Роберт Майкл Гейтс
Секретный проект
Исчерпывающая инсайдерская история пяти президентов и того, как они вели холодную войну

ROBERT M. GATES

FROM THE SHADOWS

THE ULTIMATE INSIDER’S STORY OF FIVE PRESIDENTS AND HOW THEY WON THE COLD WAR

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

Введение

При взгляде из сегодняшнего дня крах советского коммунизма, распад Советского Союза, освобождение Восточной Европы, воссоединение Германии – все это кажется таким легким, таким безболезненным, таким неизбежным. После сорока пяти лет тупика, войн, горячих и холодных, и угрозы ядерного уничтожения головокружительная скорость, с которой творилась история после 1988 года, – освобождение Восточной Европы менее чем за шесть месяцев, распад Советского Союза менее чем за год – ошеломляла, была почти чудесной.

То, что эти революционные события произойдут в этом столетии, предсказывали очень, очень немногие. То, что они произойдут так быстро, не предвидел никто. И поэтому начался поиск «как» и «почему».

Первым шагом при ответе на вопрос «Как это произошло?» следует напомнить себе, что произошло на самом деле, а вторым – спросить, почему это произошло. В этом рассказе очевидца о второй половине холодной войны, от Вьетнама до распада Советского Союза, я на основе материалов ЦРУ и почти девяти лет работы в Совете национальной безопасности в Белом доме при четырех президентах пытаюсь ответить на оба вопроса.

Из личного опыта работы в ЦРУ и Белом доме, а также знания никогда ранее не обнародованных и не рассекреченных документов и операций ЦРУ я хочу рассказать о том, что произошло на самом деле, о реальных чувствах людей и руководителей – об опасностях, страхах, конфликтах и просчетах, о лидерстве и мужестве с обеих сторон, о жертвах ради свободы во всем мире, в том числе в Советском Союзе, о мудрости и глупости, о целенаправленных стратегиях и политике и ужасающих непредвиденных последствиях, о патриотах и негодяях и патриотах-негодяях, о превосходящих все земное честолюбиях. Я хочу бросить вызов распространению мифов и ревизионизму, а также общепринятым взглядам на важные события и личности того периода.

Эта книга предлагает взгляд на весь период с 1969 по 1991 год от лица человека, который непосредственно участвовал в событиях на протяжении всего этого времени. Мемуары ключевых игроков за все эти годы либо уже доступны, либо скоро будут доступны. Но они написаны с точки зрения четырех- или восьмилетнего (или менее) горизонта событий. Обычно их пишут люди, стремящиеся защитить свою политику, планы, которые нужно воплотить в жизнь, или, слишком часто, свести счеты, которые накопились. Ни одна книга не была написана беспартийным, высокопоставленным кадровым чиновником, который присутствовал на протяжении всего этого замечательного времени, знал и наблюдал за всеми высокопоставленными лицами, принимающими решения, и мог писать с удобного насеста Белого дома и ЦРУ, и с постсоветской точки зрения.

С некоторым смятением я хочу написать также книгу о ЦРУ и о его деятельности и культуре, свидетелем которой был на протяжении всей своей карьеры, чтобы открыть двери этого уникально закрытого общества для общественного контроля – операции, тайные действия, как они видны изнутри, оценки и, возможно, самое интригующее, его бюрократическая политика и руководители. Пришло время впустить немного солнечного света и позволить людям увидеть ЦРУ как неотъемлемую часть правительства. Как единственный директор Центрального разведывательного управления, поднявшийся до самого верха с самых низов, я считаю, что у меня есть уникальный взгляд на эту историю.

Большинству читателей этой книги, вероятно, интересно узнать о настоящем ЦРУ, и безусловно, об Олдриче Эймсе, офицере ЦРУ, шпионившем в Управлении в пользу Советов с 1985 по 1994 год. На протяжении всей этой книги читатель найдет наблюдения о бюрократии и традициях ЦРУ, которые помогут объяснить, как Эймсу удалось так долго вести свою грязную изменническую деятельность. Эти отрывки написаны после ареста Эймса, хотя часто они основаны на событиях и документах, задолго предшествовавших его предательству.

Вследствие огромной огласки дела Эймса и вопреки очень незначительной роли, сыгранной им в четвертьвековой истории, которую мне предстоит рассказать, я хочу здесь подвести итог тому, что сделал и чего не сделал Олдрич Эймс. Затем читатель сможет поместить эту информацию в контекст, читая об этом необычайном периоде истории. Также я хочу ясно с самого начала дать понять, что, когда я писал о событиях последних лет Советского Союза, я был полностью осведомлен о деятельности Эймса.

Нет никаких сомнений в том, что измена Олдрича Эймса была величайшим провалом контрразведки Управления, а его работа в качестве советского «крота» в самом сердце тайной службы ЦРУ в течение почти десяти лет, возможно, была величайшим оперативным провалом во второй половине холодной войны. В этот период он разрушил разведывательную и контрразведывательную деятельность ЦРУ против Советского Союза, выдав личности ряда американских агентов в СССР, и, как следствие, по меньшей мере девять человек были казнены. Он многое рассказал о кадровых и технических возможностях американской разведки и сделал реальным проведение ряда двойных агентурных операций КГБ против США – операций, в ходе которых контролируемые КГБ агенты ЦРУ вербовали и передавали через этих агентов как достоверную информацию, так и дезинформацию. Короче говоря, значительное число разведывательных операций ЦРУ внутри СССР в последние годы его существования КГБ были ему известны и часто им контролировались. Это была трагическая и печальная заключительная глава холодной войны для секретной службы, которая, как увидит читатель, сыграла столь важную роль в получении важнейших советских военных секретов и в оказании давления на СССР по всему миру в течение столь долгого времени.

В 1995 году в рамках усилий по оценке масштаба нанесенного Эймсом ущерба встал вопрос о том, как повлияли проведенные через двойного агента советские операции на восприятие или решения правительства США в 1985–1991 годах – повлияли ли на принятие решений США тридцать пять тайных отчетов, которые, как известно, поступили от двойного агента (и еще шестьдесят других отчетов от «подозреваемых» двойных агентов), отправленные политикам в течение десятилетнего периода. Большая часть отчетов двойного агента касалась технических характеристик советских систем вооружения, и, таким образом, они, вероятно, были направлены в первую очередь на министерство обороны США. Тем не менее, согласно обнародованным в декабре 1995 года сводным выводам официальной «оценки ущерба» деятельности Эймса, влияние отчетов на решения о закупках в сфере обороны варьировалось от «незначительного» до «малого». «Очевидный ущерб» в сфере анализа программ оборонных исследований и разработок и закупок «мог ограничиваться несколькими случаями». Ни одного серьезного примера влияния отчетов на позиции или переговоры США по контролю над вооружениями не выявлено. Так, представляется, что в целом получившие ранее широкую огласку заявления о том, что отчеты двойного агента привели министерство обороны к миллиардным тратам, неверны, а конкретный ущерб был весьма ограниченным – как минимум в той мере, в какой можно реконструировать процесс принятия решений.

Однако в одной области ущерб был серьезен: в течение этих лет оперативный директорат растерял доверие как аналитиков ЦРУ и министерства обороны, так и политиков США, в ряде случаев не предупредив их о том, что получаемые ими секретные сообщения поступали из контролируемых источников. Восстановление их доверия может потребовать много времени.

Более широкий и политизированный вопрос, вытекающий из оценки ущерба 1995 года, заключался в том, привели ли отчеты двойного агента и советские усилия по «управлению восприятием» к тому, что в конце 1980-х и начале 1990-х годов Соединенные Штаты, по утверждениям некоторых, переоценили советский военный потенциал. Я твердо убежден: этого не произошло, и прежде всего потому, что, как позже станет очевидным, к 1987–1989 годам (когда большая часть этих отчетов попала в Вашингтон) на оценки ЦРУ будущего советского военного потенциала повлиял главным образом быстро набирающий в СССР силу экономический кризис, кризис, который, как я покажу, был в то время Управлением хорошо задокументирован.

Возможно, отчеты двойного агента в этот период привели к переоценке советского прогресса по нескольким конкретным военным программам. Однако мнение, что несколько десятков секретных отчетов за почти семь лет – малая толика общего объема секретных отчетов из СССР – привели к тому, что разведывательное сообщество США переоценило советский военный потенциал, неверно, свидетельствуя о недостаточном понимании представлений разведывательным сообществом растущей слабости СССР после 1986–1987 годов и о многостороннем характере анализа разведывательных данных. Также это выдает незнание того, что ЦРУ и разведывательное сообщество в действительности говорили в то время. Наконец, мнение о том, что менее сотни отчетов за десятилетие изменили или сформировали взгляды высокопоставленных политических чиновников, отражает слабое понимание того, как принимаются решения и как высокопоставленные чиновники читают, используют и реагируют на отдельные разведывательные сводки – то, что я видел собственными глазами в Белом доме на протяжении многих лет. Подводя итог, можно сказать, что распространенное в 1995 году мнение о том, что посредством Эймса через донесения двойного агента Советы смогли повлиять на решения министерства обороны и взгляды принимающих в США решения высокопоставленных лиц, было совершенно ошибочным.

Читателю с самого начала этой книги необходимо знать, что неспособность ЦРУ в течение десятилетия найти Олдрича Эймса нанесла тяжкий ущерб, но в основном разведывательному сообществу США, и в особенности самому ЦРУ, его агентам и операциям. Прежде всего, длительная неспособность Управления идентифицировать Эймса, особенно в свете его ошибок и очевидных личных слабостей, выявила серьезные проблемы не только в контрразведке ЦРУ, но и в управлении и культуре оперативного директората ЦРУ и в цепочке командования Управления. В середине 1990-х годов эти проблемы приведут как к всеобъемлющей внутренней переоценке ценностей, так и к чрезвычайно сильному внешнему давлению с целью радикальных изменений и реформ в секретной службе – культурной революции. Эта книга ясно показывает, что и проблемы, и необходимость такой культурной революции в ЦРУ были осознаны задолго до того, как Олдрич Эймс предал своих коллег и страну. И она ясно показывает, почему попытки добиться перемен потерпели неудачу.

Я работал при шести президентах, от Линдона Джонсона до Джорджа Буша, и восьми директорах ЦРУ. На протяжении этой четверти века я служил в аппарате Совета национальной безопасности в Белом доме при четырех президентах – Ричарде Никсоне, Джеральде Форде, Джимми Картере и Джордже Буше. Я был начальником аналитического директората ЦРУ (заместителем директора по разведке), заместителем директора ЦРУ (и почти шесть месяцев исполняющим обязанности директора) при администрации Рейгана. Я был заместителем советника по национальной безопасности, а затем директором ЦРУ при Джордже Буше. В этот период ни у кого не было большего срока непрерывной работы на руководящих или ключевых должностях в сфере национальной безопасности. Благодаря возможностям, предоставляемых моей должностью, я знал и своими глазами видел практически всех главных деятелей, как в американских, так и в советских структурах национальной безопасности. Во время знаменательных событий с конца 1960-х до начала 1990-х годов я присутствовал, в тени, как пресловутая муха на стене, на самых секретных правительственных совещаниях, слушая, внимая, наблюдая многие из величайших событий века.

Начало моему путешествию по этой истории положила встреча с вербовщиком ЦРУ в кампусе Индианского университета осенью 1965 года. В те дни вербовщики ЦРУ были желанными гостями в кампусах, особенно консервативных, таких как кампус Индианского университета. С вербовщиком я встретился ради забавы, рассчитывая, что мне удастся бесплатно побывать в Вашингтоне. Шесть месяцев спустя после той поездки в Вашингтон для тестирования, проверки и прохождения полиграфа меня пригласили войти в мистическое братство ЦРУ. Я пришел на работу в августе 1966 года, зная, что – поскольку ЦРУ не предлагало отсрочек от призыва – всего через несколько недель я под эгидой ЦРУ поступлю на службу в Военно-воздушные силы США.

Штаб-квартира ЦРУ в пригороде Вирджинии окружена деревьями и высоким забором из сетки-рабицы с полосами колючей проволоки. В те дни на новобранца огромное серое бетонное сооружение с антеннами на крыше произвело устрашающее впечатление. Въезжая в ворота на автобусе Управления, я подумал: «Так вот где замышляются заговоры, вот откуда агенты отправляются в отдаленные уголки мира, вот где сказочные технические устройства собирают информацию из самых неожиданных мест и позволяют цээрушной версии Джеймса Бонда расстраивать коварные коммунистические заговоры, так вот где находится американское „тайное правительство“». По крайней мере, таковы были мои мысли или те слухи, которые до меня доходили. Было мне двадцать три, и мне предстояло многому научиться.

Внутри здание было обманчиво безликим. Длинные, лишенные декора коридоры. Крошечные кабинки для работы. Линолеумные полы. Металлическая казенная мебель. Обстановка напоминала гигантскую страховую компанию. Но отнюдь не при внимательном рассмотрении. На каждом столе высился сейф. В каждом кабинете в ряд стояли сейфы и радуга телефонов – красных, черных, зеленых, серых, каждый с разным уровнем секретного доступа. При выходе обыскивали портфели и дамские сумочки, иногда к великому смущению людей, пытавшихся взять работу на дом, а в результате нарушавших правила безопасности.

В те дни аналитическую и оперативную части Управления разделяли турникеты и вооруженная охрана, и пройти туда и обратно без специальной отметки в пропуске было невозможно. Когда друг провел мне по зданию экскурсию, по коридору седьмого этажа, где находились кабинеты директора и самых старших офицеров Управления, мы шли на цыпочках. Говорили мы шепотом и боялись, что из-за одной из вечно закрытых дверей кто-нибудь выйдет и спросит, зачем мы шныряем мимо кабинетов начальства. Даже в фантазиях я не мечтал, что однажды стану хозяином большинства этих кабинетов, включая директорский.

В октябре 1966 года я с помощью ЦРУ поступил в школу подготовки офицеров ВВС в Техасе. После присвоения в январе 1967 года офицерского звания и очень короткого отпуска на женитьбу прибыл к месту несения службы на авиабазу Уайтмен в Миссури, базу межконтинентальных баллистических ракет. В разведывательном отделе нас было двое, и мы информировали о международных политических и военных событиях ракетные расчеты. Отсутствие интереса с их стороны было поразительным.

Для совсем зеленого второго лейтенанта у меня было несколько необычных возможностей пообщаться с высшими чинами ВВС, потому что я оказался единственным в нашем подразделении, кто мог произнести названия наших целей. Это все еще было Стратегическое авиационное командование Кертиса Лемея, и один из моих самых памятных брифингов был для генерал-лейтенанта, который командовал 8-й воздушной армией. Я проинформировал его о наших целях, включая тот факт, что 120 из наших 150 ракет «Минитмен» нацелены на советские МБР. Генерал, «косящий» под Лемея, куря огромную сигару, пришел в ярость. Он вскочил и закричал, что это «чертово безобразие» – целиться в то, что во время войны будет пустыми ракетными шахтами. Он потребовал, чтобы я – второй лейтенант – изменил стратегию нацеливания, заявив, что, «когда будет подан сигнал, я хочу убить гребаных русских, а не разгребать грязь». Из моих слушателей он был не самым искушенным, но, безусловно, одним из самых незабываемых.

Мои взгляды на Вьетнам во многом сформировал год на ракетной базе. Там я мельком увидел влияние войны во Вьетнаме на общую стратегическую мощь Америки, и это удручало. Из-за ресурсов, направляемых во Вьетнам, денег было мало, и мы с тревогой наблюдали, как потери пилотов в войне привели к тому, что с нашей базы летать в Юго-Восточной Азии перевели седовласых подполковников. Тогда мы поняли, что войну не выиграем. После года нацеливания американских МБР на СССР я в январе 1968 года вернулся в Вашингтон, чтобы всерьез начать карьеру в ЦРУ, по-прежнему сосредоточенный на той же цели, но совсем другими способами.

