# Останемся друзьями

Хейзел Хейс

Эта история начинается с конца. Главная героиня, молодая ирландская писательница, и Тео были вместе пять лет – и жили счастливо, как ей казалось. Но однажды Тео объявляет, что все кончено. Оправившись от потрясения, она принимает это и задается вопросом: в какой момент все пошло по наклонной плоскости? Что она могла бы изменить, чтобы предотвратить расставание? А было ли у них вообще будущее?

Вместо того чтобы горевать, героиня вспоминает, как развивались отношения, шаг за шагом: с последнего совместного ужина до первого поцелуя. С каждой главой она погружается все глубже в прошлое, пытаясь понять, почему любовь иногда умирает.

Серия «Хэппи-энд (Neo)»


Hazel Hayes

OUT OF LOVE


Перевод с английского В. Сухляевой

Школа перевода Баканова, 2023


Печатается с разрешения литературных агентств William Morris Endeavor Entertainment, LLC и Аndrew Nurnberg.


© Hazel Hayes, 2021

© Перевод. В. Сухляева, 2023

Школа перевода Баканова, 2023

© Издание на русском языке AST Publishers, 2026

## Пролог

Каждому писателю знаком этот миг, который возникает задолго до того, как вы беретесь за перо: миг зарождения, вдохновения, воображения – называйте как хотите, – волшебный миг оживления разума, прекрасный в своей мимолетности. Его не ухватить – разве удержишь искру, зажигающую пламя? Однако под конец вы всегда его вспоминаете: тот миг, с которого все началось, когда твое творение идеально, когда его совершенство еще не нарушено правилами и ограничениями. Именно этот миг я больше всего люблю в создании чего-то нового: когда то, что будет, – еще только то, что может быть.

## Мышечная память

– Налить чая?

Этот вопрос я задавала ему сотни раз. Задаю и сейчас – обыденно, словно все у нас по-прежнему. Однако не успевают слова слететь с губ, мелькает мысль: «Ты спрашиваешь его это в последний раз».

Скорее всего, так и есть. Пресловутые «давай останемся друзьями» – чушь собачья. Тео явно не намерен со мной дружить и говорит так, только чтобы облегчить расставание – разумеется, не мне, а самому себе.

Он предложил сделать перерыв в отношениях, но в действительности имел в виду разрыв. Пока я рыдала на диване у мамы в Дублине, он вывез из нашей квартиры большую часть своих вещей. Он разлюбил меня давным-давно, просто не нашел мужества мне честно признаться. И с тех пор наши отношения покатились вниз по пологому склону, как телега – по грунтовой дороге, а я была привязанной к ней тряпичной куклой, которая волочится по пыльной земле следом. Так и вижу, как я подпрыгиваю на камнях с приклеенной улыбкой и пустым взглядом, довольная, что хотя бы веревка меня держит. Картинка настолько мрачно-забавная, что я вынуждена спрятать усмешку.

– Не откажусь, спасибо, – говорит Тео.

«А не пошел бы ты в задницу», – мысленно предлагаю я на его вполне адекватный ответ. Что ж, вечер предстоит интересный.

Наполняя чайник, я краем глаза замечаю, как он наконец оглядывает комнату.

– Симпатично тут. – Он вовсе не пытается разрядить напряжение шуткой. Я сделала перестановку.

За прошедшие с его переезда два месяца я с каждым днем все больше свыкалась с мыслью, что квартира теперь не наша: теперь она моя. Вещи, которые некогда напоминали о нем и утешали, стали чужеродными и нежеланными; именно поэтому мне захотелось убрать их с глаз долой.

Первым делом я сняла со стены фотографии: они висели на нескольких рядах протянутой бечевки, прикрепленные крошечными деревянными прищепками – то была моя первая и единственная попытка стать одной из тех хозяюшек, которые украшают семейное гнездышко своими руками. Складывая снимки в коробку из-под обуви (еще не готовая их выбросить), я отметила, какими мы выглядим самодовольными: обнимаемся, прижимаясь щеками, улыбаемся во все тридцать два. Вот мы на музыкальном фестивале. А вот у ворот Букингемского дворца. На одной из фотографий мы лежим полуобнаженные на пляже, позади простирается Тихий океан. Помню, как Тео обрызгал меня ледяной водой, отчего я весело завизжала, а кожа моментально покрылась мурашками.

Все фотографии были сделаны давно, большинство – в начале отношений, когда Тео снимал меня украдкой в совершенно обыденные мгновения: то я лежу, уютно свернувшись, на диване, то смеюсь с друзьями. Мне нравилось, когда он делал непостановочные фотографии без всякого повода, как та, где я иду по мосту Полпенни в Дублине: валит снег, я оглядываюсь… Прелесть!

Последним снимком был полароид, сделанный всего на второй или третий день отношений, которые продлятся целых пять лет: я сплю в его постели, под его одеялом, открывающим обнаженную спину и одну ногу, а подушка словно залита медом от моей разметавшейся копны медных волос.

Тео забрал этот комплект постельного белья – тот, что с большими зелеными, красными и черными кругами; он годами кочевал с нами из дома в дом. В день отъезда, запихивая свои вещи в пакет, Тео держал его в руках вместе со вторым комплектом и обдумывал, какой из них взять.

Он сказал, что поживет у друга. У Стива. У какого, к черту, Стива, спросила я, будто это имело хоть какое-то значение. Просто перекантуется пару неделек у Стива, сказал он. Соберется с мыслями, сказал, отдохнет, а потом, может, мы вдвоем куда-нибудь съездим, обсудим наши проблемы.

– У Стива только надувной матрас, так что надо взять свое постельное.

Мне показалось странным, что после вроде как внезапной размолвки Тео уже знает, куда уедет жить и как там обстоят дела со спальными местами. И вот, когда он завис перед шкафом, как ребенок, самостоятельно собирающийся в поездку, меня вдруг озарило… Звучит так, будто озарение пришло ко мне и осталось. Но нет. Меня не то чтобы озарило, а скорее облака немного разошлись и на меня упал тонюсенький лучик света. Краткий проблеск ясности, который исчезнет так же внезапно, как и появился, а затем начнет мелькать время от времени, все чаще и чаще, задерживаясь все дольше и дольше, пока наконец облака полностью не рассеются и мой мозг не примет правду: все кончено. Однако облака рассеются еще очень не скоро, и в тот миг первого просветления я сказала: «Ты бросаешь меня, Тео. Забирай оба комплекта к чертям собачьим». Он промолчал. И положил в пакет оба комплекта постельного белья.

Убрав все фотографии в коробку, я встала, уперла руки в бока и некоторое время разглядывала образовавшуюся на стене пустоту. Маленькие деревянные прищепки висели без дела. Впрочем, недолго: на следующий же день я заполнила пространство снимками друзей и родственников, покрыв его воспоминаниями, не связанными с Тео, – теми, которые жили в другом уголке моего сознания, в уголке, куда не больно заглядывать.

Завесив стену новыми фотографиями, я взглянула на оставшуюся пачку и решила продолжить. И прицепила еще кучу к холодильнику. Влезли не все. Тогда я приклеила их к кухонным шкафчикам. Пришлось сперва сбегать в магазин за новым двухсторонним скотчем. Таким образом к концу вечера вся кухня была увешана фотографиями. Закончив, я усмехнулась. Мелькнула мысль, что случайный гость при виде обилия снимков примет меня за маньяка, и я от души расхохоталась. В пустой квартире мой смех прозвучал странно.

