# В паутине

Люси Мод Монтгомери

Семейная сага от автора книг про рыжеволосую и неунывающую Энн Ширли снова вернет читателя на остров Принца Эдуарда и поведает о судьбах семейств Дарк и Пенхаллоу.

Когда глава большого клана, сумасбродная и неординарная тетя Бекки, понимает, что ее жизнь подходит к концу, она устраивает прием, где собирает все многочисленное семейство, чтобы раскрыть шокирующие подробности своего завещания. Так Пенхаллоу и Дарки оказываются втянуты в хитросплетенную паутину из интриг, тайн, предательства, дружбы и любви, чтобы наконец-то узнать, кому достанется драгоценная реликвия – старинный кувшин, о котором мечтает каждый в их клане.

Серия «Эксклюзивная классика»

© Перевод. М. Прокопьева, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

> Моим дорогим друзьям

> мистеру и миссис Фред У. Райт

> в память об одной неделе веселья


## Часть I. Прием у тети Бекки

### Глава 1

О старом кувшине Дарков рассказано немало историй. Эта самая что ни на есть подлинная.

Из-за него в семействах Дарков – Пенхаллоу произошла уйма событий. А кое-чего не произошло. Как говорил дядюшка Пиппин, виной тому могло быть провидение или дьявол, который вселился в кувшин. Так или иначе, если бы не кувшин, Питер Пенхаллоу, возможно, так и продолжал бы в одиночку фотографировать львов в африканских джунглях, а Большой Сэм Дарк, скорее всего, так и не научился бы ценить красоту обнаженной женской натуры. Что до Денди и Пенни Дарков, те до сих пор радуются, что вышли из всей этой передряги без потерь.

По закону кувшин принадлежал тетушке Бекки Дарк, урожденной Ребекке Пенхаллоу. Строго говоря, большинство Дарков были урожденными Пенхаллоу, а большинство Пенхаллоу – урожденными Дарк, за исключением тех немногих, что родились Дарками или Пенхаллоу да так ими и остались. За три поколения шестьдесят Дарков и шестьдесят Пенхаллоу переженились между собой. В получившейся генеалогической паутине мог разобраться разве что дядюшка Пиппин. Даркам и Пенхаллоу, в общем-то, не на ком было жениться, кроме друг друга. Рассказывали, что раньше они бы не приняли в свои ряды никого другого. Теперь же никто не принял бы их. Во всяком случае, так утверждал дядюшка Пиппин. Но к его заявлениям следует относиться с некоторой долей скепсиса. Ни Дарки, ни Пенхаллоу еще не настолько низко пали. Это все еще был гордый, энергичный и плодовитый клан; между собой они грызлись и рубились насмерть, но перед лицом врага или какого-нибудь чужака мгновенно сплачивались, образуя единый фронт.

Главой клана в некотором роде была тетя Бекки. Если считать по старшинству, то Кросби Пенхаллоу, которому стукнуло восемьдесят семь, тогда как ей было только восемьдесят пять, мог бы оспорить ее главенство, будь у него такое желание. Но в восемьдесят семь лет Кросби Пенхаллоу заботило только одно: каждый вечер встречаться со своим старым приятелем Эразмом Дарком и играть в дуэте на флейте и скрипке, и пока у него для этого находились силы, тетя Бекки могла оставить корону клана себе, если ей так угодно.

Откровенно говоря, представители клана не особо жаловали тетю Бекки. Слишком уж она любила говорить всем в лицо то, что называла чистой правдой. А как любил повторять дядюшка Пиппин, правда хороша к месту, но незачем лить ее ведрами там, где ее не хотят слышать. Впрочем, с такими понятиями, как такт, дипломатия и благоразумие, не говоря уж об уважении чьих-либо чувств, тетя Бекки была незнакома. Если она хотела что-то сказать, то говорила. В общем, что ни говори, а скучно с тетей Бекки никогда не было. Приходилось выносить удары и уколы в свой адрес ради удовольствия понаблюдать, как другие переносят удары и уколы, направленные на них. Поскольку тетя Бекки как свои пять пальцев знала все печальные, фантастические или ужасные истории клана, не было такой брони, которую не могли бы пронзить ее стрелы. Маленький дядюшка Пиппин утверждал, что ни за что на свете не пропустил бы ни одного из «приемов» тети Бекки.

– Она – личность, – снисходительно заметил однажды доктор Гарри Пенхаллоу, заглянув на похороны кого-то из членов клана.

– Она – чудачка, – прорычал Джон Пенхаллоу по прозвиу Утопленник, который, сам будучи тем еще чудаком, не терпел соперников.

– Это одно и то же, – усмехнулся дядюшка Пиппин. – Все вы боитесь ее, потому что она слишком много о вас знает. Уверяю вас, мальчики, только тетя Бекки и ей подобные не дают нам зачахнуть.

Уже двадцать лет все называли тетю Бекки «тетей Бекки». Однажды в почтовое отделение Индиан-Спринг доставили письмо, адресованное миссис Теодор Дарк, так новый почтальон вернул его с пометой «Адресат неизвестен». А ведь это было официальное имя тети Бекки. Когда-то у нее был муж и двое детей. Все они давно ушли в мир иной – так давно, что даже сама тетя Бекки почти их забыла. Вот уже много лет она жила в двух арендованных комнатах в Соснах – доме ее старой подруги Камиллы Джексон в Индиан-Спринг. Немало Дарков и Пенхаллоу распахнули бы перед ней двери своих домов, ибо о своих обязанностях клан никогда не забывал, но тетя Бекки и слышать об этом не желала. Она имела собственный крошечный доходец, а Камиллой, не принадлежавшей ни к Даркам, ни к Пенхаллоу, легко было управлять.

– Я собираюсь устроить прием, – сообщила тетя Бекки дядюшке Пиппину как-то вечером, когда он зашел ее проведать.

Он прослышал, что она неважно себя чувствует, но застал ее сидящей в постели, в окружении подушек, а ее широкое, изборожденное морщинами лицо выглядело, как всегда, хитрым и насмешливым. Вряд ли с ней что-то не так. Тетя Бекки и раньше имела привычку укладываться в постель, если считала, что родня ею пренебрегает.

Обосновавшись в Соснах, тетя Бекки то и дело устраивала собрания родственников, которые называла «приемами» и о которых обычно давала объявление в местной газете: миссис Ребекка Дарк в такой-то день будет принимать у себя друзей. Всякому, кто не мог придумать железную отговорку, чтобы не явиться на прием, приходилось идти. Два часа гости выслушивали сплетни о клане, подвергаясь насмешкам и ехидным улыбкам тети Бекки, пили чай с сэндвичами и тортом, а потом шли домой зализывать раны.

