# Флорентийский дублет. Кьяроскуро

Иван Нешич, Горан Скробонья

Лондон, 1889 год. Жители города боятся покидать свои дома: ночью на улицах свирепствует Джек-потрошитель, жестокий маньяк, раз за разом ускользающий от рук правосудия.

Писатель Милован Глишич отправляется на помощь лондонской полиции, однако истинная причина поездки иная: он должен отыскать похищенную дочь сербского короля.

По приказу королевы Виктории к расследованию присоединяются японский эмиссар Ямагата, в памяти которого хранятся страницы из второй части Флорентийского дублета, и британская секретная служба.

Но чем больше тайн вскрывается, тем сильнее Милован убеждается в одном: за похищением принцессы стоит явно не человек…

Серия «Nova Fiction. Зарубежное городское фэнтези»


Ivan Nešić, Goran Skrobonja

FIRENTINSKI DUBLET – KJAROSKURO


Published by agreement with Laguna, Serbia


Перевод с сербского Жанны Диченко


Copyright © 2020 by Goran Skrobonja & Ivan Nešić

© Диченко Ж. А., перевод на русский язык, 2026

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2026

## Глава 1. Пожиратель савана

Чедомиль Миятович и Милован Глишич покинули главного инспектора Аберлина, оставив его в компании Эдмунда Рида. Детектив на прощание пообещал, что утром пришлет за сербами карету.

– Около девяти вас устроит?

Глишич кивнул, в уставших глазах мелькнул отблеск того дикого чувства, что охватило его после событий в «Старой Вороне». Писатель и дипломат вышли в коридор, Миятович похлопал друга по плечу и сказал:

– Не стану лгать, что разделяю твои переживания, Глишич. Но, дружище, надеюсь, ты понимаешь: в опиумной курильне именно благодаря тебе убийца не покромсал нас всех механической рукой.

Глишич погладил всклокоченную бороду.

– Не стоит меня успокаивать, я знаю, что это был единственный способ остановить негодяя. К тому же он должен мне еще с Белграда.

Миятович словно попытался оттянуть продолжение разговора – медленно надел кожаные перчатки и снова посмотрел на Глишича.

– Я рад, что мне никогда не приходилось вот так вступать в схватку с противником. Но если бы я поведал тебе хотя бы часть историй из моей богатой дипломатической карьеры, ты бы согласился: есть люди похуже убийц, с которыми ты столкнулся. Беда в том, что такие люди занимают высокие должности, они неприкасаемы и беспринципны, а некоторые еще и решают судьбы миллионов людей. – Миятович надел цилиндр и первым шагнул на улицу. – Отдохни, Глишич. Миссис Рэтклиф наверняка приберегла для тебя одно из своих фирменных блюд, так что не заставляй ее ждать. И попроси почистить пальто от крови: на черном она едва заметна, но есть.

Глишич вышел из здания столичной полиции вслед за другом, вдохнул необычно теплый и влажный лондонский воздух. Сербы сели в разные экипажи и отправились каждый по своим домам. В случае писателя – во временный, но все же получше отеля, который неизбежно напоминал бы о номере в «Национале». Гостевой дом миссис Рэтклиф был пропитан атмосферой уюта. Глишич хотя бы на мгновение мог представить, что находится в собственной квартире.

Во время поездки писатель разглядывал лица людей на улицах Лондона – бесконечную реку душ, которые блуждали день за днем, не имея надежды на лучшее будущее. Глишич благодарил Бога за то, что справился с испытаниями и выбрался из них почти невредимым. Наконец усталость сморила, и он вздрогнул, когда кучер сообщил, что они приехали. Глишич достал бумажник с деньгами, которые Миятович вручил ему, сняв некоторую сумму со счета короля, заплатил кучеру, добавив чаевые, поблагодарил за приятную поездку и поспешил по лестнице к главному входу. Только он потянулся к ручке, как дверь открылась и на пороге появилась миссис Рэтклиф.

– Надеюсь, вы голодны, сэр? – Она с тревогой обернулась на пустующую столовую.

– Я бы съел слона, миссис Рэтклиф, – сказал Глишич, понимая, что действительно ужасно голоден.

Хозяйка рассмеялась.

– Надеюсь, вам понравится холодное заливное мясо.

– Непременно. А если я смогу получить чашку вашего дарджилинга, то поверю, что в этом мире есть совершенство.

– Вас ждет полный чайник, сэр. Это меньшее, что я могу для вас сделать.

Не было никаких сомнений: вдова Рэтклиф с нетерпением ждала новостей, но Глишич не оправдал ее надежды.

– День был долгим и утомительным. О некоторых событиях вы прочтете в завтрашних газетах, но мой вам совет – не воспринимайте новости серьезно. За эти несколько дней мне стало ясно одно: журналистов не интересует правда, они пишут громкие и скандальные заголовки в погоне за наживой.

Хозяйка кивнула и проводила Глишича в столовую. Он опустился в мягкое кресло и заметил большую фарфоровую тарелку, покрытую рисунком из голубой глазури: сельский пейзаж с одиноким деревенским домом. Подняв блюдо и осмотрев его, на обратной стороне он обнаружил клеймо «Денби» и 1809 год. За этим действом писателя застала вернувшаяся в столовую миссис Рэтклиф. Она, приложив руку ко рту, испуганно смотрела на него. Глишич с недоумением взглянул в ответ.

– Неужели тарелка грязная? – ужаснулась вдова.

Догадавшись, о чем она подумала, писатель улыбнулся.

– Вовсе нет, миссис Рэтклиф. Меня заинтересовал производитель этого богато расписанного фарфора. Сцена, изображенная тут, вернула меня в детство и напомнила о том, кто я и откуда. Видите ли, я родился в деревушке Градац недалеко от сербского городка Валево. Раньше я не считал Валево маленьким, но по сравнению с Лондоном даже столица моей страны теперь кажется размером с горошину.

Миссис Рэтклиф порезала холодную заливную говядину и выложила ломтики на тарелку. После третьего кусочка Глишич жестом показал, что хватит, но вдова добавила еще два.

– Не стесняйтесь, сэр. Вы же проголодались, пока целый день бегали по городу. Некоторые не рекомендуют есть перед сном, а я считаю, что гораздо хуже ложиться спать натощак.

Глишич кивнул, вспомнив, что в юности много раз засыпал, корчась от голодных спазмов в желудке. Так проходили его тяжелые дни в Белграде после смерти отца в 1865 году, когда он потерял моральную и материальную поддержку и брался за любую работу, чтобы оплатить учебу и получить образование. Сложный период в жизни закалил его характер: он научил справляться с невзгодами и не позволять апатии и унынию захлестнуть его. Глишич взял приборы из серебра и вспомнил, как читал, что древние греки знали о чудодейственной силе этого металла. Офицеры Александра Македонского пили из серебряных чаш, чтобы избежать инфекционных заболеваний, а сарацины (так в западной Европе после крестовых походов называли всех мусульман) спаслись от чумы, храня воду в серебряных сосудах. Глишич отрезал кусок заливного и поднес вилку ко рту.


После ужина он попросил миссис Рэтклиф почистить пятна крови на пальто, и вдова посмотрела на него с изумлением.

– Не волнуйтесь, кровь не моя, и она там благодаря… ситуации… в которой я оказался сегодня, помогая сотрудникам столичной полиции в раскрытии важного дела. – Глишич улыбнулся, чтобы сгладить неловкость.

Миссис Рэтклиф с тревогой вздохнула и пробормотала, что смесь винного уксуса и соли творит чудеса, даже когда пятна въелись в ткань. Глишич поблагодарил и сказал, что пойдет спать.

Несмотря на смертельную усталость, в комнате писатель подошел к сундуку, поднял крышку и достал со дна коробки бутылку сливовицы, которую получил от представителя «Международной компании спальных вагонов», когда «Восточный экспресс» прибыл в Париж. Там Глишича встретил клерк, чтобы извиниться за случившееся во время поездки.

– Самое меньшее, что мы можем сделать сейчас, – это вернуть вам деньги. Вы понесли наибольший ущерб при попытке ограбления поезда. – Маленький человечек с тонкими усами посмотрел на Глишича с некоторым подозрением, будто догадался, что нападение организовали именно из-за него.

Глишич ответил, что в этом нет необходимости, ведь расходы на поездку несет Его Величество король Сербии Милан, поэтому, если они настаивают на возврате денег, им следует обратиться в посольство Сербии в Париже.

Представитель компании с видимым облегчением кивнул, сказав, что лично от себя хочет подарить бутылку сливовицы из Белграда, той самой, которую писатель заказал во время поездки для себя и Стокера.

– Не откажусь. – Глишич вспомнил, как разбил бутылку о голову нападавшего.

Он понимал, что в Лондоне будут дни, когда рюмка-другая поможет прояснить мысли. И сейчас наступил как раз один из таких. Глишич взял высокий хрустальный бокал для аперитива, налил сливовицы, выпил до дна и стряхнул с себя накопившееся напряжение. Перед сном предстояло еще одно дело – чистка «паркера». Глишич положил чемодан на стол, раскрыл его, достал масленку, фланелевую тряпочку для наружных металлических и деревянных частей, войлочные пробки, переходник и стержень с острой щеткой на конце, который можно было открутить и заменить на другой, с войлоком, для тонкой очистки. Во время ухода за первым стволом Глишич налил себе еще. Наполняя бокал в третий раз, мысленно сказал: «За второй ствол!» – и рассмеялся. Когда он закончил чистку и убрал обрез, то заметил, что выпил больше трети бутылки. Привести в порядок бороду сил уже не хватило. Глишич причесал усы, лег и заснул прежде, чем голова коснулась подушки.

Спал он или путешествовал во времени – кто знает. Но Глишич вернулся к Саве Савановичу.


Он не сразу осознал, что привязанный к кровати человек пришел в себя. Когда их взгляды встретились, Глишич отшатнулся, а тело пробрала дрожь.

– Hodie mihi, cras tibi[1], – сказал Саванович.

Глишич с отвращением посмотрел на преступника и плюнул на пол. Эх, если бы у него был второй патрон, даже друг Таса не помешал бы ему упокоить этого монстра.

– Каково сегодня мне, так завтра может быть и вам.

Писатель с любопытством поднял брови.

– Вы мне не верите, – сказал Саванович. – Тем хуже для вас.

