman, Rebels, pp. 64-5.

Вернуться

108

Josй Millбn Astray, ‘Prуlogo’, Franco, Diario de una Bandera, p. 7; General Millбn Astray, Franco, el Caudillo (Salamanca, 1939), pp. 9-12.

Вернуться

109

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, p. 42.

Вернуться

110

Estampa, 29 May 1928.

Вернуться

111

Barea, Forja, pp. 315-16; Franco, Diario, pp. 18–19.

Вернуться

112

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, pp. 50-2.

Вернуться

113

Millбn Astray, Franco, p. 16.

Вернуться

114

Barea, Spanish Soul, pp. 29–31.

Вернуться

115

Barea, Forja, pp. 305, 323-5; Franco, Diario, pp. 51–52.

Вернуться

116

Millбn Astray, Franco, pp. 11–12; Franco Salgado-Araujo, Mi vida, p. 46; Hills, Franco, pp. 111-15; Suбrez Fernбndez, Franco, I, pp. 145-9.

Вернуться

117

Очевидно, такое прозвище объясняется тем, что все три слова в испанском начинаются на «м», и наверняка о Франко говорили: «человек без трех «м». (Примеч. перев.)

Вернуться

118

Garriga, La Seсora, p. 40.

Вернуться

119

Josй Martнn Blбzquez, I Helped to Build an Army: Civil War Memoirs of a Spanish Staff Officer (London, 1939), p. 302; Herbert R. Southworth, Antifalange: estudio crнtico de «Falange en la guerra de Espaсa: la Unificaciуn y Hedilla» de Maximiano Garcнa Venero (Paris, 1967), pp. xxi-xxii; Guillermo Cabanellas, La guerra de los mil dнas 2 vols (Buenos Aires, 1973), II, p. 792.

Вернуться

120

Franco, Diario, p. 177.

Вернуться

121

Sainz Rodrнguez, Testimonio, p. 272.

Вернуться

122

Francisco Franco Salgado-Araujo, Mis conversaciones privadas con Franco (Barcelona, 1976), pp. 184-5.

Вернуться

123

Garriga, La Seсora, p. 33; Joan Llarch, Franco: biografнa (Barcelona, 1983), pp. 158-9.

Вернуться

124

Barea, La forja, pp. 408-9.

Вернуться

125

Woolman, Rebels, pp. 83-8.

Вернуться

126

Мы оставляем в тексте слово «колонна» в непривычном для русского языка значении «воинское формирование», «часть», а не в значении «форма построения», поскольку со времен Гражданской войны в Испании такая трактовка прочно вошла в обиход. (Примеч. перев.)

Вернуться

127

Franco, Diario, pp. 99-103.

Вернуться

128

Woolman, Rebels, pp. 90-5.

Вернуться

129

Franco, Diario, pp. 109-13.

Вернуться

130

Franco, Diario, pp. 118-21.

Вернуться

131

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, p. 49.

Вернуться

132

‘El «As» de la Legiуn’, ABC, 22 February 1922; Franco, Diario, pp. 145-51.

Вернуться

133

Franco, Diario, pp. 280-5.

Вернуться

134

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, pp. 52-3; Franco, Diario, pp. 155-9.

Вернуться

135

Сравните с противоположными суждениями в Franco, Diario, pp. 177, 199–200.

Вернуться

136

Franco, Diario, p. 228.

Вернуться

137

Franco, Diario, pp. 243-50.

Вернуться

138

El Correo Gallego, 20 April 1922.

Вернуться

139

Sainz Rodrнguez, Testimonio, p. 323.

Вернуться

140

El Correo Gallego, 10 October 1921.

Вернуться

141

El Carbayуn, 23 February 1922.

Вернуться

142

‘El «As» de la Legiуn’, ABC, 22 February 1921.

Вернуться

143

Suбrez Fernбndez, Franco, I, pp. 162-3; Hills, Franco, p. 130.

Вернуться

144

Vicente Blasco Ibбсez, Alfonso XIII Unmasked (London, 1925), pp. 78–83.

Вернуться

145

Dictamen de la Minorнa Socialista, El desastre de Melilla: dictamen formulado por Indalecio Prieto como miembro de la Comisiуn designada por el Congreso de los Diputados para entender en el expediente Picasso (Madrid, 1922), p. 31

Вернуться

146

Woolman, Rebels, pp. 106-8; Barea, Fotja, pp. 413-21.