Как только мы с женой приехали в Вашингтон, я поступил на программу подготовки кадров в ЦРУ, что означало шесть месяцев изучения реалий разведывательного дела и прощания с мечтами о скоростных авто, доступных красотках и прочей фантастике. Мы учились писать разведывательные отчеты, организовывать встречи с агентами, тайники, изучать Советский Союз, штудировали подпольные методы разведки, знакомились со спутниковыми системами сбора информации, узнавали о бюрократии разведки и вели наружное наблюдение. (Никогда не думал, насколько в восемь утра на улицах Ричмонда, штат Вирджиния, малолюдно. Целью наблюдения – «кроликом» нашей команды – была женщина из Управления, так как добропорядочный гражданин Ричмонда сообщил полиции, что несколько сомнительного вида мужчин эту женщину преследовали. К счастью – хотя это и не принесло мне профессионального удовлетворения – контакт с кроликом я почти сразу же потерял, а следовательно, в отличие от коллег, разминулся с местными стражами порядка. Для любого из нас такой дебют в шпионском деле был не самым удачным.)

В те дни все, проходившие программу подготовки кадров, должны были работать под «прикрытием» – то есть, поскольку вы могли отправиться за границу с тайным заданием, вас не должны были идентифицировать или узнать, что вы работаете на ЦРУ. Поэтому каждому из нас придумали историю прикрытия, или легенду – ложную историю о назначении в другое правительственное агентство и на другую работу. Я по легенде работал в министерстве обороны. В те дни Управление не слишком усердно трудилось под прикрытием для большинства новых сотрудников, и это стало еще одним испытанием моей пригодности к подпольной работе. На коктейльной вечеринке ко мне подошел мужчина и спросил, где я работаю. Я невнятно пробормотал что-то о работе на правительство (в Вашингтоне это явный признак того, что ты работаешь на ЦРУ). Он спросил меня, в каком департаменте, и я ответил: «В министерстве обороны». Его лицо просветлело, и он сказал, что у него тоже все хорошо. Он поинтересовался: а где именно? Я ответил: «В здании ВМС на Конститьюшн-авеню». Он сказал: «Я тоже, а где ты?» Я назвал ему номер своего легендированного офиса. Он помолчал, затем нахмурился и произнес: «Это крыло снесли около двух месяцев назад». С легкостью и обходительностью, которой позавидовал бы Шон Коннери, я – совершенно расстроенный – пробормотал, что «я нечасто бываю в офисе», и просто прекратил разговор.

Многим из нас наша неопытность не помешала предлагать инструкторам кое-что улучшить. Неудивительно, что ветеранов Вены, Берлина, Конго и Вьетнама – самых темных закоулков холодной войны – идеи новобранцев не слишком заинтересовали, а мы сами не особенно впечатлили. Да и идеи, по правде говоря, были, скорее всего, не такими уж и потрясающими. Но я и мои друзья рано начали высказывать свое мнение и недовольство старыми методами работы – и, к чести Управления, нас не уволили сразу. Я быстро пришел к выводу, что не создан для секретной службы, и уверен, что его разделяли все инструкторы по оперативной работе. Итак, в августе 1968 года я начал карьеру в качестве аналитика, работающего над Советским Союзом.

Время, к счастью, притупило воспоминания тех из нас, кто постарше, чтобы помнить 1968 год, потому что я считаю его одним из худших годов в современной истории Америки. Год начался в январе с захвата Северной Кореей в международных водах американского судна для сбора радиоразведывательных данных «Пуэбло». Также в январе 1968 года, втайне от американского народа или правительства, старший уорент-офицер ВМС США Джон Уокер связался с агентами КГБ в Вашингтоне, предложив свои услуги в качестве шпиона. Насколько нам известно, он был главным агентом КГБ в Соединенных Штатах в течение почти семнадцати лет – до тех пор, пока Олдрич Эймс из ЦРУ добровольно не пошел на государственную измену. По словам высокопоставленного перебежчика КГБ, информация Уокера об американских шифровальных устройствах позволила Советам расшифровать почти миллион американских военных сообщений. Другой бесценный агент КГБ, предоставлявший информацию о радиоразведке, гражданин Великобритании Джеффри Прайм, добровольно вступил в сотрудничество с КГБ всего за несколько дней до Уокера.

Тетское наступление во Вьетнаме также произошло в январе. Мечты Линдона Джонсона о прогрессе и примирении у себя дома разлетелись в прах, и 31 марта он объявил, что не будет баллотироваться на второй срок. Четыре дня спустя был убит преподобный Мартин Лютер Кинг-младший, и последовавшие за этим беспорядки охватили множество американских городов, включая столицу страны. Через несколько недель после этой трагедии, 6 июня, был убит и Роберт Ф. Кеннеди. На съезде Демократической партии в июле нация стала свидетелем еще одного акта насилия, когда демонстранты столкнулись с полицией возле зала выдвижения кандидатов в Чикаго, и то, что позже получило название полицейского бунта, вылилось в новые сцены кровопролития и ужаса на улицах. В ноябре Ричард Никсон наконец достиг цели своей жизни. Он добился права управлять страной, оказавшейся в ловушке дорогостоящей, проигрышной и грязной войны, обществом, глубоко разделенным по признаку расы и поколений, где в политическом диалоге доминировали ненависть и грубые оскорбления, страной, которая из-за Вьетнама уже давно перестала доверять собственному правительству, и в особенности ЦРУ, где я только что начал работать.

Советские лидеры в 1968 году могли с удовлетворением наблюдать проблемы, стоящие перед Соединенными Штатами. И они также могли видеть, что конфликт поколений создает атмосферу кризиса в других странах Запада, особенно в Западной Германии и Франции. Однако проблемы на Западе Советы могли рассматривать только как передышку от своих собственных. Самым серьезным вызовом для Советов был начавшийся в январе 1968 года политический кризис в Чехословакии. В то время Александр Дубчек сменил старого сталиниста Антонина Новотного на посту первого секретаря партии и продолжил попытки улучшить и реформировать систему. Последовавшая за этим борьба за власть обострилась до такой степени, что были поставлены под сомнение основы системы.

В ночь с 20 на 21 августа 1968 года Советская армия и войска всех восточноевропейских государств, за исключением Румынии и Югославии, вторглись в Чехословакию. Вторжение произошло на второй день после того, как я начал работу аналитика. Всего за несколько коротких дней я многое узнал о работе разведки, кризисном управлении, о Советском Союзе и об опасностях ложных или неподтвержденных разведывательных донесений. В общем, это было необыкновенное посвящение в мой новый мир.

Часть первая
1969–1974 годы: разрядка – годы обмана и дымовой завесы

Глава 1
Вашингтон и Москва: 1969 год

Вьетнам

К 1969 году во всем доминировала война. Уход администрации Джонсона и очевидное стремление нового президента уйти из Вьетнама не остановили антивоенные демонстрации.

Трудно представить себе две группы людей более далеких по взглядам, чем многие демонстранты и мы, «опрятные», застегнутые на все пуговицы мужчины и женщины преимущественно из среднего класса, доставшиеся Ричарду Никсону в наследство в качестве правительственной бюрократии. Особенно резким контраст был между нами, двадцатилетними в правительстве, и нашими сверстниками на улицах. Казалось, что эти люди с разных планет.

Но у нас было больше общего, чем обе стороны в то время осознавали. Потому что внутри правительства было много людей, в особенности молодых, – а также родителей среднего возраста, на которых повлияли их дети-студенты, – враждебно относившиеся к войне и к так называемому истеблишменту. Мне было двадцать пять, я служил в ВВС и был аналитиком ЦРУ, работавшим над советской политикой на Ближнем Востоке и в Африке. Я и практически все мои друзья и знакомые в ЦРУ были против войны и любой длительной стратегии по выжиманию из нас соков. Чувства среди моих коллег – а в те дни почти все мужчины были ветеранами войны – били через край. Многие из ЦРУ маршировали на антивоенных демонстрациях на Мэлл и у Пентагона. Моя единственная и неповторимая демонстрация была 9 мая 1970 года после военного наступления США в Камбодже.

Тогдашние и теперешние расхожие представления о ЦРУ – как о некоем консервативном бюрократическом монолите времен холодной войны – никогда не соответствовали действительности. В конце 1960-х и начале 1970-х годов в Управлении были не только сильны антивоенные настроения, но на нас также влияла контркультура. Не сомневаюсь, что некоторые из моих старших коллег и руководителей, наверняка в какой-то мере под влиянием своих детей-студентов, экспериментировали с марихуаной, а может быть, даже с другими наркотиками. Стены кабинетов ЦРУ украшали антивоенные и антиниксоновские плакаты и наклейки.

Столкнувшись с этой значимой пятой колонной в собственном правительстве, Ричард Никсон приступил к поиску такой стратегии вывода страны из войны, которая, по его мнению, позволила бы Америке сохранить честь и репутацию. В первые месяцы его пребывания у власти возникла двойная стратегия, которая заключалась в том, чтобы 1) передать ведение боевых действий во Вьетнаме вьетнамцам (вьетнамизация), что позволило бы американским войскам вернуться домой и тем самым разрядить обстановку внутри страны; 2) воспользоваться заинтересованностью СССР в более тесных отношениях с Вашингтоном, чтобы заручиться советской поддержкой в оказании влияния на Северный Вьетнам для переговоров о почетном выходе. Некоторые из ближайших советников Никсона считают, что в действительности разрядка родилась из решимости Никсона положить конец войне.

В условиях антивоенных акций протеста у парадных дверей Белого дома и сильных антиоборонительных настроений в конгрессе администрация Никсона столкнулась с серьезной проблемой сохранения жизнеспособного оборонного бюджета и программ модернизации американских стратегических вооружений. 1969 год стал первым годом, когда в конгрессе серьезно оспорили оборонные и разведывательные бюджеты. Для разведки это ознаменовало начало более чем десятилетия бюджетных сокращений, которые привели к уменьшению численного состава на 50 процентов, а денежных средств примерно на 40 процентов – с соответствующим урезанием возможностей. Что касается обороны, то под сомнение были поставлены все аспекты программы – присутствие за рубежом, стратегическая доктрина и практически все программы вооружений (в особенности стратегических наступательных вооружений).

Необходимость стратегической модернизации США Никсон видел сквозь призму одного из самых значительных провалов в истории американской разведки. Во время Карибского кризиса в 1962 году Соединенные Штаты имели очень большое преимущество над Советским Союзом, как в наземных, так и в морских межконтинентальных баллистических ракетах. Президент Кеннеди в то время знал, что Соединенные Штаты имели примерно четырехкратное преимущество в МБР (более четырехсот против семидесяти – восьмидесяти или около того советских), значительное преимущество в баллистических ракетах подводного базирования и огромное преимущество в стратегических бомбардировщиках (около 1300 против менее 200).

Унижение на Кубе побудило Советы к действию. СССР приступил к крупнейшему в истории наращиванию военной мощи за двадцатипятилетний период, что имело серьезные последствия для международного баланса сил, для Соединенных Штатов и, в конечном счете, стало роковым для советской экономики и государства. К 1968 году Советы увеличили количество своих МБР с менее сотни до более чем 850, а к 1972 году до более чем 1500, а количество американских ракет оставалось неизменным и составляло 1054. Они начали масштабное расширение своих подводных баллистических ракетных сил и заложили основы для качественных улучшений своих стратегических сил, таких как ракеты с разделяющейся головной частью с индивидуальным наведением боеголовок на цели.

Независимо от того, насколько точно ЦРУ определяло, что на самом деле происходит на местах, реальность такова, что в середине – конце 1960-х и начале 1970-х годов Управление не предвидело этих масштабных усилий Советского Союза сравняться, а затем и превзойти Соединенные Штаты по количеству стратегических ракет и их возможностям – и не поняло советских намерений. Таким образом, внезапность усилила влияние изменений в глобальном балансе сил и ликвидации американского стратегического превосходства – и оказала глубокое влияние на восприятие советской угрозы внутри США. За этот провал ЦРУ заплатило высокую цену своей репутацией, особенно в глазах нового президента и его министра обороны Мелвина Лэйрда.

И словно нахождение достойного выхода из Вьетнама и поддержания национальной обороны в самой антивоенной с 1930-х годов атмосфере в Вашингтоне было недостаточно сложной задачей, новую администрацию во второй половине 1960-х годов встревожила неподобающая спешка ключевых союзников Америки достичь сепаратных соглашений с Советами. Это оказало глубокое влияние на Никсона и Генри Киссинджера, его советника по национальной безопасности, и их подход к Советам. Никсон, уже настроенный на установление более устойчивых, менее нестабильных отношений с Советским Союзом, дабы, опираясь на него, помочь вытащить Соединенные Штаты из Вьетнама, по-видимому, решил, что если он публично не примет европейское понятие «разрядки» с Москвой, Соединенные Штаты окажутся внутри альянса в изоляции и станут свидетелями того, как русские и ключевые союзники США заключают отдельные сделки – «сепаратную разрядку» – с Москвой, у которой при этом будут на руках главные козыри.

Вопреки устоявшемуся мнению, стремление Никсона к разрядке напряженности не было продиктовано в первую очередь желанием установить новые отношения с Советским Союзом. Скорее, это, по-видимому, был тактический ответ на 1) решение проблемы наращивания советской военной мощи, 2) улучшение антикризисного управления в опасное время, 3) преодоление внутреннего давления, связанного с Вьетнамом и оборонным бюджетом, угрожавшего способности президента формулировать и реализовывать свою внешнюю политику в Вашингтоне, и 4) противодействие давлению заигрывающих с Москвой европейских стран, что ставило под угрозу способность президента сохранить лидерство США в Североатлантическом альянсе.

Никсон и ЦРУ

Взгляды Центрального разведывательного управления мало что значили для администрации Никсона, которая разрабатывала политические стратегии для Вьетнама, Европы, контроля над вооружениями, обороны, Советского Союза и Китая – вопросов, доминировавших в первый срок Никсона. Президент, Киссинджер и позже министр обороны Мел Лэйрд – каждый из них лично не придавал большого значения тому, что думало ЦРУ. Антипатия Никсона к ЦРУ глубоко укоренилась, начиная с его убеждения, что с подачи бывшего директора Аллена Даллеса кандидат Джон Ф. Кеннеди использовал на выборах 1960 года «ракетный разрыв» с Советами, что стоило Никсону победы. Память у него была хорошая.

Кроме того, зная о неспособности ЦРУ точно предсказать размещение советских ракет в 1960-х годах, Никсон пренебрегал его оценками, полагая, что Управление ошибалось или, того хуже, было «мягким» в оценках Советского Союза и Вьетнама, и он редко их читал. На самом деле, по воспоминаниям тогдашнего директора ЦРУ Ричарда Хелмса, Никсон никогда не упускал возможности подколоть или поддеть Управление за его оценки советской военной мощи. Президент мало обращал внимания на ежедневные утренние разведывательные сводки ЦРУ, разработанные и предназначенные специально для него. Никсон считал Управление политически либеральным и не скрывал своего мнения о том, что слишком многие его должностные лица, включая Хелмса, тесно связаны с «великосветским обществом Джорджтауна». ЦРУ с самого начала не согласилось с Никсоном в оценках ситуации в Индокитае, персонально недооценив объем поставок северовьетнамским войскам через камбоджийский порт Сиануквиль. Никсон также обвинил Управление в неспособности предсказать переворот Лон Нола в Камбодже в 1970 году («Что, черт возьми, делают эти клоуны там, в Лэнгли?» – спросил он госсекретаря Уильяма Роджерса), забыв, что под давлением конгресса все сотрудники ЦРУ к тому времени были отозваны из Пномпеня. Затем, в 1971 году, Управление недооценило ожидаемое сопротивление южновьетнамскому наступлению на тропу Хо Ши Мина в Лаосе (операция, известная как «Лам Сон 719»).

В начале президентства Никсона еще одна важная битва с участием ЦРУ, закончившаяся для Управления политическим провалом, развернулась по поводу того, способны ли три боеголовки советской сверхмощной МБР SS-9 к независимому наведению (точка зрения министерства обороны) или после пуска они просто летят по баллистической траектории, как бомбы (точка зрения ЦРУ).