Глишич театрально рассмеялся.

– То есть в твоей власти предсказать мою судьбу, Саванович? Если честно, ты не похож на цыганскую гадалку. Тебе под стать образ злодея, который закончит свое жалкое существование перед расстрельной командой в Карабурме!

Саванович облизнул верхнюю губу и нахмурился, почувствовав вкус собственной крови на языке.

– Хорошенько же вы меня приложили, писатель… Можно я буду называть вас писателем?

Глишич поднял «паркер» и опустил себе на плечо, крепко сжимая рукоять.

– Было бы лучше, если бы ты вообще не разговаривал, – прорычал он. – Время, когда ты пугал людей и забирал невинные души, безвозвратно ушло. Подумай, что будет, если я отдам тебя разгневанным людям, с которыми вернется Таса.

– Не умеете вы блефовать, писатель. Ваш друг слепо следует букве закона. Может быть, вы действительно хотели бы отдать меня на растерзание кровожадной толпе, но поверьте, этого не произойдет. Ведь мое пленение принесет вам такую славу, какую не принесло ни одно ваше произведение. И вот загвоздка: великий писатель наконец-то завоюет столь желанное обожание масс, но благодаря настоящему поступку, а не литературному таланту. Что об этом сказали бы ваши герои? Плохой же вышел из вас отец…

– Заткнись, гад! – выкрикнул Глишич и вскочил на ноги. Вскинул «паркер» над головой, но передумал и опустил. – Придержи свой змеиный язык за зубами, Саванович, иначе я заткну тебе рот тем же кляпом, которым ты заставил замолчать Тасу.

Саванович посмотрел на Глишича, отвернулся и, казалось, погрузился в свои мысли.

«Ладно, – подумал Милован, – ему есть о чем подумать, и пусть мысль о том, что его ждет, никогда не покидает его голову. Он больше не Зарожский Кровопийца. Вот он, передо мной, никому не нужный, как бешеный пес, ожидающий отправки на живодерню».

Но слова Савановича попали писателю в самое сердце, убедив, насколько убийца хитер. Неудивительно, что он вселял страх в умы людей: суеверия трудно искоренить, как и глубоко засевшие убеждения.

Глишич взглянул на заключенного – тот внимательно изучал наручники, которыми был прицеплен к кровати.

– Смотри сколько угодно, – сказал Милован, – но ключ от наручников в кармане Тасы.

– Я уже был в кандалах, – буркнул Сава, не глядя на собеседника. – И даже не думайте, что те, кто пленил меня, были ко мне снисходительнее. Если бы я рассказал вам, на какие злодеяния готовы пойти люди во имя справедливости, вы бы поняли, что грань между преступником и так называемыми праведниками легко стереть.

– Нет-нет, даже не пытайся вызвать сочувствие к себе, – сказал Глишич без тени сострадания. – Ты обратил в прах свое прошлое, когда решил забрать первую жизнь.

Саванович горько улыбнулся.

– Вы думаете, что знаете все, писатель? Что разоблачили преступника, написав «Переполох в Зарожье», и поэтому держите меня здесь? Должен вас разочаровать: я знаю о людях гораздо больше, чем вы. Земля, по которой вы ходите, проклята, писатель Глишич. Кто знает, сколько лет назад сюда попало непостижимое зло и поразило всех местных жителей. Я могу сказать с уверенностью… потому что чувствую это с тех пор, как появился здесь в 1729 году.

Глишич сперва решил, что не расслышал или не так понял Савановича, поэтому посмотрел на него с недоверием.

– Правильно ли я понимаю, что ты родился в 1729 году?

Саванович вздохнул и покачал головой.

– Нет, я имел в виду, что приехал сюда, точнее в Белград, в 1729 году. Я родился в 1702 году в силезском городе Вартенберге, первым из трех детей.

– И что ты сделал со своими братьями и сестрами? – насмешливо спросил Глишич. – Съел их?

– Крайне неуместная шутка. Ваше издевательство над тем, чего вы не понимаете, вероятно коренится в печальном событии из вашего раннего детства.

Голос Савановича стал мягче, а в глазах появился зеленовато-серый оттенок, хотя до этого они были карими – в этом Глишич мог поклясться. Он списал это на усталость и пережитые события, хотя, как писатель, всегда был внимателен к деталям.

– Придется тебя разочаровать: у меня было счастливое детство, – сказал Глишич. – Но продолжай – интересно, куда приведет твое признание.

Писатель пододвинул стул и сел, опустив «паркер» на колени.

– Не знаю, известно ли вам, но Силезия была под чешской короной в четырнадцатом веке как часть Священной Римской империи, прежде чем в 1526 году перешла под власть Габсбургской монархии.

Глишич закатил глаза.

– Пропусти исторические детали. Таса поехал в Лелич, а не в Белград, у нас нет впереди целого дня, чтобы слушать твои рассказы, начиная с самого бана Кулина[2].

– Мое настоящее имя Иоганн Фридрих Баумгартнер.

Глишич посмотрел на него, приподняв брови, а Сава Саванович продолжил:

– В семнадцать я поступил на медицинский факультет Венского университета. Одним из моих сокурсников был голландец Герард ван Свитен, который в 1745 году стал личным врачом Марии Терезии[3] и основал крупнейшую больницу в Европе.

– Вот что значит не везет по жизни, – сказал Глишич. – Этот… Герард… оказался с императрицей, а ты – в захолустье Сербии.

– Пожалуй, это была не самая большая несправедливость, которая со мной произошла. Получив медицинское образование, я пошел в армию и на протяжении многих лет оттачивал мастерство хирурга. Из-за войны с турками в 1729 году меня перевели в Белград. Через два года я должен был вернуться в Вену, где меня ждала невеста. Я собирался жениться в начале 1732 года, но моим планам помешал проклятый Арнаут Поль…

– Арнаут Павле! – Глишич дернулся так внезапно, что обрез выпал из рук и отскочил прямо к ногам Савы Савановича, но преступник даже не взглянул на него. Глишич подошел и поднял оружие.

– Вижу, вы знакомы с документом Visum et Repertum[4], – подметил Саванович.

– Еще как. В нем ученые официально подтвердили, что вампиры в Сербии – не просто миф. Но как это связано с тобой?

Саванович грустно улыбнулся.

– Я был в экспедиции под руководством военного врача из полка барона Фирстенбаша, Йоханнеса Фликингера.

Глишич знал легенду о гайдуке[5] по имени Арнаут Павле еще со школьной скамьи. Ее часто пересказывали дети, добавляя выдуманные детали, чтобы оживить мистическую историю. В ней говорилось, что этот гайдук во время службы в османской армии – вероятно, именно там он получил имя «арнаут», как называли христианских наемников – рассказывал, как за ним по пути из Греции в «турецкую Сербию» следовал вампир, которого в конце концов ему пришлось убить в Косово. Опасаясь, что сам станет вампиром, Павле сжег труп и, согласно традиции, съел немного земли с могилы нечисти, чтобы после смерти не вернуться неупокоенным. После этого он оставил армию и возвратился в Сербию, где поселился в деревне Медведжа под Трстеником. Павле посвятил себя сельскому хозяйству и, возможно, получал финансовую поддержку от австрийской военной администрации, которой были нужны опытные и умеющие обращаться с оружием люди на границе с османами. Павле женился на дочери соседа, но жил в страхе, что умрет молодым и станет вампиром, в чем и признался жене. Судьба словно услышала его – Павле упал с сеновала и сломал шею. Его похоронили на местном кладбище. Вскоре распространились слухи, что Павле душит односельчан во сне, поэтому после четырех необычных смертей, в страхе перед вампирами, мужчины выкопали гроб. В нем увидели тело гайдука – оно было покрыто свежей кровью, а ногти удлинились и заострились. Убежденные, что Павле стал вампиром, они пронзили его колом в сердце, сожгли останки и развеяли пепел. На этом история вампира Арнаута Павле закончилась бы, если бы в 1731 году не появились новые случаи.

Загадочные смерти в Медведже вынудили Шнецера, командующего австрийской императорской армией в Ягодине, отправить доверенного человека, доктора Глазера, расследовать случаи и определить, не была ли это эпидемия чумы, которая пришла из Османской империи. 12 декабря 1731 года Глазер, врач императорского полка, прибыл в Медведжу и отправил донесение, что не обнаружил чумы, но столкнулся с вампирами. Местные жители пребывали в ужасе и угрожали уехать, если власти ничего не предпримут. Представители австрийских властей понимали, что границу не получится удерживать без боеспособного населения, поэтому отправили в Медведжу целую экспедицию, в которую, кроме доктора Иоганна Фликингера, вошли лейтенант Битнер, прапорщик Линденфельс и два военных врача более низкого ранга: Исаак Зигель и Иоганн Фридрих Баумгартнер, то есть Сава Саванович, судя по тому, что последний рассказал Глишичу.

Лагерь для экспедиции разбили на равнине недалеко от деревни. В одной из палаток поселился Фликингер, в двух других – офицеры и врачи. Четвертая, самая большая палатка представляла собой импровизированный кабинет врача, куда после эксгумации привозили трупы для осмотра. К австрийской экспедиции в лагерь пришли капитан гайдуков Горшич, безымянный крестьянин, знаменосец и несколько старейших деревенских гайдуков, из чего можно было сделать вывод, что деревня Медведжа подчинялась австрийской военной структуре.

– Честно говоря, я бы чувствовал себя в большей безопасности, если бы с нами пошел отряд имперских солдат, но командование посчитало, что в этом не было необходимости, потому что нашу безопасность гарантировал капитан гайдуков, – признался Саванович, монотонно пересказывая события. – Но то, что мы там нашли, оказалось далеко даже от самых безумных фантазий. Местные жители испугались и отказались вскрывать могилы, поэтому пришлось нанять цыган из того района, приказать им выкопать мертвецов, вызывающих подозрение, и принести в нашу палатку. Всего мы осмотрели семнадцать трупов, двенадцать из которых соответствовали описанию вампиров: даже спустя три месяца после смерти их тела не разложились, а волосы и ногти отросли.

Саванович рассказал, как после вскрытия двадцатилетней девушки по имени Стана они увидели, что ее внутренние органы находятся в хорошем состоянии, напитанные кровью.