Вернуться

147

Suбrez Fernбndez, Franco, I, pp. 161-3.

Вернуться

148

Очерк с элементами домысла Феррагута называется «Воспоминания легионера» (Memorias de un legionario), и стали поговаривать о его авторстве «Дневника одного батальона», хотя в упомянутом очерке ясно давалось понять, что это была первая встреча Франко с Феррагутом.

Вернуться

149

Nuevo Mundo, 26 January 1923; Stanley G. Payne, The Franco Regime 1936–1975 (Madison, 1987), p. 72.

Вернуться

150

Woolman, Rebels, pp. 113-14.

Вернуться

151

Garriga, La Seсora, p. 44.

Вернуться

152

La Voz de Asturias, 10 June 1923.

Вернуться

153

La Voz de Asturias, 10 June 1923.

Вернуться

154

Niceto Alcalб Zamora, Memorias (Barcelona, 1977), p. 116.

Вернуться

155

De la Cierva, Franco, I, pp. 214-15.

Вернуться

156

Marнa Teresa Gonzбlez Calbet, La dictadura de Primo de Rivera: el Directorio militar (Madrid, 1987) pp. 55–63.

Вернуться

157

Javier Tusell, Radiografнa de un golpe de Estado: el ascenso al Poder del General Primo de Rivera (Madrid, 1987), pp. 110-12.

Вернуться

158

Josй Luis Gуrnez Navarro, El rйgimen de Primo de Rivera: reyes, dictaduras y dictadores (Madrid, 1991) pp. 126-9; Gonzбlez Calbet, La Dictadura, pp. 81–94.

Вернуться

159

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, p. 66; Barea, Forja, pp. 449, 459-61.

Вернуться

160

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, pp. 64-6; De la Cierva, Franco, I, pp. 207-9, 223; Hills, Franco, p. 132.

Вернуться

161

El Carbayуn, 23 October; ABC, 23, 25 October 1923; Regiуn, 23 October 1923; La Voz de Asturias, 24 October 1923, 21 October 1973.

Вернуться

162

Jaraiz Franco, Historia, pp. 40-2.

Вернуться

163

Позже, особенно когда Франко пришел к власти, их отношения казались скорее чопорными, чем теплыми. Пакон говорил, что Франко в присутствии доньи Кармен казался скованным и заторможенным.

Вернуться

164

Estampa, 29 May 1928; Franco, Nosotros, p. 81.

Вернуться

165

El Carbayуn, 23 October 1923.

Вернуться

166

El Carbayуn, 23 October 1923.

Вернуться

167

Asturias, 15 November 1923.

Вернуться

168

Mundo Grбfico, 31 October 1923.

Вернуться

169

Suбrez Fernбndez, Franco, I, p. 170.

Вернуться

170

Franco Salgado-Araujo, Mis conversaciones, pp. 62-3, 377-8; Hills, Franco, pp. 133-5.

Вернуться

171

Payne, Politics and the Military, p. 209.

Вернуться

172

Franco, Diario, p. 278.

Вернуться

173

Видно, как со временем биографы Франко делают его роль все заметнее: Arrarбs (1937), Franco, pp. 113-14; Galinsoga & Franco Salgado (1956), Centinela, pp. 89–91; Crozier (1967), Franco, p. 83; Hills (1967), Franco, p. 135. Cf. Woolman, Rebels, p. 187.

Вернуться

174

Teniente Coronel Franco, ‘Pasividad e inacciуn’, Revista de Tropas Coloniales, April 1924, воспроизведено в Revista de Historia Militar Aсo XX, No. 40, 1976, pp. 166-7.

Вернуться

175

Suбrez Fernбndez, Franco, I. p. 171.

Вернуться

176

Военная Пасха (исп.). (Примеч. перев.)

Вернуться

177

Suбrez Fernбndez, Franco, I, p. 172.

Вернуться

178

De la Cierva, Franco, I, pp. 236-7.

Вернуться

179

Barea, Forja, pp. 472-3; Payne, Politics and the Military, p. 211.

Вернуться

180

От испанского слова «macho» – самец. Слова с этим корнем часто используются в испаноязычных странах для подчеркивания мужских достоинств. (Примеч. перев.)