– Замечательно, – сказал дядюшка Пиппин, – а то все как-то заскучали. Давненько не происходило ничего интересного.

– Вот теперь произойдет, – обещала тетя Бекки. – Я им кое-что скажу – не все, конечно, – о том, кому достанется старый кувшин Дарков, когда меня не станет.

– Ух! – тут же заинтересовался дядюшка Пиппин. Впрочем, о хороших манерах он все же не забыл. – Но зачем сейчас об этом беспокоиться? Вы еще век проживете.

– А вот и нет, – возразила тетя Бекки. – Сегодня утром Роджер сказал Камилле, что я и года не протяну. Мне – заинтересованной стороне – он об этом не сказал, но я все вытрясла из Камиллы.

Ошеломленный дядюшка Пиппин ненадолго замолчал. Вот уже три дня ему мерещился звон похоронного колокола, но он никак не связал это с тетей Бекки. Никому и в голову не могло прийти, что тетя Бекки когда-либо умрет. Казалось, смерть, как и жизнь, совсем о ней забыла. Он не знал, что сказать.

– Врачи частенько ошибаются, – заикаясь, выдавил он.

– Только не Роджер, – мрачно изрекла тетя Бекки. – Полагаю, придется умереть. Ну а почему бы и нет? Нынче до меня никому нет дела.

– Что ты такое говоришь, Бекки? – с намеком на слезы произнесла Камилла. – А как же я?

– И тебе нет! Ты слишком стара. Мы с тобой обе слишком стары, чтобы о ком-то или о чем-то заботиться. Ни для кого не секрет, что ты про себя думаешь: «Когда она умрет, я смогу заваривать чай покрепче». Нет смысла закрывать глаза на правду или прикрываться сантиментами. Я пережила всех своих настоящих друзей.

– Да ну что вы, а как же я? – запротестовал дядюшка Пиппин.

Тетя Бекки повернула к нему седую старушечью голову.

– Ты! – В ее голосе сквозило презрение. – Так тебе всего шестьдесят четыре. Ты еще на свет не появился, а я уже была замужем. Если подумать, мы с тобой едва знакомы. К тому же едва ли ты мне родня. Помни, Пенхаллоу тебя усыновили. Твоя матушка всегда клялась, что ты сын Неда Пенхаллоу, но уверяю тебя, не у меня одной на сей счет возникали сомнения. Мало ли что выплывет на поверхность, Пиппин.

«Не слишком-то вежливо», – подумал дядюшка Пиппин и решил больше не навязываться тете Бекки в друзья.

– Камилла! – прикрикнула тетя Бекки. – Умоляю, прекрати реветь. На тебя смотреть больно. И так уже пришлось отослать Амбросину прочь, потому что мне невмоготу слушать ее завывания. Амбросина ревет по любому поводу, будь то чья-либо смерть или скисший пудинг. Но ее можно простить. Для нее это единственное развлечение в жизни. Я готова умереть. Я испытала в жизни почти все, что возможно испытать, – о да, я осушила чашу до дна. Но я намерена умереть пристойно и в нужное время. Собираюсь устроить последнее большое сборище. О дате будет объявлено в газете. Но на угощение не рассчитывайте – захотите поесть, приносите с собой. На смертном одре я не стану утруждать себя подобными глупостями.

Дядюшку Пиппина постигло истинное разочарование. Будучи вдовцом, он жил один и питался кое-как, а потому очень любил обеды и ужины у родственников. А тут нате вам: тетя Бекки собирается устроить прием без угощения… Как-то совсем уж негостеприимно. Разумеется, такое никому не понравится, и тем не менее все придут. Дядюшка Пиппин хорошо разбирался как в Дарках, так и в Пенхаллоу. Всем до последнего не терпится узнать, кому достанется старый кувшин Дарков. Каждый считает, что унаследовать кувшин должен именно он (или она). Кстати, Даркам всегда было не по нраву, что им владеет тетя Бекки. Она всего лишь Пенхаллоу. Кувшин должен принадлежать урожденному Дарку. Но старый Теодор Дарк в завещании четко указал, что оставляет его своей горячо любимой супруге, и с этим пришлось смириться. Она могла распоряжаться кувшином, как пожелает. А за все восемьдесят пять лет ее жизни никто ни разу не сумел предсказать, как тетя Бекки поступит в том или ином случае.

Дядюшка Пиппин забрался в свою так называемую двуколку, запряженную смирной белой кобылой, и поехал по узкой, тихой красной проселочной дороге, что вела из Индиан-Спринг в Бэй-Сильвер. На его маленьком морщинистом лице, поразительно напоминавшем печеное яблоко, играла довольная ухмылка и лукаво блестели ярко-синие, на удивление молодые глаза. Забавно будет наблюдать за плясками клана вокруг кувшина. Истинное удовольствие для того, кто не был в числе основных претендентов. Дядюшка Пиппин понимал, что у него самого нет никаких шансов получить кувшин. Он был в лучшем случае лишь четвертым кузеном, а если допустить то сомнительное происхождение, над которым насмехалась тетя Бекки…

– Сдается мне, старая леди собирается выкинуть что-нибудь эдакое, – сказал дядя Пиппин своей белой кляче.

### Глава 2

Несмотря на отсутствие угощения, на «приеме» тети Бекки собрались все Дарки и все Пенхаллоу, кто по праву рождения, брака или усыновлению мог попасть туда. Даже старуха Кристиана Дарк, мучимая ревматизмом и много лет нигде не бывавшая, заставила зятя отвезти ее на телеге молочника через лес за Соснами.

Складные двери, разделявшие две комнаты тети Бекки, были распахнуты, гостиная заставлена стульями, а она сама с горящими глазами, как у кошки, готовилась принять гостей, сидя на большой старой кровати орехового дерева под обширным балдахином с пожелтевшей тюлью. Тетя Бекки спала на этой кровати с первого дня замужества и намеревалась в ней же и умереть. Несколько женщин клана давно положили глаз на старинную кровать, и каждая надеялась, что та достанется ей; однако сейчас никто даже помыслить не мог о чем-то, кроме кувшина.

Тетя Бекки отказалась наряжаться ради гостей. Сказала Камилле, что ей лень, не больно-то они этого и заслуживают. Посему гостей она принимала по-королевски, в старом, выцветшем красном свитере, плотно облегавшем ее дряблую шею, а седые волосы были закручены в тугой узел на макушке. Но кольцо с бриллиантом она все же надела и заставила возмущенную Амбросину слегка подрумянить ей щеки.

– В вашем возрасте это непристойно, – возражала накануне Амбросина.