– Если бы такие показатели, как отсутствие сердечного ритма и дыхания и низкая температура тела, не указывали на то, что девушка мертва, я бы поверил, что она впала в глубокий сон, похожий на кому. Кроме того, от нее не шел характерный смрад гниющей плоти. Мне захотелось узнать больше о похожих случаях, потому что на практике я ни с чем подобным не сталкивался. Наиболее близкое описание я нашел в сочинениях про стригоев, своего рода румынских вампиров, но те записи больше напоминали легенды, чем достоверные документы. Фликингер, опасаясь бунта местных жителей, приказал цыганам обезглавить вампиров и сжечь, а прах развеять над рекой. Разложившиеся тела тех, кто не поддался «болезни», вернули в могилы. Любопытно, что большинство тех, кто позже стал вампиром, умерли в течение трех дней, что указывало на инфекцию, хотя признаков чумы мы не нашли. На мой взгляд, их смерть была связана с пищей. Как врач, я скептически относился к утверждению, что в их состоянии виноваты неупокоенные, пока не убедился в обратном.

– И какой же вампир укусил тебя? – не удержался Глишич.

Саванович посмотрел на собеседника с неподдельным удивлением.

– С чего вы взяли, что у меня была встреча с вампиром? После смерти я стал Leichentuchfresser[6], а не вампиром.

Выполнив задание, Фликингер написал доклад Visum et Repertum, и австрийская экспедиция вернулась в Белград, где Баумгартнера встретили трагические новости с родины: его невесту хотели выдать замуж за другого из-за финансовых трудностей, связанных с тем, что глава семейства слег. Однако, презрев свою жизнь, возлюбленная Баумгартнера не подчинилась желанию родителей и пошла на убийство ребенка, ибо смертная казнь избавила бы ее от самоубийства и проклятия за него.

По словам Савановича, в монархии Габсбургов к смертной казни приговаривали только убийц. Но убийство взрослого человека не гарантировало, что преступнику непременно назначат самое суровое наказание. Именно поэтому выбор пал на детей. Женщины – а в основном преступниками были они – верили, что душа самоубийцы обречена на вечность в аду. Но если человек убьет, а после сознается и раскается, то его душа после смерти отправится на небеса. Дети считались идеальными жертвами: они не только легкая добыча, но еще и безгрешны, поэтому не нуждаются в прощении, чтобы попасть в рай.

– Моя Вероника украла у соседки новорожденного сына и бросила в колодец, чтобы не выходить замуж за человека, к которому не испытывала ничего, кроме отвращения, – она пожертвовала собой, чтобы не соглашаться на брак, построенный на чистой выгоде.

– И тем самым, безусловно, заслужила возможность резвиться на райских лугах, – фыркнул Глишич. – Но как ты стал таким… фризер?

– Лайхентухфрезер, невежественный деревенщина, – надменно поправил Саванович. – Или, другими словами, нахцерер[7]. Когда я узнал о трагедии, случившейся дома, и понял, что никогда не буду со своей избранницей, то покончил с собой, вскрыв вены. Из-за этого я стал проклятым и после смерти проснулся пожирателем савана. О них ходят старинные легенды в Силезии и Баварии, а также в некоторых северных частях Австрийской империи. Меня похоронили на австрийском военном кладбище под Белградом, но грабители раскопали могилу, хотя должны были знать, что это преступление жестоко наказывается. Когда я открыл глаза, передо мной предстала бесконечная серость, все было бесцветным – и в небе, и на земле. Но мои мысли сосредоточились на голоде, и я в жизни не мог представить, что существует такая тяга, перед которой рушатся все моральные принципы. Вот почему мы пожираем собственный саван, а благодаря способности к регенерации можем есть самих себя.

Глишич запустил пальцы в волосы.

– Твое меню хуже той дряни, которой я питался, будучи бедным студентом без гроша в кармане. Богохульство и кощунство… Но воображение твое, должен признать, превосходит фантазию многих писателей, даже мою. Пожалуй, эта выдумка послужит основой для рассказа или перерастет в роман, который я давно собирался написать.

– Вижу, вы мне не верите, – сказал Саванович. – Was auch immer Sie sagen, wird beurteilt[8].

– Schwäbisch zu kennen bedeutet nichts[9], – ответил Глишич. – Видишь ли, я его тоже знаю, чего не могу сказать о швабском пожирателе савана.

Понимая, что провокация не сработала, Саванович предложил:

– Хорошо, тогда я бросаю вам вызов: попытайтесь убить меня – и увидите, что произойдет.

Глишич ухмыльнулся: он еще не сошел с ума.

– Ты пытаешься вывести меня на тонкий лед, Саванович? Неужели я похож на дурака? Ты хочешь меня подставить, чтобы избежать неминуемого. Заманчивое предложение, но ничего не выйдет. Я с удовольствием пустил бы пулю в тебя, как в бешеную собаку, однако больше радости испытаю от мыслей, что все мгновения до конца дней твоих будут наполнены ожиданием, когда расстрельная команда заберет твою жизнь. Нет ничего хуже, чем ожидание смерти.

– Не говорите о том, чего не испытывали сами, – надменно фыркнул Саванович.

Их взгляды встретились, и на мгновение они будто заглянули в души друг друга. Писателю показалось, что глаза человека напротив стали синими, хотя совсем недавно он отметил их зеленовато-серый оттенок.

– Вы ничего не понимаете. – Голос Савановича прозвучал хрипло, как у простуженного человека.

– Тогда помоги мне понять, – парировал Глишич.

Саванович презрительно скривил лицо.

– Разве можно научить невежественного крестьянина секретам алхимии? Для обычного смертного философский камень – всего лишь источник богатства и плотских утех, а в руках знатока он станет артефактом бесконечного знания, тем, что позволяет говорить с Богом на равных.

Глишич встал и начал ходить по комнате туда-сюда.

– Ты, Саванович, недалекий человек, жертва собственных представлений о превосходстве. Просто чтобы ты знал: ни один безумец не сможет никакими объяснениями оправдать факт, что изымал кровь и сердца людей из еще теплых тел. Что ты этим хотел доказать?

– Ничего. – Саванович ухмыльнулся и рассмеялся.

Гнусавый смех, казалось, доносился из самых темных уголков души, лишенной всякой надежды на искупление, и от звука этого Глишич похолодел.

– Они нужны были мне, чтобы есть. За этим актом нет никакого скрытого мотива. Еда, Глишич, они были для меня просто едой.

Писатель подошел и приставил ствол «паркера» к подбородку Савановича, но тот даже не попытался увернуться.

– Давайте, чего вы ждете? Хватит ли вам мужества нажать на курок?

– Знаешь, Иисус изгнал легион бесов из одного человека, а в тебе, насколько я успел заметить, по меньшей мере трое. Но я думаю, ты просто одаренный актер, и очень жаль, что никогда не сыграешь на сцене.

– Зато я играл на подмостках жизни, Глишич. И, согласитесь, эта роль гораздо сложнее, чем какая– то заученная строчка такого писаки, как вы.

Глишич проверил наручники, затем узлы веревок на ногах Савы. Убедившись, что Зарожский Кровопийца не покинет комнату, молча вышел в коридор. Если он проведет еще хотя бы минуту в компании Савы Савановича, то вряд ли сдержится. На улице он осмотрелся в надежде увидеть Тасу с подмогой, признавая поразительный факт, что в какой-то момент поверил, будто перед ним человек, который стал свидетелем событий в Медведже почти сто пятьдесят лет назад. К счастью, Глишич очнулся и понял, что Саванович – всего лишь человек с исключительной прозорливостью, хитроумный манипулятор, способный переиграть собеседника риторикой. Если он почти убедил Глишича в своем рассказе, то что могли поделать невежественные люди, встретившие человека, который выдавал себя за врача и говорил на латыни и немецком языке? Ему стало еще интереснее, что заставило Савановича сбиться с пути и пойти на преступления. Какую трагедию он на самом деле пережил, что вынудило его обратиться к мифологическому мышлению, чтобы спрятать за этим боль? Отождествление себя с историей Арнаута Павле и последующими событиями стало шансом выжить и преодолеть трагедию, которая подтолкнула его к черте безумия.

На горизонте появился Таса с группой всадников. Глишич перестал думать о разговоре с Савановичем и испытал облегчение, что больше не останется один в компании Зарожского Кровопийцы. С Тасой приехали четыре всадника, двое из них привели с собой по еще одному оседланному скакуну – Глишич понял, что именно на этих лошадях они с Савановичем отправятся в Валево.

– Бог нам в помощь, Милован!

Танасия спешился и подвел лошадь к забору. Друг натренированными движениями завязал крепкий узел.

– Бог помогает, когда мы в этом нуждаемся, – сказал Глишич.

– Саванович пришел в себя?

– Да. Он в сознании, но не очень красноречив.

– Он ничего не сказал?

– Совсем немного. Время от времени ругался – это все, что можно было от него услышать.

– Ничего, запоет соловьем, когда окажется в оковах, – сказал Таса. – Я послал срочную телеграмму в Белград с известием о поимке Кровопийцы. Думаю, министр внутренних дел уже на пути к князю, чтобы сообщить эту новость. Нам больше не нужно все скрывать и бояться осуждения общественности.

– Mors ultima ratio[10], – пробормотал себе под нос Глишич.

Но станет ли окончательной истиной смерть? За ней скрывалось что-то настолько необъятное, о чем даже не хотелось думать. Глишич посмотрел на друга, испытал желание крепко обнять его, но тряхнул головой, и эта мысль отлетела, как шляпа после отрезвляющей пощечины.

## Глава 2. Вот и снова я

На следующий день Глишич проснулся с легким похмельем, но тупая боль в затылке утихла к тому времени, когда за ним заехал Миятович. Сербы добрались в карете по адресу, который Рид передал через полицейского. Детектив потирал руки, чтобы согреть их – утро выдалось необычайно холодным, – и прогуливался на углу улиц Уайткросс и Баннер. Когда карета подъехала, Рид коротко поздоровался и повел Глишича и Миятовича к дому с медной табличкой на двери «Изобретения и инновации Барнса», быстро постучал и вошел, не дожидаясь ответа.

– Мистер Барнс?