Затем я провела своеобразную генеральную уборку: упаковала вещи Тео по коробкам и спрятала все напоминания о нем. Потом купила новое постельное белье (белоснежное, с оранжевой вышивкой по низу), продала кожаный диван, который всегда терпеть не могла, и купила с рук другой, уютный, накинула на него вязаный плед и разложила желтые подушки. На стенах развесила новые картины и начала каждый вечер зажигать ароматические свечи, чтобы поменять запах. Все знакомые, которые с тех пор заглядывали ко мне в гости, отметили, насколько уютнее стала квартирка. И почему только не переделала все раньше?

Я с радостью встретила зиму с ее длинными вечерами, когда так приятно устроиться в новом уютном уголке и читать все те книги, до которых никак не доходили руки. Я сворачиваюсь калачиком на диване с томиком Норы Эфрон, или Джоан Дидион, или какими– нибудь другими брошенками, которые побывали на моем месте, справились и готовы поделиться нажитой мудростью. Иногда я прерываю чтение, чтобы обдумать особенно жизненный отрывок, смакую тишину и гляжу на голые деревья прямо за окном; их тощие черные ветви трепещут на ветру, вслепую разыскивая нечто недосягаемое.

А когда становится зябко, я включаю обогреватель и отмахиваюсь от голоса Тео в голове, предлагающего просто одеться теплее.


Самой тяжкой, но действенной мерой стала смена обрамленных плакатов «Звездных войн» в некогда нашей с Тео совместной спальне. Впервые я увидела их в его квартире, в которой он жил во время нашего знакомства, а после они неизменно украшали стены всех домов, где мы жили. Общая любовь к «Звездным войнам» стала темой нашего самого первого разговора, а в конфетно-букетный период мы частенько уютно устраивались на диванчике у него в квартире и пересматривали оригинальную трилогию целиком.

Снять плакаты со стены было тяжело вовсе не из-за эмоциональной привязанности к ним. Меня приводила в ужас мысль, что отныне я не смогу смотреть «Звездные войны» с прежней радостью. Взять и снять плакаты со стены теперь уже моей спальни словно являлось признанием поражения, пусть и крошечного. Я готова смириться с тем, что не смогу больше спокойно слушать некоторые песни, что придется первое время избегать какие-то места и даже что я больше никогда не увижу некоторых людей из своей жизни, но мысль о том, что теперь мне будет мучительно смотреть «Звездные войны» – что они навсегда связаны с отношениями, которые покатились в тартарары, – вот эта мысль причиняла боль.

И все же я сняла плакаты, а на их место немедленно повесила портреты трех сильных и независимых женщин. Теперь над моей кроватью бок о бок висят Эллен Рипли[1], Сара Коннор и Бригита[2]. С ними мне спится лучше. Кстати, с тех пор я пересмотрела все три части оригинальных «Звездных войн» и рада доложить, что они по-прежнему вызывают во мне детский восторг.


Сегодня Тео приехал, чтобы забрать свое барахло – то, которое не поместилось в пакет в день ухода и которое он не умыкнул из квартиры, когда меня не было дома. Он еще не видел спальню. Я с нетерпением этого жду. Вообще, мне пришлось подавить громкий смех, когда он переступил порог кухни и наткнулся на впечатляющую выставку из фотографий. Я почти видела, как в его голове крутятся шестеренки и появляется подозрение, что у меня совсем поехала крыша. В паре с моим жизнерадостным настроением, вместо, без сомнения, ожидаемого траурного, это наверняка приводит его в сильное замешательство. Я не пытаюсь запутать Тео, а лишь хочу показать, что мне и без него хорошо. Негативные чувства с его стороны – приятный бонус.

Я включаю электрический чайник, в то время как Тео рассматривает новое оформление комнаты. Он замечает у дивана красные туфли, которые я там скинула после ночной гулянки и решила не убирать – специально, чтобы он увидел. Так по-детски, сама знаю, зато правда: я хотела, чтобы он их увидел. Хотела, чтобы задумался о том, где я была. Какую ночь провела. Напилась ли. Флиртовала ли с кем-то. Может, даже вернулась домой не одна. Задумался о том, чем занималась в нашей постели. Я хотела, чтобы туфли напомнили ему о том, как я надевала их ради него в комплекте с красным нижним бельем. И теперь мне хочется, чтобы он представил, как я надеваю их для кого-то другого. И чтобы эта воображаемая картинка заставила его страдать.

Так уж вышло, что я ни с кем не спала. В тот вечер – как во многие другие в последнее время – я легла в постель и разрыдалась: отчасти от тоски, отчасти от облегчения, поскольку пережила очередной день. По правде говоря, сама мысль о чужих прикосновениях кажется мне в корне неправильной. Тем не менее я один раз сходила на свидание, но лишь пытаясь таким образом убедить себя, что у меня все в порядке… Иронично, учитывая, что доказала я совсем обратное – ничего у меня не в порядке.

Свидание вышло неожиданным. На прошлой неделе я встречалась с подругой в кафе, где делают тапас. Вдруг за соседним столиком я заметила чрезвычайно привлекательного мужчину, и его красота буквально меня потрясла… К слову, этот «мужчина» на самом деле был мальчишкой, совсем юнцом. По крайней мере в моих глазах: мне тридцать, а он выглядел лет на двадцать с хвостиком. Он ужинал с родителями, поэтому, чтобы не чувствовать себя растлительницей малолеток, я написала свой номер на салфетке и попросила официанта передать ему после моего ухода.

На меня просто-напросто нашла блажь, вызванная приступом тоски. Такие поступки обычно совершаешь с мыслью: «А, будь что будет».

Через час он прислал мне сообщение. Я сохранила его номер, подписав как «Парень из кафешки тапас». Несколько дней мы переписывались. Затем сходили на свидание. Оно обернулось полным провалом.

Ладно, у людей наверняка случаются свидания и похуже. Парень-из-кафешки-тапас вовсе не оказался мерзким или несносным типом. Он был просто никакущим, ни рыба ни мясо: красивый, но пустой сосуд человека, который показал мне, насколько сложно завязать беседу с кем-то, у кого в жизни нет ни амбиций, ни серьезных увлечений.

Мы отправились в коктейль-бар в Шордиче[3] с оттенком ностальгии по восьмидесятым: обои изображают сотни музыкальных кассет, а меню лежат в хлипких видеокассетах. Впрочем, забавный декор не очень-то забавляет, когда твой мир разваливается на части, и я осталась не впечатленной. Тем не менее мы не ушли, заказали коктейли и общались с горем пополам пару коротких, бесконечных часов.

Парень работает моделью (кто бы сомневался), хотя на самом деле «не то чтобы очень увлечен моделингом», просто он был рад подзаработать, поскольку выяснилось, что на пивоварне его приятеля платят не шибко хорошо. Однажды прямо на улице к нему подошла и предложила работу модели привлекательная женщина средних лет.

– Немного похожая на тебя, – сказал он.

Я решила принять это замечание за комплимент.

По прошествии подобающего количества времени я предложила ему закругляться. Официант принес счет на шестьдесят фунтов, однако Парень-из-кафешки-тапас и бровью не повел. Обычно я спокойно оплачиваю половину: я не жду, что мужчина за меня расплатится, но определенно жду, что он не ждет, когда весь счет оплачу я только из-за его смазливой мордашки – а судя по всему, именно на это рассчитывал Парень-из-кафешки-тапас. Более того, коктейли стоили по десять фунтов, и он выпил четыре, а я – всего два. Поэтому мы продолжили болтать, но теперь между нами на столике сидел слон в виде счета.

