Павел Петрович Бажов
Малахитовая шкатулка. Сказы

Вступительная статья Виктории Хрусловой

© Белоусова Е. Н., иллюстрации, 2026

© ООО «Издательство АЗБУКА», 2026 «Махаон»®

«Был бы он хорошим человеком, так и счастье своё найдёт!»

…Когда на Урале в семье Петра Васильевича и Августы Стефановны Бажовых в 1879 году родился долгожданный сын, времена сказок и легенд давно прошли. Отец мальчика, потомственный рабочий, трудился на Сысертском металлургическом заводе, мать занималась рукоделием – жило семейство хотя и дружно, но скромно. Россыпи самоцветов, малахитовые жилы или пригоршни золотых монет маленький Павел мог только воображать, внимая сказкам своей бабушки или пожилых горняков. Однако сила и красота родной речи увлекали мальчика куда больше любых мечтаний о несметных богатствах. Слушая «побывальщины» уральских мастеров, очаровываясь их рассказами, полными неистощимой человеческой фантазии и стремления к лучшему, Паша раз и навсегда полюбил родной край и дал себе зарок стать писателем. Правда, исполнить эту мечту он смог, когда и сам уже разменял не один десяток лет – юность будущего писателя оказалась полна совсем иными делами и заботами…

В отрочестве Павел почти ничем не выделялся на фоне сверстников: он не был ни самым ловким, ни самым сильным. Однако его острый ум неизменно поражал окружающих, отчего его даже стали за глаза величать не по фамилии, а Колдунковым. Так, однажды он запомнил наизусть целый сборник Пушкина и ещё долго козырял своими знаниями перед сверстниками. Незаурядные способности не только позволили ему в 14 лет поступить в Пермскую духовную семинарию, но и в 20 окончить её в числе трёх лучших учеников. Однако лёгкой и беззаботной жизнь юноши казалась только со стороны: смерть отца и внезапная болезнь матери заставили его ещё во время учёбы пойти на заработки, а чуть погодя, в 1899 году, устроиться учителем в глухую деревню. Положение семьи несколько упрочилось, когда Бажов получил назначение в Екатеринбургское духовное училище. Там он долгое время преподавал молодым девушкам русский язык, а во время каникул отправлялся в родные края, где отдыхал душой, как в детстве заслушиваясь рассказами камнерезов. Глубоко сочувствуя идеям революции, он верил в грядущие изменения и мечтал о временах, когда тяжёлая жизнь этих людей переменится к лучшему.

Свои убеждения Бажову пришлось отстаивать с оружием в руках. Во время революции и Гражданской войны будущий писатель был дважды арестован, дважды бежал из тюрьмы, воевал в партизанском отряде и несколько раз чудом остался жив. Тогда же он начал публиковать свои первые статьи в газетах Усть-Каменогорска и Семипалатинска, хотя они и представляли собой скорее хронику военных событий, нежели художественную прозу. О тех суровых годах своей жизни Бажов позднее не любил вспоминать: слишком много тяжёлых событий ему пришлось пережить. Гибель товарищей, болезни, смерть ребёнка – эти события, как и боевые подвиги камышловских партизан, нашли отражение в книге «Формирование на ходу» (1936), сейчас известной куда меньше «Сказов». Семья связывала свои несчастья с тем, что оказалась далеко от родного Екатеринбурга, и страстно желала вернуться домой. Помог случай: когда Бажов перенёс малярию, его, по совету врачей, направили на Урал. Там произошло настоящее чудо: считавшийся безнадёжным больной снова встал на ноги. В стране же наконец-то наступил мир.