За большим столом сидел лысый мужчина лет пятидесяти с густыми седыми усами. Закатав рукава рубашки, он склонился над разложенными техническими чертежами, которые были прижаты по углам чернилами, линейкой и другими предметами. На лбу у мужчины разместились странные защитные очки, обвязанные кожаным ремешком вокруг головы, похожие на те, что используют сварщики, только линзы у них были не затемненные, а отражали свет, как увеличительные стекла. Около стен стояли полки со всевозможными механизмами, приборами и инструментами. Комнату освещал теплый желтоватый свет газовой люстры, которая свисала с высокого, теряющегося в тени потолка.

Барнс не отреагировал ни на стук Рида, ни на колокольчик над дверью и поэтому уставился на трех мужчин, вошедших в его лавку, с некоторым негодованием, будто его оторвали от важного дела.

– Простите, чем я могу вам помочь? – сказал он не очень любезно. – Надеюсь, это что-то срочное, потому что я занят крупным заказом. Если нет, вам лучше прийти завтра или через несколько дней.

– Я детектив Эдмунд Рид из Скотленд-Ярда, – представился Рид, пока Глишич и Миятович рассматривали выставленные устройства. – И да, это срочно.

Рид подошел к столу, достал из глубокого кармана пальто предмет, завернутый в газетную бумагу, и швырнул его на стол перед Барнсом поверх технического чертежа так, что «изобретатель и новатор» дернулся и чуть не отскочил назад вместе со стулом.

Газетная бумага развернулась, обнажив металлическую механическую руку с лезвиями из нержавеющей стали. Безупречно заточенные хирургические инструменты зловеще поблескивали. Вместо большого пальца и мизинца крепились острые скальпели, а остальные три «пальца» представляли собой металл, закрученный в смертельно острые сверла, которые располагались в круглых гнездах, где могли вращаться вокруг своей оси. Из обрубка кисти торчали красноватые медные нити, соединенные металлическим кольцом, в котором тускло, словно янтарь, блестел странный ромбовидный камушек.

– Полагаю, вы это узнаете, – сухо сказал Рид. – В конце концов, товарный знак вашей компании выбит там, прямо под… большим пальцем.

Барнс наклонился вперед и протянул руку, чтобы взять предмет, но в последний момент передумал и откинулся обратно на спинку стула.

– Д-да, моя мастерская с-сделала этот протез, н-но… Что происходит? – Вместо недоброжелательности и жестокости в голосе Барнса теперь слышался страх.

– Дело в том, мистер Барнс, – Рид наклонился через стол и посмотрел изобретателю в лицо, – что этим вашим механизмом вчера убили одного сотрудника столичной полиции и изувечили другого, жертвами чуть не стали я и главный инспектор Аберлин. Вы слышали об инспекторе Аберлине, не так ли? Я прав?

Барнс вжал голову в плечи, как черепаха, и попытался кивнуть.

– Н-нет… То есть да, но…

Рид ударил кулаком по столу.

– Мне нужна информация, приятель! Что вы можете рассказать нам о покупателе этого протеза? Или вы хотите, чтобы мы предъявили обвинение в соучастии в убийстве, нанесении тяжких телесных повреждений и покушении на убийство уполномоченных сотрудников полиции?

Барнс сглотнул ком в горле, меняясь в лице от напора разъяренного детектива: сначала покраснел, потом позеленел, а напоследок побледнел настолько, что Глишич испугался, как бы у мужчины не остановилось сердце. Но изобретатель все же нашел в себе силы сказать что-то вразумительное:

– Я… Конечно, я вам все расскажу… Я уважаю закон и никогда не задумывал ничего против полиции… Ну как все – на самом деле, я знаю не бог весть сколько, потому что…

– Потому что? – Рид едва не схватил Барнса за шиворот.

– Ну, видите ли… Мне оставили конверт в я-ящи– ке с-снаружи, перед дверью. Большой конверт. В нем был готовый технический чертеж руки со всеми размерами и с-спецификацией м-материала. Было и еще о-одно письмо… п-письмо с а-авансом.

– От кого письмо? – спросил Рид.

– Н-не знаю. – Изобретатель покачал головой и зажмурился, съежившись так, будто ожидал, что на него обрушится новый поток гнева. Поскольку этого не случилось, он открыл сначала один глаз, затем второй, глубоко вздохнул и продолжил, не отрывая взгляда от пылающих глаз Рида: – Т-там было много денег и у-указание, что это устройство д-должно быть готово через два д-дня.

– Сколько?

– Что с-сколько?

– Сколько было денег, Барнс? – прорычал детектив.

Изобретатель снова с трудом сглотнул, будто у него пересохло во рту.

– Д-двести.

– Двести? Фунтов?

Барнс быстро кивнул. Детектив недоверчиво уставился на него: аванс за искусственную руку, которая убила Эванса и покалечила Дэвиса, равнялась двухлетней зарплате Рида.

– Он пообещал з-заплатить в два раза больше, если работа будет в-выполнена вовремя…

Рид раздраженно сорвал с головы цилиндр и запустил узловатые пальцы в волосы. На лице детектива заиграли желваки.

– Давай сюда, – Рид протянул руку.

– Д-деньги? – промямлил изобретатель.

– Письмо! – прогремел Рид, словно Зевс, который внезапно пришел в ярость на Олимпе и искал, на кого из смертных излить гнев. – Письмо, Барнс! Не выводи меня из себя!

Изобретатель вскочил со стула, подошел к высокому комоду с отсеками, размеченными буквами алфавита, и, нагнувшись, вытащил сложенный лист бумаги из ящика, на котором была бирка «Р».

– Р? – спросил детектив.

– Рука, – робко пояснил изобретатель. – П-письмо не подписали, п-поэтому у меня не было д-другого варианта.

Рид развернул бумагу и посмотрел на аккуратный почерк. Он взглянул на Барнса, прежде чем обратиться к писателю.

– Глишич. Не будете ли вы так любезны взглянуть на письмо? Возможно, почерк напомнит один из тех, которые мы изучали в комнате для улик.

Глишич внимательно всмотрелся в буквы, сравнивая в уме изгибы и черточки, знаки препинания. И покачал головой.

– К сожалению, нет. В этом тексте нет ничего похожего на то, что мы видели.

– Я так и думал, – сказал Рид с некоторым удовлетворением, положил письмо в карман и снова повернулся к Барнсу. Тот, казалось, хотел было возразить против присвоения его рабочих документов, но передумал. – И? Что случилось потом?

– П-потом? – повторил Барнс как попугай.

– Когда получили деньги и поняли, сколько вас еще ждет, если «работа будет выполнена вовремя»?

– Н-ну… конечно, я сказал ребятам из м-мастерской, чтобы они прекратили все, что д-делали в тот момент, и п-приступили к этому заказу. Д-да, с-сделать ф-формы, изготовить ф-фланцы, p-разместить лезвия на c-стальных валах…

– И вы не задумались, почему у этого… протеза… вместо пальцев ножи. Да еще и такие, что могут вращаться?

Этот вопрос задал Глишич. Барнс выпрямился и с некоторым вызовом посмотрел на незнакомого джентльмена, которого ему не представили.

– П-простите, а вы кто?

– Это господин Глишич, специальный консультант столичной полиции из-за границы. Ответьте ему, Барнс, и не тратьте наше время.

Изобретатель молча пошевелил губами, будто искал в себе силы или решимость, чтобы противостоять такому возмутительному и спонтанному допросу, но преступления, о которых упомянул детектив, были настолько ужасающими, что у него просто не осталось выбора.

– К-конечно, меня это з-заинтересовало, – сказал он наконец. – Поэтому я з-задал заказчику э-этот вопрос л-лично. Он с-сказал, что ему эта вещь нужна д-для с-стрижки живых изгородей и д-других садовых работ.

Рид недоверчиво посмотрел на Барнса, как будто изобретатель только что произнес что-то на латыни.

– Лично? Вы видели покупателя?

– Н-ну да. К-когда он пришел, чтобы з-забрать протез и в-внести оставшуюся часть д-денег.

– Подождите-ка, дайте угадаю, – сказал Глишич. – Тощий, коренастый, средних лет, с сухим лицом и козлиной бородкой?

Барнс с вызовом поднял подбородок.

– Высокий, с правильной осанкой, нормального телосложения, лет шестидесяти-семидесяти – настоящий джентльмен.

Глишич и Рид переглянулись.

– Вы заметили что-нибудь необычное в этом «настоящем джентльмене», Барнс? – спросил детектив.

– Н-необычное? В каком с-смысле?

– Например, родимое пятно, тик, черту, которая выделила бы его среди других?

Барнс почесал затылок и задумался, но через несколько мгновений беспомощно пожал плечами.

– Я помню, как п-подумал: б-боже, какие у этого ч-человека красивые г-густые седые волосы… и еще… его г-глаза.

– Глаза? – нахмурился Рид. – Что с глазами?

– О-он только один раз п-посмотрел на меня п-поверх очков… Это б-были самые глубокие глаза, которые я когда-либо видел. Е-если вы понимаете, о ч-чем я… И эти глубины, эти бездны… были красными.

– Хотите сказать, что у него красные глаза, как у альбиноса? – взволнованно спросил Глишич.

– Д-да… или… не знаю.

Рид скривился от отвращения.

– Хорошо, Барнс. Еще один момент, и мы закончим. Скажите мне, для чего нужны эти медные провода, кольцо и янтарный ромб в нем.

Изобретатель снова беспомощно пожал плечами.

– Я м-могу только догадываться. П-провода и к-кольцо были на техническом чертеже, и мы их с-сделали, а р-ромб я вижу вп-первые.

Некоторое время трое мужчин рассматривали неподвижный предмет на развернутом газетном листе. Пока Рид молча не протянул руку и не сорвал с головы Барнса странные очки. Он покрутил их и вгляделся сквозь линзы в тусклое свечение маленького объекта, то отдаляя, то приближая его. Затем передал очки Глишичу. Когда писатель посмотрел через линзы и нашел расстояние, на котором изображение стало наиболее четким, то увидел, что небольшой ромб, напоминающий камешек или затвердевшую смолу, был усеян едва заметными нитями узоров, слишком правильных, чтобы иметь естественное происхождение. Глишич выпрямился, снял очки с линзами и вернул хозяину, поделившись выводом:

– Может быть, это источник энергии, который приводит в движение лезвия так, что они вращаются вокруг оси, чтобы шип мог легко проникнуть в кожу, плоть, хрящи и кости?