– Пристойность – это скучно, – огрызнулась тетя Бекки. – Наши пути с ней давно разошлись. Делай, как тебе говорят, Амбросина Винкворт, и получишь награду. Не хватало еще, чтобы дядюшка Пиппин сказал: «У старушки когда-то был хороший цвет лица». Накладывай румяна как следует, погуще, Амбросина. Пусть не думают, что могут командовать мной, а наверняка так и было бы, застань они меня бледной и осунувшейся. Боже мой, Амбросина, как же я жду этого вечера! Последний раз в этой жизни смогу поразвлечься и не собираюсь лишать себя такого удовольствия, Амбросина. Все эти гарпии заявятся лишь для того, чтобы узнать, какой лакомый кусочек сумеют урвать. Ну они у меня и попляшут!

В последнем все Дарки и Пенхаллоу ничуть не сомневались, и каждый вновь прибывший подходил к кровати орехового дерева с мучительным тайным ожиданием, что тетя Бекки непременно спросит у него что-нибудь особенно неприятное. Дядюшка Пиппин приехал одним из первых, прихватив с собой несколько пачек любимой жевательной резинки, и выбрал стул возле раздвижных дверей – отсюда он мог видеть всех гостей и слышать все, что говорила тетя Бекки. Свою награду он уже получил.

– Ах, значит, это ты сжег свою жену, – обратилась тетя Бекки к Стэнтону Гранди, высокому худощавому чужаку, который давным-давно был женат на Робине Дарк и после ее смерти кремировал тело покойной. Клан ему этого так и не простил, но Стэнтон Гранди не отличался особой чувствительностью и лишь слабо улыбнулся в ответ на слова тети Бекки, которые счел попыткой пошутить.

– Столько суеты из-за какого-то кувшина, которому грош цена, – насмешливо заметил он, усаживаясь рядом с дядюшкой Пиппином.

Дядюшка Пиппин перекинул комок жевательной резинки за другую щеку и тут же придумал веселую ложь в защиту клана.

– Четыре года назад один коллекционер предложил тете Бекки за него сотню долларов, – сказал он, надеясь произвести впечатление.

Ему удалось, но, чтобы скрыть это, Стэнтон Гранди заметил, что он бы не дал за кувшин и десяти долларов.

– Тогда почему ты здесь? – требовательно спросил дядюшка Пиппин.

– Чтобы повеселиться, – холодно ответил мистер Гранди. – Подозреваю, этот кувшин всех поставит на уши.

От возмущения дядюшка Пиппин едва не проглотил жвачку. Какое право имел этот чужак, подозреваемый в том, что является последователем Сведенборга[1], кем бы ни был последний, развлекаться за счет причуд Дарков и эксцентричности Пенхаллоу? Для него самого, Пиппина Пенхаллоу, при рождении названного Александром, это было в порядке вещей. Он – член племени, пусть и сбоку припека. Но дядюшку Пиппина разозлило, что какой-то Гранди бог весть откуда пришел сюда именно за этим. Однако прежде чем он смог сурово осудить ужасного Гранди, его вниманием овладел другой гость.

– Ну что, больше никого не родила на дороге? – спросила тетя Бекки несчастную миссис Пол Дарк, чей сын явился в этот склонный к злословию мир в салоне «Форда» по дороге в больницу.

Дядюшка Пиппин тогда выразил всеобщее мнение по этому поводу, мрачно заявив: «Что-то пошло не так».

По комнате пронесся тихий смешок, и миссис Пол с пылающими щеками подошла к стулу. Но внимание уже переключилось с нее на Мюррея Дарка, красавца средних лет, пожимавшего руку тете Бекки.

– Ну-ну, явился взглянуть на Тору, да? Здесь она, здесь – вон там, позади Пиппина и этого Гранди.

Мюррей Дарк вальяжно подошел к стулу, размышляя над тем, что когда являешься частью такого клана, то обречен на собачью жизнь. Разумеется, он пришел взглянуть на Тору. Об этом знали все, в том числе и она сама. Мюррею было плевать на кувшин Дарков, он очень хотел ее увидеть, а такая возможность выпадала ему нечасто. Он любил Тору с того самого воскресенья, когда в церкви впервые увидел ее – невесту Кристофера Дарка, никчемного пьяницы Криса Дарка, перед чьими коварными чарами не устояла еще ни одна девушка. Все в клане знали о тайной страсти Мюррея, но к скандалу это не привело. Мюррей просто ждал, когда Крис отойдет в мир иной. Тогда он женился бы на Торе. Он был умным, успешным фермером и обладал безграничным терпением. Со временем он получит желаемое… хотя порой с некоторым беспокойством размышлял о том, сколько еще протянет этот дьявол Крис. У этой ветви Дарков чертовски крепкое здоровье. Они могли лет двадцать вести образ жизни, который любого другого свел бы в могилу за пять, и при этом прекрасно себя чувствовать. Крис уже лет десять умирал медленной смертью, и неясно было, сколько ему еще осталось.

– Купи себе какое-нибудь средство для волос, – посоветовала тетя Бекки Уильяму И. Пенхаллоу, который даже в младенчестве выглядел страшно серьезным и которого ни разу за всю жизнь не назвали Биллом. Он ненавидел тетю Бекки с тех пор, как она первой указала ему на намечавшуюся лысину.

– Дорогая, – обращаясь к миссис Перси Дарк, – как жаль, что ты не следила за цветом лица. У тебя была неплохая кожа, когда ты только приехала в Индиан-Спринг… Надо же, и ты здесь? – Эта реплика предназначалась миссис Джим Трент, урожденной Хелен Дарк.

– Ну разумеется, я здесь, – резко ответила миссис Джим. – Я что же, на себя не похожа, раз у вас возникли сомнения?

– Давненько ты о моем существовании не вспоминала, – буркнула тетя Бекки. – Что ж, кувшин тащит в дом больше мусора, чем любая кошка.

– Ой, нужен мне ваш кувшин, – солгала миссис Джим.

Все знали, что она лжет. Только глупец стал бы лгать тете Бекки, которую пока еще ни разу не удалось провести. Впрочем, миссис Джим Трент жила в Трех Холмах, а никто из обитателей Трех Холмов умом не отличался.

– Закончил уже свою историю, Миллер? – спросила тетя Бекки.

Старый Миллер Дарк выглядел глупо. Много лет подряд он говорил, что намерен написать историю клана, но по сей день так и не начал. «В таком деле, – объяснял он, – спешить не следует». Чем больше пройдет времени, тем полнее и интереснее будет история. Женщины, черт бы их побрал, вечно куда-то торопятся. Он с благодарностью уступил место возле кровати тети Бекки Палмеру Дарку, постоянно восхищавшемуся собственной женой.

– Все так же молода, верно? – лучезарно улыбаясь, спросил он тетю Бекки.