В последующие годы вокруг Бажова кипела жизнь. Он много помогал местному краеведческому музею, давал советы начинающим авторам, работал журналистом и газетным редактором, преподавал детям. Однако внутренняя потребность в чудесном требовала от него чего-то иного. Всё чаще, освободившись от дел и оставшись в одиночестве, он не шёл спать, а, пожелав домашним добрых снов, принимался писать «былички» из своего детства. Что-то подсказывала ему память, что-то – интуиция художника… Так на свет появилась книга «Уральские были» (1924) – первый авторский сборник рассказов. За ним последовали куда более «тяжеловесные» труды: «За советскую правду» (1926), «К расчёту» (1926), «Бойцы первого призыва» (1934) – сложно ожидать такой серьёзности от «сказочника»! Тем не менее все эти пробы пера только подготавливали мастера к его главному произведению. Им стала книга, которую вы держите в руках – «Малахитовая шкатулка» (1939).

В мире Бажова обыденное искусно переплетается с волшебным, а житейское – с небывалым. Тяжёлый труд крепостных и их непростая жизнь, полная невзгод и лишений, отступают на второй план, когда в жизнь героев входит неведомое, испытывающее их на чистоту помыслов. Данила-мастер, пожелавший вызнать тайну каменного цветка, сирота Федюнька, случайно открывший прииск после встречи с Огневушкой-Поскакушкой… Герои сборника не просто попадают в сказку: они живут в мире, в котором природа и человек ещё не утратили общего языка и могут разговаривать напрямую. Указывает на золотые жилы Великий Полоз, открывает искусникам свои секреты Хозяйка Медной горы – и они же жестоко карают тех, кто отступает от добра и правды. Ведь главное, чему учит эта книга, – только тот, кто имеет чистые помыслы, будет счастлив, даже если не наживёт злата и серебра. Об этом не понаслышке знал Бажов – человек, которого собственная дочь называла редким счастливцем…

Виктория Хруслова

Медной горы хозяйка

Пошли раз двое наших заводских траву смотреть.

А покосы у них дальние были. За Северушкой где-то.

День праздничный был, и жарко – страсть. Парун [1] чистый. А оба в горе робили, на Гумёшках то есть. Малахит-руду добывали, лазоревку тоже. Ну, когда и королёк с витком попадали и там протча, что подойдёт.

Один-от молодой парень был, неженатик, а уж в глазах зеленью отливать стало. Другой постарше. Этот и вовсе изробленный [2]. В глазах зелено, и щёки будто зеленью подёрнулись. И кашлял завсе [3] тот человек.

В лесу-то хорошо. Пташки поют-радуются, от земли воспарение, дух лёгкий. Их, слышь-ко, и разморило. Дошли до Красногорского рудника. Там тогда железну руду добывали. Легли, значит, наши-то на травку под рябиной да сразу и уснули. Только вдруг молодой, ровно его кто под бок толкнул, проснулся. Глядит, а перед ним на грудке руды у большого камня женщина какая-то сидит. Спиной к парню, а по косе видать – девка. Коса ссиза-чёрная и не как у наших девок болтается, а ровно прилипла к спине. На конце ленты не то красные, не то зелёные. Сквозь светеют и тонко этак позванивают, будто листовая медь.

Дивится парень на косу, а сам дальше примечает. Девка небольшого росту, из себя ладная и уж такое крутое колесо – на месте не посидит. Вперёд наклонится, ровно у себя под ногами ищет, то опять назад откинется, на тот бок изогнётся, на другой. На ноги вскочит, руками замашет, потом опять наклонится. Одним словом, артуть-девка [4]. Слыхать – лопочет что-то, а по-каковски – неизвестно, и с кем говорит – не видно. Только смешком всё. Весело, видно, ей.

Парень хотел было слово молвить, вдруг его как по затылку стукнуло.

«Мать ты моя, да ведь это сама Хозяйка! Её одёжа-то. Как я сразу не приметил? Отвела глаза косой-то своей».

А одёжа и верно такая, что другой на свете не найдёшь. Из шёлкового, слышь-ко, малахиту платье. Сорт такой бывает. Камень, а на глаз как шёлк, хоть рукой погладить.