Наконец напряжение развеял подошедший официант, который наклонился к нам и с виноватым видом сообщил, что бар закрывается. Тогда мой спутник, определенно уже видевший сумму нашего долга, подался вперед и заглянул в счет, затем шумно вдохнул сквозь стиснутые зубы.

– Многовато!

– Ага, – отозвалась я, подавив желание объяснить ему основы арифметики.

Он продолжал смотреть на счет с озадаченным видом, пока я в конце концов не сдалась и не предложила разделить счет пополам.

Когда мы шли к станции метро, он взял меня за руку. Неожиданно нежный жест для первого свидания. Затем он обнял меня за талию, и я невольно начала хихикать. Все в порядке, заверила я кавалера, просто немного навеселе, после двух-то коктейлей. Сказать по правде, мне было ужасно неловко, а неловкие положения меня ужасно смешат. Понятия не имею почему. Возможно, некий первобытный рефлекс, вроде смеха на американских горках. В общем, мне надоел весь этот спектакль.

Я остановилась и объявила, что лучше возьму такси, затем поблагодарила парня за приятный вечер и пожелала спокойной ночи, явно давая понять, что на этом наши пути расходятся, однако он непостижимым образом умудрился затянуть прощание до прибытия такси, и вот, не успела я опомниться, он уже садится со мной в машину. Раз уж нам в одну сторону, сказал он, почему бы не поехать вместе. Я сразу объяснила водителю, что остановки будет две.

Когда мы припарковались у его дома, Парень-из-кафешки-тапас подался мне навстречу, чтобы обнять. Но я ошиблась. Когда я несколько холодно его приобняла, он меня поцеловал. Из-за недопонимания, его губы немного промазали и ткнулись в уголок моих. Меня всю передернуло от неловкости. Вероятно, даже он почувствовал. Будучи не из робкого десятка, парень заглянул мне в глаза и в самой патетической манере, в лучших традициях мелодрам произнес: «Я способен на большее».

Вот и все. Меня загнали в угол. Пришлось позволить этому дурню меня поцеловать. Я даже вроде как ответила – никто не хочет запомниться кому-либо из-за ужасного поцелуя, – затем все кончилось, он посмотрел на меня томным взглядом и наконец ушел в ночь, исчезнув из моей жизни навсегда.

Кстати, он не предложил мне денег за такси.

Вернувшись домой, я забила его имя в Интернете и нашла фотографии в нижнем белье от «Кельвин Кляйн». Я представила, как просыпаюсь рядом с ним: лучи солнечного света ласкают почти противоестественно идеальное тело, созданное специально для таких моментов. Потом я представила, как он мне улыбается, и содрогнулась.

Через пару дней я ему написала и выложила все начистоту: я ошиблась, полагая, будто готова к новым отношениям. Я умолчала о том, что считаю его красивым, но пустым сосудом; хотя он, вероятно, принял бы мои слова за комплимент.


Тео смотрит на красные туфли, затем на меня, затем быстро отводит взгляд. Невозможно угадать его мысли, но на лице словно застыла маска душевной полумуки. Выглядит он ужасно. Русые волосы, которые он всегда укладывает гелем в художественный беспорядок, теперь уныло падают на лоб пушистыми прядями. Обычная спортивная выправка как будто сдулась, а лицо бледное, с темными мешками под глазами.

Я задаюсь вопросом, не плакал ли он? Не жалеет ли об уходе? В глубине души я надеюсь, что жалеет. Надеюсь, что возвращение в нашу квартиру напомнит ему, как много он потерял, и что при виде меня – такой без особых усилий прекрасной – он поймет, какую ошибку совершил. Мне хочется, чтобы он упал на колени и молил о прощении. Заметьте, я вовсе не хочу все вернуть, – я уже миновала худший период, и воссоединение сведет все мои усилия на нет, – я лишь хочу, чтобы он признал: без меня ему не справиться. Думаю, тогда мне станет лучше.

– Как мама? – спрашивает он. Ясно, значит, мы перешли к светской болтовне.

– Отлично.

– Правда?

– Нет, Тео. Естественно, она расстроена.

– Ох.

Чайник начинает закипать, постепенно нарастающее бульканье добавляет в разговор вполне уместное напряжение.

– Так что, обсудим всех тех женщин, с которыми ты встречаешься? – спрашиваю я.

– Да черт возьми! – восклицает он.

На отрицание не похоже.

– Вроде как одной из главных причин нашего расставания, которые ты перечислил, – продолжаю я, – была крайняя необходимость «сосредоточиться на себе» и «побыть одному», а теперь, говорят, ты делаешь все возможное, чтобы только не остаться одному.

– Как ты узнала? – спрашивает он невозмутимо, и эта невозмутимость задевает. Впрочем, я этого не показываю.

– О, я тебя умоляю! Ты уже несколько недель подкатываешь к каждой женщине в каждом баре по эту сторону Темзы. У нас много общих друзей, Тео. Люди болтают.

Я покривила душой: на самом деле я читаю переписки с его старого мобильника, который он оставил в квартире. Об этом ему лучше не знать.

– Ну, я тосковал. И мне плохо. Они ничего не значат, мне просто нужна отдушина.

– Ты так им и говорил при встрече?

– Иди к черту.

– Нет, серьезно, ты сразу дал им понять, что они ничего не значат, или когда они уже подбирали свои трусики с твоего пола? – интересуюсь я. – О боже! – До меня вдруг доходит. – Ты занимался сексом на надувном матрасе?

– У меня теперь нормальная кровать, – огрызается он, и я невольно резко выдыхаю, словно мне ударили под дых.

– Что ж, – говорю, – наш мальчик совсем вырос, да?

Он сожалеет о своих словах. Вижу по его лицу.

– Слушай, давай не будем начинать?

– Не начинать что, Тео? Ссориться, или расставаться, или вывозить твои вещи? Первое не обязательно, а вот от остальных двух пунктов не отвертеться.

– Ну не я же выдрючиваюсь по всему Интернету!

В этом предложении меня поражают две вещи. Во-первых, да, я резко увеличила как качество, так и количество постов в социальных сетях. Они следовали точно такой же схеме, как и у любой другой недавно брошенной женщины: все начинается с вдохновляющих цитат и фотографий закатов, вскоре следуют снимки домашнего любимца, а затем переходят к кульминации – тусовкам с друзьями и чрезмерно отфильтрованным, нехарактерно сексуальным селфи. В последнее время я часто делаю селфи без всякого повода, поскольку скинула больше стоуна[4] и выгляжу потрясно. Иными словами, я потеряла аппетит из-за стресса и готова на все, чтобы его вернуть. Как говорится, нет худа без добра, верно?

Во-вторых, он действительно сказал: «выдрючиваюсь»? Следовало бы сосредоточиться на сути вопроса, но мой мозг завис на этом нелепом слове.

– «Выдрючиваюсь»? – повторяю я и невольно смеюсь. Тео с подозрением на меня косится.

Мне не очень-то удается развеять впечатление, будто у меня не все дома.

– Прости, – говорю я, взяв себя в руки, – я должна отнестись к тебе с большим пониманием. Должна подумать о том, как мои действия на тебя повлияют. Должна проявить к тебе больше уважения.