Хелмс стоял на своем, оппонируя министерству обороны в том, что касалось технических возможностей SS-9, и позже было доказано, что ЦРУ оказалось право. Однако Управление выиграло битву, но проиграло войну: эта борьба превратила в противника жесткого и воинственного Лэйрда, по слухам спросившего: «В чьей ЦРУ команде?» Лэйрд был грозным бюрократическим оппонентом, одним из самых опытных бойцов в современном американском правительстве. Хелмс вспоминает историю о том, как зашел в Овальный кабинет встретиться с Никсоном, а Лэйрд как раз уходил, и Никсон, указывая на выходящего Лэйрда, произнес: «Вот идет самый коварный человек в Соединенных Штатах». Своеобразная похвала, учитывая источник.

В последние годы Джонсона ЦРУ пользовалось у президента и его ближайших советников большим уважением. Однако с приходом Никсона и Киссинджера, учитывая предвзятость первого против Управления и реакцию обоих на злополучные первоначальные ошибочные оценки Управления, воздушный шарик ЦРУ быстро сдулся. После прихода новой администрации ЦРУ лишилось особого статуса, особого доступа. Хелмс участвовал во встречах, однако, в отличие от Джонсона, у Никсона он доверенным лицом никогда не был.

Влияние и роль ЦРУ больше, чем любого другого правительственного департамента, определяются его отношениями с президентом и советником по национальной безопасности, отношениями, которые находят свое выражение почти исключительно в личных взаимоотношениях директора ЦРУ с этими двумя людьми. Отношение Никсона к Управлению и к Хелмсу, умноженное недовольством его оценками Киссинджера и Лэйрда, ослабило позиции ЦРУ, увеличило его и без того сильную изолированность и в конечном итоге сделало Управление более уязвимым для грядущих разрушительных атак.

Однако внутри Управления конец 1960-х и начало 1970-х годов были последними днями работы тех, кто помогал создавать организацию и по-прежнему ею руководил. Хелмс пользовался всеобщим уважением, считался непревзойденным профессионалом и одним из самых искусных политических деятелей в Вашингтоне. Тогдашние руководители ЦРУ – Хелмс, Уильям Колби, Джеймс Джизес Энглтон и другие – внутри Управления были легендой. Они и их соратники прошли закалку в Управлении стратегических служб во время Второй мировой войны, а также в огне холодной войны конца 1940-х и 1950-х годов – Берлин и Германия, Австрия, Франция, Италия, Балканы. Они лицом к лицу сталкивались со Зверем – «империей зла» – и побеждали гораздо чаще, чем проигрывали. Некоторые, как Энглтон, были загадочными, даже странными, – сидя в темном кабинете с единственной настольной лампой, куря одну сигарету за другой, – словно люди из другого мира. Другие были из «Лиги Плюща», из истеблишмента, с очень хорошими связями. Люди, управлявшие остальной частью правительства на самых высоких уровнях, были их личными друзьями и часто их партнерами по теннису. По этим причинам, а также потому, что о критическом отношении Никсона и Киссинджера в те дни большинство из нас в ЦРУ не ведали, вокруг этого места царила общая аура уверенности, власти и влияния, придававшая нам гордости и независимости – и, как сказали бы многие, немалого высокомерия.

ЦРУ тогда, как и сейчас, состояло из четырех директоратов: Директорат планирования (DP) (в 1973 году преобразован и далее в этой книге именуется Оперативный директорат [DO]) – секретная служба; Разведывательный директорат (DI) – анализ; Научно-технический директорат (DS&T) и Административный директорат (DA). Они представляли четыре отдельные, очень разные бюрократические культуры. В 1969 году в ЦРУ полностью доминировала секретная служба. Начальники ее отделов (Ближний Восток, Советский блок и т. д.) были влиятельными фигурами сами по себе и не боялись вести свои дела самостоятельно, независимо как от директора центральной разведки, так и от главы секретной службы (заместителя директора по оперативным вопросам – DDO). Они решали, чем поделиться со своим боссом, а он решал, что будет передано директору. Хотя при Хелмсе эта независимость была ограничена, поскольку он руководил секретной службой и был одним из членов клуба (на самом деле руководил клубом), и до, и после Хелмса секретная служба настойчиво отстаивала в Управлении свое уникальное место и свою независимость.

Оперативный директорат (ранее Директорат планирования) был и остается сердцем и душой ЦРУ. Во многих различных организациях в Вашингтоне есть аналитики, которые изучают международную арену. Спутники могут создаваться и уже разрабатываются в нескольких учреждениях. Но только ЦРУ руководит шпионами, разрабатывает технологии для их поддержки и проводит тайные операции по приказу президента. А в ЦРУ только секретная служба и ее вспомогательные подразделения регулярно отправляют офицеров на опасные и рискованные задания за границей, где они живут и добиваются успеха благодаря своему уму – и часто подвергают свои семьи суровым испытаниям. Сотрудники Госдепартамента и министерства обороны также сталкиваются с трудностями и смертью, но работа шпионов превращает риск в рутину, а опасность в повседневного спутника. Для них секретность – это не удобство или вопрос бюрократии, а важнейший инструмент их ремесла – без нее источники будут уничтожены, операции провалятся, карьере оперативников придет конец, а иногда и они сами, и их агенты погибнут. В 1969 году культура, их этика были присущи ЦРУ. Они руководили Управлением бюрократически и доминировали в нем психологически. И мало кто сомневался в правильности этого.

Другим ведущим элементом Управления был Разведывательный директорат (DI), домашний аналитический отдел. Отдел, в котором работали ученые и специалисты всех дисциплин, от точных до общественных наук, опирался на традиции Исследовательско-аналитического отдела Управления стратегических служб, наиболее успешной части этой организации военного времени.

Аналитики ЦРУ собирали информацию от шпионов, посольств, мировой прессы и спутников, интегрировали ее и информировали президента и конгресс о том, что происходит по всему миру. И они делали это лучше, чем кто-либо другой на земле. В прогнозировании намерений иностранных правительств или того, сколько ракет будет у Советского Союза через пять лет, их послужной список был неоднозначным, в нем имелись как впечатляющие успехи (например, война на Ближнем Востоке 1967 года), так и эпические провалы (наращивание советской ракетной мощи в 1960-х годах). Но провалы еще не были общепризнаны, и существовало чувство превосходства не только над другими разведывательными службами, но и над самими политиками, большинство из которых считались выскочками. Тем не менее ЦРУ действительно обладало непревзойденной способностью описывать существующие военные возможности и технические характеристики оружия, а также собирать и предоставлять (в понятной и пригодной для практического применения форме) огромные объемы информации, и притом без оглядки на ведомственные программы или необходимость отстаивания определенной политики. Аналитики часто привносили свои собственные пристрастия – в особенности умонастроения, оппонирующие практически любому мнению или предложению министерства обороны, – но все же они представляли президенту жизненно важную, независимую точку зрения. И более того, в бюрократическом плане они, как никакая другая часть правительства, служили лично ему. Тем не менее Никсон и Киссинджер чаще всего этим преимуществом пренебрегали.

В 1969 году сотрудники секретной службы и аналитики мало общались друг с другом, за исключением самого высокого уровня. Я, молодой аналитик по СССР, как и мои коллеги, имел одну точку контакта в Отделе советского блока секретной службы, офицера низшего звена, ответственного за обработку входящих отчетов с мест и распространение их среди серого люда, в том числе и нас.

Последствия этой бюрократической Берлинской стены в то время были минимальными только потому, что благодаря чрезмерному рвению Энглтона и сотрудников его контрразведки в тот период советских агентов внутри СССР, достойных этого названия, у нас было очень мало. По мере ослабления в Управлении власти Энглтона уровень его подозрительности и, возможно, даже паранойи рос. После того как директором центральной разведки стал Джеймс Шлезингер, у него возникла серьезная обеспокоенность по поводу Энглтона, он не знал, что с ним делать. Шлезингер попросил одного из своих специальных помощников, Сэма Хоскинсона, моего друга, поговорить с Энглтоном и выяснить, что происходит, в том числе об отношениях с израильтянами, которые оставались под контролем Энглтона. Много лет спустя Хоскинсон рассказал мне, как зашел для этого разговора в кабинет Энглтона и обнаружил его сидящим за столом, с опущенными жалюзи и единственной горящей настольной лампой. Он курил одну сигарету за другой. По словам Хоскинсона, в течение сорока пяти минут Энглтон длинно и запутанно излагал объяснение советского заговора, завершив заявлением о том, что Шлезингер (директор ЦРУ) был одним из «них». Заплутавший в этой византийской истории Хоскинсон испытал шок и сказал Энглтону, что вынужден передать его слова Шлезингеру. Тут, как вспоминает Сэм, Энглтон на него посмотрел и просто сказал: «Ну, тогда ты тоже наверняка один из них».

Энглтон к концу карьеры превратился в карикатуру на контрразведчика, настолько, что его личность и поведение стали препятствием для серьезного рассмотрения вполне реальной проблемы определения того, проникнуто ли ЦРУ или правительство США иностранной разведкой или завербованный нами шпион настоящий, а его информация истинная. При Энглтоне подозрения, в конце концов, зашли слишком далеко, но, когда он ушел, в ответ на него и его методы бюрократический маятник качнулся слишком далеко в другую сторону. В 1980-х годах ЦРУ заплатило высокую цену за то, что после его ухода не воспринимало контрразведку достаточно серьезно.

Мы в ЦРУ очень много работали, но и веселились тоже. Мы собирали забавные отчеты для досье «Великие моменты в разведке» – такие, например, как доклад о ситуации в Камбодже от главнокомандующего Тихоокеанским флотом председателю Объединенного комитета начальников штабов, в котором говорилось: «Ситуация проясняется – хотя все еще не слишком хорошо, но и не слишком плохо». Или отчет из Ирана за 1968 год, где подробно описывается успех советского премьера Алексея Косыгина на государственном обеде в ласкании внутренней поверхности бедер жены иранского генерал-губернатора и ее соответствующий «иранский танец рук, головы и груди». Или записка из Оперативного центра Управления, описывающая движение камбоджийских войск к реке Бассак как движение «в сторону Бассака». Мы, как и президент, которому мы служили, могли быть в изоляции и даже в осаде, но тогда мы этого не знали, а если бы и знали, то с нашим уровнем высокомерия нас бы это не волновало. Это было затишье перед бурей расследований.

ЦРУ в 1969 году еще не было травмировано множеством расследований, которые выявили неудачные или непродуманные операции, почти все они по приказу президента. Большинство из нас тогда имели лишь поверхностное представление – в основном из журнала «Рампартс» – о причастности Управления к деятельности американских учреждений или в сборе информации об американцах. Это было еще впереди.

Мы были в конце эпохи, и даже не знали об этом.

Проблемы Москвы

К счастью, у другой сверхдержавы были свои проблемы. Вашингтону для достижения внутренних целей и в рамках союзнической политики было необходимо наладить более тесное взаимопонимание с СССР. Прежде всего, к 1969 году обострилась проблема Кремля с Китаем.

По мере ухудшения политических отношений начались и стали учащаться мелкие пограничные столкновения. В начале 1969 года ЦРУ узнало, что китайцы были особенно оскорблены агрессивным патрулированием отряда во главе с советским лейтенантом пограничной охраны, которого китайцы считали очень назойливым. ЦРУ узнало из нескольких источников, что в какой-то момент несколько китайских солдат выстроились на берегу реки Уссури, повернулись спиной к советским солдатам на противоположном берегу, сняли штаны и «показали задницу» Советам. В следующий раз, когда это произошло, советские солдаты оказались наготове, и, когда китайцы показали им задницу, вынули фотографии Мао, так что жест китайцев оказался адресованным их лидеру. Впредь подобного не повторялось.

Ситуация достигла апогея 2 марта 1969 года, когда около трехсот китайских солдат устроили засаду на патруль «настойчивого» лейтенанта на острове Даманский (на китайских картах Ченпао) в русле реки Уссури и убили десятки советских пограничников. 15 марта Советы ответили китайцам яростной контратакой на остров с задействованием как бронетехники, так и артиллерии. Результаты битвы были ясно видны с наших спутников. Один из дешифровщиков фотоснимков рассказал нам, что после битвы китайская сторона реки была настолько изрыта советской артиллерией, что напоминала «лунный пейзаж». Советы, доказав свое, покинули остров, и китайцы восстановили контроль над ним.

Самым ценным аспектом соперничества с Китаем и пограничных столкновений в 1969 году был импульс, который дал китайским лидерам возможность обратиться к Соединенным Штатам. Вскоре были предприняты первые шаги, которые в 1971 году привели к исторической дипломатической революции – примирению между Соединенными Штатами и Китаем.

После двух лет игры с Никсоном Москва внезапно оказалась в проигрыше и в невыгодном положении. Советские лидеры просто не могли позволить Соединенным Штатам и Китаю развивать отношения, независимые и враждебные Советскому Союзу. А поскольку примирение с Мао было исключено, Советы также оказались вынуждены обратиться к Вашингтону за новым типом отношений.

Это был необычайный поворот в стратегическом уравнении. Никсон осуществил стратегический переворот исторического масштаба таким образом, что он значительно укрепил американскую позицию в мире и резко осложнил советскую позицию именно там, где они чувствовали себя наиболее уязвимыми – и где они с 1969 года надеялись на помощь США. Для Москвы это был кошмар, ставший реальностью.

Вторым мотивом советского интереса к улучшению отношений с Западом было плачевное состояние советской экономики. То, что у Советов возникли серьезные экономические проблемы, не было новостью ни для кого. С конца 1950-х годов ЦРУ документировало хроническую и растущую экономическую слабость Советского Союза, а также его растущую военную мощь.

В конце 1960-х годов в Вашингтоне не было никаких дебатов по поводу оценок ЦРУ советской экономики. ЦРУ предоставляло политикам и общественности в целом точную картину тенденций в советской экономике и ее серьезных слабостей. И каждый президент, начиная с Джонсона, основывал свою политику и отношение к СССР, по крайней мере отчасти, на убеждении, что это была страна, переживающая все большие экономические трудности, а позднее и кризис.

Нежелание советских лидеров вносить элементарные изменения в экономические приоритеты – тяжелая промышленность и армия неизменно занимали первое место – или в экономическую структуру к концу 1960-х годов не оставило им иного выбора, кроме как обратиться к Западу как за технологиями, так и за зерном из-за неспособности удовлетворить собственные нужды. Что потребовало улучшения политических отношений с Западом. Таким образом, к концу 1960-х годов генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев и его коллеги возлагали большие надежды на то, что разрядка принесет им экономические выгоды без какого-либо ущерба для их более широких политических амбиций во всем мире. Они были правы – до поры до времени.

Другие проблемы Москвы

Нет никаких сомнений в том, что Китай и экономика были главными мотивами, побудившими Советы стремиться к изменению отношений с Западом. Но были и другие проблемы, которые тяготели над Брежневым, Косыгиным и другими лидерами.

Политические последствия вторжения в Чехословакию были временными почти везде, за исключением Восточной Европы. Советы были особенно обеспокоены продолжающимися проблемами в Чехословакии, Польше и даже Восточной Германии. Экономические проблемы продолжали расти в Польше в конце 1960-х годов, с небольшим ростом заработной платы и постоянным дефицитом потребительских товаров. Два плохих урожая усугубили эти проблемы реальной нехваткой продовольствия. Владислав Гомулка, лидер польской партии, решил в декабре 1970 года воспользоваться популярностью только что подписанного договора с Западной Германией, чтобы поднять цены на продукты питания, особенно на мясо. Кризис обострился. В Гданьске (будущем месте рождения «Солидарности») произошли беспорядки, которые распространились на другие города. Для подавления беспорядков пришлось использовать танки, и 20 декабря Гомулку сменил Эдвард Герек. Был назначен новый премьер-министр, и его первым действием стало замораживание цен на продукты питания на два года. Ситуация успокоилась, но теперь и в Польше, и в Чехословакии Советы вновь осознали, что Восточная Европа по-прежнему представляет собой пороховую бочку.