Вернуться

181

Josй Calvo Sotelo, Mis servicios al Estado (Madrid, 1931), pp. 238-9; Arrarбs, Franco, pp. 100-1; Galinsoga, Centinela, pp. 89–91; General Francisco Javier Mariсas, General Varela (de soldado a general) (Barcelona, 1956), pp. 35-6; Franco Salgado-Araujo, Mis conversaciones, pp. 137-8.

Вернуться

182

De la Cierva, Franco, I. pp. 235, 238-9.

Вернуться

183

De la Cierva, Franco, I, pp. 240-1.

Вернуться

184

Gonzalo Queipo de Llano, El general Queipo de Llano perseguido por la dictadura (Madrid, Javier Morato, 1930), p. 105, Cf. De la Cierva, Franco, I, pp. 245-6.

Вернуться

185

Suбrez Fernбndez, Franco, I, pp. 175-80; Galinsoga & Franco Salgado, Centinela, pp. 93-100; Payne, Politics and the Military, pp. 214-7. Millбn Astray, Franco, p. 14.

Вернуться

186

Coronel Franco, ‘Xauen la triste’ in Revista de Tropas Coloniales,July 1926, воспроизведено в Revista de Historia Militar, Aсo XX, No. 40, 1976, pp. 174-8.

Вернуться

187

Carlos Fernбndez, El almirante Carrero (Barcelona, 1985) pp. 23-6.

Вернуться

188

Храм Пресвятой Девы Пилар Сарагосской. (Примеч. перев.)

Вернуться

189

Dated I March 1925, Estampa, 29 May 1928.

Вернуться

190

ABC, 9 September 1925; ‘Diario de Alhucemas’, Revista de Historia Militar, No. 40, 1976, p. 229; Pozuelo, Pozuelo, Los ъltimos 476 dнas, p. 41.

Вернуться

191

ABC, 27 May 1926; Woolman, Rebels, pp. 191-3.

Вернуться

192

Подвергшаяся цензуре версия 1970 года опубликована в Revista de Historia Militar, No. 40, 1976, pp. 227-47, оригинальная версия в Francisco Franco Bahamonde, Papeles de la guerra de Marruecos (Madrid, 1986) pp. 203-27.

Вернуться

193

Revista de Historia Militar, No. 40, 1976, pp. 232-3.

Вернуться

194

Ramуn Soriano, La mano izquierda de Franco (Barcelona, 1981), p. 144.

Вернуться

195

El Eco de Santiago, 4 February 1926.

Вернуться

196

Hoja de servicios del Caudillo de Espaсa edited by Esteban Carvallo de Cora (Madrid, 1967), pp. 115-18.

Вернуться

197

В то время в каждом военном округе Испании было по две дивизии, и каждая состояла из двух бригад. Однако, учитывая нехватку рекрутов, на практике только первая бригада была полностью укомплектована.

Вернуться

198

Barea, The Struggle, p. 32.

Вернуться

199

J. W. D. Trythall, Franco (London, 1970), p. 31.

Вернуться

200

La Voz de Galicia, 29, 31 January, 2,3,4,5,6,7,9,10,11 February; ABC, 11 February 1926; Ramуn Franco & Julio Ruiz de Alda, De Palos al Plata (Madrid, 1926) passim, Dнaz, Mi vida, pp. 28–51.

Вернуться

201

El Compostelano, 2 February; La Voz de Galicia, 6, 7 February 1926.

Вернуться

202

Sainz Rodrнguez, Testimonio, p. 333.

Вернуться

203

Arrarбs, Franco, pp. 139-40.

Вернуться

204

La Voz de Galicia, 9,10,11,12, 13 February; El Compostelano, 12 February 1926.

Вернуться

205

Eugenio Vegas Latapie, Memorias polнticas: el suicidio de la monarquнa y la segunda Repъblica (Barcelona, 1983), p. 38.

Вернуться

206

Hills, Franco, pp. 154-5.

Вернуться

207

El Carbayуn, 17 September 1926. Свидетельство о рождении воспроизведено в Soriano, La mano, p. 104.

Вернуться

208

Soriano, La mano, p. 103.

Вернуться

209

Dнaz, Mi vida, pp. 21, 157.