Он прищуривается.

– Речь ведь не о моих постах, да?

– Да.

– Речь о моих встречах с другими женщинами.

– Именно так.

– Отлично! Когда это уже закончится?!

Иногда мне хочется записать эти перлы на диктофон и потом ему проиграть.

– Ну, я подняла этот вопрос двадцать секунд назад, так что…

– Господи, и что же ты хочешь знать? – с негодованием вопрошает Тео, будто не он ведет себя как полный придурок.

Я расправляю плечи, задираю подбородок и совершенно бесстрастным голосом задаю вопрос, который хотела задать уже несколько месяцев:

– Ты мне изменял?

– Нет, – отвечает он слишком быстро.

– Я тебе не верю.

– Тогда зачем спрашиваешь?

– Ты мог признаться. Или промолчать, что тоже было бы признанием.

– Я тебе не изменял.

– Но начал подкатывать к другим через пару дней после того, как меня бросил, – говорю я.

Он не отвечает.

Чайник наконец достигает своего апогея и отключается. Тео идет к спальне.

Занятно одно: я просматривала переписки Тео не для того, чтобы выяснить, изменял ли он мне, а просто хотела узнать, кто написал последнее письмо, которое он мне отправил, поскольку была уверена, что не он.

На третью неделю нашего «перерыва» мы, как и договаривались, встретились за ужином, чтобы обсудить будущее наших отношений. В некоем темном уголке моего сознания таилось понимание, что упомянутого будущего не существует, тем не менее я хотела увидеть Тео. Он не разговаривал со мной с самого ухода, только отправил несколько сообщений, сугубо деловых. В одном спрашивал, можно ли заскочить в квартиру, чтобы «забрать кое-какие вещи». Я тогда гостила у мамы в Ирландии и, стараясь быть цивильной, предложила заехать туда самому. Вернувшись в Лондон, я попросила подругу Майю встретиться со мной в квартире, подсознательно зная, что меня там ждет.

Его половина шкафа пустовала, если не считать вешалок, которые громко задребезжали, когда я открыла дверцу; его ящики для нижнего белья и носков тоже опустели, а в ванной под моей нетронутой полкой с кучей ярких лаков для ногтей, шампуней и кремов для лица на его полке остались только круги в пыли, которые по крайней мере подтверждали, что Тео – не плод моего воображения.

Я представила, как он спешно и бесцеремонно запихивает вещи в чемодан, и – в противовес его лихорадочному бегству – медленно прошлась по каждой комнате, словно пробиралась по болоту, осторожно открывая дверцы и выдвигая ящики в своей болезненной инвентаризации. Майя следовала за мной по пятам. Молча. Порой наши глаза встречались, и мы недоверчиво качали головами.

Время от времени меня накрывала волна ужаса, когда я замечала пропавшие предметы.

– Где утюг? Он его забрал? Проверь тот шкафчик.

Майя послушно проверила.

– Здесь нет.

– Угу. Ладно. Куплю новый.

– Купишь новый, – вторила подруга.

– Да я вообще редко глажу. Наверное, утюг был его.

– Да, ничего страшного, – вновь согласилась она. – Всего лишь какой-то утюг.

Моя голова беспрерывно кивала, как у болванчика.

– Всего лишь утюг.

Просто утюг. Просто вещи. Мне просто разбили сердце. Какое-то сердце.

Я опустилась на кровать и позвонила маме. Сидя рядом, Майя слушала мою часть разговора:

– Привет. Добралась хорошо… Хорошо. Небольшая турбулентность, в целом нормально… Слушай, думаю, он ушел навсегда… Ну, забрал вещи… Нет, не все, но больше, чем «кое-какие»… Одежду и туалетные принадлежности. И еще утюг… Ага, куплю новый… Да, не глажу, я так и сказала… Нет, здесь Майя. Привет тебе от мамы, Майя. Она у меня переночует… Да, всё в порядке. Нет, конечно, нет. Он забрал рубашки…

Почему-то именно рубашки стали последней каплей. Эти рубашки впоследствии служили поводом для шуток среди моих друзей, один из которых даже предложил мне посвятить Тео роман и назвать его «Он забрал рубашки». Название неплохое, но как по мне, оно не отражает всей глубины беды.

У меня из глаз полились слезы, а горло сжал спазм. Я протянула телефон Майе, она его взяла и, поглаживая мою спину, продолжила разговор с моей мамой: повторила уже сказанное мной, добавляя собственные комментарии о Тео. Майя – добрая душа, не способная на ненависть, и хоть любит повозмущаться (обычно о бытовых несправедливостях, вроде людей, которые протискиваются вне очереди или не хотят сортировать мусор для переработки), я никогда не видела ее столь сердитой, как в тот вечер. То была немая, решительная ярость, хотя и гораздо более умеренная, чем та, которая, без сомнения, вскоре поглотит меня. Пока Майя заверяла мою маму, что присмотрит за мной, и, да, обязательно заставит поесть, я подошла к шкафу и поправила вешалки со своей одеждой так, чтобы заполнить пустоту.

Потом подруга заказала пиццу и проследила за тем, чтобы я поела. Затем позвонила мужу Даррену и предупредила, что останется у меня, пожелала спокойной ночи дочери. Майя с Дарреном были нашими друзьями уже многие годы, они видели нас в лучшие времена, прежде чем все начало разваливаться. Их явно расстраивало наше с Тео расставание, и я понимала, что отношения в нашей компании теперь изменятся.

Впрочем, тем и ужасны расставания. Проблема не только в том, что два человека прощаются и уходят в разных направлениях; процесс этот крайне мучительный – вы пытаетесь распутать две тесно переплетенные жизни, как будто проводите операцию по разделению сиамских близнецов: нужно оторвать одного от другого, причинив как можно меньше долгосрочного ущерба.

Майя рассказала Даррену о поступке Тео. На другом конце линии послышалось долгое молчание, прежде чем он наконец сказал:

– Чтоб тебя, Тео.

Больше Даррен ничего не добавил. Ничего и не требовалось.

Наконец Майя уложила меня в постель и улеглась со мной рядом. Я попросила ее что-нибудь мне рассказать, какие-нибудь глупые истории или сказки, вроде «Златовласки». По-детски, знаю, просто мне отчаянно хотелось чего-то незамысловатого и родного. Подруга с радостью удовлетворила мою просьбу, и я заснула под звук ее голоса.


Сейчас расскажу, как я поняла во время ужина с Тео, что все кончено. Он не только забрал с собой все необходимое для новой жизни, но даже меня к ней не подготовил. В Лондон прилетела мама, чтобы поддержать меня после нашей с Тео встречи, поскольку, хоть и не говорила об этом прямо, она тоже предвидела неминуемый конец.


Когда я собиралась в ресторан, она спросила меня, как я отреагирую, если Тео предложит решить наши проблемы, и я ответила, что не стану сразу отказываться: во мне по-прежнему зиждилась надежда на благополучный исход. Однако мысль о возобновлении отношений вызывала глухое беспокойство: вероятно, именно поэтому мама и задала мне этот вопрос. Он заставил меня обдумать оба варианта развития событий, а не предполагать, будто все зависит только от Тео. Я начала в равной степени надеяться и страшиться того, что он официально разорвет наши отношения: мне не хотелось самой принимать решение, и я ужасно боялась, что, получив такую возможность, сделаю неверный выбор. В общем, я была готова смириться с судьбой и все же мучительно размышляла о том, что надеть и что сказать. Я едва не осталась дома. Едва не позвонила Тео, чтобы отменить встречу. И едва не пожалела, что не сделала этого.