До 1969 года Советы всегда положительно отзывались о системе противоракетной обороны, и советские исследования и разработки в области ПРО, а также строительство и модернизация объектов ПРО оставались высоким советским приоритетом до конца холодной войны. Тем не менее они боялись идеи разработки такой стратегической обороны Соединенными Штатами, и решение Никсона в августе 1969 года продолжить разработку ПРО стало очень плохой новостью. Все разведывательные отчеты указывали на то, что Советы были обеспокоены, поскольку, осознавая, насколько примитивна их собственная система, считали, что Соединенные Штаты могут построить гораздо более сложную систему, чем они, и, что еще хуже, сделать это быстрее. Их страх выпустить из бутылки джинна американских технологий был очевиден. После последовательного сопротивления включению ПРО в переговоры по стратегическим вооружениям Советы после августа 1969 года изменили свою позицию. С этого момента прекращение ПРО США (а затем и «Стратегической оборонной инициативы») стало центральным элементом переговорной позиции Москвы по контролю над вооружениями – и оставалось таковым до конца существования Советского Союза.

Очевидно, что к 1969–1970 годам у Брежнева, Косыгина и остальных членов советского руководства было достаточно мотивов для улучшения отношений с Соединенными Штатами – Китай, проблемная экономика, Восточная Европа, перспектива американской ПРО. Всеобъемлющая советская стратегия сближения с Западом, «Программа мира», была выдвинута 30 марта 1971 года в главном выступлении Брежнева на XXIV съезде партии. Брежнев ясно дал понять тогда, как и неоднократно сделает в будущем, что разрядка и улучшение отношений с Западом не означают никаких изменений в советской поддержке «национально-освободительных движений» или какого-либо отхода от идеологических принципов. Советские лидеры явно считали, что могут достичь своих целей – и справиться со своими кошмарами, – не заплатив за это соответствующую цену.

Глава 2
Так это была «разрядка»?

Разрядка родилась в Европе и, по сути, никогда не имела смысла или последствий за пределами Европы. Несмотря на раздутую политическую риторику о «совместной работе по построению мира», «новой дороге сотрудничества» и «новом веке в отношениях между нашими двумя странами» во всем неевропейском мире и в двусторонних отношениях, Советский Союз и Соединенные Штаты после 1968 года продолжали ту же самую напряженную конкурентную борьбу, которая характеризовала их отношения с конца 1940-х годов. Об этом наглядно свидетельствуют события, происшедшие в «лучшие» дни разрядки.

После декабря 1969 года СССР смог отодвинуть Вьетнам как фактор двусторонних отношений в сторону. Советы вывели Никсона и Киссинджера на вершину горы, показали им широкий спектр вопросов, по которым может быть достигнут прогресс – ОСВ, Берлин, Ближний Восток, встреча на высшем уровне, – и президент решил двигаться вперед без советского сотрудничества по Вьетнаму. Разрядка и Советы не имели отношения к исходу во Вьетнаме. ЦРУ неоднократно предупреждало, что Советы не будут помогать Соединенным Штатам и что «увязка» – никакого прогресса по другим вопросам без советской помощи в выводе Соединенных Штатов из Вьетнама – не сработает. Мы говорили, что Соединенные Штаты предоставлены сами себе, и мы были правы.

Нигде соперничество между двумя сверхдержавами, их борьба за преимущество не были столь необузданными и интенсивными, как на Ближнем Востоке. Нигде якобы складывающиеся новые отношения не были столь неуместными. В двух отдельных кризисах на Ближнем Востоке в 1970 году, в Египте и Иордании, Советы играли ради выгоды, рискуя конфронтацией с Соединенными Штатами и независимо от других вопросов двусторонней повестки дня. Я не верю, что у Советов за этим стояла какая-то великая стратегия, за исключением широкой цели воспользоваться любой подвернувшейся возможностью, которая могла сулить геополитические выгоды. Также очевидно, что они чувствовали, что могут воспользоваться такими возможностями, не ставя под угрозу разрядку в Европе или развивающиеся двусторонние отношения с Соединенными Штатами.

Секретные советские усилия по созданию базы поддержки для подводных лодок с баллистическими ракетами (ПЛАРБ) на Кубе в 1970 году представляют важный пример их готовности действовать агрессивно, даже когда целью возможности была одна из самых болезненно воспринимаемых и чувствительных проблем в американо-советских отношениях.

Никсон и Киссинджер успешно справились с Советами, и конфронтация закончилась тем, что Советы подтвердили договоренности 1962 года и заверения в том, что действующие подводные лодки с баллистическими ракетами никогда больше не зайдут в кубинские порты.

И Никсон, и Киссинджер считали, что в войне 1971 года между Индией и Пакистаном Москва сыграла вероломную роль, поддержав Индию, и это в конечном счете грозило китайско-советской войной и вмешательством США на стороне Пакистана и Китая против СССР и Индии. В течение всего кризиса в правительстве был глубокий раскол – в основном между Государственным департаментом и Белым домом. Средства массовой информации и конгресс резко критиковали «уклон» США в сторону Пакистана (чье правительство создало проблему). Мы в ЦРУ оставались в значительной степени в неведении относительно махинаций нашего собственного правительства. Мы просто бездельничали, стремясь оставаться в стороне от войны в центре города и пытаясь отслеживать, как могли, войну в Южной Азии.

Если противостояния с Советами в 1970–1971 годах по Египту, Иордании, Кубе и индо-пакистанская война происходили на ранних этапах разрядки, то третий ближневосточный кризис и последовавшая за ним опасная американо-советская конфронтация произошли на самом пике разрядки. Этим кризисом, конечно же, была война Судного дня в октябре 1973 года.

Начало войны стало серьезным испытанием для ЦРУ и поводом для моего самого серьезного личного конфуза в разведке. Я был советником по разведке американской делегации по ОСВ в Женеве и утром 6 октября отнес для ознакомления утреннюю сводку разведданных старшему делегату Полу Нитце. Тем утром телеграфная версия цээрушной «Нэшнал интеллидженс дейли» сообщала о событиях на Ближнем Востоке, но снова предполагала, что конфликт вряд ли будет. Нитце прочитал, поднял на меня взгляд и спросил, говорю ли я по-французски и слушаю ли радио. Я дважды ответил отрицательно, и Нитце сказал мне, что, ответь я утвердительно, я бы знал, что война уже началась, о чем он узнал из новостей по радио. Я выскользнул из его кабинета.

Несмотря на всю риторику о новых правилах взаимодействия и новом виде двусторонних отношений между Соединенными Штатами и СССР в результате разрядки, реальность такова, как продемонстрировала война Судного дня, что ничего из этого не имело большого значения. Никсон считал, что Советы даже поощряли войну. Оглядываясь назад, кажется, что Советы знали – скорее всего, задолго до 3 октября через агентов в египетской армии – о намерениях президента Анвара Садата и, возможно, пытались его отговорить, но, потерпев неудачу, не предприняли никаких шагов, чтобы предупредить Соединенные Штаты или иным образом предотвратить войну. Вот вам и новый подход к международным делам.

К чести Никсона и Киссинджера – и благодаря их стальным нервам – они наголову переиграли Советы на Ближнем Востоке во время и после войны Судного дня, даже в момент, когда наше правительство переживало один из величайших политических кризисов – Уотергейт, увольнение Никсоном специального прокурора Арчибальда Кокса («резня в субботу вечером») и позорную отставку вице-президента Спиро Агню. И снова разрядка не оказалась сдерживающим фактором жесткой глобальной конкуренции. На этот раз Соединенные Штаты показали, что они столь же, как и Советы, не стеснены новыми отношениями.

Наращивание Советами военной мощи

Одновременно с переговорами и соглашениями по контролю над вооружениями, встречами на высшем уровне и выработкой регулирующих новые американо-советские отношения «Основных принципов», наращивание Советами военной мощи продолжалось без перерывов и ослабления темпов. Число советских пусковых установок межконтинентальных баллистических ракет сначала сравнялось с американским, а затем и превысило его, пока у Советов не стало почти на 50 процентов больше пусковых установок, чем у Соединенных Штатов, – примерно от 1500 до 1054 единиц. Следом за этими усилиями последовала модернизация всех сил МБР, при этом разрабатывались четыре новые МБР, по крайней мере три из них были оснащены разделяющейся головной частью с боеголовками индивидуального наведения. Строились новые подводные лодки, оснащенные ракетами такой дальности, что их можно было запускать по Соединенным Штатам из советских портов, и десятки других новых видов оружия – обычных и стратегических – переходили от исследований и разработок к развертыванию.

Анализ ЦРУ советских стратегических намерений начал приобретать новый, более тревожный тон, особенно после назначения в феврале 1973 года на должность директора разведки Джеймса Шлезингера. Хелмс, никогда не близкий к Никсону, был уволен в конце 1972 года, как полагали некоторые, за то, что он отверг попытки Никсона заставить ЦРУ заблокировать расследование Уотергейта. Три с половиной месяца, в течение которых Шлезингер работал в ЦРУ, были неудачным периодом. Высшие руководители прошли путь от директора ЦРУ, который был одним из них, понимал суть и душу разведки и был джентльменом старой школы, до директора ЦРУ с мандатом от Никсона на встряску и с намерением ужесточить анализ, сократить численность секретной службы и урезать бюджетные расходы. В отличие от Хелмса, он пользовался полной поддержкой Никсона. Но до нас на более низких уровнях доходило то, что высших руководителей Управления особенно беспокоило резкое, грубое обращение Шлезингера с людьми. Нам говорили, что он был грубым, требовательным, высокомерным и пренебрегал опытом. В расстегнутой рубашке, с нечесаными волосами, внешностью и манерами Шлезингер явно не принадлежал к «старой школе».

Прежде всего, Шлезингер хотел избавить ЦРУ от людей, которых он называл «сухостоем», в особенности от «старичков» из секретной службы, которые, по его мнению, преграждали путь наверх более молодым, свежим людям. Он также считал, что в Управлении в целом слишком много сотрудников. Так началось то, что все Управление назвало «резней». В общей сложности за недолгий срок своего пребывания в должности Шлезингер сократил около 7 процентов сотрудников ЦРУ. Во всех директоратах людей увольняли, вынуждали уйти в отставку или на пенсию. Причем не слишком церемонясь. Самый большой удар, безусловно, принял на себя оперативный директорат – шпионы, сборщики разведданных из агентурных источников, планировщики и исполнители тайных операций. Позже мне рассказали, что в зарубежной поездке Шлезингер сказал шефу одной из наших резидентур: «Я разобью преторианскую гвардию Хелмса». Эти его слова разнеслись мгновенно, пусть и на уровне неподтвержденного слуха. В возникшей в результате всего этого атмосфере тревожности каждый из нас боялся за свою работу, тем не менее многие также сочувствовали попытке Шлезингера ослабить в Управлении контроль оперативного директората и воскресить энергию, энтузиазм и значимость ЦРУ. Однако, за редкими исключениями, даже тем, кто в общем цели Шлезингера поддерживал, не нравились ни он сам, ни его методы. И хотя в должности Джим Шлезингер пробыл всего четырнадцать недель среди тех, кто тогда работал в Управлении, он по сей день остается одним из самых непопулярных за всю историю директоров ЦРУ.

Новый директор был твердо уверен, что анализ ЦРУ носит чересчур академический характер, слишком часто не соответствует потребностям политиков. Он язвительно напоминал нам: «Знаете, ЦРУ – это часть американского правительства». Он был особенно заинтересован в том, чтобы сделать наш анализ советских стратегических разработок более объективным и реалистичным.

Именно в этой обстановке весной 1973 года национальной разведке была заказана новая оценка, призванная отразить более скептическое отношение к СССР и советским намерениям. Я подготовил первый вариант этой оценки («Советские стратегические программы и разрядка: что они задумали?» – специальная оценка национальной разведки 4.11.73), а потом ее передали на доработку Фрицу Эрмарту из «Рэнд корпорэйшн», одному из помощников, приведенных в ЦРУ Шлезингером. Оценка была опубликована 10 сентября 1973 года.

Эта оценка национальной разведки менее двусмысленно, чем обычные оценки, говорила американским политикам, что Советы собираются использовать оба пути – преимущества разрядки (реальные для Советов) и неограниченное наращивание стратегического потенциала, что впервые из-за внутренних проблем в США они действительно увидели реальный шанс на то, что наращивание военной мощи может принести подлинное стратегическое преимущество (по умолчанию над США) и что это наращивание не остановится, если они не убедятся, что оно спровоцирует американскую реакцию, которая поставит под угрозу их достижения, или что они могли бы достичь своих целей с помощью контроля над вооружениями.

Оценка точно отразила весь импульс наращивания Советами военной мощи и представила Советский Союз гораздо более агрессивным, стремящимся получить любые возможные преимущества. Она отражала тип советского поведения, свидетелем которого Соединенные Штаты стали на Ближнем Востоке в 1970 году (и снова столкнулись в октябре 1973 года, всего через месяц после публикации оценки), на Кубе в 1970 году и в Индии и Пакистане в 1971 году. Подготовив эту оценку – отражающую интеллектуальное наследие Шлезингера – и публиковав ее в сентябре 1973 года, ЦРУ и разведывательное сообщество США оказались на задворках процесса разрядки.

Немного хороших новостей

Единственным вопросом, где взаимозависимость сработала, был Берлин, и именно там (и только там) разрядка имела значение для региональной проблемы.

Из европейцев, спешивших заключить собственные сделки с Советами в этот период, западные немцы были самыми стремительными. Правительство Западной Германии во главе с новым канцлером Вилли Брандтом 16 ноября 1969 года сделало официальное предложение СССР начать переговоры по соглашению о взаимном отказе от применения силы. У Никсона не было иного выбора, кроме как поддержать политику Брандта на Востоке (Ostpolitik). Но он и Киссинджер также знали, что Брандту для ратификации его договоров с Советским Союзом и другими коммунистическими государствами дома нужно соглашение по Берлину. Таким образом, они использовали так называемые восточные договоры в качестве рычага (или взаимозависимости) с Брандтом, чтобы держать его под контролем, а с Советами – чтобы дать понять Москве, что выгоды, которых оно добивается посредством соглашений с Западной Германией, могут быть реализованы только при соглашении по Берлину.

Берлинские переговоры наконец увенчались успехом, и 3 сентября 1971 года было подписано Четырехстороннее соглашение по Берлину. Берлинское соглашение по сути устранило город как очаг напряженности в холодной войне, которая была далека от завершения. Усилия Никсона связать гарантии границы, которых Советы добивались от Западной Германии, с успешным заключением Берлинского соглашения сработали. Хотя Четырехстороннее соглашение было менее ярким достижением, чем открытие Китая или саммиты в Москве и Пекине, оно имело историческое значение. Оно не только принесло немедленное улучшение жизни многих людей; в сочетании с восточными договорами оно создало в Центральной Европе климат, который, по-моему, внес огромный вклад в глубокие изменения, которые произойдут в Восточной Европе.

ЦРУ стояло на обочине Берлинского соглашения, но с самого начала переговоров по ограничению стратегических вооружений (ОСВ) Управление было неотъемлемым и постоянным участником. Не будет преувеличением сказать, что без активного участия ЦРУ не было бы ни ОСВ, ни контроля над вооружениями вообще.

При постоянной поддержке Хелмса глава группы ЦРУ на переговорах Говард Штерц осуществил тихую культурную революцию в ЦРУ, разведывательном сообществе и правительстве США в целом, поскольку день за днем он неуклонно расширял тип разведывательной информации, которой мы делились с Советами. Внутреннего сопротивления в ЦРУ было мало, если вообще было. Для бюрократии, которую приходилось подталкивать к обмену информацией в рамках одного и того же агентства, это было действительно революционно. И к тому времени, когда переговоры стали интенсивными, практически все обсуждавшиеся обеими сторонами данные о советских системах были информацией ЦРУ.

В этом подходе были риски, и, вероятно, мы заплатили определенную цену. Мы просто дали Советам хорошее представление о том, как много мы знали и чего мы не знали, об их программах вооружения. Несомненно, они много узнали и о возможностях нашего спутникового фотографирования, и о нашей радиоэлектронной разведке. Мы, вероятно, помогли им улучшить их способность лишать нас информации и, возможно, в некоторых ограниченных областях, обманывать нас.