Вернуться

210

Franco, Nosotros, pp. 84-5. Удивительно, что два биографа Франко также относят рождение Карменситы к 1928 г.: Hills, Franco, p. 157; Crozier, Franco, p. 92.

Вернуться

211

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, p. 71.

Вернуться

212

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, p. 74; Jaraiz Franco, Historia, p. 79; Fontana, Franco, p. 80.

Вернуться

213

Josй Marнa Gбrate Cуrdoba, «Raza», un guiуn de cine’, Revista de Historia Militar, No. 40, 1976, p. 59.

Вернуться

214

Soriano, La mano, p. 61; Francisco Franco, «Apuntes» personales sobre la Repъblica y la guerra civil (Madrid, 1987), p. 6.

Вернуться

215

Franco, Apuntes, p. 6; Soriano, La mano, p. 61.

Вернуться

216

Franco, Apuntes, p. 6; Soriano, La mano, pp. 61-2, 154-5.

Вернуться

217

Michael Alpert, La reforma militar de Azaсa (1931–1933) (Madrid, 1982), pp. 106-9, 120; Shlomo Ben-Ami, Fascism from Above: The Dictatorship of Primo de Rivera in Spain 1923–1930 (Oxford, 1983) pp. 356-8; Payne, Politics and the Military, pp. 240-2.

Вернуться

218

Emilio Mola Vidal, Obras completas (Valladolid, 1940), p. 1024.

Вернуться

219

По дню святого Иоанна (Хуана), когда произошла попытка переворота.

Вернуться

220

General E, Lуpez Ochoa, De la Dictadura a la Repъblica (Madrid, 1930) pp. 78-116; Francisco Hernбndez Mir, La Dictadura ante la Historia: un crimen de lesa patria (Madrid, 1930) pp. 259-72; Vicente Marco Miranda, La conspiraciones contra la Dictadura (1923–1930) relato de un testigo 2aediciуn (Madrid, 1975), pp. 53–68.

Вернуться

221

Lуpez Ochoa, De la Dictadura, pp. 109-24; Gabriel Maura, Bosquejo histуrico de la Dictadura, 2 vols (Madrid, 1930), I, pp. 317-22,325-37,360-77; Payne, Politics and the Military, pp. 236-40.

Вернуться

222

Ben-Ami, Fascism from Above, pp. 361-3; Duque de Maura & Melchor Fernбndez Almagro, Por quй cayу Alfonso XIII (Madrid, 1948), p. 395.

Вернуться

223

Lуpez Ochoa, De la Dictadura, pp. 78-124; Mola, Obras, p. 395.

Вернуться

224

Mola, Obras, p. 1026; Julio Busquets, El militar de carrera en Espaсa 3aediciуn (Barcelona, 1984), pp. 78–80.

Вернуться

225

Calvo Sotelo, Mis servicios, p. 239.

Вернуться

226

Carlos Blanco Escolб, La Academia General Militar de Zaragoza (1928–1931) (Barcelona, 1989), pp. 45-2, 59–66.

Вернуться

227

Barea, La forja, p. 409.

Вернуться

228

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, pp. 71, 82-5, 108,113, 122, 142.

Вернуться

229

Jaraiz Franco, Historia, p. 78.

Вернуться

230

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, p. 153.

Вернуться

231

Estampa, 29 May 1928.

Вернуться

232

Discurso de apertura de la Academia General Militar, Revista de Historia Militar, Aсo XX, No. 40, 1976, pp. 333-4.

Вернуться

233

Arrarбs, Franco, pp. 150-1; Carlos de Silva, General Millбn Astray, el legionario (Barcelona, 1956), pp. 143-7; Blanco Escolб, Academia, pp. 102-6, 111-17.

Вернуться

234

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, pp. 78, 82.

Вернуться

235

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, pp. 81-4; Hills, Franco, pp. 155-7; Mariano Aguilar Olivencia, El Ejйrcito espaсol durante la segunda Repъblica (Madrid, 1986), pp. 119-29.

Вернуться

236

Peter Kemp, Mine Were of Trouble (London, 1957), p. 115.

Вернуться

237

‘Discurso de despedida en el cierre de la Academia General Militar’, Revista de Historia Militar, Aсo XX, No. 40, 1976, pp. 335-7.