Прибыв в ресторан слишком рано, в красивом оранжевом платье и темно-синем пальто – наряде, на котором в конечном счете остановила свой выбор, – я села на лавочку снаружи и принялась ждать. Был теплый октябрьский вечер. У ног лениво кружились осенние листья, а солнечный круг на земле постепенно превращался в полоску по мере того, как солнце скрывалось за зданиями. Воздух остыл, и я глубоко дышала, осознавая каждый вдох.

С уходом Тео усугубилась моя тревожность, и я начала дважды в неделю ходить к психотерапевту, только чтобы справиться с почти ежедневными приступами паники. Однако в тот вечер, помню, мне было на удивление спокойно. Сказать по правде, я предвкушала встречу с Тео: на протяжении нескольких недель вынужденной разлуки перспектива воссоединения с ним хотя бы на пару часов придавала мне сил. Слабая надежда на примирение окрепла, и в ту минуту я решила: если он захочет помириться, я соглашусь. Даже если попросит не спешить, пожить немного порознь, захочет больше свободы, больше времени. Я готова была согласиться на все, о чем бы он ни попросил. Потому что я его любила. И хотела исправить наши отношения.

Он заявился на встречу в спортивном наряде.

Когда я позже рассказывала об этом людям, они не сразу могли переварить информацию. Я повторяла свои слова, и когда потрясение на их лицах сменялось жалостью, меня вновь захлестывало удушающей волной унижения. Описывая произошедшее сейчас, я чувствую себя столь же глупо, как и тогда. Вообще, из всего вечера, а также за недели и месяцы до и после, из всех невообразимо постыдных неурядиц, которые я пережила в жизни, больше всего на свете мне стыдно за то, что я сидела в шикарном ресторане напротив мужчины, которого некогда хотела сделать отцом своих детей, в то время как он разорвал наши отношения, одетый в грязные шорты и кроссовки. По его словам, он пришел прямиком с тренировки и у него не было времени принять душ и переодеться. Я же с нетерпением ждала и готовилась к встрече три недели. Ожидание заполнило собой все это время, каждый день, каждую минуту. Оно давило на меня своей тяжестью. А он даже не потрудился искупаться или надеть гребаные штаны.


Тео объявил, что между нами все кончено, еще до того, как принесли еду: две тарелки какого-то мяса в каком-то соусе. Он в два счета проглотил свою порцию, затем спросил, буду ли я есть, и, получив отрицательный ответ (меня слегка мутило), проглотил и мою.

В тот вечер прозвучало много всего, казалось бы, чрезвычайно важного, но теперь я с трудом вспоминаю, что именно. Некоторые моменты запечатлелись в памяти лучше. Например, как он разрыдался, уткнувшись в салфетку. Это произошло после того, как я рассказала, что утром перед его уходом из дома я сделала тест на беременность и он оказался положительным.

– Я хотела рассказать тебе вечером, когда ты вернулся домой. Но, наверное, на подсознательном уровне догадывалась о твоем намерении меня бросить и не хотела, чтобы ты оставался из-за некоего ложного чувства долга.

– Ага.

Он явно пытался осмыслить информацию.

– Так вот, поэтому я тебе и не сказала. А затем ты вдруг со мной порвал. И ушел. А на следующий день я переделала тест дважды, и оба оказались отрицательными.

– Ясно, – вымолвил он, уставившись в тарелку.

– Скорее всего, первый тест был бракованным, – предположила я.

– Значит, по-твоему, виноват я? – спросил он со слезами на глазах.

– В чем?

– Ты потеряла ребенка из-за того, что я тебя бросил.

– Нет! Я не…

Он всерьез считает, что я обвиняю его в выкидыше? В голове не укладывалось.

– Тео, я не «потеряла ребенка». Повторяю, тест, вероятно, был бракованным или произошла еще какая-то ошибка. Я просто хотела объяснить, почему в тот день вела себя странно. Почему была не в себе, когда ты уходил. Почему не попыталась разобраться в причинах твоего поступка. Мне следовало бороться за нас. Но я была напугана. И измучена. И, думаю, плохо справлялась со стрессом.

Однако Тео меня не слушал. Он отодвинул стул от стола, уронил голову на салфетку и начал плакать навзрыд.

Сперва я почти рефлекторно положила руку ему на плечо и попыталась его утешить. Принялась извиняться за то, что рассказала о тесте и тем самым его обременила. Затем я оглядела ресторан. Посетители косились на нас, и я увидела себя их глазами: милая девушка в милом платье утешает мужика в шортах.

Внезапно внутри что-то щелкнуло. Почти весь вечер я выслушивала жалобы Тео на то, как я испортила ему жизнь. Как ему потрепало нервы мое решение бросить постоянную работу ради писательства. Как его угнетают моя тревожность и депрессия. Как он «несчастен» со мной. Несчастен! Я отчетливо помню это словцо. Весьма хлесткое. Тео, по сути, почти прямо заявлял, что я – причина всех его бед: неудачной карьеры, плохих отношений с матерью, даже его эмоциональная нестабильность как-то связана со мной. Словно до нашей встречи у него не было никаких проблем.

Я просто сидела перед ним, слабая и пришибленная, и поверила ему, даже когда он сказал, что только я сдерживаю его рост. Что будь он один, он мог бы сосредоточиться на себе и на карьере и наконец обрел бы счастье.

И вот я сидела на грани истерики, но держалась из последних сил. Утешала его, когда сама нуждалась в утешении. Принимала на себя вину за его проблемы. Вся эта сцена – наши отношения в миниатюре. И от зрелища того, как он рыдает, уронив голову на колени, у меня внутри что-то щелкнуло.


Я отстранилась, убрала руку, расправила плечи и глубоко, медленно вздохнула.

«Достаточно, – мысленно сказала я себе. – С меня хватит».

Остальной вечер я просидела в оцепенении, пока мы решали нелепые бытовые проблемы расставания. Тео сказал, что свяжется со мной, когда сможет забрать остальные вещи из квартиры, и предложил оплатить свою часть аренды за пару месяцев, пока я не приспособлюсь. И он меня заверил, что ни с кем не встречается и вообще пока даже думать об этом не в состоянии. Признаюсь, его слова меня несколько утешили.

Еще он сказал, что хочет, чтоб мы остались друзьями. Эту фразу я запомнила отчетливо, поскольку, несмотря на обиду и злость, а также совсем свежее решение поставить крест на этих отношениях, я все еще его любила и не хотела потерять навсегда.

Затем он проводил меня до такси. Прямо перед тем, как я села в машину, он взял меня за руки и просил позвонить ему, если мне что-нибудь понадобится.

– Все что угодно, – добавил он.

Мы поцеловались. И я уехала. Вот и все. Мне стало одновременно и легче, и безмерно тяжелее.


Несколько дней спустя мама улетела в Ирландию, а я приступила к прежней жизни, с того места, на котором остановилась. Первым пунктом на повестке был кофе с начальницей Киарой.

Живя в Дублине, я работала на Киару: писала в основном выдуманные отзывы на курорты для журнала под названием «Taisteal», что в переводе с ирландского означает «путешествие». Она позвонила мне в начале года, ни с того ни с сего, и сообщила, что организует свой журнал о здоровье и благополучии здесь, в Лондоне, и хочет выделить мне колонку о психическом здоровье. Я без раздумий бросила свою отстойную-но-стабильную работу, чтобы принять ее предложение, поскольку Киара – невероятная женщина, которая, без сомнения, добьется успеха. И я не прогадала.