«Вот, – думает парень, – беда! Как бы только ноги унести, пока не заметила». От стариков он, вишь, слыхал, что Хозяйка эта – малахитница-то – любит над человеком мудровать.

Только подумал так-то, она и оглянулась. Весело на парня глядит, зубы скалит и говорит шуткой:

– Ты что же, Степан Петрович, на девичью красу даром глаза пялишь? За погляд-то ведь деньги берут. Иди-ка поближе. Поговорим маленько.

Парень испужался, конечно, а виду не оказывает. Крепится. Хоть она и тайна сила, а всё-таки девка. Ну, а он парень – ему, значит, и стыдно перед девкой обробеть.

– Некогда, – говорит, – мне разговаривать. Без того проспали, а траву смотреть пошли.

Она посмеивается, а потом и говорит:

– Будет тебе наигрыш вести. Иди, говорю, дело есть.

Ну, парень видит – делать нечего. Пошёл к ней, а она рукой маячит, обойди-де руду-то с другой стороны. Он и обошёл и видит – ящерок тут несчисленно. И всё, слышь-ко, разные. Одни, например, зелёные, другие голубые, которые в синь впадают, а то как глина либо песок с золотыми крапинками. Одни, как стекло либо слюда, блестят, а другие – как трава поблёклая, а которые опять узорами изукрашены.

Девка смеётся.

– Не расступи, – говорит, – моё войско, Степан Петрович. Ты вон какой большой да тяжёлый, а они у меня маленьки.

А сама ладошками схлопала, ящерки и разбежались, дорогу дали.

Вот подошёл парень поближе, остановился, а она опять в ладошки схлопала да и говорит, и всё смехом:

– Теперь тебе ступить некуда. Раздавишь мою слугу – беда будет.

Он поглядел под ноги, а там и земли незнатко. Все ящерки-то сбились в одно место, – как пол узорчатый под ногами стал. Глядит Степан – батюшки, да ведь это руда медная! Всяких сортов и хорошо отшлифована. И слюдка тут же, и обманка, и блески всякие, кои на малахит походят.

– Ну, теперь признал меня, Степанушко? – спрашивает малахитница, а сама хохочет-заливается.

Потом, мало погодя, и говорит:

– Ты не пужайся. Худого тебе не сделаю.

Парню забедно [5] стало, что девка над ним насмехается да ещё слова такие говорит. Сильно он осердился, закричал даже:

– Кого мне бояться, коли я в горе роблю!

– Вот и ладно, – отвечает малахитница. – Мне как раз такого и надо, который никого не боится. Завтра, как в гору спускаться, будет тут ваш заводской приказчик [6], ты ему и скажи, да смотри не забудь слов-то:

«Хозяйка, мол, Медной горы заказывала тебе, душно́му козлу, чтобы ты с Красногорского рудника убирался. Ежели ещё будешь эту мою железную шапку ломать, так я тебе всю медь в Гумёшках туда спущу, что никак её не добыть».

Сказала это и прищурилась:

– Понял ли, Степанушко? В горе, говоришь, робишь, никого не боишься? Вот и скажи приказчику, как я велела, а теперь иди да тому, который с тобой, ничего смотри не говори. Изробленный он человек, что его тревожить да в это дело впутывать. И так вон лазоревке сказала, чтоб она ему маленько пособила.

И опять похлопала в ладошки, и все ящерки разбежались.

Сама тоже на ноги вскочила, прихватилась рукой за камень, подскочила и тоже, как ящерка, побежала по камню-то. Вместо рук-ног – лапы у её зелёные стали, хвост высунулся, по хребтине до половины чёрная полоска, а голова человечья. Забежала на вершину, оглянулась и говорит:

– Не забудь, Степанушко, как я говорила. Велела, мол, тебе, душному козлу, с Красногорки убираться. Сделаешь по-моему, замуж за тебя выйду!

Парень даже сплюнул вгорячах:

– Тьфу ты, погань какая! Чтоб я на ящерке женился.