Участие в ОСВ и делегациях по контролю над вооружениями повлечет за собой для ЦРУ другие, более серьезные политические издержки. Так же как Управление подвергнут нападкам, в особенности со стороны либералов, за участие в тайных операциях, так и участие в контроле над вооружениями все больше поставит ЦРУ под огонь критики со стороны правых политиков – тех, кто в принципе выступал против контроля над вооружениями, и тех, кто пришел к выводу, что ЦРУ относится к контролю над вооружениями предвзято и он искажает его стратегический анализ.

Договор ОСВ был спорным с момента подписания, а со временем он становился все более спорным, поскольку Советы продолжали расширять свои стратегические наступательные возможности. Консерваторы обращали внимание на несоблюдение и мошенничество Советов в отношении условий соглашений, а также советские военные разработки, которые, по их мнению, им противоречили. Либералы утверждали, что соглашение касательно стратегических наступательных вооружений недостаточно далеко идущее – оно лишь закрепило существующие программы обеих сторон и просто перенаправило гонку вооружений с количественных параметров на качественные. Я считаю, что эта критика с обеих сторон в основном была обоснованной.

Тем не менее я считаю, что договор и процесс ОСВ были важны и внесли реальный вклад в удержание под контролем конкуренции сверхдержав. Наиболее полезной частью, вероятно, был сам процесс. Впервые обе стороны сели за стол переговоров и начали диалог о своем ядерном оружии и, косвенно, о своих ядерных стратегиях. Военные и гражданские эксперты с обеих сторон смогли оценить друг друга и в то же время беспрецедентным образом вовлечь своих политических лидеров в изучение баланса страха.

Если конкретизировать, ОСВ начал процесс регулирования гонки ядерных вооружений. Как ОСВ, так и разрядка переоценены, и от их имени выдвигались претензии, совершенно необоснованные. Конечно, это не было разоружением – напротив, количество оружия у каждой стороны значительно возросло во время переговоров. Тем не менее переговоры и соглашения впервые установили некоторые свободные границы того, что представлялось открытым соревнованием. Гонка стала более предсказуемой как по количеству, так и по видам оружия.

Кроме того, хотя критики по всем направлениям политического спектра называли переговоры и достигнутые соглашения обманом и уловкой, на самом деле они давали определенный якорь, чтобы держаться на ветру в бурных морях глобальной борьбы. Оба правительства сделали огромную политическую ставку, как дома, так и за рубежом, на продолжение переговоров, и таким образом были установлены определенные границы того, насколько плохими могли стать отношения. Даже в дни самой острой вражды, за исключением 1983 года, переговоры продолжались.

Участие в ОСВ как в Вашингтоне, так и за рубежом стало для меня настоящей школой. Я увидел, что внутренние переговоры, как в нашем правительстве, так и в Советском Союзе, вероятно, жестче и грязнее, чем между двумя странами. Чем сложнее становились проблемы, тем больше высокопоставленным чиновникам – в особенности президентам – приходилось полагаться на экспертов. Четверых из пяти президентов, на которых я работал, подробности контроля над вооружениями изматывали до слез. И слишком часто мы не только не видели леса из-за деревьев, но и принимали за них крошечные кусты. Все это было поучительным опытом. Этого я никогда не забуду.

«Разрядка» была палкой о двух концах, когда дело касалось оборонного бюджета. С одной стороны, климат предполагаемого снижения напряженности с Советами усилил боевой клич перераспределения национальных приоритетов от обороны к внутренним делам. В то же время, когда с Советами велись переговоры по системам вооружений, большинство членов конгресса не были готовы в одностороннем порядке ликвидировать программы вооружений, которые в случае достижения договоренности могли бы привести к сокращениям с другой стороны. Это помогло сохранить некоторые новые программы стратегического оружия, несмотря на чрезвычайно антимилитаристские настроения в конгрессе.

Никсону и стране повезло в этих обстоятельствах иметь в качестве министра обороны Мела Лэйрда, одного из самых хитрых, самых коварных, самых жестких борцов, когда-либо работавших в столице страны. Лэйрд был двойной угрозой как бюрократ, потому что если ему не удавалось победить вас в исполнительной власти, он шел к своим бывшим коллегам в конгрессе и прижимал вас там. Он был потрясающей силой и в худшие годы антивоенных настроений в значительной степени обеспечил не только сохранение структуры сил за рубежом, но и подводной лодки и ракеты «Трайдент», программы бомбардировщиков B-1, МБР «Минитмен-3» с разделяющимися головными частями, новой МБР (MX) и ПРО «Сейфгард».

На ранних стадиях большинство этих программ финансировались на относительно низком уровне, просто ради их поддержания в рабочем состоянии. Лэйрд и другие в администрации надеялись финансировать их полнее и ускорить в «последующие годы» – бюджетного будущего, когда Административно-бюджетное управление обещало исполнение всех мечтаний. Последующих лет пришлось бы ждать долго, но благодаря разрядке, переговорам по ОСВ и фокусам Лэйрда программы были готовы к разработке. По одной из маленьких ироний истории разрядка – во многом несовершенная – сыграла важную роль в спасении программ модернизации стратегических вооружений Америки.

Разрядка: баланс активов и пассивов

Двадцать лет спустя после Уотергейта и после ухода Никсона эпоха разрядки все еще вызывает споры. Консерваторы продолжают утверждать, что Никсон и Киссинджер сдали все Советам за чечевичную похлебку, что опытные советские переговорщики водили их за нос, обманывая самыми разнообразными способами, – что Америка проиграла. Либералы склонны презирать бессердечный подход баланса сил с Советами и подход, пренебрегавший правами человека и не отражавший более идеалистический лик Америки на мировой арене. Консерваторы и либералы в равной мере жалуются, что Никсон и Киссинджер признали равенство и уважение Советскому Союзу, не пытаясь изменить внутреннюю репрессивную систему. А конкретные соглашения, такие как ОСВ, все еще критикуются за их недостатки или неудачи.

Итак, с точки зрения более чем двадцатилетнего опыта каков баланс в плане разрядки?

С положительной стороны, как средство взаимодействия с общественностью США и конгрессом, разрядку следует считать успехом. Разрядка, и особенно ее компонент контроля над вооружениями, были успешно использованы для защиты ряда программ стратегического оружия от бюджетного сокращения на Капитолийском холме – от ПРО до «Трайдента», крылатых ракет и бомбардировщика B-1. Взаимодействие с Советами и их неохотное согласие на переговоры об обычных вооруженных силах в Европе в конечном итоге парировали поправку Мэнсфилда и другие инициативы конгресса по сокращению в одностороннем порядке численности американских войск в Европе. Оборонные программы, развернутые в 1980-х годах под аплодисменты консерваторов, без разрядки не удалось бы в годы Никсона запустить или поддерживать политически. В 1970-х годах, когда речь шла об оборонных программах, консерваторам так и не удалось добиться подкрепления своих слов голосами конгресса.

Разрядка – наряду с открытием отношений с Китаем – также дала администрации в начале 1970-х годов популярный и порой впечатляющей инструмент для проведения очень активной внешней политики и сохранения национального авторитета во всем мире после поражения в крупной войне и сильного внутреннего стремления к изоляционизму.

Никсон и Киссинджер далее эффективно использовали разрядку, чтобы поддерживать разумную степень сплоченности альянса в отношениях с Советским Союзом. Взаимозависимость в контексте разрядки привела к действительно важному соглашению по Берлину, которое, по сути, обезвредило город как очаг возгорания во второй половине холодной войны. Открытие Восточной Европы под эгидой разрядки и межгерманских соглашений положило в регионе начало процессу взаимодействия – посева семян – еще до истечения десятилетия 1970-х годов приведшего к появлению первых трещин в железном занавесе. Разрядка также открыла диалог по стратегическим вооружениям, который оказался более значимым, чем достигнутые в результате соглашения, по крайней мере в период до конца 1980-х годов. И она положила начало процессу, по крайней мере обращенному на то, чтобы направить гонку вооружений в определенное русло или регулировать ее так, чтобы сделать более предсказуемой, а следовательно, менее опасной.

Однако в то же время, с точки зрения американо-советского противостояния, за исключением Берлина и стратегического диалога, мало что изменилось. Вопреки своим благим публичным обещаниям, каждая сверхдержава пыталась обеспечить себе «одностороннее преимущество» над другой всякий раз, когда появлялась такая возможность, на Ближнем Востоке, в Южной Азии, на Карибах и в Китае. Каждая была готова пойти на грань крупного кризиса или конфронтации, чтобы достичь своих амбиций в региональных спорах. Каждая была готова пойти на вполне реальные риски, чтобы получить преимущество над другой. Ни одна из них не была готова отказаться ни от одного крупного нового стратегического наступательного оружия в переговорах по вооружениям, даже в области исследований и разработок, хотя обе воспользовались возможностью избежать траты десятков миллиардов долларов на создание общенациональной системы противоракетной обороны. И Советы, несмотря на все свои разговоры, никогда не воздействовали на Северный Вьетнам, чтобы помочь Соединенным Штатам менее болезненно уйти из Индокитая.

В целом в разгар и после самого крупного за 160 лет поражения Америки в войне разрядка помогла президенту избежать национального унижения, сохранить некое подобие ответственного оборонного бюджета, настойчиво добиваться дальнейшего международного лидерства и активной роли Америки и привести Североатлантический альянс (и в особенности Германию) к взвешенному подходу к советским соблазнам – с долгосрочными выгодами для Берлина и Восточной Европы.

Вопреки взглядам консерваторов, ни Никсон, ни Киссинджер не питали никаких иллюзий относительно Советов. Они не были «мягкими» к Советам и в ряде случаев фактически вели с Москвой жесткую игру – и с большим успехом. Они также не предоставили никаких систем вооружений в обмен на ОСВ. В конце 1960-х и начале 1970-х годов на руках у них было мало хороших карт, но в Китае, на Ближнем Востоке, на Кубе и в других местах они часто играли ими очень искусно – а иногда и гениально. Иногда у них было мало вариантов, кроме как следовать тем курсом, который они выбрали. Реально нельзя было ожидать, что за столом переговоров они добьются одностороннего сокращения советских стратегических вооружений или пересмотра советских стратегических решений, особенно в отсутствие каких-либо сопоставимых планируемых в ближайшее время к развертыванию возможностей США.

Величайшим достижением разрядки стало установление постоянных контактов между Соединенными Штатами и СССР в начале 1970-х годов – постепенно усиливающееся взаимодействие на многих уровнях и во многих областях, которое по мере своего развития с годами медленно, но широко открывало Советский Союз для информации, контактов и идей с Запада и способствовало постоянному диалогу между Востоком и Западом, который повлиял на мышление многих советских чиновников и граждан.

Вместе с тем после 1974 года разрядка была дискредитирована, поскольку к тому времени стало очевидно, что ни одна из держав не была готова изменить свой базовый враждебный подход к сопернику. Кроме того, ни одна из сторон не могла получить от разрядки то, чего она больше всего хотела. Соединенные Штаты хотели остановить наращивание советского вооружения и получить советскую помощь в освобождении Индокитая. Провал по обоим пунктам. Советы хотели союзника против Китая и помощи в решении все более серьезных экономических проблем. Также провал по обоим пунктам.

С 1969 по конец 1974 года американская политика в отношении Советского Союза и американо-советские отношения в целом характеризовались обманом и дымовой завесой – сокрытием реальности продолжающегося соперничества и вражды, а также ограничений и неудач разрядки, преувеличением ее скромных успехов, временем тайных сделок и публичного сокрытия информации (и обмана), и все это отражало личности ее главных архитекторов точнее, чем они себе представляли.

Когда реальность продолжающегося соперничества сверхдержав – и советской агрессивности – стала очевидной, наступило разочарование. Разочарованные американцы лишили своих лидеров доверия и средств противодействия советскому оппортунизму. Американцы замкнулись в себе, измученные внутренним кризисом и пристыженные собственным правительством. Пришло время платить по счетам.

Часть вторая
1975–1980 годы: маска растущего советского влияния

Глава 3
Американский паралич

Работа в Белом доме

Я чувствовал себя матросом на «Титанике». Несколько месяцев назад я прошел собеседование в Совет национальной безопасности в Белом доме, но когда наконец 8 июля 1974 года настал великий день явиться на работу, это было всего за месяц до того, как президент Никсон объявил о своей отставке. Хотя большинство высокопоставленных назначенцев Никсона уже ушли, а несколько человек сидели или садились в тюрьму, все остальные в старом здании исполнительной власти и Белом доме оставались верными сторонниками Никсона. Фотографии на стенах представляли «славные дни» президентства Никсона и казались мне такими же далекими от сегодняшнего дня, как и портреты его давно ушедших предшественников. К моменту моего прихода Никсон и его президентство были ожившими мертвецами, а атмосфера в Белом доме – похоронной. Оборонительная позиция каждого подвергавшегося нападению Белого дома «сплотить ряды» сильно пострадала после окончательного осознания того, что виновником этого беспорядка был сам президент. Продолжало раздаваться недовольство прессой – неизменное за все годы моей работы в Белом доме – за ее решимость «достать» Никсона, но даже оно казалось вялым.

Мои начальники в ЦРУ были не в восторге от моего согласия на назначение в штат СНБ. Некоторые из них категорически возражали и предупреждали меня, что я совершаю серьезную карьерную ошибку – что интересно (и узковедомственно) не потому, что президентство Никсона шло под откос, а потому, что в ту пору любое назначение в ЦРУ за пределы Управления не приветствовалось и осуждалось. Так что с личной точки зрения мой шаг в профессиональном плане был несколько рискованным. Тем более что никто из нас не имел ни малейшего представления о том, когда закончится агония Никсона и страны из-за Уотергейта и оставит ли кого-нибудь из нас Джеральд Форд.

С работой в Белом доме ничто не сравнится, даже когда президентство находится в политической осаде. Темп бешеный, а часы немыслимые. Интриги. Удары в спину. Безжалостные амбиции. Постоянные конфликты. Информаторы. Утечки. Шпионы (в Белом доме из правительства США). Эго огромностью с окружающие памятники. Битвы титанов. Чиновники кабинета министров, ведущие себя как дети. Вспышки гнева на высоком уровне. В конечном итоге я работал в Белом доме при четырех президентах и все это видел. Борьба за лучшее положение и место, всепоглощающий поиск «тет-а-тет» (личной встречи) с президентом или даже его самыми старшими советниками, дешевый трепет мелкого тщеславия от сверкания значком и прохода через эти массивные ворота под взглядами туристов, гадающих, кто вы, молодые и не очень молодые сотрудники, или от голоса секретарши в трубке: «Звонок из Белого дома» при телефонном соединении с друзьями (или станцией техобслуживания).

Вечная толкотня и давка за попадание в списки. В списки заседаний Совета национальной безопасности, заседаний в Овальном кабинете, посадки на борт номер один или президентский вертолет (Marine One), списки гостей на государственных ужинах, участие в президентских зарубежных поездках, доступ на теннисный корт Белого дома, в списки лиц, имеющих право пользоваться автомобилями Белого дома, столовой Белого дома, в списки на парковку, на рождественские вечеринки в Белом доме, на фейерверки на Южной лужайке в честь Дня независимости, на концерты в Белом доме и в бесчисленное множество других списков. Учитывая ежедневные усилия на всех уровнях для попадания в списки или улучшения в них своей позиции, удивительно, что удалось проделать столько работы.

Легкость, с которой ущемляется самолюбие на всех уровнях, – эти чувства и переживания свойственны каждому человеку и каждой администрации, в которой я служил в Белом доме. Вызывающее неловкость низкопоклонство – даже со стороны высокопоставленных лиц – ради попадания в списки и слезы при неудаче потрясали и немного пугали. Один высокопоставленный сотрудник СНБ, печально известный тем, сколько времени и энергии он тратит на то, чтобы попасть в списки и лично встретиться с президентом, получил от Секретной службы прозвище Хорек. Агентам было дано указание, что, если кто-то из них увидит под ковром движущийся в сторону Овального кабинета комок, он должен на него наступить – это Хорек. В секретной службе шутили о проверке документов у официантов на государственном ужине, если Хорек отсутствовал в списке гостей.