Едва дела в журнале пошли в гору, начальница запустила его онлайн-версию, и теперь в дополнение к колонке я еженедельно отвечаю на письма читателей. Я все больше сомневаюсь в своей компетентности давать житейские советы, но людям, похоже, нравится.

Киара всегда назначает встречи в одном из тех винтажных кафе в Мейфэре[5], в которых самый дешевый кофе стоит не меньше восьми фунтов.

Впрочем, счет оплачивает она, так что я не жалуюсь.

Я нашла ее за уличным столиком, закутанную в пальто карамельного цвета и объемный кашемировый шарф. Вся моя одежда была черной – не потому, что я носила траур, а потому, что задумываться о цветовых сочетаниях казалось мне делом слишком утомительным.

– Хорошо выглядишь, – заметила Киара, когда я села.

– Спасибо. Решила попробовать нечто новенькое: не ем, не сплю и думаю только о том, что я бедный писатель, почти разменявший третий десяток, без партнера, без детей и без малейшего представления о том, чем я вообще занимаюсь.

– Что ж, должна сказать, тебе идет.

У Киары столь тонкое чувство юмора, что можно порезаться. Если не понять это при первой встрече, после каждой беседы вы будете чувствовать себя глубоко оскорбленным.

– Кроме того, – продолжала она, – значение отпрысков переоценивают. Как и партнеров, если уж на то пошло.

– Справедливо.

Внезапно брови Киары сошлись на переносице.

– Кстати, хватит называть себя гребаным бедным писателем! Фразочка весьма романтичная, дорогуша, но у тебя есть ежемесячная колонка, еженедельный блог и ненаписанный бестселлер. – Ее лицо просияло. – На который у тебя теперь полно времени, раз уж этот, как его, сделал ноги!

– Тео. Ты ведь помнишь его имя, – укорила я.

– Без разницы. Он идиот, дорогуша. Я всегда говорила.

– Говорила.

– А теперь он свалил и доказал мою правоту! – воскликнула она с фирменной улыбкой, как у чеширского кота.

Появился официант с двумя латте, видимо заказанными до моего прихода. Киара мило улыбнулась парню, а когда он уходил, украдкой оценила его зад.

– Прелесть, – промурлыкала она себе под нос. – Что ж, как продвигается писательство, позволь спросить?

– Лучше не надо.

– Понимаю.

Я задолжала ей несколько статей и ждала крепкого нагоняя. Однако Киара лишь задумчиво покивала и размешала кофе.

– Забудем о работе. Как ты вообще держишься?

– Ну, утром я заварила две чашки чая.

Она вскинула брови, сбитая с толку.

– Тео ушел больше месяца назад, – начала объяснять я, – но сегодня я проснулась, пошла на кухню, налила себе чашку чая, оставила его завариваться, а когда вернулась, обнаружила, что машинально приготовила две чашки чая.

– Ох, – выдохнула Киара, поморщившись.

– Ох, – согласилась я.

– От некоторых привычек трудно избавиться. – С этими словами она достала из до нелепого большой кожаной сумки пачку сигарет. – Кстати…

Она протянула мне пачку. Я покачала головой.

– Не курю.

– Я тоже, – усмехнулась Киара, закуривая. После чего затянулась с видимым удовольствием. – Значит, не шибко хорошо справляешься?

– Не шибко, – вздохнула я. – Порой просто брожу по квартире, как банши, нюхая его старые рождественские свитера и воя на стены.

Киара рассмеялась, отряхивая сигарету.

– Не смешно, – сказала я.

– А вот и смешно. Еще как. – Вдруг ее лицо преобразилось, словно ей в голову пришла блестящая мысль. – Вообще-то…

– Не смей! – резко оборвала я начальницу. – Не смей советовать мне «использовать это», Киара, иначе, видит бог…

Та подняла ладони и с наигранной невинностью сказала:

– И в мыслях не было, дорогуша.

– Вот и славно. – Я сделала глоток кофе.

– Я лишь говорю, – продолжала Киара, и я закатила глаза: она явно не собиралась закрывать тему, – что ты постоянно пишешь – и весьма недурно, позволь заметить, – о том, как справиться со всем дерьмецом, которое подкидывает жизнь. И так уж вышло, что тебе жизнь подкинула весьма щедрую кучу. Как по мне, ты просто обязана сейчас изливать свою кровоточащую душу на всю чертову страницу, вместо того чтобы сидеть тут и плакаться мне в жилетку.

Ну вот, дождалась. Нагоняй подъехал. Разве что в несколько иной обертке. Я глупо захлопала глазами, ошарашенная, а Киара театрально затушила сигарету в пепельнице.

– Как там говорила Нора Эфрон? – спросила она.

– «Жизнь как материал».

– Вот-вот! Я о том же.

– Следует заметить, Нора выразилась малость лаконичнее.

Киара бросила на меня кислый взгляд, и я подавила улыбку.

– В общем, – сказала она, – тебе следует поблагодарить Тео за материал, а его самого послать куда подальше.


Очень здравое предложение. Вполне в духе Киары. После кафе я направилась прямиком домой, убрала весь хлам со стола и принялась за работу. Следующие три недели я только и делала, что писала, прерываясь лишь на еду и сон. И походы к психотерапевту. Та посоветовала мне включить в распорядок физическую активность, и я вновь начала ходить на йогу, которую забросила после расставания. Теперь-то я понимаю, что с уходом Тео из моей жизни ушли и многие хорошие элементы.

Через пару дней после встречи в кафе Киара мне написала, спрашивала, как дела. Я не ответила, полностью погруженная в работу. Отвечала я только Майе и маме, которые почти ежедневно интересовались моим состоянием и неизменно получали в ответ лишь эмодзи с поднятым большим пальцем.

К концу первой недели радиомолчания Киара вновь мне написала.

«Просто хочу удостовериться, что ты не включила режим Плат[6] по полной».

Час спустя она спросила, какой у меня тип духовки, и я наконец сообщила ей, что во всю пишу и скоро пришлю ей кое-какой материал. На следующий день я отправила начальнице первую из множества откровенных, честных статей о том, как жить с разбитым сердцем.

Я не вдавалась в подробности расставания и сосредоточилась в основном на собственных чувствах, чего прежде не делала. Я написала бесчисленное множество статей о психическом здоровье, но никогда – о собственном психическом здоровье. Едва первая запись была опубликована, я запаниковала. Меня охватил тошнотворный ужас, который возникает после пьяного сообщения бывшему или после ночи с тем, с кем спать не следовало. О чем я только думала?! Больше всего меня пугает беззащитность, и вот я выворачиваю душу наизнанку перед всем Интернетом! Жестоким, полным ненависти, жутким Интернетом!

Однако произошло чудо. Вместо нападок и насмешек я получила сотни комментариев, электронных и даже бумажных писем от людей, которые в той или иной степени переживали то же самое, что и я; людей, которые окунулись в пучины скорби, достигли дна, а затем выплыли наружу. Они писали, что нашли утешение в моих словах, что благодаря мне они почувствовали себя менее одинокими. Но правда в том, что они оказали мне ту же услугу. Не сосчитать, сколько коробок с салфетками я истратила, читая их послания, полные надежды и поддержки. С каждым новым постом количество комментариев увеличивалось, и с каждой неделей мое маленькое сообщество все больше росло.