– Да… – согласилась она. – Есть смысл молодиться, когда начинаешь стареть… – И добавила в качестве финального аккорда: – Вижу, вдовий горб уже намечается… Давненько мы с тобой не виделись, Палмер. А ты совсем не изменился, разве что стал еще больше… Ну-ну, а вот и миссис Дензил Пенхаллоу. Прекрасно выглядишь. Мне часто рассказывали о пользе фруктовой диеты. Говорят, ты умяла все фрукты, которые присылали Дензилу, когда он болел прошлой зимой.

– Ну и что? Он их есть не мог. Не пропадать же им! – возразила миссис Дензил.

Она не позволит тете Бекки себя оскорблять, даже когда на кону кувшин.

Две вдовы пришли вместе: миссис Тойнби Дарк, носившая траур по последнему, третьему, мужу, и Вирджиния Пауэлл, чей супруг скончался восемь лет назад. Вирджиния была еще молода и весьма красива, но по-прежнему носила черное и, как известно, поклялась никогда больше не выходить замуж. Не то чтобы кто-то ей предлагал, как заметил дядюшка Пиппин.

После прохладного, вежливого приветствия тетя Бекки отпустила миссис Тойнби, бывало, та впадала в истерику, если чувствовала себя обиженной или уязвленной, а тетя Бекки не позволила бы кому бы то ни было украсть ее место в центре внимания на последнем приеме. Но бедняжку Вирджинию она без тычка не оставила.

– Твое сердце уже откопали?

Однажды в сентиментальном порыве Вирджиния заявила: «Мое сердце похоронено на кладбище Роуз-Ривер», – и тетя Бекки не давала ей об этом забыть.

– Джем еще остался? – ехидно спросила тетя Бекки у миссис Тит Дарк, которая как-то сварила черничное варенье из собранных на кладбище ягод.

Все были единодушны во мнении, что даже адвокат Том Пенхаллоу, виновный в присвоении денег клиентов, и то меньше позорит клан. Миссис Тит всегда считала, что родня к ней несправедлива. В тот год ягод было мало, а ей приходилось кормить пятерых мужчин, которые предпочитали джем маслу, а крупная, сочная черника, что росла в дальнем углу кладбища Бэй-Сильвер, пропадала зря. Там было очень мало могил; эта часть кладбища не считалась фешенебельной.

– Как поживает твоя тезка? – спросила тетя Бекки миссис Эмили Фрост.

Шестьдеся пять лет назад Кеннеди Пенхаллоу, получив от кузины Эмили от ворот поворот, в отместку назвал ее именем старую кобылу, страдавшую костным шпатом. Будучи много лет счастливо женат на Джулии Дарк, Кеннеди уже и думать об этом забыл, но Эмили Фрост, урожденная Пенхаллоу, не забыла и не простила.

– Привет, Маргарет. Напишешь об этом стихотворение? «Печальный грустный изнуренный поезд вдаль летит».

Тетя Бекки залилась хриплым смехом, а худое и чувственное лицо Маргарет Пенхаллоу мучительно покраснело, а ее большие и нежные серовато-голубые глаза тотчас наполнились слезами, поэтому она неверными шагами отошла к первому попавшемуся свободному стулу. Когда-то Маргарет пописывала ужасные стишки в газету Саммерсайда, но прекратила после того, как бессовестный печатник удалил знаки препинания, сотворив ту ужасную строчку, что навечно осталась в истории клана, и словно призрак, отказывавшийся упокоиться с миром, преследовала Маргарет. То и дело кто-нибудь цитировал ее с усмешкой или хохотом, отчего она никогда не чувствовала себя в безопасности. Даже здесь, на смертном одре тети Бекки, ей это припомнили. Кто знает, возможно, Маргарет до сих пор писала стихи. Маленькая, инкрустированная ракушками шкатулка в ее сундуке могла кое-что об этом рассказать. Но в местной прессе они больше не появлялись, за что клан был бесконечно благодарен.

– Что с тобой, Пенни? Ты сегодня не такой красавец, каким обычно себя мнишь.

– Пчела в глаз ужалила, – уныло отозвался Пенникук Дарк.

Это был тучный, низкорослый человечек с кудрявой седой бородой и редеющими курчавыми волосами. Как обычно, он выглядел ухоженным, словно домашний кот. Он по-прежнему считал себя веселым молодым повесой, и ничто, кроме кувшина, не смогло бы заставить его появиться на публике при таких обстоятельствах. Конечно же, старая чертовка сочла необходимым привлечь всеобщее внимание к его глазу. Но он – самый старший из ее племянников. Несмотря на оплывший глаз, он намеревался отстаивать свое право на кувшин. Ему всегда казалось, что та ветвь семьи, к которой принадлежал он, несправедливо лишилась его два поколения назад. Взволнованный и раздраженный, он занял первый пустой стул, который попался ему на глаза, и, к своему ужасу, обнаружил, что сидит рядом с миссис Уильям И., в присутствии которой испытывал неподдельный страх с того самого дня, когда она спросила его, что делать, если у ребенка глисты. Как будто он, Пенникук Дарк, закоренелый холостяк, мог что-то знать о детях и глистах!

– Иди сядь в дальнем углу у двери, чтобы я не чувствовала запаха этих чертовых духов. Даже бедное старое ничтожество вроде меня имеет право на свежий воздух, – сказала тетя Бекки несчастной миссис Артемас Дарк, чьи предпочтения в выборе духов всегда раздражали тетю Бекки.

Миссис Артемас действительно несколько перебарщивала с ними, но сейчас большая часть представителей клана сочла, что тетя Бекки употребила чересчур крепкое словцо, особенно для женщины, находящейся на смертном одре. Дарки и Пенхаллоу гордились тем, что идут в ногу со временем, но они еще не так далеко зашли, чтобы поощрять грубость из уст женщин. Это все еще табу. Самое смешное, что тетя Бекки сама всегда порицала сквернословие и предполагалось, что особенно осуждала двоих родственников, злоупотреблявших этим: Тита Дарка, который не умел сдерживаться, и Утопленника Джона Пенхаллоу, который умел, но не хотел.

Появление миссис Альфеус Пенхаллоу с дочерью произвело сенсацию. Миссис Альфеус жила в Сент-Джоне, но, узнав о приеме у тети Бекки, спешно приехала в свой старый дом в Роуз-Ривер. Это была невероятно тучная женщина, наделенная прискорбной склонностью к ярким цветам в одежде и чересчур дорогим тканям. В юности она была необычайно стройна и красива, и тогда тетя Бекки ее не любила. Миссис Альфеус ожидала какого-нибудь язвительного замечания от тети Бекки и готовилась ответить на него улыбкой, поскольку очень хотела получить кувшин, а может, если судьба будет к ней благосклонна, еще и кровать орехового дерева в придачу. Но тетя Бекки, хоть и отметила про себя, что платье Аннабель Пенхаллоу стоит больше, чем вся ее туша, лишь снисходительно сказала:

– Гм! Все такая же холеная, – и перевела взгляд на Нэн Пенхаллоу, которую клан без устали обсуждал со дня ее приезда в Роуз-Ривер.