Вернуться

238

Озабоченность проблемами секса не покидала его и позже. В 1942 году, посетив сарагосскую военную академию, он посоветовал руководству вместо двух коек в комнатах слушателей поставить по три – «чтобы они тут не переженились».

Вернуться

239

The Morning Post, 20 July 1937.

Вернуться

240

Mola, Obras, p. 1027; Cabanellas, Cuatro generates, pp. 140, 142; Coronel Jesъs Pйrez Salas, Guerra en Espaсa (1936–1939) (Mйxico D.F., 1947) pp. 85-7; Antonio Cнуrdon, Trayectoria (recuerdos de un artillero) (Paris, 1971), pp. 192-4.

Вернуться

241

Blanco Escolб, Academia, pp. 127-48.

Вернуться

242

Arrarбs, Franco, pp. 145-6; Franco Salgado-Araujo, Mi vida, pp. 77-8; Busquets, El militar, pp. 117-39; Blanco Escolб, Academia, pp. 69–72,149-98; Garriga, La seсora, p. 57.

Вернуться

243

Franco Salgado-Araujo, Mis conversaciones, p. 106; De la Cierva, Franco, II, pp. 18–19.

Вернуться

244

Я выражаю благодарность Херберту Р. Саутворту, позволившему воспользоваться сведениями из его неопубликованной работы.

Вернуться

245

Crozier, Franco, p. 92; Cf. Hills, Franco, p. 157; Suбrez Fernбndez, Franco, I, pp. 197 – 8.

Вернуться

246

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, p. 82.

Вернуться

247

В отличие от жесткой диктатуры, обозначаемой неологизмом «dictadura» (dura – жесткая).

Вернуться

248

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, p. 84.

Вернуться

249

Garriga, La seсora, p. 62.

Вернуться

250

Vegas Latapie, Memorias, p. 101; Franco Salgado-Araujo, Mi vida, p. 89.

Вернуться

251

Dнaz, Mi vida, p. 24.

Вернуться

252

Aguilas y garras: historia sincera de una empresa discutida (Madrid, n.d. [1929]).

Вернуться

253

Calvo Sotelo, Mis servicios, p. 245.

Вернуться

254

ABC, 2 July 1929.

Вернуться

255

Dнaz, Mi vida, pp. 64–91; Garriga, Ramуn Franco, pp. 127-54.

Вернуться

256

Воспроизведено в Garriga, Ramуn Franco, pp. 173-4.

Вернуться

257

Воспроизведено в Garriga, Ramуn Franco, pp. 175-8.

Вернуться

258

Shlomo Ben-Ami, The Origins of the Second Republic in Spain (Oxford, 1978), pp. 76–94.

Вернуться

259

Comandante Franco [Ramуn], Madrid bajo las bombas (Madrid, 1931), pp. 83-114; Dнaz, Mi vida, pp. 94-153.

Вернуться

260

Mola, Obras, pp. 389-95, 408-12,454-5; Franco, Madrid bajo las bombas, pp. 117 – 46; Garriga, Ramуn Franco, pp. 186-94.

Вернуться

261

Arrarбs, Franco, pp. 155-7; Franco Salgado-Araujo, Mi vida, p. 90.

Вернуться

262

А л е х а н д р о Л е р р у с – каталонец, и его фамилия звучит по-каталонски как Лерру. (Примеч. перев.)

Вернуться

263

Alejandro Lerroux, La pequeсa historia: apuntes para la historia grande vividos y redactados por el autor (Buenos Aires, 1945), pp. 568-9.

Вернуться

264

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, pp. 91-2.

Вернуться

265

Graco Marsб, La sublevaciуn de Jaca; relato de un rebelde (Paris, 1931) passim, Josй Marнa Azpнroz Pascual & Fernando Elboj Broto, La sublevaciуn de Jaca (Zaragoza, 1984), pp. 27–36.

Вернуться

266

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, p. 92; Azpнroz Pascual & Elboj Broto, Jaca, pp. 81–93.

Вернуться

267

Azpнroz Pascual & Elboj Broto, Jaca, pp. 109-17.

Вернуться

268

Franco, Madrid bajo las bombas, pp. 171-5.

Вернуться

269

Garriga, Ramуn Franco, p. 204.