– Это логичное предположение… Как гальванический элемент Лекланше[11], его еще называют мокрым элементом[12]? – Настала очередь Рида почесать затылок. – Но такой маленький?

– Посмотрите сюда.

Глишич взял карандаш с технического чертежа, лежавшего на столе Барнса, и поднял им одну из двух медных нитей, которые не соединялись с металлическим кольцом. На обрывках проводов темнела свернувшаяся кровь.

– Если не ошибаюсь, во время вскрытия эти две нити выдернули прямо из предплечья убитого?

– К чему ты клонишь, Глишич?

– Возможно, они были как-то связаны с его нервами и передавали импульсы протезу, указывая, что делать, а электричество, необходимое для движений металлической руки, поступало от янтарного ромба, встроенного в держатель кольца…

– Такое вообще возможно? – спросил Рид.

Услышав концепцию, предложенную полицейским консультантом, Барнс изменился в лице и пробормотал:

– Изумительно.

– Изумительно?! – прогремел Рид, вернув изобретателя в состояние тревожности, в котором он пребывал еще мгновение назад. – Мы все еще говорим об отвратительных преступлениях, мистер Барнс!

– Я-я… п-просто п-подумал, насколько э-эта… технология… будет полезна многим людям, потерявшим конечность на в-войне или в результате н-несчастного случая.

– Хм. – Рид, опиравшийся на стол Барнса, выпрямился, завернул искусственную руку в газету и убрал в карман. Взгляд его при этом упал на технический чертеж, и он всмотрелся в нарисованный там предмет внимательнее.

– Если не ошибаюсь, Барнс, это горелка?

Изобретатель посмотрел на детектива с удивлением.

– В-верно.

– Горелка вроде той, что используется для нагрева воздуха в воздушном шаре?

Барнс кивнул.

– Что это за конструкция? Я такие еще не видел.

– В-вы… Вы пилотируете? – удивленно спросил изобретатель.

– Отвечайте лучше на то, о чем я спрашиваю!

– Д-да… Э-это чертеж н-новой системы с двумя горелками на сжиженном пропане. Н-наше новое изобретение…

– Разве это возможно? И от кого поступил заказ, скажите на милость?

– От К-королевского клуба Воксхолл.

– Ах. Эти любители. Они, безусловно, готовятся к Кубку Беннетта[13] в этом году.

– Д-должен признать, что концепция двойной г-горелки гениальна, и м-мы собираемся такую создать, но лично я д-думаю, что ее м-можно улучшить за счет д-дополнительного удвоения, с л-лучшей конфигурацией т-трубок, в которых нагревается п-пропан.

– Хм. И сколько вы попросили у клуба за изготовление этой горелки?

Бранс заколебался, прежде чем ответить.

– Пятьдесят фунтов.

– Ага. А сколько будет стоить изготовление модели, которую предлагаете вы, Барнс? И через сколько дней она будет готова?

Вопрос вызвал у изобретателя замешательство.

– С-сто двадцать пять. Я-я имею в виду – фунтов. И шесть, максимум семь… д-дней.

Рид задумчиво кивнул. Изобретатель уставился на него широко раскрытыми глазами. Шло время, Глишич уже собрался напомнить Риду, что им нужно еще добраться до миссис Мекейн, когда детектив резко выдохнул через нос, приняв решение.

– Хорошо, Барнс, теперь слушайте меня внимательно. Во-первых, в течение дня вы явитесь в штаб Ярда и найдете сержанта Андерсона, он сегодня на дежурстве. Скажите, что вас послал я и что вам нужен полицейский карикатурист. Вы ему опишете человека, заказавшего этот адский протез. Во-вторых, вы изготовите для Королевского клуба Воксхолл горелку, которую они у вас попросили. В-третьих, вы сделаете предложенный вами вариант горелки в те же сроки, что и у клуба, – лично для меня, по указанной вами цене. Я оплачу доставку и проверку устройства. Договорились?

Изобретатель кивнул, хотя казалось, что он ничего не понял.

– Хорошо, – сказал Рид. – Если ваше описание поможет нам найти человека, заказавшего стальной протез, вам нечего бояться. Вы ведь не могли предположить, что эту руку используют для совершения преступления, верно?

Барнс закивал как болванчик.

– Отлично, значит мы друг друга поняли. До свидания. Сообщите мне, когда закончите работу над горелкой, о которой мы только что говорили.

Барнс молча проводил взглядом посетителей.

Уже на улице Чедомиль остановил карету и попрощался, сказав, что ему нужно в посольство. Когда его экипаж отъехал, Глишич повернулся к детективу и спросил:

– Что это было, Эдмунд? Сначала вы так напугали Барнса, что он мог навсегда остаться заикой, а потом заставили принять заказ, пообещав сумму больше вашей годовой зарплаты!

Детектив ответил не сразу.

– Понимаете, Глишич, Кубок Беннетта – это ежегодное соревнование пилотов воздушных шаров на самую длинную дистанцию полета. Я побеждал четыре года подряд со своей «Королевой Пастбищ», и выскочки из Воксхолла отдали бы все, чтобы помешать мне победить и в этом году. Наверняка именно поэтому они хотят заполучить новую конструкцию горелки, которая подарит им преимущество. Более мощная горелка даст больше теплого воздуха и увеличит длительность полета, позволит подняться на бо́льшую высоту, где можно использовать ветра – если знать их так же, как знаю я. Сейчас есть только одна проблема, и вы правы: награда за победу в Кубке Беннетта немаленькая, но даже ее не хватит, чтобы покрыть сумму, которая мне нужна. Мне придется занять деньги.

– Эдмунд, учитывая, что дело Потрошителя и мое поручение от государя связаны, вы помогаете мне выполнять мою основную задачу. И для этих целей у меня есть аккредитив, на котором денег более чем достаточно. Давайте считать расходы на горелку служебной необходимостью.

Детектив в изумлении уставился на писателя, но спустя минуту встряхнулся и провел рукой по лицу.

– Я… У меня нет слов, Глишич. Вчера вы спасли мне жизнь, а теперь… теперь поможете сохранить честь. Я не знаю, как вам за все отплатить!

– Будет достаточно положить конец нашим расследованиям, – улыбнулся Глишич.

Рид некоторое время смотрел на собеседника, а затем быстрым шагом подошел к карете, сел в нее, подождал, когда к нему присоединится писатель, и сообщил кучеру адрес, где живет миссис Мекейн.


Когда они вышли из кареты на Хенберри-стрит, им было на что посмотреть: двое полицейских в форме стояли перед миниатюрной женщиной в поношенном и заплатанном платье. За сценой наблюдали зеваки. Рид и Глишич приблизились, звуки разговора стали громче, но все еще оставались неразборчивыми.

Женщина осыпа́ла полицейских потоком слов с таким сильным акцентом, что Глишич не понял смысла и половины сказанного, хотя тон не оставлял сомнений: в нем были горечь и негодование. Казалось, что Рида позабавило зрелище, которое они увидели.

– Извините, – Глишич привлек внимание детектива. – Помогите мне, Рид, я не понимаю, что говорит эта бедняжка!

– Ха. Если бы я использовал ее лексику, то сказал бы, что она настоящий «церковный колокол», то есть болтунья. И бедняжка вовсе не она, а скорее сержант Дженкинс. Она назвала его идиотом… хм, так сказать, неуклюжим и глуповатым гордецом: уродливым человеком с выступающей нижней челюстью…

– А что означает «ползучая лиана», которая только что прозвучала?

– Ну, это специальный термин для проститутки, вроде… хм… пьяницы, развратницы. Хотя этот термин обычно используется для тех, кто работает в сельской местности, а не в городе… Молодая «леди» только что объяснила Дженкинсу, что миссис Мекейн не из тех людей.

– Вот, вот, она снова сказала сержанту, что он… «охотник на баранов»?

– Уничижительный термин для полицейских, которые преследуют уличных проституток.

Шквал необычных выражений не прекращался, а лицо сержанта Дженкинса становилось все более красным: бормочущая бухта (Глишич предположил, что это было что-то о внешности полицейского), вазей (возможно, речь про его остроумие), арфарфан'арф (это прозвучало так, будто ставило под сомнение трезвость полицейских, на которых она напала), крысиный мешок с голубиной печенкой, мясник, дамфино, скиламалинк, лобкок шаббарун, фингумбоб… Писателю показалось, что он слушал разговор на экзотическом языке, части слов звучали знакомо, но не вписывались в то, чего он от них ожидал. Единственное, он понял, что женщина ругала сержанта и что добром дело точно не кончится.

– Что за суматоха, сержант?

Рид подошел ближе и, задав вопрос полицейскому, окинул взглядом толпу, которая сыпала оскорблениями как из рога изобилия. Глишич остался позади Рида, но выглядел угрожающе из-за бороды, поэтому женщина замолчала. Правда, демонстративно задрала голову, посмотрев на вновь прибывших как на тех, от кого не стоит ожидать ничего хорошего.

– Сэр, нам приказано следить за зданием и не позволять никому его покинуть, пока не появитесь вы. Эта женщина вышла несколько минут назад, но, когда мы объяснили, что ей нужно дождаться приезда следователей Скотленд-Ярда, она осы́пала нас потоком оскорблений.

– Понятно. Я возьму на себя разговор с этой особой, а вы убедитесь, что никто не войдет в здание и не покинет его.

Рид повернулся к женщине и осмотрел ее с ног до головы.

– Вы здесь живете?

Она кивнула и, вероятно наученная опытом, заняла более сдержанную позицию.

– Я снимаю здесь комнату. А вы? – Женщина с любопытством посмотрела на детектива.

– Как вас зовут? – Судя по тону голоса Рида, он начинал закипать.

– Сэр, куда же вы так спешите?.. Старая Фрея не так быстра, как раньше.

Рид сдержал улыбку, глядя на Глишича, который внимательно следил за разговором.

– Скажите ваше настоящее имя немедленно!

Старушка Фрея вздрогнула и злобно прищурилась.

– Не нужно на меня так кричать, я не быстрая, но еще хорошо слышу. Молли меня зовут… Молли Хенли, сэр.

– Хорошо, Молли. Скажите, вы знаете Джилл Эри Мекейн?

– Милая Джилл? Конечно, сэр… Она живет в комнате рядом с моей… То есть жила, пока несколько месяцев назад не уехала в веселый Пари.