С придыханием шептали, что она носит брюки и курит папиросы. Все знали, что она выщипывает брови и надевает бриджи, когда ездит верхом или ходит на пешую прогулку, но с этим уже смирились даже в Роуз-Ривер. Тетя Бекки увидела перед собой долговязую девицу с узкими бедрами, стрижкой под пажа и варварски крупными кольцами в ушах. На фоне этого лоснящегося утонченного создания в модном черном шелковом платье все остальные девушки в комнате тут же стали казаться по-викториански старомодными. Но тетя Бекки сразу дала ей оценку.

– Значит, вот она какая, Ханна, – заметила она, инстинктивно найдя самое чувствительное место Нэн, которая предпочла бы, чтобы ее лучше ударили, чем назвали Ханной. – Так-так-так! – В восходящих тонах тети Бекки смешались презрение и жалость. – Насколько я понимаю, ты считаешь себя современной. Что ж, и в мое время были девицы, бегавшие за мальчишками. Только называлось это по-другому. Рот у тебя выглядит так, будто ты пила кровь, дорогуша. Но посмотри, что делает с нами время. Когда тебе стукнет сорок, будешь выглядеть в точности как… – Она жестом указала на «лишний багаж» миссис Альфеус.

Нэн твердо решила, что не позволит этой невзрачной старой карге задеть себя. К тому же она сама желала получить кувшин.

– О нет, милая тетя Бекки, я пошла в родных отца. Они, знаете ли, до преклонного возраста сохраняют стройность.

Тете Бекки не понравилось, что ее назвали «милой».

– Иди наверх и смой с лица всю эту дрянь, – велела она. – Не потерплю у себя крашеных дурочек.

– Вы… но вы же сами пользуетесь румянами! – воскликнула Нэн, не обратив внимания на робкий толчок матери.

– И кто ты такая, чтобы меня осуждать? – парировала тетя Бекки. – Нечего стоять тут и вилять хвостом. Делай, что говорят, или возвращайся домой.

Нэн хотела было выбрать второе, но миссис Альфеус возбужденно зашептала ей в шею:

– Иди, милая, иди… делай все, как она говорит, или… или…

– Или упустишь возможность получить кувшин, – усмехнулась тетя Бекки, чьи уши в восемьдесят пять могли услышать, как растет трава.

Угрюмая и переполненная презрением, Нэн ушла, твердо решив на ком-нибудь отыграться за то, как с ней обошлась эта вредная старая тиранша. Возможно, в тот самый момент, когда в комнату вошла Гэй Пенхаллоу в желтом, будто сотканном из солнечного света, платье, Нэн вознамерилась пленить Ноэля Гибсона. Невыносимо, что именно Гэй стала свидетельницей ее смущения.

– Зеленоглазые девушки приносят беду, – сказал дядюшка Пиппин.

– Полагаю, она людоедка, – согласился Стэнтон Гранди.

Гэй Пенхаллоу, худенькая, похожая на цветок девушка, лишь в семейной Библии известная как Габриэль Александрина, пожала тете Бекки руку, но не наклонилась поцеловать ее, как того ожидала старуха.

– Так-так, в чем дело? – потребовала ответа тетя Бекки. – Целовалась с каким-то юнцом? Не хочешь утратить вкус его поцелуя, а?

Гэй ретировалась в угол и села. А ведь правда… Но откуда об этом узнала тетя Бекки? Ноэль поцеловал ее прошлым вечером – первый поцелуй Гэй за все ее восемнадцать лет – о, как посмеялась бы над этим Нэн! Великолепный мимолетный поцелуй под золотой июньской луной. Гэй казалось, что после этого она не сможет никого поцеловать, уж тем более ужасную старую тетю Бекки. Это было бы святотатством. Какое ей вообще дело до старого кувшина? Какое ей дело до чего-либо в целом прекрасном, огромном мире, кроме их с Ноэлем любви?

Казалось, с появлением Гэй что-то проникло вместе в ней в забитую народом комнату, нечто, напоминавшее мимолетный ветерок в жаркий день, нечто неописуемо сладкое и неуловимое, как аромат лесного цветка, нечто, говорившее о юности, любви и надежде. Все почувствовали себя необъяснимо счастливее, благосклоннее, смелее. Лицо Стэнтона Гранди с выдающейся челюстью казалось менее угрюмым, а дядюшка Пиппин вдруг решил, что Гранди, в конце-то концов, женился на женщине из Дарков, а потому имел право здесь находиться. Миллер Дарк подумал, что на следующей неделе все-таки возьмется за написание истории… Маргарет посетило вдохновение, в голове стали складываться строчки нового стихотворения… Пенни Дарк подумал, что ему всего-то пятьдесят два… Уильям И. забыл, что лысеет… Кертис Дарк, имевший репутацию придирчивого мужа, подумал, что новая шляпка очень идет жене и он непременно скажет ей об этом по пути домой.

Даже тетя Бекки как-то смягчилась, и хотя у нее еще имелись патроны и она не хотела бы упустить возможности выстрелить, позволила оставшимся гостям занять места без оскорблений и намеков, ну разве что спросила старика кузена Скилли Пенхаллоу, как поживает его брат Ангус. Все присутствующие рассмеялись, а кузен Скилли добродушно улыбнулся. Тетя Бекки не могла вывести его из равновесия. Он знал, что весь клан цитирует его забавные оговорки, а та фразочка про его брата Ангуса, который мертв уже тридцать лет, непременно всех веселила. Тем далеким ветреным утром, после того как плотину Ангуса Пенхаллоу снесло мартовским наводнением, взволнованного Скилли навестил священник и был встречен следующими словами: «Сегодня мы все расстроены, мистер Макферсон… будьте любезны нас простить… мой чертов брат Ангус смылся прошлой ночью».

– Что ж, полагаю, все наконец собрались, – сказала тетя Бекки. – По крайней мере, те, кого я ждала, и кое-кто из тех, кого не ждала. Не вижу Питера Пенхаллоу и Лунного Человека, но, думаю, от них никто не ждет здравомыслия.

– Питер здесь, – заявила его сестра, Нэнси Дарк. – Он снаружи, на веранде. Вы же знаете, Питер ненавидит битком набитые комнаты. Он привык к… к…

– Огромным пространствам мира Божьего, – не без иронии пробормотала тетя Бекки.