Вернуться

270

Dнaz, Mi vida, p. 138; Garriga, Ramуn Franco, pp. 209-11.

Вернуться

271

Azpнroz Pascual & Elboj Broto, Jaca, p. 66.

Вернуться

272

ABC, 14, 15 February 1931.

Вернуться

273

ABC 18, 19 February 1931; Dбmaso Berenguer, De la Dictadura a la Repъblica (Madrid, 1946), pp. 320-33.

Вернуться

274

Azpнroz Pascual & Elboj Broto, Jaca, pp. 144-9; Berenguer, De la Dictadura, p. 344; Suбrez Fernбndez, Franco, I, p. 206.

Вернуться

275

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, p. 93.

Вернуться

276

Pemбn, Mis encuentros, pp. 14–16; Saсa, El franquismo, p. 42; Garriga, La seсora, pp. 57-9.

Вернуться

277

Fernando Garcнa Lahigueca, Ramуn Serrano Suсer: un documento para la historia (Barcelona, 1983), p. 41; Ramуn Serrano Suсer, Entre el silencio y la propaganda, la Historia como fue. Memorias (Barcelona, 1977), pp. 54-6.

Вернуться

278

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, pp. 96-7.

Вернуться

279

Berenguer, De la Dictadura, pp. 355-6.

Вернуться

280

Franco Salgado-Araujo, Mis conversaciones, pp. 88, 498.

Вернуться

281

Lerroux, La pequeсa historia, pp. 83-4; Marquйs de Hoyos, Mi testimonio (Madrid, 1962) p. 59; Mola, Obras, p. 631.

Вернуться

282

Serrano Suсer, Memorias, p. 20; Garriga, Franco-Serrano, p. 16.

Вернуться

283

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, pp. 96-7; Franco Salgado-Araujo, Mis conversaciones, pp. 450-2.

Вернуться

284

Berenguer, De la Dictadura, pp. 357-8; Juliбn Cortйs Cavanillas, La caнda de Alfonso XIII 7aediciуn (Madrid, n.d., [193]), pp. 217-18.

Вернуться

285

Berenguer, De la Dictadura, pp. 349-51,394-7.

Вернуться

286

Mola, Obras, p. 867.

Вернуться

287

Arrarбs, Franco, pp. 159-60; Franco, Nosotros, p. 90.

Вернуться

288

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, pp. 98-100; Suбrez Fernбndez, Franco, I, p. 211.

Вернуться

289

Franco, Apuntes personales, pp. 7–9.

Вернуться

290

Franco Salgado-Araujo, Mis conversaciones, p. 88.

Вернуться

291

Alfredo Kindelбn Nъсez del Pino, ‘Semblanza polнtico-militar del general Kindelбn’, prologue to Alfredo Kindelбn Duany, Mis cuadernos de guerra 2aediciуn (Barcelona, 1982), p. 40.

Вернуться

292

ABC, 18, 21 April 1931; Azaсa, diary entry for 27 January 1932, Obras, IV, p. 315.

Вернуться

293

Ramуn Salas Larrazбbal, Historia del Ejйrcito popular de la Repъblica 4 vols (Madrid, 1973), I, pp. 7, 14, 22-3; Santos Juliб, Manuel Azaсa: una biografнa polнtica, del Ateneo al Palacio Nacional (Madrid, 1990), pp. 98-106.

Вернуться

294

Antonio Cordуn, Trayectoria (recuerdos de un artillero) (Paris, 1971), p. 196; Salas Larrazбbal, Ejйrcito popular, I, pp. 5–6; Juliб, Azaсa, p. 106.

Вернуться

295

Alpert, La reforma militar, pp. 125-31; ABC, 24 April; La Йpoca, 24 April 1931.

Вернуться

296

Maximiano Garcнa Venero, El general Fanjul: Madrid en el alzamiento nacional (Madrid, 1967), pp. 189-93.

Вернуться

297

Josй Antonio Vaca de Osma, Paisajes con Franco al fondo (Barcelona, 1987), pp. 18–21.

Вернуться

298

Mola, Obras, pp. 1056-8; Alpert, La reforma militar, pp. 133-50; Aguilar Olivencia, El Ejйrcito, pp. 65–75.