– Джилл Эри Мекейн уехала в Париж?

– Да, сэр, уехала и забрала с собой свое отродье.

– У Мекейн есть ребенок?

– Маленький Йен много болел, скажу я вам. Но как только врач поднял его на ноги, она отвезла его в Пари к родственникам. Наверное, они ее позвали, хотя до этого не присылали ни писем, ни открыток…

Рид и Глишич переглянулись.

– Вы знаете имя врача, который лечил ребенка?

Молли пожала плечами.

– Джилл мне не говорила, но описывала его миловидным, настоящим джентльменом, правда очень уж скрытным.

– И откуда у нее деньги на частного врача?

– Она не рассказывала. А такой врач стоит денег, скажу я вам. Зато человек, который сделал ей ребенка, не дал ни гроша.

Рид перевел взгляд на Глишича.

– У нас есть несчастная женщина с больным ребенком, которая занималась проституцией, чтобы выжить, и к ней приезжает частный врач. Вам это кажется логичным, Глишич?

– Нисколько. Мне кажется, мы наткнулись на новую загадку, мистер Рид.

– Я тоже так думаю, – согласился детектив и снова повернулся к старой Фрее. – Молли, вы когда-нибудь встречались с этим доктором?

Она покачала головой, но, задумавшись, добавила:

– Вообще-то, один раз я его видела, но со спины… Он вышел от Джилл и почти свернул за угол, когда я выглянула в окно. И, клянусь Богом, он услышал меня, хотя был далеко. – Молли указала рукой на круглый красный почтовый ящик, стоявший на тротуаре ярдах в двадцати от них.

– Что случилось потом?

– Ничего. Он остановился и будто вжал голову в плечи. У меня мурашки побежали по коже!

– Была ли Джилл работающей женщиной?

– О да, сэр… У Джилл было много клиентов, десять за ночь. Все хотели увидеть Джилл.

– Десять клиентов за вечер? – удивился Глишич.

Реакция писателя заставила старую Фрею искренне рассмеяться.

– Десять, но каких. Это все благодаря определенной позе, которая позволяет просто потереть их штуку о бедра.

Из тьмы недопонимания Глишича вывел Рид, раскрыв одну из тайн древнейшего ремесла.

– Большинство ночных клиентов у дам – пьяные моряки. А даже если не моряки, то все равно пьяные. Делают они все в спешке, чаще всего во дворах или тупиках. Проститутки сжимают ноги, поэтому клиент, который берет их сзади, думает, что проник в лоно, хотя на самом деле просто трется между сжатыми бедрами. Вот так и получается, что у этих дам так много клиентов за одну ночь.

– Но, – сказал Глишич, – что, если кто-нибудь догадается?

– Тогда гнев обманутого обрушивается на спину проститутки. Избитых, иногда намеренно изуродованных девушек, оставивших клиентов недовольными, почти каждую ночь приводят в городские полицейские участки и больницы для бедных.

Рид повернулся к старой Фрее.

– Можете ли вы описать одежду того доктора?

Она нахмурилась.

– Было темно, поэтому я не разглядела цвет, но одежда на нем была дорогая. И я почувствовала…

– Почувствовала что?..

– Запах медицинских средств… такой цепляющий, сладковатый, немного похожий на смолу… он оставался в воздухе долгое время.

– Напоминает описание запаха карболовой кислоты, – сказал Рид и повернулся к Дженкинсу. – Сержант, запишите показания этой женщины о докторе, а мы возьмем показания у других жильцов.

В спину писателю и детективу полетел поток насмешливой пошлости, исходящий изо рта Фреи. Рид улыбнулся, сказал:

– Готовьтесь, Глишич, день будет долгим.

И постучал в первую попавшуюся дверь.


Они пообедали жареной рыбой с картофелем – из всего, что Глишич пробовал до сих пор в Англии, ему больше всего нравилась простая уличная еда, не считая пирогов миссис Рэтклиф, – и для разнообразия отправились до Белгрейв-сквер на метро. Рид предупредил, чтобы Глишич следил за зазором между остановившимся вагоном и краем платформы, чтобы нога, не дай бог, не соскользнула в пустоту. Проехав двадцать минут по темным недрам столицы, они оказались перед посольством Сербии.

Их встретил взволнованный Миятович.

– О, и детектив Рид с тобой, Глишич! Отлично!

– Еще раз добрый день, Миятович, – любезно кивнул Рид.

– Как-то продвинулись с Мекейн? – спросил дипломат.

Глишич коротко покачал головой.

– Похоже, еще один тупик. Мы нащупали загадку Потрошителя, обнаружили кусочек головоломки, но вместо того, чтобы увидеть общую картину, все глубже погружаемся во тьму. Как обстоят дела на твоем участке фронта?

Миятович дождался, когда секретарь уйдет, и все трое сели за стол в салоне для приема клиентов под строгим взглядом больших портретов Милоша и Милана Обреновичей. Рид с интересом посмотрел на карандашный рисунок на стене. Эскиз находился под стеклом в золотой раме, оклеенной фиолетовыми шелковыми обоями, на нем были фигуры в восточных одеяниях с саблями в руках.

– Простите, господин Миятович, что это за картина? – спросил детектив.

– О, это этюд для будущего большого эпического полотна, которое иллюстрирует самые славные дни сербского народа, мой дорогой Рид, – ответил Чедомиль. – Автор – мой друг, выдающийся художник Пая Йованович, он долго готовился написать эту картину, а потом подарил эскиз мне. И я решил, что он послужит лучше, если украсит наше посольство в Лондоне. Если вкратце: здесь описан момент, когда в 1815 году в местечке под названием Таково поднялось очередное восстание против турецкого владычества, и его лидером стал – вот эта фигура, с тюрбаном и флагом в руке, благословленный священником, – Милош, князь и дядя моего государя, короля Сербии Милана I. Борьба оказалась успешной и принесла свободу нашей стране, избавив от турок раз и навсегда.

Детектив благодарно кивнул дипломату за рассказ о совершенно неизвестных ему исторических событиях. Вошел секретарь, подал им наполненные рюмки, отчего Рид удивленно выпучил глаза, поперхнулся, но храбро сделал глоток, тряхнул головой и взял вторую рюмку. Когда они снова остались одни, Миятович повернулся к писателю, чтобы ответить на вопрос, который тот задал при входе.

– На этом участке фронта, Глишич, произошло два события. Во-первых, наконец-то поступило приглашение на аудиенцию!

Он взял со стола бумажный конверт и вытащил из него кусок тонкого картона с изящно оформленными полями и королевской печатью.


«Господа Ч. Миятович и М. Глишич, находящиеся под покровительством сербской короны, в понедельник 18 марта 1889 года в 10:00 утра приглашаются на аудиенцию к Ее Величеству Александрине Виктории, Божьей милостью Королеве Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии, Защитнице Веры и Императрице Индии».


– И это все? – Глишич с любопытством поднял брови.

– А чего ты хотел, Милован? Чтобы внизу подписали, что желательно прийти в строгом костюме и чистых ботинках?

– Я думал… В приглашении не говорится, где состоится аудиенция.

Дипломат недоверчиво посмотрел на друга и вздохнул.

– Официальные аудиенции для послов и других иностранных чиновников всегда – всегда – проходят в Букингемском дворце, Глишич.

– Откуда я мог это знать. Наш Милан приглашал гостей на свою виллу на Дунае…

– Есть протокол. Королева принимает гостей во дворце. Послов или других высокопоставленных чиновников и их свиту встречает церемониальная карета, чтобы провезти по улицам Лондона во главе с экипажем, в котором находится маршал дипломатического корпуса и аудиенций.

Рид отвлекся от разглядывания искусно нарисованных фигур с мятежным пылом и в необычных восточных одеждах и теперь с интересом следил за разговором двух сербов, которые из вежливости говорили по-английски.

– Знаете ли вы, господа, – сказал Рид, – что на аудиенции будут представители правительства? Аберлин проинформировал меня об этом: помимо премьер-министра Роберта Гаскойн-Сесила, там будут министр внутренних дел сэр Мэтью Уайт Ридли, комиссар Уоррен…

– Откуда Аберлин это знает? – спросил Чедомиль с искренним удивлением.

Детектив пожал плечами.

– Потому что его тоже пригласили. Так же, как и меня.

Глишич и Чедомиль переглянулись.

– Странно, – сказал дипломат. – Приличный состав набирается…

– Если подумать, не так уж это и странно. Учитывая официальную позицию, что личность Потрошителя раскрыта, и факт, что сама королева проявила большой интерес к этому делу, можно ожидать, что она пригласит тех, кто внес в него наибольший вклад.

– Хм-м-м… – Миятовича это объяснение явно не убедило.

– Посмотрим, как обстоят дела, в понедельник, – произнес Глишич. – А что во-вторых, Чедомиль?

Дипломат нахмурился, снова вздохнул и сказал только:

– Джарндис.

Чедомиль показал короткое сообщение, которое пришло в посольство от подлого адвоката:


«Мой клиент согласен на ваше предложение. Место обмена: у ворот доков Святой Екатерины. Время обмена: сегодня в 9 часов вечера. Ищите карету с двумя вороными.

Дж.».


Глишич обеспокоенно кивнул и посмотрел на Чедомиля.

– Что вы об этом думаете?

– Выглядит подозрительно, должен сказать. – Дипломат на мгновение задумался и, будто в чем-то себя переломив, посмотрел на детектива. – Мистер Рид… Я хотел бы попросить вас об одолжении. Надеюсь, вы не откажете – ведь мы пришли к выводу, что у нас с вами одна задача.

– Конечно, я вас слушаю, Ваше превосходительство.

– Я раскрою немного подробностей о секретном деле, которое нам с господином Глишичем предстоит выполнить ради нашей короны, и вашей тоже.

За сигарами и бренди Миятович вкратце объяснил Риду обстоятельства похищения Каролины и шантажа, которые привели Глишича в Лондон. Детектив внимательно выслушал, и когда Чедомиль закончил, в глазах Рида загорелся еле сдерживаемый гнев.

– Чем я могу вам помочь?