Киара, разумеется, за меня порадовалась, предложила помощь с адаптацией статей в книгу и даже пообещала найти издателя.

– Я же говорила, что ты напишешь бестселлер, – сказала она при следующей встрече в кафе. Потом чокнулась со мной чашкой с кофе и добавила: – Боль хорошо продается.

Верно, хоть и попахивает мазохизмом. Люди хотят видеть отражение своей печали, поскольку оно вызывает чувство общности с другими, а общность – идеальный бальзам на душу. Ирония в том, что обычно мы наиболее разобщены с остальным миром, когда скорбим: либо из-за утраты того, кого считали самым близким человеком, либо из-за того, что отдалились от людей в попытке защитить себя от большей боли или защитить остальных от нашей «разбитости». Порой мы разрываем связь с самими собой, наши тела становятся полем битвы в молчаливой гражданской войне. С нее-то вернуться сложнее всего: именно эту проблему я в последнее время прорабатывала со своим психотерапевтом. Возвращение к себе самой, к своему телу – это как вернуться домой, вот только дом мне совершенно не знаком.

В тот день в кафе я почувствовала себя счастливой. Более того – я почувствовала себя довольной. Внутри, волнами расползаясь наружу, нарастало ошеломляющее ощущение целостности, наполненности и радости. Казалось, разбитое сердце вновь срастается воедино, жила за жилой: ощущение одновременно странное, болезненное и глубоко удовлетворяющее. То была целительная боль.


Затем наступил день рождения Тео. Минуло больше месяца с нашего ужина, и я почувствовала, что готова вновь с ним встретиться. Мне не терпелось уладить последние вопросы. Я решила протянуть ему оливковую ветвь перемирия и написала поздравление с днем рождения.

Он не ответил.

Несколько дней спустя я написала повторно и поинтересовалась, все ли у него в порядке.

Вновь тишина.

Через сутки без единой весточки от него я отправила ему электронное письмо. Мол, я смирилась с расставанием и не хочу ничего исправлять, но после пяти лет совместной жизни мне жалко полностью обрывать связь. Я также напомнила ему, как он уверял меня в том, что хочет остаться друзьями, и теперь его молчание меня ранит и сбивает с толку. Наконец я попросила его хотя бы прийти и забрать свои вещи.

Два дня спустя мне пришло письмо столь странное, что его трудно описать, не цитируя напрямую. Достаточно сказать, что оно походило на шаблонный официальный ответ на жалобу на сломанный холодильник, а не на искреннее послание бывшей любимой.

У таких писем четкий «почти человеческий» тон с фальшивым сочувствием и корпоративным безразличием между строк: настоящая «зловещая долина»[7] речевого стиля. Оно начиналось с нарочито официального приветствия и фразы в духе: «благодарю за терпение в эти трудные времена» и заканчивалось строкой: «Надеюсь, что эта переписка не послужила поводом для возникновения дальнейшего беспокойства».

Новое мини-озарение. Еще один лучик, пробившийся через облака. На этот раз я осознала два факта. Во-первых, он солгал о том, что хочет остаться друзьями, и продолжал лгать из трусости: не хватало мужества прямо признаться, что он больше не хочет меня видеть. И во-вторых, письмо написал не он.


Среди вещей, оставленных Тео в квартире, был его смартфон. Он не так давно обновил мобильный и оставил старый в ящике своего – теперь моего – стола. Я неделями боролась с желанием включить его и разузнать, что же он пишет обо мне друзьям – без сомнения, поступок, грубым образом нарушающий право на личную жизнь и не предвещающий ничего хорошего. Но в четыре часа утра в день получения письма право Тео на частную жизнь внезапно показалось мне не столь существенным. Мне было крайне необходимо понять, кто его написал. Поэтому я зарядила старый телефон, включила и ввела пароль – в конце концов, между нами не было никаких секретов.

Я обнаружила переписку с двумя коллегами женского пола, Лесли и Викторией, в которой он отправил им мое письмо и попросил набросать ответ. Пожалуй, здесь стоит упомянуть, что я раньше работала в той же компании вместе с Тео – он в бухгалтерии, а я в отделе пресс-релизов, – так что я нередко встречалась с этими женщинами на конференциях, рождественских вечеринках и прочих мероприятиях подобного толка. Мы не были особенно дружны, но я знала их достаточно хорошо, чтобы теперь ужаснуться. Не говоря уже о том, что я не так давно услышала о заигрываниях Тео с Лесли.

В переписке было много всякого интересного; одна часть произвела на меня особое впечатление. Та, в которой Виктория предложила Тео избегать фразы: «Я начал новую главу в своей жизни».

«Можно подумать, что ты уже встречаешься с другой», – объяснила она.

«О, в самом деле, Вики? – ответил он. – А как ей намекнуть, что я встречаюсь с другИМИ?!»

Затем он написал «ЛОЛ». Именно капсом. Несколько раз.

«Я начал новые главы?» – предложила Виктория.

За этим полился целый поток «ЛОЛ».

После они долго обсуждали, какая я чокнутая стерва. Тео говорил, что я постоянно ему написываю, веду себя как помешанная и что он «с ужасом ждет», когда я без предупреждения завалюсь к нему на работу. Для протокола: у меня и в мыслях не было ничего подобного, хотя я немного позлорадствовала от того, что он нервничает. Тео хотел отправить ответ как можно скорее, чтобы от меня «отвязаться». Затем они посмеялись над моим письмом, и это меня полностью раздавило.

Внезапно перед мысленным взором замелькали лица всех его бывших: женщин, с которыми я сталкивалась на вечеринках, свадьбах и студенческих встречах. Всех их он называл чокнутыми стервами. Он не поддерживал связи ни с одной из них и вычеркивал из своей жизни сразу после расставания. Он сам мне в этом признался, шутил со мной по этому поводу точно так же, как теперь шутит обо мне с другими женщинами. Я разозлилась. Не на него, а на себя саму. Ведь знала же, на что он способен. Просто наивно и надменно полагала, будто со мной-то он так не поступит. Мы все думаем, что с нами все иначе, не так ли?

Когда я открыла его переписки, первый диалог был с Дарреном. Отлистав к дате расставания, я нашла стандартные слова утешения о том, что это к лучшему для нас обоих; Даррен предлагал встретиться и поболтать за кружечкой пива. Однако Тео, похоже, не принял его предложение, а вскоре начал переписываться со старым однокурсником по имени Айзек.

Всего через четыре дня с начала того, что Тео тогда назвал «перерывом» в наших отношениях, он уже рассказывал Айзеку о женщинах, за которыми приударял. Писал, что «вчера вечером вернулся в тот клуб и взял номер еще одной девушки». Рассказал о женщине, с которой познакомился в Интернете и с которой собирался на свидание (как выяснилось, он пригласил ее на завтрак в свой день рождения). Больше всего его привлекала девушка по имени Натали, с ней он встретился на вечеринке у друга.

Мы с Айзеком никогда особенно не ладили – парня в жизни интересовал лишь секс, – поэтому я удивилась, когда он предложил Тео притормозить и осмыслить происходящее. Он также отметил, что и Натали совсем недавно рассталась с партнером и, возможно, хочет какое-то время побыть одна, о чем следовало бы подумать и Тео. Я давно не виделась с Айзеком и, очевидно, за прошедшее время он успел повзрослеть и набраться ума. Вот только Тео к нему не прислушался. Он заявил, что недоступность Натали лишь распаляет его интерес, а затем принялся в подробностях описывать, что «хотел бы с ней сделать».