И все же, несмотря на все личные столкновения, восхождения к вершине и игры (а я уверен, что так будет всегда), настоящий кайф от работы в Белом доме заключается не в стремлении к власти – не нужно там долго работать, чтобы понять, как мало реальной власти у кого-либо, кроме президента, – но это шанс оказаться в центре событий, поучаствовать в них и, возможно, даже изменить ситуацию к лучшему. Есть также чувство истории и гордости за то, что тебя выбрали помогать президенту в управлении страной, а в случае с СНБ – в защите нашей национальной безопасности. За двадцать лет я знал мало людей, которые не разделяли бы этих чувств, выходящих далеко за рамки личных достижений или амбиций, независимо от того, в скольких списках они значились.

Когда я присоединился к штату СНБ, Генри Киссинджер все еще был и госсекретарем, и советником по национальной безопасности (технически помощником президента по вопросам национальной безопасности). Его заместителем был генерал-лейтенант Брент Скоукрофт. Правая рука Киссинджера в Госдепартаменте по советским и европейским делам, Хельмут (Хэл) Зонненфельт был заменен сотрудником Зонненфельта А. Денисом Клифтом. Уильям Хайленд, также эксперт по Советскому Союзу, тоже отправился вместе с Киссинджером в Госдепартамент, и много лет спустя меня назначили на должность Хайленда.

Киссинджер, когда меня зачислили в штат, был на коне, к тому времени он был труднодоступной, всемирно известной фигурой. Писать для него аналитические записки в его двойной роли было все равно что писать для Волшебника страны Оз. Мы почти никогда не видели его лично, но время от времени с заоблачных горных вершин обрушивались рычание или удар грома, напоминая нам о его присутствии и наших недостатках. Ни Клифт, ни я не питали никаких иллюзий вместе с должностями приобрести влияние наших предшественников. Клифт был самым компетентным старшим штабным офицером из всех, кого я когда-либо знал, и со временем, когда политическая звезда Киссинджера угасла, а Скоукрофт стал более независимой силой, Клифт – и я в его свите – благодаря стабильной, надежной и умелой работе и сдержанному, добродушному стилю также добился большего влияния.

Наша работа была разнообразной, начиная от подготовки важных документов и тезисов для выступлений президента на значимых встречах с европейскими и советскими лидерами и заканчивая менее масштабными задачами – подготовкой ответов президента на письма, касающиеся нашей области, составлением вопросов и ответов для пресс-конференций, подготовкой пресс-релизов о зарубежных визитах и первых черновиков речей и даже тостов за ужином. Мы и наши коллеги были личным штатом президента по внешней политике. Он нуждался в этом. Общей чертой наших дней были бесплодные попытки убедить бюрократию, и особенно Государственный департамент, в том, что они работают на президента и могут иногда выкраивать время в своем плотном графике, чтобы поддержать его требования и проводить его политику. Референт Государственного департамента однажды сказал мне: «Если бы я только мог избавиться от этих чертовых президента и госсекретаря, я бы смог делать свою работу».

Опыт поддержки президента на внешнеполитической арене для меня, как офицера разведки, стал откровением. Я быстро понял, что ЦРУ знало, как делается внешняя политика в каждой стране мира, кроме одной – нашей собственной. Аналитики и их руководители не знали, как информация доходит до президента. Они не имели ни малейшего представления о цепочке событий, предшествующих визиту иностранного лидера или поездке президента за границу, или даже о вопросах повестки дня, над которыми президент и его старшие советники будут работать в течение данной недели. Короче говоря, расстояние от штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли до Белого дома было намного длиннее поездки по бульвару Джорджа Вашингтона. Я понял, что Управление могло бы сделать гораздо больше в поддержке процесса принятия политических решений, если бы попыталось больше узнать о том, как все функционирует на самом деле.

Мы с Клифтом пытались помочь ЦРУ, когда имели возможность. Например, давали советы по срокам некоторых из их текущих разведданных. Мы говорили им, что составление психологического портрета иностранных лидеров в тот самый день, когда они должны встретиться с президентом, означало, что эти портреты часто оставались непрочитанными. В конце концов, в то утро президент, так же и другие люди, должен побриться, принять душ и одеться, разрезать грейпфрут и поджарить на тостере английский кекс и так далее. Короче говоря, им надо думать об адресате своей работы – вовремя доставить информацию ему или его сотрудникам, чтобы он мог ее прочитать и воспользоваться ею. Именно битву за своевременность и актуальность разведданных я буду вести следующие двадцать лет.

Конгресс перехватывает президентские полномочия

Летом 1974 года находиться в Белом доме было невесело. Помимо неизбежности окончания президентства Никсона, нападкам подвергался сам институт президентства. Наша система «сдержек и противовесов», благодаря которой каждая из трех ветвей власти удерживает две другие от чрезмерного усиления, замечательно функционирует, однако процесс это отнюдь не нежный и деликатный. Также он не похож обычную рутину частых незначительных корректировок. Скорее это колебания маятника, а не стрелки весов – и одна ветвь (или настроение страны в целом) реагирует обычно только тогда, когда другая ветвь пытается расширить свою власть настолько глупо или настолько вопиюще, что вынуждает к ответу. Вьетнам и то, как Линдон Джонсон развязал и вел войну, спровоцировали атаку конгресса на президентские полномочия. Неприязнь к Никсону, то, как он и Киссинджер вели тайные и окольные переговоры, и, наконец, Уотергейт и сокрытие Никсоном фактов значительно усилили интенсивность атак.

В этот период президентской слабости конгресс стремился добиться для себя и от президента равной (а порой и доминирующей) роли во внешней политике, которой у него не было со времен Второй мировой войны и становления Америки как сверхдержавы. Попытки конгресса перехватить у президента инициативу в вопросах обороны начались вскоре после инаугурации Никсона.

Первой целью были расходы на оборону. Поскольку за бесчисленными решениями конгресса и бюджетными сокращениями не было всеобъемлющей стратегии и поскольку внутренний процесс сокращения бюджета в обороне был настолько обусловлен тактическими компромиссами, маневрированием с конгрессом и политикой военной службы, всему бюджету и оборонной программе не хватало рациональности и согласованности. В результате в 1970-х годах наши военные возможности и моральный дух серьезно снизились. Большинство структур вооруженных сил сохранились, уцелел и ряд программ вооружений, но пострадали обучение, логистика, связь, эксплуатация и техническое обслуживание, боеготовность и льготы для войск.

По Вьетнаму конгресс фактически почти на год оставил Никсона в покое. Но затем, потеряв веру в готовность президента быстро закончить войну, спровоцированную военной кампанией США против Камбоджи в мае 1970 года и подталкиваемую возмущением СМИ и огромными демонстрациями, направленными против камбоджийской операции, конгресс принял законодательные меры по ограничению военных возможностей Никсона в Юго-Восточной Азии. Ограничения конгресса на полномочия исполнительной власти по проведению военных операций в Индокитае стали особенно суровыми после подписания мирных соглашений.

К 1973 году, когда Вьетнам был на заднем плане, а Уотергейт в заголовках подрывал политическую силу президента, открылись шлюзы для инициатив конгресса по ограничению полномочий президента в различных областях. И после ухода Никсона эта эрозия исполнительной власти в вопросах национальной безопасности не уменьшалась. Напротив, она набирала обороты. Действительно, выборы «уотергейтского» конгресса в ноябре 1974 года усилили активность конгресса в попытках установить законодательные полномочия по одобрению или определению широкой политики и стратегии и даже тактики в дипломатии, обороне и разведке.

Из всех преемников Джонсона и Никсона самое большое бремя взвалил на себя и самую высокую цену заплатил за это возрождение конгресса Джеральд Форд. Имея дело с Советским Союзом, Северным Вьетнамом, еще одним кипрским кризисом с участием Греции и Турции, гражданской войной в Анголе и другими внешнеполитическими вызовами, Форд – без избирательного мандата или одобрения и ослабленный помилованием Никсона – был наиболее ограниченным конгрессом современным президентом. И в это время, 1974–1976 годы, для Советского Союза появились новые значительные возможности, которыми он, видя американский паралич, агрессивно воспользовался.

Цель – ЦРУ

Поскольку ЦРУ служило в основном инструментом президента и, кроме него, сторонников ни в законодательной, ни в исполнительной ветвях власти у Управления не было, уязвимость президента после 1973 года сделала ЦРУ уязвимым. Его слабость стала слабостью ЦРУ. А нежелание Никсона и неспособность Форда защитить ЦРУ, в прошлом бывшее орудием президентов, сделали его чрезвычайно уязвимым. ЦРУ и раньше попадало в беду – неточные оценки, операция в бухте Кочинос, другие провалы, – но поддержка сильных президентов позволила ему выдержать шторм, даже если иногда не выдерживали его директора. Однако начиная с 1973 года, в разгар Уотергейта и в конце Вьетнама, ЦРУ столкнулось с новым видом журналистских расследований, новым агрессивным конгрессом и президентом, который не только не любил Управление, но и сам умирал медленной политической смертью. Теперь ЦРУ пришлось лицом к лицу столкнуться со своим прошлым, прошлым действий по приказу президентов, без них. В одиночку.

Смутное время для Управления можно датировать началом мая 1973 года, когда в газетном сообщении утверждалось, что взлом «сантехниками» Белого дома в кабинете психиатра Дэниела Эллсберга (сливщика документов Пентагона) был осуществлен бывшим сотрудником ЦРУ Говардом Хантом с использованием оборудования ЦРУ и что папки должны быть переданы в ЦРУ для оценки. Это удивило как Шлезингера, так и его преемника на посту директора Уильяма Колби. Во избежание подобных сюрпризов в будущем, 9 мая Шлезингер издал директиву всем нынешним и бывшим сотрудникам ЦРУ, в которой просил их сообщать любую имеющуюся у них информацию о предыдущей деятельности ЦРУ, которая могла быть незаконной или, по крайней мере, выходящей за рамки его устава. В последующем отчете генерального инспектора ЦРУ о возможных нарушениях или сомнительной деятельности, связанной с уставом ЦРУ, было представлено 693 страницы «потенциальной секретной деятельности». Вскоре этот отчет стал известен как «семейные драгоценности» ЦРУ.

По данным Колби, «семейные драгоценности» включали операцию «Хаос», направленную против антивоенного движения во Вьетнаме; наблюдение за американскими журналистами с целью определения источников утечек; все связи с заговорщиками Уотергейта; эксперименты агентства с препаратами для контроля над разумом; и участие в покушениях на Кастро, Патриса Лумумбу, Трухильо и других. В тот же день, 9 мая, когда Шлезингер издал свою директиву, глава администрации Белого дома Александр Хейг сообщил Колби, что Шлезингер перейдет в министерство обороны, а он, Колби, станет директором ЦРУ.

Хотя Колби пришлось нелегко на слушаниях по утверждению его кандидатуры, члены сенатского комитета – за исключением председателя – пока не знали о «семейных драгоценностях», и поэтому эта весьма деликатная тема не поднималась. Скелеты ЦРУ в шкафу оставались там еще некоторое время.

Но только до 18 декабря 1974 года. В этот день журналист-расследователь Сеймур Херш позвонил Колби, чтобы сообщить ему, что он раскрыл операцию «Хаос» – деятельность по наблюдению, проводимую ЦРУ против антивоенных активистов. Попытки Колби объяснить в конечном итоге подтвердили часть того, что узнал Херш, и поэтому не остановили и не смягчили статью на первой полосе «Нью-Йорк таймс» от 22 декабря. Произошел взрыв возмущения прессы и политиков.

15 января 1975 года состоялось первое слушание конгресса по «семейным драгоценностям», совместное слушание подкомитетов по разведке сенатских комитетов по вооруженным силам и ассигнованиям. Когда была обнародована стенограмма слушания, разразилась новая буря и возникло глубокое подозрение, что все еще существуют важные нарушения, которые держатся в секрете. 21 января сенат проголосовал за создание Специального комитета по изучению правительственных операций в разведывательной деятельности, и председателем был назначен сенатор Фрэнк Черч. После сообщения Дэниела Шорра о предполагаемой причастности ЦРУ к заказным убийствам в «Вечерних новостях Си-би-эс» от 28 февраля, то, что было тирадой против ЦРУ, превратилось в истерию.

1975 год был худшим годом в истории ЦРУ. В течение года, когда Южный Вьетнам был завоеван Севером, красные кхмеры захватили Камбоджу, произошла революция в Португалии и гражданская война в Анголе, куда отправили воевать десятки тысяч кубинцев, «Маягуэс», ОСВ, кризис с Турцией и многое другое, старших офицеров ЦРУ привлекли к множеству расследований. Колби постоянно давал показания, часто по несколько раз в неделю, перед целым рядом комитетов конгресса практически по всей истории ЦРУ.

В конце расследований у ЦРУ осталось мало секретов, кроме имен источников и некоторых технических возможностей сбора информации. Конечно, секретов в его оперативной деятельности было мало. И когда к концу года расследования были завершены или свернуты, выводы комитета Черча оказались недалеки от того, о чем Колби сообщил в начале года. И комитет Черча, и комитет Пайка вынуждены были признать, что ЦРУ не действовало независимо, как «буйный слон», что фактически оно было оперативным подразделением президентов, а его злодеяния – пусть реальные и порой вопиющие – гораздо менее ужасны, чем живописала риторика конгрессменов или предрекали новостные сообщения в начале года.

К сожалению, налицо определенная закономерность. Любое обвинение в адрес ЦРУ автоматически становилось правдоподобным, каким бы надуманным оно ни было, и всегда годилось для заголовка журналисту, законодателю или даже случайному мошеннику. Но когда конгрессмены, представители исполнительной власти или судебные следователи устанавливали факты по большинству обвинений, те оказывались либо гораздо менее злостными, либо свидетельствовали о невиновности в совершении правонарушений. Однако каким-то образом более взвешенный отчет или оправдание так и не получили широкого распространения. Так же как и полные окончательные выводы комитета Черча.

С убийством в декабре 1975 года Ричарда Уэлча, главы резидентуры ЦРУ в Афинах, и пробудившимся осознанием того, что Советский Союз все еще существует, а мир по-прежнему враждебен, пришло понимание того, что секретная разведывательная служба – и секреты – все еще необходимы. Тем не менее, несмотря на то что шумиха улеглась, статус и роль ЦРУ изменились навсегда. Если во многих своих ненадлежащих действиях ЦРУ выступало агентом президента, то способом контролировать ЦРУ было ослабление доселе почти абсолютного контроля президента над Управлением. И это могло быть сделано с помощью гораздо более агрессивного механизма надзора конгресса, в котором доминировали бы не старые львы конгресса, защищающие ЦРУ, а постоянные комитеты, представляющие весь политический спектр, которые рассматривали бы не только бюджеты, но и весь спектр деятельности агентства – от анализа до тайных операций. Отнимая у президента гибкость, полномочия и власть в других областях внешней политики, конгресс также отнимал у него уникальную власть над ЦРУ.

В течение и после 1975 года ЦРУ неуклонно переходило от своих исключительных отношений с президентом к позиции, примерно равноудаленной от конгресса и президента, – ответственное и подотчетное обоим, не желая действовать по запросу президента без разрешения конгресса. И после 1975 года большинство старших профессиональных кадровых офицеров ЦРУ приняли эту реальность и сделали все возможное, чтобы служить двум господам, как бы неловко это ни было.

Пережив чистку Шлезингера в 1973 году и многочисленные изменения, которые Колби ввел в 1973–1974 годах, люди в ЦРУ провели год в публичном чистилище. До 1975 года мы все говорили себе, что мы уникальны по своим навыкам, по качеству наших сотрудников и нашей работы, а также по нашему бюрократическому статусу в Вашингтоне и за рубежом. Если у людей «со стороны» и было какое-то представление о ЦРУ, то как о месте силы и тайны, и нигде в мире не падал ни один лист, о котором ЦРУ не знало или не было причиной его падения. В 1975 году эти иллюзии развеялись. Наша гордость, пусть и основанная на вымысле, получила удар, от которого мы так и не оправились. Вечером мы все приходили домой к своим женам и детям, которые смотрели новости о пистолетах с отравленными дротиками, покушениях на убийство и других гнусных действиях, и спрашивали себя, хотят ли они, чтобы супруг, отец или мать там работали. Некоторые коллеги отдалились от своих детей-студентов, которые не могли понять, как родитель может работать в таком месте, как ЦРУ. В стенах Управления царила горечь, поскольку аналитики и другие сотрудники жаловались на то, что секретная служба навлекает на Управление дурную славу.