– Да, именно… это я и имела в виду… это я и хотела сказать. Питер так же, как и все мы, беспокоится о вас, дорогая тетушка.

– Да уж, наверное… Что бы это ни значило. Или дело в кувшине.

– Нет, Питера кувшин нисколько не интересует, – сказала Нэнси Дарк, радуясь, что хотя бы в этом вопросе имеет твердую почву под ногами и не кривит душой.

– Лунный Человек тоже здесь, – вставил Уильям И. – Я его вижу, он сидит на крыльце веранды. Пропадал где-то несколько недель, а сегодня – тут как тут. Удивительно, откуда он всегда все узнает.

– Он вернулся вчера вечером. Я слышал, как он всю прошлую ночь выл на луну у себя в хижине, – прогремел Утопленник Джон. – Его бы под замок посадить. Позорит всю семью, болтаясь по острову с непокрытой головой, в лохмотьях, как будто в целом мире некому о нем позаботиться. И плевать мне, что он недостаточно безумен, чтобы упечь его в лечебницу. Его надо как-то усмирить.

Тетя Бекки перешла в наступление:

– Как и большинство из вас. Оставьте Освальда Дарка в покое. Он вполне счастлив, по крайней мере в лунные ночи, а кто из нас может этим похвастаться? Если мы бываем счастливы час-другой, это самое большее, что боги могут сделать для нас. Освальду повезло. Амбросина, вот ключ от моего кованого сундука. Поднимись на чердак и принеси кувшин Гарриет Дарк.

### Глава 3

Пока Амбросина Винкворт ходит за кувшином, а собравшиеся затихли в предвкушении скорой волнительной развязки, давайте познакомимся с ними поближе, взглянув на них не только глазами тети Бекки, но и своими собственными, особенно приглядимся к тем, чья жизнь определенно изменится благодаря кувшину. Здесь собрались самые разные люди, и у каждого имелись тайны, как семейные, так и личные. О публичной жизни каждого было известно почти все, а о мыслях и чувствах – ничего, и те были скрыты даже от долговязой, худосочной Мерси Пенхаллоу, чью долговязость и худосочность приписывали хроническому любопытству, не дававшему ей отдыха ни днем ни ночью. Большинство присутствующих казались скучными, спокойными людьми, каковыми на самом деле и являлись, но некоторые пережили шокирующие приключения. Одни были очень красивыми; другие – очень веселыми; кто-то был хитер, кто-то отличался злобным нравом, одни были счастливые, другие нет; одни нравились всем, другие – никому; кто-то достиг всего, на что мог надеяться в жизни, а кто-то все еще искал приключений и лелеял тайные, не исполнившиеся еще мечты.

Взять, к примеру, Маргарет Пенхаллоу – мечтательную поэтессу Маргарет Пенхаллоу, которая была семейной портнихой и жила со своим братом Дензилом Пенхаллоу в Бэй-Сильвер. Вечно заваленная работой, униженная и всеми помыкаемая. Всю жизнь она шила красивую одежду другим и никогда себе. Однако она, как художник, гордилась своей работой, и что-то в ее оголодавшей душе внезапно расцветало, стоило ей увидеть миловидную девушку, воздушной походкой входившую в церковь в пошитом ею платье. Она приложила руку к созданию этой красоты. Стройное, прелестное видение отчасти было обязано своей прелестью ей, «старушке Маргарет Пенхаллоу».

Маргарет любила красоту, коей в ее жизни было так мало. Сама она красотой не отличалась, не считая разве что огромных, удивительно лучистых глаз и изящных рук, красивых, как на старинном портрете. Однако она обладала определенной привлекательностью, никак не связанной с юностью и потому не покинувшей ее с течением времени. Глядя на нее, Стэнтон Гранди думал, что из всех собравшихся в комнате дам ее возраста Маргарет более всех походила на леди, и, если бы он пребывал в поисках второй жены – но он, слава богу, не пребывал, – то непременно выбрал бы ее.

Знай Маргарет, какие мысли гуляют в его голове, она бы не на шутку разволновалась. По правде говоря, она предпочла бы умереть самой страшной из возможных смертей, но только не признаться в том, что она страстно мечтала выйти замуж. Если ты замужем, ты личность. Если нет, ты никто. По крайней мере, в клане Дарков – Пенхаллоу.

Ей хотелось иметь собственное уютное гнездышко; хотелось усыновить ребенка. Она прекрасно представляла себе, какого именно ребенка ей хочется: малыша с золотистыми волосами и большими голубыми глазами, с ямочками, и складочками, и очаровательными пухлыми коленками. И его сладкие, сонные поцелуи. Маргарет таяла при мысли о нем. Маргарет никогда не любила свору юных демонят, которых Дензил величал своей семьей. Дерзкая, невоспитанная молодежь насмехалась над ней. Всю свою любовь она дарила воображаемому ребенку и воображаемому дому, хотя последний, в отличие от младенца, все-таки существовал на самом деле. И все же обзавестись им она никогда не надеялась, а вот если бы вышла замуж, то могла бы взять на воспитание ребенка.

А еще Маргарет очень хотела получить кувшин Дарков. Она хотела этого в память о той далекой, незнакомой Гарриет Дарк, к которой всегда испытывала странные чувства – смесь жалости и зависти. Гарриет Дарк познала любовь; кувшин был тому видимым, непреложным доказательством, пережившим ту любовь на сотню лет. Ну и что с того, что ее возлюбленный утонул! У нее хотя бы был возлюбленный.

Кроме того, кувшин придал бы Маргарет определенной значимости. Она никогда ни для кого не имела значения, будучи лишь «старушкой Маргарет Пенхаллоу», за плечами которой тянулись пятьдесят унылых, полных унижений лет, а впереди ждала не менее унылая, полная унижений старость. Почему бы ей не получить кувшин? Она – настоящая племянница. Конечно, Пенхаллоу, но ведь ее мать была из Дарков. Тетя Бекки ее, разумеется, не любила, но кого вообще любит тетя Бекки? Маргарет чувствовала, что должна получить кувшин, что он по праву принадлежит ей. На мгновение она возненавидела всех остальных претендентов. Она знала, что, будь у нее кувшин, она могла бы заставить миссис Дензил отдать ей комнату в личное пользование в обмен на право выставить кувшин на каминной полке в гостиной. Собственная комната! Божественно. Ей нечего надеяться на маленький домик мечты или голубоглазого златокудрого младенца, но ведь она могла бы иметь собственную комнату, куда не войдут Глэдис Пенхаллоу и ее визгливые подружки – девицы, полагавшие, что нет смысла в ухажере, если не можешь всему миру растрезвонить, кто он, чем занимается и что говорит, девицы, заставлявшие ее чувствовать себя старой, глупой и неряшливой. Маргарет со вздохом посмотрела на большой букет лиловых и желтых ирисов. Миссис Уильям И. принесла их тете Бекки, хотя старушка никогда не любила цветов. И пускай их нежная, экзотическая красота не тронула душу тети Бекки, Маргарет любовалась ими. Глядя на цветы, она чувствовала себя счастливой. В саду ее воображаемого дома повсюду цвели лиловые ирисы.