А она видит, как он плюётся, и хохочет.

– Ладно, – кричит, – потом поговорим. Может, и надумаешь?

И сейчас же за горку, только хвост зелёный мелькнул.

Парень остался один. На руднике тихо. Слышно только, как за грудкой руды другой-то похрапывает. Разбудил его. Сходили на свои покосы, посмотрели траву, к вечеру домой воротились, а у Степана одно на уме: как ему быть? Сказать приказчику такие слова – дело не малое, а он ещё – и верно – душной был, – гниль какая-то в нутре у него, сказывают, была. Не сказать – тоже боязно. Она ведь Хозяйка. Какую хошь руду может в обманку перекинуть. Выполняй тогда уроки-то. А хуже того, стыдно перед девкой хвастуном себя оказать.

Думал-думал, насмелился:

– Была не была, сделаю, как она велела.

На другой день поутру, как у спускового барабана народ собрался, приказчик заводской подошёл. Все, конечно, шапки сняли, молчат, а Степан подходит и говорит:

– Видел я вечор Хозяйку Медной горы, и заказывала она тебе сказать. Велит она тебе, душному козлу, с Красногорки убираться. Ежели ты ей эту железную шапку спортишь, так она всю медь на Гумёшках туда спустит, что никому не добыть.

У приказчика даже усы затряслись.

– Ты что это? Пьяный али ума решился? Какая хозяйка? Кому ты такие слова говоришь? Да я тебя в горе сгною!

– Воля твоя, – говорит Степан, – а только так мне велено.

– Выпороть его, – кричит приказчик, – да спустить в гору и в забое [7] приковать! А чтобы не издох, давать ему собачьей овсянки и уроки спрашивать без поблажки. Чуть что – драть нещадно.

Ну, конечно, выпороли парня и в гору. Надзиратель рудничный – тоже собака не последняя – отвёл ему забой – хуже некуда. И мокро тут, и руды доброй нет, давно бы бросить надо. Тут и приковали Степана на длинную цепь, чтобы, значит, работать можно было. Известно, какое время было, – крепость [8]. Всяко галились [9] над человеком. Надзиратель ещё и говорит:

– Прохладись тут маленько. А уроку с тебя будет чистым малахитом столько-то, – и назначил вовсе несообразно.

Делать нечего. Как отошёл надзиратель, стал Степан каёлкой [10] помахивать, а парень всё-таки проворный был. Глядит, – ладно ведь. Так малахит и сыплется, ровно кто его руками подбрасывает. И вода куда-то ушла из забоя. Сухо стало.

«Вот, – думает, – хорошо-то. Вспомнила, видно, обо мне Хозяйка».

Только подумал, вдруг звосияло. Глядит, а Хозяйка тут, перед ним.

– Молодец, – говорит, – Степан Петрович. Можно чести приписать. Не испужался душного козла. Хорошо ему сказал. Пойдём, видно, моё приданое смотреть. Я тоже от своего слова не отпорна.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пару́н – жаркий день после дождя.

Вернуться

2

Изро́биться – выбиться из сил от непосильной работы, потерять силу, стать инвалидом.

Вернуться

3

За́все – постоянно.

Вернуться

4

Арту́ть – ртуть. Артуть-девка – подвижная, быстрая.

Вернуться

5

Забе́дно – обидно.

Вернуться

6

Прика́зчик – представитель владельца на заводе, главное лицо; впоследствии таких доверенных людей называли по отдельным заводам управителями, а по округам – управляющими.

Вернуться

7

Забо́й – место в руднике, где вырубают руду, каменный уголь.

Вернуться

8

Кре́пость – крепостная пора, крепостничество.

Вернуться

9

Га́литься – издеваться, мучить с издёвкой.

Вернуться

10

Каёлка, кайло́, кайла́ – инструмент, которым горнорабочие отбивают, откалывают руду.

Вернуться