Вернуться

299

Alpert, La reforma militar, pp. 150-74. Salas Larrazбbal, Ejйrcito popular, I, pp. 8-13.

Вернуться

300

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, pp. 101-2.

Вернуться

301

Berenguer, De la Dictadura, p. 407.

Вернуться

302

Mola, Obras, pp. 879-80; Josй Marнa Iribarren, Mola, datos para una biografнa y para la historia del alzamiento nacional (Zaragoza, 1938), pp. 39–40.

Вернуться

303

Carolyn P. Boyd, ‘«Responsibilities» and the Second Republic, 1931–1936’ in Martin Blinkhorn, ed., Spain in Conflict 1931–1939: Democracy and its Enemies (London, 1986), pp. 14–39.

Вернуться

304

Franco Salgado-Araujo, Mis conversaciones, p. 464.

Вернуться

305

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, pp. 100-2.

Вернуться

306

Franco Salgado-Araujo, Mis conversaciones, pp. 88-9.

Вернуться

307

Mola, Obras, pp. 1062-3; Aguilar Olivencia, El Ejйrcito, pp. 147-57.

Вернуться

308

Alpert, La reforma militar, pp. 216-28; Obras, IV, p. 35.

Вернуться

309

La Correspondencia Militar, 18 June, 17, 31 July 1931; Mola, Obras, pp. 1045-65. Cf. Cordуn, Trayectoria, p. 194.

Вернуться

310

Полностью воспроизведено в Eduardo Espнn, Azaсa en el poder: el partido de Acciуn Republicana (Madrid, 1980) pp. 323-34, p. 330; Alpert, La reforma militar, pp. 293-7; Miguel Maura, Asн cayу Alfonso XIII (Mйxico D.F., 1962), p. 227. Payne, Politics & the Military, p. 275; Hugh Thomas, The Spanish Civil War 3rd edition (London, 1977), p. 92.

Вернуться

311

Salas Larrazбbal, Ejйrcito popular, I, pp. 14, 78; Aguilar Olivencia, El Ejйrcito, pp. 77–83.

Вернуться

312

Cordуn, Trayectoria, pp. 192-3, 197; Juliб, Azaсa, pp. 101-2.

Вернуться

313

Crozier, Franco, p. 92.

Вернуться

314

Dнaz, Mi vida, p. 159; Arxiu Vidal i Barraquer, Esglesia i Estat durant la segona Repъblica espanyola 1931–1936 8 vols (Montserrat, 1971–1990) I, p. 85; Garriga, Ramуn Franco, p. 232.

Вернуться

315

Franco, Apuntes, p. 4.

Вернуться

316

Salas Larrazбbal, Ejйrcito popular, I, p. 19; Cordуn, Trayectoria, pp. 192-3; Arrarбs, Franco, pp. 166-7; Mola, Obras, p. 1027; Franco Salgado-Araujo, Mi vida, pp. 104-6; Franco, Nosotros, pp. 90-2.

Вернуться

317

Obras, IV, p. 35.

Вернуться

318

‘Discurso de despedida en el cierre de la Academia General Militar’, Revista de Historia Militar, Aсo XX, No. 40, 1976, pp. 335-7.

Вернуться

319

Franco Salgado-Araujo, Mis conversaciones, p. 425; Franco Salgado-Araujo, Mi vida, p. 122.

Вернуться

320

Franco Salgado-Araujo, Mi vida, pp. 11, 104.

Вернуться

321

Obras, IV, pp. 33, 39; Memorias нntimas de Azaсa (Madrid, 1939) pp. 307-8; Hoja de Servicios, pp. 82-3.

Вернуться

322

Franco to General Gуmez Morato, VaDivisiуn, 24 July, Gуmez Morato to Minister of War, 28 July, Archive Azaсa, Ministerio de Asuntos Exteriores, RE. 131-1.

Вернуться

323

Сообщено Серрано Суньером автору; Garriga, La seсora, p. 70.

Вернуться

324

Obras, IV, pp. 40-2; Joaquнn Arrarбs, Historia de la segunda Repъblica 4 vols (Madrid, 1956–1968), I, pp. 153-8.

Вернуться

325

Obras, IV, pp. 46, 129, 131; Joaquнn Arrarбs, Historia de la segunda Repъblica espaсola 4 vols (Madrid, 1956–1968), I, p. 470.