### Глава 4

Гэй Пенхаллоу сидела рядом с Маргарет и совсем не думала о кувшине. Он ей был не нужен, хотя мама, похоже, совсем на нем помешалась. В ее крови бушевала весна, и Гэй растворялась в сладких воспоминаниях о поцелуе Ноэля и не менее сладком ожидании минуты, когда сможет прочитать его письмо, которое по пути забрала с почты. Слыша, как оно похрустывает под платьем, девушка ощущала то же радостное возбуждение, какое охватило ее, когда старая миссис Конрой подала ей конверт с его чудесным письмом, кощунственно зажатым между почтовым каталогом и рекламой шляпок. Она и не мечтала получить от него весточку, ведь они виделись с Ноэлем – и целовались – только прошлым вечером. Спрятанное под платьем, письмо ласкало ее атласную белую кожу, и Гэй думала лишь о том, когда же наконец закончится этот дурацкий стариковский прием. Тогда она где-нибудь уединится и прочтет письмо Ноэля. Сколько сейчас времени? Гэй посмотрела на старинные напольные часы тети Бекки, торжественно отсчитывавшие дни и часы четырех забытых поколений и все так же неутомимо отсчитывающие время пятого. Три часа! В половине четвертого она должна подумать о Ноэле. Они договорились думать друг о друге каждый день ровно в половине четвертого. Какой милый, очаровательный, глупый уговор – разве она не думает о Ноэле постоянно? А теперь она могла думать и о его поцелуе, который, казалось, любой мог разглядеть на ее губах. Она думала о нем всю ночь и впервые в жизни не спала от радости. О, как она счастлива! Так счастлива, что ей стали милы все собравшиеся родственники, даже те, кто никогда ей не нравился. Напыщенный старик Уильям И., слишком много о себе воображавший… Худосочная любопытная сплетница Мерси Пенхаллоу… Трагичная Вирджиния Пенхаллоу, принимавшая томные позы… Утопленник Джон, доведший двух жен до смерти постоянными скандалами… Стэнтон Гранди, кремировавший бедную кузину Робину и глядевший на всех так, словно они его втайне забавляли… Кому же понравится человек, втайне над всеми посмеивающийся? Щеголеватый Пенни Дарк, считавший себя остроумным, потому что называл яйца куриными ягодами… Дядюшка Пиппин, вечно жующий что-то старческими челюстями… И прежде всего сама тетя Бекки, бедняжка… Скоро тетя Бекки умрет, и никому ее не жаль. На глаза Гэй навернулись слезы, оттого что и ей не было жаль тетю Бекки. А ведь когда-то ее любили, за ней ухаживали, ее целовали, каким бы глупым и невероятным это теперь ни казалось. Гэй с любопытством смотрела на одинокую старую каргу, бывшую когда-то молодой красивой матерью маленьких детей. Могло ли это старое, морщинистое лицо быть подобным цветку? Неужели и она, Гэй, когда-нибудь станет выглядеть так же? Нет, конечно нет. Та, кого любит Ноэль, не может постареть и утратить красоту.

Она видела свое отражение в овальном зеркале, висевшем на стене над головой Стэнтона Гранди, и оно ей нравилось. Кожа оттенка чайной розы, золотисто-каштановые волосы и глаза в тон, похожие на коричневые лепестки бархатцев с золотистыми прожилками. Длинные черные ресницы и брови, будто нарисованные сажей, ярко проступали темными линиями на ее лице. То тут, то там на коже встречалось очаровательное пятнышко, словно капелька золота, – остатки веснушек, терзавших ее в детстве. Она хорошо понимала, что считается первой красавицей клана; дядюшка Пиппин галантно называл ее «самой прелестной девушкой, когда-либо ступавшей по проходам церкви в Роуз-Ривер». И она всегда выглядела немного застенчивой и напуганной, отчего мужчинам хотелось заверить ее, что пугаться нечего, и поклонников у нее было предостаточно. Но никто из них не имел такого значения, как Ноэль. Сегодня все мысли Гэй так или иначе обращались к Ноэлю. Пятнадцать минут четвертого. Всего через четверть часа она сможет быть уверена, что Ноэль думает о ней.

Безоблачное счастье Гэй омрачали лишь две вещи. Во-первых, она знала, что никто из Пенхаллоу не одобряет Ноэля Гибсона. Дарки относились к нему с бо́льшим пониманием: в конце концов, мать Ноэля была родственницей Дарков, хоть и дальней. В общественной иерархии Гибсоны стояли на одну-две ступени ниже Пенхаллоу. Гэй прекрасно знала, что клан мечтает выдать ее за доктора Роджера Пенхаллоу. Тот сидел в другом конце комнаты, и она с нежностью взглянула на него. Милый старый Роджер, с копной рыжих волос, каштановыми бровями, нависшими над мягкими, лучистыми глазами, и забавной ухмылкой в уголке широкого, чуть кривоватого рта. Ему было не меньше тридцати. Ей ужасно нравился Роджер. Было в нем что-то приятное. Она никогда не забудет, что он сделал для нее на первом балу. Она была так робка, так скованна, так невзрачна – по крайней мере, так ей казалось. Никто не приглашал ее танцевать, пока не появился Роджер и торжественно не вывел ее на середину зала, осыпав столь милыми комплиментами, что она расцвела красотой и уверенностью, и все юноши словно проснулись, а красавчик Ноэль Гибсон из города удостоил ее вниманием. О, она испытывала к Роджеру самые теплые чувства и чрезвычайно гордилась им. Во время войны четвертый кузен был асом; Гэй смутно помнила, что он подбил пятьдесят самолетов. Но выйти за него замуж? Да это просто смешно! К тому же с чего все взяли, что он хочет на ней жениться? Он никогда об этом не говорил. Это всего лишь одна из странных идей, которые то и дело распространялись среди родни, а потом, как это ни ужасно, сбывались. Гэй надеялась, что это не тот случай. Ей бы очень не хотелось ранить Роджера. Она была так счастлива, что и помыслить не могла о том, чтобы кому-то причинить боль.