– Я переживаю за девушку, – ответил дипломат. – Она определенно будет в карете, о которой пишет Джарндис. Боюсь, что ее одурманят опиумным средством и она будет не в себе. Похитители доведут ее до такого состояния, что она не сможет позвать на помощь и поднять тревогу по дороге к месту обмена или в самих доках. Сначала я хотел попросить вас дать нам отряд полицейских, чтобы арестовать человека, которому господин Глишич передаст записную книжку Леонардо. Однако понял, что это бессмысленно и даже опасно: если злодей поймет, что окружен и лишен шанса сбежать, он может поднять руку на бедную принцессу Каролину и в отчаянии лишить ее жизни, а мы любой ценой не должны этого допустить. Нет… вместо этого я хочу попросить вас пойти с нами и убедиться, что обмен пройдет гладко. К тому же вы сможете обеспечить присутствие хорошего врача, который оценит состояние здоровья несчастной на месте и в случае необходимости окажет ей помощь. Как только девушка окажется в наших руках, мы направим все силы на поиск преступника, стоящего за этим загадочным злодеянием.

– И виновника ужасной резни в монастыре Святого Мартина, – добавил Глишич, напомнив о фотографиях, сделанных швейцарской полицией. – Но есть еще одна загвоздка. Чедомиль, Эдмунд…

Оба вопросительно посмотрели на писателя.

– Как мы поймем, что девушка в карете действительно принцесса Каролина?

– Ах.

Чедомиль погладил усы и откинулся на спинку стула. Судя по всему, вероятность обмана в голову ему не приходила.

Глишич сунул руку во внутренний карман пиджака, напротив того, в котором хранил записную книжку и где располагалась кобура с обрезом, достал слегка потрепанный маленький конверт и вытащил фотографию, напечатанную на газетной бумаге.

– Это фотография принцессы Каролины вместе с другими членами королевской семьи, опубликованная год назад в «Британском журнале фотографии», – я получил ее от короля Милана. Посмотрите.

Детектив и Миятович наклонились, чтобы получше разглядеть то, на что указывал писатель.

– Метка, – выпалил Рид.

– Верно, – подтвердил Глишич. – Темное родимое пятно на левой стороне шеи, около двух дюймов длиной, до начала ключицы, напоминающее по форме букву S.

– Хм, – призадумался Миятович. – Предлагаю сначала убедиться, что в карете действительно Каролина, и после этого отдать записную книжку.

– Только когда поймем, что с девушкой все в порядке.

Рид затянулся сигарой и выпустил голубоватый дым, поднявшийся к потолку и гипсовым украшениям вокруг большой люстры.

– Я не смогу вызвать никого из наших хирургов, потому что это – по крайней мере, на данный момент – не официальная полицейская работа. Но я знаю, кого мы сможем взять с собой. Он живет недалеко отсюда и ведет практику – доктор Алистер Мур. Он хорошо известен в лондонских литературных кругах, главным образом потому, что является другом мистера Стивенсона и часто посещает их собрания, поскольку сам пишет, как любитель.

– Стивенсон? – удивился Глишич. – Роберт Льюис Стивенсон?

– Именно. Вы его знаете?

– Конечно. Мы писали мистеру Стокеру, приглашали «Лицеум» выступить в нашей столице с пьесой Стивенсона «Джекил и Хайд». Увы, ничего не вышло, так как великий Ирвинг был на гастролях в Америке…

– Тогда пойдем к доброму доктору и попросим его об одолжении, – сказал детектив.

– Согласится ли он? – спросил Чедомиль.

Рид пожал плечами.

– Надеюсь. Мы познакомились несколько лет назад, когда вместе с Аберлином посетили Королевский колледж хирургов, чтобы проконсультироваться с лучшими врачами по поводу одного случая. Мур дал нам несколько полезных советов, а мы с инспектором отплатили ему ужином в пабе, ведь благодаря ему разрешился важный вопрос. Мур любезно пригласил нас заглядывать к нему в клинику на Элизабет-стрит, если будем рядом, чтобы выпить бокал и выкурить сигару… Ни Фредерик, ни я не злоупотребляли его приглашением. Во всяком случае, не чрезмерно.

– Элизабет-стрит недалеко отсюда, – отметил Миятович.

– Десять минут неспешной прогулки, – подтвердил детектив.

– Так чего же мы ждем? – оживился Глишич.


Пока они шли по Элизабет-стрит, писатель понял, что искренне восторгается Лондоном. Поразительно, прошло всего несколько дней с приезда Глишича, а он уже, по необъяснимой причине, чувствовал себя здесь своим.

«Наверняка каждый, кто попадает сюда, испытывает подобное», – подумал он.

Широкие улицы, изящная архитектура, людская суета – бо́льшая, чем в городах, которые Глишич посещал до сих пор, – но никто, казалось, не толкал друг друга и не наступал на ботинки. Каждый уголок, каждый перекресток и фасад давали новый повод для восхищения и удивления. Глишич привык даже к вездесущему запаху навоза, и тот его больше не беспокоил.

Элизабет-стрит была застроена выцветшими каменными и кирпичными четырехэтажными зданиями с магазинами и милыми кафе на первых этажах, по карнизу которых тянулись витиеватые кованые ограждения. Чедомиль отметил, что на этой улице владельцы соревнуются в украшении фасадов шелковыми цветами, чтобы все выглядело как цветущий круглый год сад. Некоторые меняли их ежеквартально, а другие создавали новые декорации для особых случаев и праздников. Доктор Мур не мог выбрать лучшего места для своей клиники.

По пути Рид рассказал все, что знал о Муре: родился он в Эссексе, в богатой семье квакеров. Не имея права поступать в Оксфорд или Кембридж из-за религии, он пошел в медицинскую школу, которая принимала квакеров, после чего сдал экзамен на членство в Королевском колледже. Он посещал медицинские школы на континенте, в Турине встретил будущую жену, ради которой оставил квакерскую веру и перешел в католичество. Вернувшись на остров, некоторое время практиковал в Эдинбурге, затем купил дом на Элизабет-стрит и переехал в Лондон где-то в 1870 году. Жена родила четверых детей, но первые двое умерли вскоре после рождения, выжили только третий и четвертый – дочь и сын.

– Интересно, – заметил Рид, когда они подошли к белому зданию с роскошными дверями из темного дерева, – что Мур во всех отношениях придерживается учений и правил своего великого предшественника Джозефа Листера, тоже квакера. Обычно он дезинфицирует хирургические инструменты и руки карболовой кислотой и фенолом. Благодаря этому он смог вмешаться и спасти жену Роберта Льюиса Стивенсона, когда в ее трахею попала кость в ресторане, – доктор случайно оказался там со своей тогда еще живой женой. Он мастерски выполнил трахеотомию на месте и ухаживал за Фанни Стивенсон, пока та выздоравливала, и так они с писателем стали близкими друзьями.

– Жена доктора Мура умерла? – спросил Глишич.

Рид встал на ступеньку перед дверью и повернулся к нему, дернув старомодный тяжелый дверной молоток.

– К сожалению, да. Несколько лет назад ее забрала лихорадка. Это был тяжелый удар для Мура. Он, будучи выдающимся врачом, не смог спасти близкого человека. За его детьми теперь присматривают воспитатели и няни, а он всецело отдался своему благородному делу.

Рид дважды ударил колотушкой, и через несколько мгновений дверь открылась. На пороге стояла женщина лет сорока, худая и высокая, с седыми волосами, собранными под белым чепчиком, в униформе медсестры: в длинном темно-синем платье, поверх которого был повязан белый фартук.

– Чего изволите, джентльмены? – Она посмотрела сначала на детектива, а затем на двух его спутников.

– Доктор Мур у себя? – спросил Рид.

– Эм… конечно! Вы ведь видели график его работы на табличке, не так ли?

Детектив протянул ей свою визитку, не обращая внимания на резкий тон женщины.

– Отнесите это доктору и скажите, что нам нужно с ним поговорить.

– Столичная пол… – ошеломленно прочитала женщина.

– Полиция, да, – закончил за нее Рид. – Но не волнуйтесь, это личное дело, в котором нам может понадобиться помощь врача.

Женщина еще раз с подозрением посмотрела на детектива, подняла подбородок и неохотно распахнула дверь шире. Мужчины зашли внутрь один за другим, медсестра попросила их подождать в вестибюле, так как доктор Мур в настоящее время был с пациентом, прошла за стойку, рядом с которой стоял высокий шкаф с ящиками, помеченными буквами алфавита, и поднялась по узкой лестнице из темного полированного дерева.

Они остались одни, со шляпами и тростями в руках. Глишич осмотрел вестибюль, превращенный в зал ожидания. Вокруг низкого столика, заваленного газетами, романами Чарльза Диккенса и Уилки Коллинза, журналами – среди которых были «Панч», «Чаттербокс» и «Делинеатор»[14], – стояли три кожаных кресла и диван, а на оклеенных шелковыми обоями стенах висели картины в витиеватых рамах с различными мотивами: все указывало на большие деньги и на то, что практика доктора Мура не только успешна, но и предназначена исключительно для высшего класса. Глишич подошел к картине, которая выделялась на фоне других размером и качеством. Это был холст, написанный маслом, с портретом эффектной черноволосой женщины, держащей на руках белого щенка. Рид заметил интерес писателя, поэтому присоединился и посмотрел на табличку с именем на раме.

– Это Франческа Мур – покойная жена доктора.

Глишич хотел сказать, какой красивой она была, но из зала послышались голоса. Троица обернулась – по лестнице спускались молодой человек в хорошо сшитом костюме и пожилая женщина, которая надевала тонкие кожаные перчатки. Пройдя в сторону входной двери, дама и юноша кивнули мужчинам в зале ожидания, и Глишич заметил, что лицо молодого человека выглядело необычайно бледно и дергалось в тике.

Мгновение спустя пара вышла на улицу, а женщина в униформе медсестры спустилась по лестнице и выдавила улыбку.

– Доктор вас сейчас примет, – сказала она и заняла свое место у стойки.

В коридоре наверху они миновали приоткрытую дверь с надписью «Операционная комната», писатель воспользовался случаем и с любопытством заглянул внутрь. Он увидел выложенный плиткой пол, выбеленные стены, металлическую люстру, свисающую с высокого потолка прямо над плоским операционным столом, покрытым безукоризненно чистыми простынями. В одном углу стояла витрина с хирургическими инструментами, рядом с ней – шкаф, полный сосудов разного размера. Большего Глишич разглядеть не успел, потому что Рид постучал в соседнюю дверь, повернул круглую ручку и вошел.