В Белом доме и ЦРУ Колби и его сотрудничество со следствием подверглись серьезной критике. В кругах ЦРУ Колби и по сей день остается противоречивой фигурой, особенно из-за его разоблачений конгрессу и его, по крайней мере, косвенной роли в последующих юридических трудностях Дика Хелмса, а также из-за заявления об отказе оспаривать обвинение том, что он не дал полных показаний о чилийских операциях ЦРУ перед Сенатским комитетом. Я познакомился с Колби только после того, как он стал директором и стал еженедельно встречаться с офицерами национальной разведки для обсуждения оценок и глобальных событий. Выглядел он как типичный учитель: зачесанные назад волосы, очки в прозрачной пластиковой оправе, вдумчивый и сдержанный, постоянно вертел в руках пару желтых карандашей. Он был дружелюбен и вежлив. Однажды меня с другими младшими офицерам попросили с ним пообедать и поделиться мыслями об Управлении и его руководстве. Мне показалось, что он открыт для новых идей и подходов.

И тогда и сейчас я видел Колби как директора по реформам – готового изнутри внести изменения, чтобы ЦРУ лучше справлялось со своей работой, и как человека, который раньше других понял, что после Никсона и Уотергейта роль ЦРУ уже не будет прежней. Столкнувшись с расследованиями, он был очень одинок. Белый дом – в особенности Киссинджер и Скоукрофт – последовательно критиковали его готовность уступить требованиям конгресса о предоставлении информации, хотя я убежден, что они никогда бы не смогли убедить Форда всего через несколько месяцев после отставки Никсона спровоцировать конституционный кризис, чтобы не дать конгрессу получить документы ЦРУ. Белый дом и люди в Управлении критиковали Колби за подготовку «семейных драгоценностей», забыв, что отчитываться сотрудникам приказал Шлезингер. Колби допустил несколько тактических ошибок – например, принес «показать и рассказать» на Капитолийский холм пистолет с дротиками для введения яда, – но я считаю, что в 1975 году ему ничего другого не оставалось, кроме как сотрудничать.

У Колби было не так много союзников среди отставников Управления и старших офицеров оперативного директората, особенно после того, как с трудностями столкнулся Хелмс. Многие считали, что Колби пожертвовал своим бывшим коллегой и покровителем. И многие считали, что его сотрудничество со следователями разрушало Управление. Возможно, именно потому, что я исполнял обязанности директора ЦРУ в самый напряженный период расследований «Иранконтрас», я сочувствую Колби в 1975 году. Никто не знает, выжило бы ЦРУ, займи он гораздо более жесткую позицию и сопротивляйся. Я считаю, что президент Форд не поддержал бы такой курс достаточной степени – вплоть до конституционного противостояния – и в конечном итоге был бы вынужден уступить конгрессу либо политически, либо юридически, и, по моему мнению, препятствование расследованиям было бы бесполезным и обошлось бы ЦРУ очень дорого. Силы, с которыми столкнулся Колби, – новый и другой вид конгресса, возбужденная пресса, общественное возмущение и слабый президент – были непреодолимыми. Его заслуга в том, что независимо от того, осознавал он все это тогда или нет, ему в конечном счете удалось умиротворить эти силы или приспособиться к ним так, что эффективность ЦРУ как разведывательной службы удалось сохранить, даже несмотря на то, что теперь она находится под совместным управлением президента и конгресса.

Несмотря на усилия Колби, до конца 1970-х годов ЦРУ, по сути, было травмировано и ослаблено. Чистка Шлезингера, расследования конгресса, огромная текучка кадров из-за отставок и увольнений, продолжающиеся сокращения бюджета и новая администрация в 1977 году, открыто враждебная ЦРУ и разведке (многие из назначенцев которой работали в комитете Черча), – все это повлияло на моральный дух. Внутри Управления было мало заинтересованности в продвижении смелых новых оперативных идей, даже когда Советы ринулись в третий мир. После середины 1970-х годов ЦРУ в значительной степени стало просто еще одной вашингтонской бюрократией, а – осознанная или нет – самозащита его отличительной чертой. И это как раз в тот период, когда последующие президенты снова обращались к ЦРУ, чтобы оно несло основное бремя противодействия новой советской агрессии в странах третьего мира.

Глава 4
Война в третьем мире

Когда 9 августа 1974 года Джеральд Форд, первый назначенный вице-президент, стал президентом, он был ослаблен отсутствием доверия избирателей и помилованием Ричарда Никсона. Эти неблагоприятные обстоятельства усугублялись тем, что конгресс яростно выступал против прерогатив и полномочий исполнительной власти (включая ЦРУ). Хуже того, новый, избранный в ноябре 1974 года конгресс («уотергейтский» конгресс), быстро выступил не только против исполнительной власти, но и против власти собственного руководства в законодательном органе. К сожалению, от остального мира – и в особенности Советского Союза – не ускользнули наше замешательство и слабость. И если политика Советов и прежде в лучшем свете рассматривалась как безжалостно оппортунистическая, то следующие несколько лет предоставили им ряд возможностей, которыми они безжалостно воспользовались.

Вьетнам

Как будто судьба, прежде чем избавить Соединенные Штаты от этой трагедии, требовала от Америки испытать унижение во Вьетнаме в полной мере, первая ожидавшая Форда катастрофа произошла в Индокитае. 1 января 1975 года началось последнее наступление Северного Вьетнама в Камбодже. Неделю спустя началось последнее наступление в Южном Вьетнаме. 10 апреля 1975 года Форд запросил у конгресса 722 миллиона долларов на боеприпасы для правительства Сайгона. Запрос был сразу же отклонен. На следующий день под натиском красных кхмеров пала столица Камбоджи Пномпень, а менее чем через три недели, 29 апреля, под натиском армии Ханоя – Сайгон.

Советский посол в Соединенных Штатах Анатолий Добрынин отказался обратиться к Ханою с просьбой дать время для упорядоченной эвакуации беженцев, заявив, что помочь они не могут из-за жесткой позиции Севера. В ответ на угрозы Киссинджера Советы, по-видимому, помогли организовать короткую паузу в финальном наступлении, но только для того, чтобы позволить спешно эвакуировать американцев.

Ангола

Весна 1975 года ознаменовала окончание и начало борьбы сверхдержав в третьем мире. Для Соединенных Штатов она ознаменовалась окончанием войны во Вьетнаме, окончательной победой коммунистов и поражением Америки в этой войне. Опыт США в Индокитае и внутренние муки, которые он повлек за собой, казалось, говорили политикам и военным: «Никогда больше!» Быстро росло восприятие того, что скорее замерзнет ад, чем Соединенные Штаты снова ввяжутся в военное противостояние в третьем мире. Это почти повсеместно общепринятое выражение здравого смысла, кратко именуемое «вьетнамским синдромом», имела для ЦРУ глубокие последствия, потому что, даже когда весной 1975 года было произнесено благословение Вьетнаму, открылась новая арена соперничества сверхдержав – в Африке.

Новая, значительная возможность для советского вмешательства в дела Африки появилась в 1974 году после военного переворота в Португалии, приведшего к власти левый военный режим, тесно связанный с Португальской коммунистической партией. Новое португальское правительство быстро объявило о своем намерении лишить Португалию ее колониальной империи и предоставить бывшим колониям независимость – прежде всего Анголе. Успешный правый контрпереворот в Португалии в марте 1975 года не изменил решения Лиссабона отпустить Анголу, и день независимости Анголы был назначен на 11 ноября 1975 года.

В Анголе, когда она обрела независимость, существовало три боровшиеся за контроль над страной фракции: Народное движение за освобождение Анголы (МПЛА), коммунистическая группа, близкая к Кубе и Советам и возглавляемая Ангостиньо Нето, Национальный фронт освобождения Анголы (ФНЛА) во главе с Холденом Роберто, которого ранее поддерживали и США, и Китай, и Национальный союз за полную независимость Анголы (УНИТА) во главе с Жонасом Савимби, который также имел давние отношения с китайцами, а позже его поддержит Южная Африка. Все трое по отдельности боролись с Португалией за независимость Анголы и на основе достигнутых в январе 1975 года между ними и Португалией Алворских соглашений, должны были сформировать коалиционное правительство для подготовки к выборам.

Хотя Советы в течение многих лет предоставляли Нето небольшую помощь, в начале 1970-х годов они еще не решили, какую из трех фракций поддерживать. Позже из советских источников нам стало известно, что Нето они подозревали в связях с Западом, а также знали, что у него серьезные проблемы с алкоголем. После 1973 года они снова оказали ему поддержку, в первую очередь потому, что две другие фракции поддерживал Китай.

В течение некоторого времени до и после радикального переворота 1974 года в Лиссабоне коммунисты в португальской армии содействовали поставкам советского и кубинского оружия МПЛА. К 1974 году в Республике Конго были созданы плацдармы с учебными центрами и перевалочными пунктами в столице Браззавиле. В октябре 1974 года Советы усилили поставки советского оружия МПЛА по воздуху и по морю в предвкушении борьбы за контроль над новой независимой страной. А в декабре они начали проводить обучение новым видам оружия для войск МПЛА в СССР.

Вскоре после соглашения в январе 1975 года между португальцами и тремя фракциями – каждая из них формировалась на племенной основе, что придавало их конфликту этнический аспект, – ЦРУ предложило Белому дому выделить очень ограниченную сумму денег для политической организации ФНОЛА, возглавляемой Холденом Роберто. Предложение рассмотрел «Комитет 40», группа СНБ, оценивавшая и контролировавшая тайные операции, и одобрил 300 000 долларов на политическую помощь – печатный станок и агитационные материалы – для ФНЛА, которые должны были быть доставлены из Заира. Это был тривиальный жест по сравнению с давней, а теперь быстро растущей советской военной помощью МПЛА. Представление о том, что в то время эта мизерная помощь ЦРУ вообще была замечена, не говоря уже о том, чтобы спровоцировать, как утверждают некоторые, последовавшее массированное наращивание советских и кубинских войск, глупо.

В январе 1975 года МПЛА обратилась к Советам с просьбой о дополнительной помощи, и вскоре дополнительное оружие и военная поддержка начали прибывать по воздуху через Браззавиль в Конго и по морю. На помощь Нето также был отправлен контингент кубинских военных советников, а в мае – контингент кубинских наемников и регулярных войск. Получив подкрепление, 9 июля МПЛА начала полномасштабное наступление и успешно вытеснила из Луанды как ФНЛА, так и УНИТА.

Реакция США на эту активность заключалась не в том, чтобы вмешаться, а, что более типично, в нерешительности. В Госдепартаменте традиционно ненавидели любые тайные операции, идеи которых исходили не от него, и написали документ, рекомендующий дипломатические меры для разрешения ситуации.

Также традиционно идея дальнейшего участия не понравилась ЦРУ. Помимо того факта, что в секретной службе тайные операции – в отличие от вербовки агентов – редко выступали «карьерным стимулом», а потому в целом в Управлении были непопулярны, еще одним реальным соображением незаинтересованности великих стратегов в центре города была ограниченная на тот момент способность ЦРУ проводить крупную тайную операцию. ЦРУ с момента свертывания деятельности во Вьетнаме практически безудержно избавлялось от тайных активов и возможностей. К этому добавилась бойня Шлезингера, сосредоточенная, в частности, на избавлении от офицеров тайных операций. Совокупный эффект этих факторов – и убежденность в том, что тайная программа ЦРУ не сможет противостоять масштабной, открытой советской программе помощи, а следовательно, не принесет успеха, – все это заставило ЦРУ отложить Анголу.

Поскольку и ЦРУ, и Госдепартамент были настроены к дальнейшему вмешательству прохладно или враждебно, до лета 1975 года ничего не происходило. В этот момент активно участвовать и продвигать этот вопрос начал Киссинджер, в немалой степени из-за того, что к власти в Португалии и Анголе могли почти одновременно прийти коммунисты. По его настоянию ЦРУ наконец выступило с предложением об оружии и другой помощи для ФНЛА и сокращенной версии того же для УНИТА. Эта программа и около 14–17 миллионов долларов военной помощи ФНЛА одобрил «Комитет 40», а потом в начале июля президент Форд. В конце августа было добавлено еще около 10 миллионов долларов, а к сентябрю 1975 года общий объем секретной программы в Анголе составил около 25 миллионов долларов. Стоит отметить, что правительства как Заира, так и Замбии – соседей Анголы – поддержали секретную программу военной помощи противникам МПЛА. Джозеф Мобуту согласился сделать Заир базой для поставок оружия ФНЛА, а Кеннет Каунда из Замбии разрешил перевалочные базы в своей стране для помощи УНИТА. Первый самолет с оружием покинул Соединенные Штаты 29 июля.

Тем летом ФНЛА и УНИТА – теперь с помощью материально-технической поддержки США, Китая и Южной Африки и несколькими тысячами южноафриканских солдат – перешли в наступление и двинулись к столице, Луанде. В этот момент МПЛА снова обратилась к Москве с просьбой о дополнительной помощи. Советы сказали Нето обратиться к Кастро. В начале августа он так и поступил, и Кастро быстро дал согласие, вскоре последовала необычайно хорошо скоординированная советско-кубинская переброска войск по воздуху и морю (с Кубы) и оборудования для них (из СССР). В самом деле, это было крупнейшее советское развертывание войск и материальных средств в стране, не входившей в Варшавский договор, которое мы видели до того времени. К ноябрю в Анголе находилось около 4000 кубинских солдат, а сам Кастро позже признал, что к концу 1976 года в Анголе находилось около 36 000 кубинцев. ЦРУ подсчитало, что к февралю 1976 года Советы отправили 38 000 тонн припасов и оружия на сумму около 300 миллионов долларов. Имеющиеся данные довольно убедительно свидетельствуют о том, что Советы не так уж неохотно, как впоследствии утверждали, вмешивались в дела Анголы – просто они были умны.

Наблюдая за советским и кубинским наращиванием сил осенью 1975 года и неудачами, которые в ноябре потерпели ФНЛА и УНИТА, администрация Форда запросила у ЦРУ новый вариант документа. Управление ответило альтернативными программами на разных уровнях финансирования. Было одобрено еще около 30 миллионов долларов военной и другой поддержки Холдена Роберто и Савимби. Резервные фонды Управления не могли обеспечить такое финансирование, и Колби обратился в конгресс за дополнительными деньгами.

Попытки директора ЦРУ получить больше денег вызвали противодействие в конгрессе и критику, что мы ввязываемся в новый Вьетнам. Вся операция в Анголе была передана журналисту-расследователю Сеймуру Хершу из «Нью-Йорк таймс» и 13 декабря была опубликована в статье на первой полосе. Что, вместе с просьбой Колби о дополнительных деньгах, побудило сенатора Дика Кларка внести поправку о прекращении всей тайной помощи любой фракции в Анголе. 19 декабря сенат его поправку принял. 9 февраля 1976 года крайне возмущенный президент подписал поправку Кларка, 9 февраля 1976 года ставшую законом.

Таким образом, участие США в ангольском конфликте прекратилось на десятилетие, после того как было потрачено около 30 миллионов долларов – максимум одна десятая предполагаемых советских расходов на тот момент. Когда кубинские войска хлынули в Анголу, а помощь США прекратилась, ФНЛА Холдена Роберто рухнула, южноафриканцы отступили, а УНИТА Савимби пришлось вернуться в леса своей родной провинции на юго-востоке Анголы.

Как позже писал Аркадий Шевченко, самый высокопоставленный советский перебежчик в Соединенные Штаты, советские лидеры были в восторге от этого бесславного завершения американского присутствия в Анголе. В следующий раз, когда представилась возможность, в Эфиопии, Советы не колеблясь, сами взяли на себя инициативу, независимо от того, насколько это было провокационно, и привели с собой кубинцев. Советские лидеры, похоже, не возражали против того, что с каждым таким шагом американо-советские отношения ухудшались, а в Вашингтоне эта разрядка быстро дискредитировала себя и становилась политической обузой.