Вернуться

326

Obras, IV, pp. 79–80, 83.

Вернуться

327

Obras, IV, pp. 95-6.

Вернуться

328

Тут есть несостыковка с версией, данной Франко своим друзьям и биографу Хоакину Аррарасу. По версии Франко, Асанья сказал: «Я перечел ваш из ряда вон выходящий приказ по академии и хотел бы верить, что вы не имеете в виду то, что там написано». На это Франко якобы ответил ему: «Сеньор министр, я никогда не пишу того, чего заранее не обдумал». Версия Асаньи, написанная по горячим следам, вызывает большее доверие, чем та, что была предложена самим Франко шесть лет спустя в разгар Гражданской войны.

Вернуться

329

Arrarбs, Franco, p. 166.

Вернуться

330

Boyd, «‘Responsibilities’», pp. 22-3.

Вернуться

331

Obras, IV, pp. 115-16.

Вернуться

332

El Debate, 16, 18, 20, 23 October, 1,3,10,12 November; ABC 11, 14, 16 October 1931.

Вернуться

333

Obras, pp. 12, 115; Franco, Madrid, bajo las bombas, p.v.; Dнaz, Mi vida, pp. 154-5; Garriga, Ramуn Franco, pp. 234-44; Alcalб Zamora, Memorias, p. 201.

Вернуться

334

Suбrez Fernandez, Franco, I, pp. 232-7.

Вернуться

335

Boyd, «‘Responsibilities‘», pp. 32-3.

Вернуться

336

La Voz de Galicia, 5, 28 February 1932. Franco Salgado-Araujo, Mi vida, p. 107.

Вернуться

337

Juliб, Azaсa, p. 176.

Вернуться

338

Luis Jimйnez de Asъa, Juan-Simeуn Vidarte, et al., Castilblanco (Madrid, 1933).

Вернуться

339

ABC, 1, 2, 3 January 1932; Obras, IV, pp. 293-6.

Вернуться

340

Paul Preston, The Coming of the Spanish Civil War: Reform, Reaction and Revolution in the Second Republic 1931–1936 (London, 1978), pp. 67-9.

Вернуться

341

El Socialista, 2, 5 January; El Heraldo de Madrid, 5, 6, 9 January 1932; Diario de Sesiones de Cortes, 5,6 January 1932.

Вернуться

342

Obras, IV, pp. 322-4; La Voz de Galicia, 5 February 1932.

Вернуться

343

Ismael Saz Campos, Mussolini contra la II Repъblica: hostilidad, conspiraciones, intervenciуn (1931–1936) (Valencia, 1986), p. 39.

Вернуться

344

Obras, IV, pp. 299–301,306-10; Lerroux, La pequeсa historia, pp. 143-6; Diego Martнnez Barrio, Memorias (Barcelona, 1983), pp. 105-6.

Вернуться

345

Jaraiz Franco, Historia, p. 79; Borrell in Mйrida, Testigos, pp. 218-27; Vicente Gil, Cuarenta aсos junto a Franco, p. 68.

Вернуться

346

Franco, Apuntes (Barcelona, 1981), p. 9; Franco Salgado Araujo, Mi vida, p. 108; Suбrez Fernandez, Franco, I, pp. 246-7.

Вернуться

347

Sainz Rodrнguez, Testimonio, pp. 325-6; Juliбn Lago, Las contramemorias de Franco (Barcelona, 1976), pp. 137-8.

Вернуться

348

Ansaldo, їPara quй..? p. 51.

Вернуться

349

Josй Marнa Gil Robles, No fue posible la paz (Barcelona, 1968), p. 235.

Вернуться

350

Franco Salgado-Araujo, Mis conversaciones, p. 452.

Вернуться

351

Obras, IV, pp. 433-4; El Sol, 12 July 1932; Alvarez Junco, El emperador del Paralelo, pp. 320-3; ‘The Collapse of the Centre: The Radical Republican Party curing the Second Spanish Republic’. Unpublished doctoral thesis, University of London, 1991, chapter 4.

Вернуться

352

Galinsoga & Franco Salgado, Centmela, p. l57.

Вернуться

353

Franco Salgado-Araujo, Mis conversaciones, pp. 498-9.

Вернуться