Глядя на экран сквозь пелену слез и держа телефон трясущимися руками, я продолжила читать переписки. Я не гордилась собой, но и вины не чувствовала. Возможно, следовало бы устыдиться – в конце концов, то были его личные сообщения, – но у меня не оставалось сил на такие переживания.

Далее последовал размытый монтаж переписок с прочими друзьями – некоторые похабнее других, – а также сообщений самим женщинам. Всякий раз Тео начинал с одного и того же комментария о том, как ему понравилась их встреча, затем добавлял остроту, основанную на их предыдущем разговоре (индивидуальный подход, как мило), и заканчивал приглашением в кафе, в бар или на пробежку в зависимости от интересов девушки. Так взвешенно, так расчетливо, что я похолодела. Один диалог довольно быстро перешел в довольно развратную стадию, включающую фотографии с обеих сторон. Я поспешила ее закрыть, тем не менее успела увидеть слишком многое.

К пяти утра я была в полном раздрае.

И позвонила Майе. Ответив на звонок, она услышала хрипы, вырывающиеся из моего горла.

– Так, – начала она. – Ты задыхаешься?

– Нет, – удалось выдавить мне.

– Ранена?

– Нет.

– Вызвать «Скорую»?

– Нет.

– Полицию?

– Нет.

– У тебя нервный срыв из-за недавнего расставания?

– Да.

– Что ж, слушаю. Можешь говорить, когда будешь готова.

Да благословит Господь эту святую женщину!

Едва восстановив нечто напоминающее нормальное дыхание, я рассказала ей о своей находке. Она молча слушала и наконец ответила:

– Ясно. Что ж, он настоящий подонок.

Майя никогда не употребляла столь грубых слов.

– Знаю, ты сейчас подавлена и вполне по делу: увиденное одновременно мерзко и душераздирающе. Думаю, совершенно ясно, что тебе лучше без этого социопатического урода. Кроме того, как бы между прочим, у него явно не все в порядке. Он творит дичь, потому что не в силах справиться с эмоциями. Ты оклемаешься. А он – нет.

И как ей всегда удается так метко подбирать нужные слова?

– А еще у него дурацкая прическа. Банальная.

– Справедливо, – отозвалась я.

– И у него все родственники расисты.

Темнокожая Майя уже давно страдала от нападок крайне консервативной семьи Тео, и не она одна.

– Поразительно, что он рядовой мудак, – заметила я, – а не расист, гомофоб и женоненавистник.

– Пожалуй, – согласилась подруга. – Его мамаша всегда цеплялась за него мертвой хваткой. Радуйся, что избавилась от нее.

– О, даже не напоминай о его гребаной матери, Майя.

Мы посмеялись, но смех казался чужеродным. В груди глухо ныло.

– У меня не получилось, – выдавила я наконец.

– Что?

– Не сложились отношения.

– Не говори глупости, – отрезала Майя. – Отношения не могут не сложиться. Ты же после американских горок не говоришь, что не получилось покататься только потому, что поездка закончилась. Все заканчивается. Это вовсе не значит, что не стоило начинать.

– Не уверена, что стоило, Майя. Что мне дали эти отношения?

– То, в чем ты нуждалась. А потом в один прекрасный день тебе понадобилось нечто другое.

– Я даже не знаю, когда тот день наступил.

– Полагаю, довольно давно, милая, – печально произнесла Майя.

– Мы вообще когда-нибудь были счастливы? Я не драматизирую, я правда не помню.

– Вы были счастливы, – заверила меня Майя. – Да вы были на чертовом седьмом небе! Я своими собственными глазами видела. И то, что сейчас все паршиво, вовсе не отменяет всего хорошего в прошлом. Оно было. Боль – просто неизбежная часть жизни.

– Иногда мне кажется, что у меня ее больше положенного.

– Да, тебе не сказать что очень везет, но проблемы есть у всех. Наверняка и меня в будущем ждет куча дерьма. Даже если мы с Дарреном не разведемся, один из нас заболеет и умрет. Это просто вопрос времени.

– Сегодня твои утешающие речи не очень-то утешают.

Майя рассмеялась.

– Я к тому веду, что единственный способ не чувствовать боли – никогда никого не любить.

– Звучит заманчиво.

В шесть утра Майе пришлось вставать и идти готовить завтрак для малышки, и я рассыпалась в извинениях за то, что осложнила ее день. Разумеется, она заверила меня, что ничего страшного нет, тем не менее, повесив трубку, я заказала ей букет цветов в качестве извинения. Затем пошла в магазин за коробками, поскольку поняла, что настало время собрать вещи Тео.


Я позвонила по видеосвязи маме, и мы общались часов восемь. Она занималась своими делами – убирала, разговаривала по телефону и готовила ужин, – в то время как я сортировала наши коллекции пластинок и дивиди, запихивала вещи Тео в пакеты, складывала книги в коробки и выставляла все рамки с нашими фотографиями у стены. Я прошерстила нашу «Коробку памяти» – оставшийся от пятилетних отношений мусор, который я собирала с самого начала. В ней лежали сотни фотографий, почтовых открыток и использованных билетов, но худшая часть – поздравительные открытки, подписанные его почерком, с заверениями в вечной любви и верности, а также с глупыми шутками, понятными только нам одним. Мама советовала это все разорвать, но у меня рука не поднялась. Тогда мне стало себя жаль… Нечестно! Почему я одна все это разгребаю? А ему можно просто съехать и начать жизнь с чистого листа? Ему не придется разбирать все эти вещи, как мне сейчас, или даже на них смотреть! Я все больше погружалась в пучину скорби, когда в моем восхитительно темном сознании родилась блестящая мысль.

Я достала ящик, набитый его документами – банковскими выписками, налоговыми отчетами, письмами, касающимися акций, там даже было его свидетельство о рождении, – и высыпала все в огромную коробку. Сверху этих бумажек, которые однажды ему обязательно понадобятся, я скинула содержимое нашей «Коробки памяти» и кучу забавных мягких игрушек, которые мы привозили из зоопарков со всего мира. Для верности я добавила туда его коллекцию имперских штурмовиков из «Звездных войн». Затем подняла ящик, хорошенько его потрясла, поставила обратно на пол и запечатала. Вот так, подумала я, если он захочет достать нечто важное для себя, ему придется сперва разгрести нечто важное для меня. Получившееся я назвала «Коробкой рока». Майя предложила еще обсыпать всю одежду Тео блестками, но я сочла это излишним.

# Примечания

1

Эллен Рипли – героиня фильмов «Чужой». (Здесь и далее – примечания переводчика.)

2

Бригита – в ирландской мифологии богиня мужества, выбора цели и направления в жизни.

3

Шордич – район в лондонском Ист-Энде со множеством баров и ночных клубов.

4

Стоун – 6, 3 кг.

5

Мейфэр – район в центре Лондона, в Сити.

6

Сильвия Плат (1932–1963) – талантливая американская писательница и поэтесса, основательница жанра «исповедальной поэзии». Она страдала от депрессии и покончила с собой, засунув голову в духовку с включенным газом.

7

Эффект «зловещей долины» – явление, описанное японским робототехником Масахиро Мори, когда степень сходства робота с человеком резко начинает вызывать у людей негативные эмоции.