Первый раунд войны в третьем мире, Анголу, выиграли Советы и кубинцы. В следующем раунде должна была участвовать новая американская команда. Таково было только начало более агрессивной политики Советов в Африке и других странах третьего мира, которая будет преследовать новую администрацию в течение четырех лет. Внутренние разногласия в новой администрации относительно реакции на нее, проявившиеся в течение нескольких недель, еще больше усложнили решение проблемы советского вызова в странах третьего мира.

Картер и компания

После выборов 1976 года я решил вернуться из СНБ в ЦРУ, главным образом полагая, что всех нас в новой команде в любом случае заменят, и желая уйти сам. После почти трех лет в Белом доме мне было трудно приспособиться к бюрократии Управления. Поэтому, когда 5 мая 1977 года Дэвид Аарон, заместитель нового советника по национальной безопасности Збигнева Бжезинского, позвонил мне и спросил, не хочу ли я вернуться в СНБ, работать на них, я быстро ответил согласием. Позже один из секретарей в Совете сказал мне, что Бжезинский и Аарон жаловались, что они уволили всех, кто знал, как заставить бюрократический процесс СНБ работать, а другой секретарь назвал меня как человека, способного помочь. На следующий день я встретился с Аароном, коротко поговорил с Бжезинским и был принят на работу. Ну, почти. Новый директор ЦРУ Стэнсфилд Тернер, по-видимому, был обеспокоен тем, что я могу помочь Бжезинскому обойти надлежащую роль директора ЦРУ, и задержал мой уход из ЦРУ, пока его опасения не развеялись. В свой новый кабинет в западном подвале Белого дома я прибыл 23 мая 1977 года. В общей сложности я занимал четыре разных кабинета в западном крыле при трех президентах.

В отличие от многих других, и Бжезинский, и Аарон мне сразу понравились – хотя трудно представить себе двух более разных людей. Бжезинский был организован и аккуратен до щепетильности. Бжезинский мне особенно нравился, потому что к административно-техническому и обслуживающему персоналу – секретарям, сотрудникам службы безопасности, персоналу Ситуационной комнаты, грузчикам – он относился уважительно и достойно. Он – как и Киссинджер – мог быть строг к профессиональным сотрудникам СНБ, но они выбрали работу по собственному желанию и могли постоять за себя. По отношению к другим он был джентльменом. Он нечасто ругался и, хотя и мог пофлиртовать, в своем поведении и взгляде на поведение других был сдержан. У него было хорошее чувство юмора, хотя думаю, вряд ли когда-либо слышал, чтобы он подшучивал над собой.

Бжезинскому нравилось переигрывать других. Когда Тернер стал директором ЦРУ, он заметил, что Бжезинский в расписании президента указан как проводящий разведывательный брифинг в 6:30 утра. Он сказал Бжезинскому, что, как директор ЦРУ, разведывательные брифинги должен проводить он. Бжезинский любил вспоминать, как он согласился с Тернером и на следующий день показал директору ЦРУ расписание президента, в котором в 6:30 утра теперь стоял «брифинг по национальной безопасности» – то есть никакого директора ЦРУ. Летом во время энергетического кризиса Картер приказал установить все термостаты в Белом доме на несколько градусов выше, чтобы снизить энергопотребление на кондиционирование воздуха. Периодически приходил обслуживающий персонал, чтобы убедиться, что люди не сбросили показания датчика, – мы прозвали их «термостатной полицией». Бжезинский передвинул лампу под термостат, чтобы тепло от света включало кондиционер. На самом деле температура его не волновала, ему доставляло удовольствие побеждать систему.

У Бжезинского был дисциплинированный ум, он много думал и писал о Советском Союзе и Восточной Европе, имел стратегический подход и, на мой взгляд, был очень реалистичен в отношении Советов. Он был красноречив до такой степени, что многие считали его болтливым. Пожизненный профессор, он наслаждался словесными дуэлями и не давал спуску ни профессиональному персоналу, ни другим членам правительства. Он спорил так, как будто играл в теннис, – все время выигрывать и побеждать. Интеллектуально слабые, несостоятельные или тугодумы не заслуживали сочувствия. Иногда его воинственные инстинкты брали верх над здравым смыслом, и он отвергал идеи или подходы просто ради победы в споре. Соответственно, всякий раз, когда у меня возникала дискуссионная проблема или вопрос, который я хотел с ним обсудить, я ему писал. Я и другим советовал поступать так же. Его реакции на письменное слово всегда были более взвешенными, более вдумчивыми. И тогда и сейчас я считал его самым реалистичным, опытным и уравновешенным из внешнеполитической команды Картера. Также с ним было приятно работать.

Ближе к концу Кэмп-Дэвидского процесса, когда Картеру предстояло лететь в Каир и Иерусалим, Бжезинский на два дня раньше отправился в Египет для предварительных переговоров с Садатом. Я полетел с Бжезинским. Египетского президента я увидел единственный раз. Збиг быстро закончил работу с Садатом, и следующий день у нас оказался свободен. Притворившись туристами, мы отправились к пирамидам и Сфинксу в Гизе. Пока мы там находились, нас нашла съемочная группа телеканала ABC и принялась снимать. Догадавшись, что в этом замечательном месте Бжезинский хочет остаться наедине со своими мыслями, я встал примерно в двадцати метрах между ним и оператором. По возвращении домой и просмотра записи новостей он положил мне руку на плечо и сказал, что я умный молодой человек и, несомненно, далеко пойду, но только если снова встану между ним и съемочной группой телевизионных новостей.

Однако к собственной персоне он относился легче большинства, несмотря на все разговоры о его желании соперничать с Киссинджером, чего я, честно говоря, никогда не замечал. Он и Аарон неизменно любили слегка пройтись по протеже друг друга в штате СНБ. Однажды на нашей тройной утренней встрече, когда они об этом заспорили, я им сказал, что на самом деле штат делится на три неравные части – протеже Бжезинского, протеже Аарона и толика нас, нанятых по заслугам.

Несмотря на все написанное о разногласиях в команде национальной безопасности Картера, в личном плане у Збига были сердечные, если не близкие, отношения со всеми. Почти до момента отставки госсекретаря Сайруса Вэнса они периодически играли в теннис. И хотя Бжезинский мог язвить о взглядах Вэнса на проблемы, не припомню ни одного недоброго слова о Вэнсе как человеке. На самом деле, не считая Советского Союза – исключение, конечно, немаловажное, – мне показалось, что Вэнс и Бжезинский сходились по целому ряду вопросов.

Борьба Бжезинского с Вэнсом не была личной в смысле амбиций, власти и восприятия влияния – их разногласия были глубокими, философскими и были сосредоточены в первую очередь на том, как вести себя с Советским Союзом. Оба признавали желательность ОСВ, но Вэнс считал, что контроль над вооружениями был настолько первостепенно важен, что не следует предпринимать никаких шагов, ставящих под угрозу переговоры или политические отношения, необходимые для их конечного успеха. Все возникавшие один за другим региональные конфликты Вэнс рассматривал как локальные и опасался их превращения Бжезинским и прочими в проблему Востока и Запада, ставящую под угрозу его главный приоритет. Для Бжезинского ОСВ должен был быть встроен в общие отношения, отношения, которые потенциально были основаны на сотрудничестве, но по своей сути были конфронтационными, – и он был убежден, что ни один из аспектов не может урегулироваться в отрыве от другого. Этого, как минимум, не допустит общественное мнение.

Дэвид Аарон был полной противоположностью Бжезинскому почти во всех отношениях. Он был одним из самых недисциплинированных и неорганизованных людей, которых я когда-либо встречал. В отличие от очень эффективного Бжезинского, Аарон ненавидел бумажную работу и занимался ею только из-под палки. У него был вулканический темперамент и богатый ненормативный словарный запас, который он регулярно употреблял. Действительно, однажды он ругался так громко, что вице-президент Мондейл – его наставник и друг – вышел из его кабинета и хлопнул дверью.

При всем при этом Дэвид Аарон был одним из самых умных людей, с которыми я когда-либо работал. У него также было отличное чувство юмора – он вправду умел рассмешить. Познакомился я с ним в Вене в 1971 году, когда мы оба были в делегации ОСВ, и он, как и многие другие, работал в СНБ Киссинджера. Сложные вопросы и справочники он осваивал быстрее любого из моих знакомых. Он умел быстро и четко прорваться сквозь всю бюрократическую чепуху к сути дела. Он был чем-то вроде интеллектуального и политического задиры, но, если ты стоял на своем, тебя всегда выслушивали. Хотя в политическом плане его считали крайне либеральным, в отношении Советов он на самом деле был очень жестким и в критические моменты оказывал сильную поддержку Бжезинскому. За два с половиной года работы под началом Бжезинского – Аарона я вспоминаю их единственный яростный спор по Никарагуа в последние дни Сомосы. В начале президентства Рейгана некоторые правые резко критиковали меня за связь с Аароном. Было ясно, что на самом деле они не знали ни нас, ни наших взглядов, по крайней мере на Советский Союз.

Картер был труднодостижим. Вероятно, никогда не было президента умнее с точки зрения чистой интеллектуальной мощи. У него было общее с Никсоном – холодная манера поведения даже в окружении сотрудников Белого дома и недостаток чувства юмора, хотя Роберт Штраус, руководивший его кампанией 1980 года и занимавший несколько руководящих постов, однажды сказал мне, что в личном общении с близкими чувства юмора Картеру не занимать. Думаю, что, кроме близких, мало кто это видел.

Единоличные решения президент Картер принимал исходя из технических достоинств, но – как и в случае с решениями по системам вооружений – почему-то не понимал, что эти решения, вместе взятые, передают политическую философию или направление. Он жадно читал. Бжезинский отправлял длинный документ и прямо говорил президенту, что ему нужно прочитать только резюме или первые несколько страниц, но возвращалась нам бумага с заметками и даже исправлениями в самых отдаленных приложениях. Мы иногда называли его «главным грамматистом» страны. Он исправлял даже ежедневные сводки ЦРУ для президента, а однажды написал Бжезинскому специальную записку, напоминая, что имя миссис Картер – Розалинн – пишется с двумя «н».

Вот в такую команду я вошел в качестве младшего специалиста в мае 1977 года.

Эфиопия

В 1974 году коммунистическая фракция во главе с полковником Менгисту Хайле Мариамом свергла эфиопского императора Хайле Селассие. Столкнувшись с поддерживаемым Сомали мятежом в пустыне Огаден и сепаратистским движением в Эритрее, новое эфиопское правительство обратилось за помощью к Советам. Вынужденные выбирать между своим старым клиентом, Сомали, и новой возможностью в Эфиопии, Советы предсказуемо выбрали последнюю – десятикратное превосходство по численности населения и еще более выгодное стратегическое расположение с видом на морские пути для поставок нефти из Персидского залива на Запад. После того как Советы и Эфиопия подписали соглашение о военной помощи в мае 1977 года, сомалийцы обратились за помощью к Соединенным Штатам.

В начале июля в Эфиопии впервые появились кубинские войска. Народ Эфиопии встретил присутствие этих войск отнюдь не единогласной поддержкой. Кубинцы, как и Советы, вели себя властно, оскорбительно и игнорировали культурные особенности местного населения. В мае 1978 года мы получили сообщение о растущих трениях между эфиопами и кубинцами. В частности, были сообщения о злоупотреблениях кубинских военных в отношении эфиопского населения, включая «обвинения в воровстве, изнасиловании и нанесении увечий». Самым серьезным обвинением против кубинцев, согласно одному авторитетному отчету, было обвинение в зоофилии с эфиопскими козами и овцами. В последнем случае эфиопы поймали кубинцев на месте преступления, и неудивительно, что они назвали кубинцев «чертями».

Кризис на Африканском Роге стал поводом для первого серьезного столкновения между Бжезинским и Вэнсом. Бжезинский считал, что вторжение повстанцев из Анголы в провинцию Шаба в Заире в марте 1977 года было советской проверкой новой администрации, и в равной степени он был убежден, что советская и кубинская интервенция в Эфиопии была частью более масштабной советской стратегии, направленной на то, чтобы бросить вызов Соединенным Штатам в странах третьего мира. Если Вэнс хотел заниматься Анголой, Шабой и Африканским Рогом в отрыве от общих американо-советских отношений и, в частности, ОСВ, Бжезинский был убежден в необходимости связать советское поведение в Африке и других местах с другими аспектами отношений, включая контроль над вооружениями.

В конце концов, администрация Картера не предприняла никаких военных или политических действий в ответ на советскую интервенцию в Африканском Роге, и эта интервенция не оказала никакого влияния на более широкие американо-советские отношения. Однако Соединенные Штаты потеряли важного союзника в Африканском Роге (Эфиопия), наши друзья в регионе – Саудовская Аравия, Судан, Кения и Северный Йемен – почувствовали угрозу, а Советы получили важный плацдарм в географически и политически важной стране.

Лето 1978 года: разведка подталкивает политику

Как раз в разгар эфиопского кризиса, 1 июня 1978 года Тернер и старшие эксперты разведывательного сообщества проинформировали президента Картера о новой оценке национальной разведки, озаглавленной «Советские цели и ожидания на мировой арене влияния». Секретная (теперь рассекреченная) оценка, появившаяся всего за три недели до встречи, свидетельствовала о заметном сдвиге во взглядах разведывательного сообщества на Советский Союз – сдвиге в сторону более мрачной оценки основных направлений советской военной политики и вероятного поведения СССР, особенно в странах третьего мира. Оценка была не паникерская, но отрезвляющая, как холодный душ. И она обрушилась на администрацию как раз в то время, когда Бжезинский и другие были глубоко обеспокоены советской агрессивностью во всем мире.

Учитывая вытекающие из этой оценки шаги Белого дома, стоит привести некоторые из ее основных выводов:

• Советская военная помощь и поддержка своим прокси стали эффективной формой распространения советского влияния на отдаленные районы.

• Сами советские лидеры считают свою внешнюю политику по сути революционной, основанной на ожидании фундаментальных изменений в международной системе и внутри составляющих ее государств, и сознательно – хотя и осторожно и дискретно – стремятся способствовать их осуществлению.

• Советское поведение на международной арене в 1980-х годах, вероятно, будет включать целенаправленное, осторожное изучение политических последствий возросшей военной мощи СССР. Советская политика продолжит оставаться состязательной и напористой в большинстве областей взаимодействия с Западом.

Я уверен, что Бжезинский воспринял оценку и информирование президента как возможность активизировать действия правительства США в ответ на советскую интервенцию в Эфиопии, растущую роль их и Кубы в Анголе и агрессивное советское поведение в других местах. Требовалось что-то предпринимать.

Следующим шагом Бжезинского было назначение на 15 августа 1978 года заседания Комитета по оценке политики под председательством Вэнса. Консенсус встречи состоял в том, что Соединенные Штаты, по сути, продолжат сталкиваться с напористым Советским Союзом во внешней политике, а наиболее динамичной зоной будет третий мир. После встречи Бжезинский и Аарон рассказали нам, что выводы руководителей были во многом обусловлены осознанием растущей советской военной мощи и общим снижением конкурентоспособности США.

После этой встречи, с одобрения Картера, Збиг предпринял несколько новых инициатив, чтобы начать борьбу с советским вызовом. Во-первых, 24 августа он подписал президентский Обзорный меморандум № 42 «Стратегия США по невоенному соперничеству с Советским Союзом», адресованный Мондейлу, Вэнсу, министру обороны Гарольду Брауну, генералу Дэвиду Джонсу и Тернеру. В нем говорилось, что президент в соответствии со встречей 15 августа поручил подготовить варианты усиления позиции США по отношению к СССР в глобальной конкуренции – как противостоять советским действиям в третьем мире и как наилучшим образом воспользоваться экономическими и технологическими преимуществами США в соперничестве сверхдержав. Меморандум Бжезинского также предусматривал разработку широкой концепции проведения стратегии США в ключевых географических областях; изучение мест, где могут возникнуть конкретные проблемы или возможности для Соединенных Штатов или СССР, связанные с политическим, торговым или военным влиянием, и изучение того, как заручиться поддержкой инициатив администрации общественностью и конгрессом.