– Эдмунд! – воскликнул доктор Мур с искренним удивлением и подошел пожать детективу руку. – Какими судьбами?

Рид обернулся на Миятовича и Глишича, которые молча проследовали за ним.

– Я хотел бы познакомить вас с господами из Королевства Сербия, с которыми мы теперь сотрудничаем.

Мур с интересом посмотрел на гостей, а те на него. Глишич дал бы доктору лет сорок пять. Он был в жилете и рубашке и с необычной прической: пробор на левую сторону, прямой, как стрела, длинные волосы зачесаны назад и касались накрахмаленного воротника. Вместе с пышными бакенбардами, доходившими почти до нижней челюсти, прическа производила впечатление благородной и ухоженной небрежности, в отличие от непослушных кудрей и бороды Глишича.

– Садитесь, господа, – сказал Мур и вернулся к своему столу.

Мужчины устроились на стульях, стоявших напротив доктора. Свет проникал через четыре больших окна на стенах. Кабинет был украшен дипломами в рамках и оборудован для эффективной и профессиональной медицинской работы: в правом углу располагалась ширма, напротив – лампа, витрина с мелкими предметами, миски и склянки для лекарств, статуэтки[15]. Рядом с дверью стояли удобная раковина, керамический таз и емкость для воды, а у окна – библиотека с медицинскими книгами. Паркет покрывал толстый ковер. Глишич посмотрел на книги на столе Мура и прочитал названия и имена авторов на корешках: «Строительство и управление домами для душевнобольных» Джеймса Коннолли и «Физиология и патология психики» Генри Модсли. Глишич ничего не знал об этих книгах и авторах, но предположил, что о них сможет что-нибудь рассказать Лаза.

– Итак, Эдмунд, – продолжил Мур, – происходит новое расследование? Вы же знаете, что мои коллеги, работающие в полиции, не обрадуются вмешательству в их сферу деятельности…

Детектив поднял руку, чтобы прервать его.

– Нет, Алистер, речь не о расследовании… Это не официальное дело. – Рид подался вперед и тихим голосом добавил волшебную формулу: – Это конфиденциальное дело, с которым я бы не осмелился обратиться ни к кому, кроме вас, доктор, – оно касается королевской семьи.

Мур удивленно посмотрел на детектива, облокотился на стол, опершись на обложку «Строительства и управления домами для душевнобольных», и сказал:

– Слушаю вас внимательно.

Детектив кратко объяснил, почему желательно, чтобы доктор присоединился к ним этим вечером. Мур молча выслушал, откинулся на спинку кресла и задумчиво почесал затылок.

– Итак, если я правильно понял, сегодня в девять часов вечера вы должны… забрать… в доках Святой Екатерины девушку, которая может быть членом королевской семьи, при этом вы хотите убедиться, что она здорова и невредима, поэтому вам нужно профессиональное медицинское заключение?

Рид пожал плечами.

– Именно.

Мур вынул часы из кармана жилета, посмотрел на циферблат и убрал их обратно.

– У меня еще два пациента, поэтому сегодня я закончу немного раньше. И да, думаю, что готов поучаствовать в вашем деле и постараюсь помочь, чем смогу.

– Отлично! – Детектив хлопнул в ладони. – Позвольте заехать за вами в карете, скажем, в восемь пятнадцать? Вам будет удобно?

– Конечно. – Доктор встал. – Я скажу миссис Сент-Клэр – моей помощнице, которую вы имели возможность видеть, когда пришли, – чтобы она больше никого не записывала на сегодня, я приму только тех, кому уже назначили визит. Надеюсь, вас не обидит, что я не предложу вам чай: сейчас должен подойти следующий пациент.

– Все в порядке, – Миятович вежливо улыбнулся. – Вы и так оказали нам большую услугу. Будем надеяться, что сегодня вечером все пройдет хорошо. И я уверяю вас, что сербская корона это оценит так же, как и британская.

Доктор Мур проводил гостей в коридор и попрощался. Спустившись по лестнице, мужчины увидели пожилого джентльмена с седыми волосами и бородой, который сидел за журнальным столиком и, опираясь на трость между ног, листал «Панч». Гости попрощались с женщиной у стойки, и та провожала их взглядом, пока они не закрыли за собой входную дверь.

– Что вы думаете о нашем докторе? – весело спросил детектив, когда мужчины проходили мимо роскошной композиции из искусственных цветов на фасаде соседнего дома.

– Очевидно, что у него богатая клиентура и успешная практика, – ответил Глишич.

– Ну, вы знаете, как это бывает, – сказал Рид. – Лондонские больницы бесплатны, но не совсем: если там появляется состоятельный пациент, персонал осторожно дает ему понять, что за медицинскими услугами лучше обратиться к врачам частной практики, таким как Мур. Тем, кто не богат, но и не умирает с голоду, рекомендуют оплатить уход, который они получают в больнице, пожертвовав несколько шиллингов на благотворительность. Это не идеальная система, но следует признать, что она работает.

Чедомиль с Ридом болтали по пути на Белгрейв-сквер, а Глишич продолжал думать о том, что их ждет вечером. Он не мог избавиться от иррационального беспокойства, которое мешало в полной мере насладиться видами роскошного района Лондона.


Насколько Элизабет-стрит была красивой, живописной и спокойной, настолько же доки Святой Екатерины были темными, грязными и зловещими.

Без десяти девять на площади недалеко от доков остановились две кареты. Уже совсем стемнело, а уличные газовые фонари тускло светили в густом тумане, полном частиц гари и дыма из бесчисленных лондонских труб. На влажную брусчатку тротуара ступили четверо мужчин. Рид велел кучерам подождать их и посмотрел на улицу справа, ведущую прямо к Темзе.

Ноги Глишича налились свинцом. Записная книжка, полученная от короля, тяжким грузом лежала в левом внутреннем кармане пальто и грозила порвать подкладку да рухнуть камнем на землю. С правой стороны в подмышку стволом упирался обрез, тяжелый, реальный. Два предмета, будто прилипшие к телу, были воплощением этого путешествия и тайны, которую наконец предстояло разгадать.

В дороге по обыкновению болтливый Чедомиль рассказал историю о доках Лондона и их роли в жизни столицы. Доков было много, и создавались они по мере того, как город расширялся вдоль реки. Ост– и Вест-Индский, док Виктория, доки Святой Екатерины – они делали Лондон узлом мировой торговли, местом, куда грузовые суда со всего света привозят и откуда вывозят товары. Армии докеров разгружают бесчисленные баржи и корабли и отправляют грузы на склады или загружают на судна продукты, предназначенные для доминионов[16] и других рынков. Доки выстроились по обоим берегам реки: черные от угля, коричневые из-за шкур животных, белые от муки. По словам дипломата, в течение дня здесь все, насколько хватало глаз, заполнялось множеством тюков, корзин, мешков, бочек и сундуков. Вид менялся к ночи: ни рулевых, ни носильщиков, ни клерков с блокнотами и ручками, ни медлительных сборщиков налогов, ни матросов в нарядных одеждах для выхода на берег – все расходились по домам или находили временное пристанище в тавернах и пабах на окрестных улицах. От реки, где мерцали фонари стоящих на якорях кораблей, доносился тяжелый запах, время от времени слышались отдаленные голоса – крики, песни или пьяные шутки.

Писатель горел желанием поскорее положить конец этим пряткам в темных подземельях и перехитрить наглых похитителей, но его одолевали сомнения. Он не мог примириться с двумя обстоятельствами: сам шантаж и нападения, которым он подвергся, несомненно из-за записной книжки, отданной ему Миланом, чтобы выполнить просьбу похитителя и освободить принцессу из заточения. При этом таинственный злоумышленник, которого они нашли в опиумном притоне, тоже хотел завладеть блокнотом Леонардо и, следовательно, не позволить Глишичу передать его шантажисту и совершить обмен. Если только… Если только злоумышленник не работал на похитителя, а это означало бы, что тот не собирается освобождать юную Каролину. Эта мысль заставила содрогнуться. Что, если девушка мертва? Что, если ее убили вместе с другими монахинями и ученицами женской школы при монастыре Святого Мартина? Но какое отношение все это имеет к убийствам, которые совершил подражатель Потрошителя? Зачем кому-то вообще это делать? Мрачное предчувствие, что картина намного больше, чем Глишич мог видеть сейчас, наполнило его холодной тревогой. Успокаивало одно: уже через несколько минут что-то да прояснится.

# Примечания

1

Сегодня меня, завтра тебя (лат.). – Здесь и далее прим. ред., если не указано иного.

2

Кулин (1163–1204) – боснийский бан, правивший страной с 1180 по 1204 год.

3

Мария Терезия (1717–1780) – эрцгерцогиня Австрии, королева Богемии и Венгрии из династии Габсбургов.

4

Visum et Repertum – подборка судебно-медицинских свидетельств, связанных с расследованием случаев вампиризма.

5

Гайдук – повстанец, партизан, который боролся против турецкого владычества.

6

Пожиратель савана (нем.).

7

Нахцерер (нем. Nachzehrer) – мифическое существо из германского средневекового фольклора, часто отождествляемое с вампирами. В отличие от вампиров, нахцерер обычно не пьет кровь живых людей, а поедает собственное мертвое тело, посредством чего на расстоянии заражает людей смертельными болезнями и высасывает их жизненную силу.

8

Что бы я ни сказал, будет отвергнуто (нем.).

9

Переход на швабский ничего не меняет (нем.).

10

Смерть – последняя истина (лат.).

11

Гальванический элемент Лекланше – самый известный первичный элемент (батарея одноразового использования), который сегодня широко используется в переносных устройствах. Он преобразует химическую энергию окислительно-восстановительной реакции в электрическую энергию.

12

Мокрый элемент – это гальванический элемент с жидким электролитом.

13

Кубок Гордона Беннетта – старейшие соревнования газовых шаров.

14

«Панч» – британский журнал сатиры и юмора, «Чаттербокс» – британский детский журнал, «Делинеатор» – американский женский журнал.

15

Женщины на этих статуэтках (фигурках) показывали врачу, где у них болит.

16

Доминион – самоуправляемое государство в составе Британской империи, которое признавало главой британского монарха. – Прим. пер.