Вторым темным пятном, омрачавшим счастье Гэй, была Нэн Пенхаллоу. Нэн никогда ей не нравилась, хотя с самого детства, когда Нэн с родителями приезжала на остров на лето, они были, можно сказать, подружками. Гэй никогда не забудет их с Нэн первую встречу. Обеим было по десять лет, и Нэн, уже тогда считавшаяся красавицей, подтащила Гэй к зеркалу и начала безжалостно перечислять различия между ними. До этого Гэй не задумывалась о своей внешности, но теперь ясно увидела, какая она уродина. Тощая, бледная, обожженная солнцем, с кучей веснушек, с выгоревшими от солнца Роуз-Ривер волосами и странными черными, не утратившими яркости бровями, которые как будто только что упали ей на лицо… Как же Нэн смеялась над этими бровями! Гэй была несчастна много лет, поскольку верила в свою непривлекательность. На то, чтобы убедить ее, что она выросла красавицей, ушло немало комплиментов. С годами ее отношение к Нэн не изменилось. Утонченное, загадочное лицо, пепельно-золотистые волосы, странные глаза, словно расплавленные изумруды, тонкие алые губы Нэн обладали какими-то таинственными, экзотическими чарами, неизвестными в Роуз-Ривер, пусть теперь она была и вполовину не так хороша, как Гэй. Как снисходительно она разговаривала с Гэй… «Ты причудливое дитя…» «Ты словно из Викторианской эпохи…» Гэй не хотела быть причудливой викторианкой. Ей хотелось выглядеть современной, элегантной и утонченной, как Нэн. Хотя не совсем как Нэн. Курить она не хотела. При мысли о папиросах ей всегда представлялись жутковатая старая миссис Фидель Блэкьер из гавани и усатая старуха Дженет-с-Высокогорья из Трех Холмов, которые постоянно курили большие черные трубки, как мужчины. К тому же… Ноэлю не нравились курящие девушки. Он их совершенно не одобрял. И все-таки в глубине души Гэй радовалась, что этим летом визит обеих Альфеус Пенхаллоу в Роуз-Ривер надолго не затянется. Миссис Альфеус собиралась отправиться в более фешенебельное место.

### Глава 5

Хью Дарк и Джослин Дарк (урожденная Пенхаллоу) сидели в разных концах комнаты, не глядя друг на друга, но не видели ничего, кроме друг друга, и ни о чем другом не думали. А все остальные, глядя на Джослин, гадали, как делали это уже десять лет: что за страшную тайну хранят ее молчаливые уста?

История Хью и Джослин была трагедией и загадкой клана, которую никто не сумел разгадать, хотя многие пытались. Десять лет назад Хью Дарк и Джослин Пенхаллоу поженились после весьма респектабельного и несколько затянувшегося периода ухаживания. Завоевать Джослин оказалось не так просто. Этот брак угодил бы всем, кроме Полин Дарк, сходившей с ума по Хью, и миссис Конрад Дарк, его матери, никогда не любившей ту ветвь семьи Пенхаллоу, к которой принадлежала Джослин.

Это была веселая и старомодная свадьба в лучших традициях Пенхаллоу. Собрались родственники до четвертого колена, и все сходились во мнении, что никогда не видели более прелестной невесты и более счастливого и очарованного ею жениха. По окончании ужина и празднеств Хью увез невесту в Лесную Паутину, ферму, которую приобрел в Трех Холмах, чтобы осуществить свою романтическую прихоть – он хотел, чтобы жена в блистающем наряде переступила порог нового дома. Что произошло за те три часа между тем, как Джослин, все еще в фате и атласе, вышла из вдовьего жилища ее матери в Бэй-Сильвер в мягкую прохладу и мерцание сентябрьской ночи, и тем, как вернулась обратно, пешком, все еще в свадебном, но уже потрепанном платье, никто не знал, несмотря на все расспросы и догадки. Своим растерянным родственникам Джослин сообщила лишь то, что никогда не сможет жить с Хью Дарком. Что касается Хью, он вообще ничего не сказал, и мало кто осмелился его расспрашивать.

Все попытки докопаться до правды натыкались на глухую стену молчания, а посему досужие сплетни и кривотолки росли как снежный ком. Придумывались самые разные объяснения, большинство – на редкость глупые. Говорили, якобы Хью привел молодую жену домой и тут же заявил, что отныне он ее господин и она должна придерживаться определенных правил. Мол, никакая женщина не будет помыкать им. Дошло до того, что Хью якобы заставил или попытался заставить Джослин проползти по комнате на четвереньках, просто чтобы показать ей, кто в доме хозяин. Ни одна женщина, тем более дочь Клиффорда Пенхаллоу, не стала бы мириться с подобным. Джослин бросила ему в лицо обручальное кольцо и сбежала.

Еще говорили, что Джослин ушла от Хью из-за кошки, которую терпеть не могла и которую молодой супруг отказался выгнать из дома. «А теперь, – скорбно заметил дядюшка Пиппин, – кошка давно мертва». Некоторые утверждали, что причиной ссоры стала не очень грамотная речь Хью. А может, Джослин обнаружила, что он неверующий? «Между прочим, его дед почитывал книжки этого ужасного Ингерсолла[2]. И они стояли на полке в спальне у Хью». Кто-то говорил, что молодая жена осмелилась перечить мужу. «Знаете, а ведь его отец тоже был таким. Не терпел ни малейших возражений. Вот скажет он: “Завтра пойдет дождь”, и если только вы ему возразите, что, мол, будет ясно, он впадал в бешенство».

Или Хью упрекнул Джослин в непомерной гордыне. Не станет он больше этого терпеть. Три года плясал под ее дудку, но теперь, черт подери, пора менять мелодию. Конечно, Джослин гордячка. Клан это признавал. Разве могла какая-либо женщина носить такую корону золотисто-рыжих волос и не гордиться этим? Но разве это давало жениху право указать новобрачной на дверь и предложить убираться со своим чертовым высокомерием туда, где ей самое место?

Дарки не соглашались с этими безумными небылицами и выдвигали свои версии. Разве Хью виноват, что Джослин призналась в клептомании? Это у нее в крови. Четвертый кузен ее матери был просто ужасным человеком. Хью нужно было думать о благополучии будущих поколений. Что еще ему оставалось?

Высказывались и более мрачные предположения.

Небылицы передавались из уст в уста и вызывали смех, однако немногие на самом деле верили, что в них есть доля правды. Большинство были уверены, что алые, как розы, губы Джослин молчали о гораздо более страшных тайнах, нежели глупая ссора из-за кошки или грамматики. Наверняка она что-то узнала. Но что именно?

Нашла любовное письмо, написанное ему другой женщиной, и сошла с ума от ревности? Все-таки прабабка Джослин была испанкой из Вест-Индии. Испанская кровь, сами знаете… Все чудачества той ветви Пенхаллоу, к которой принадлежала Джослин, относили на счет испанской прабабки, на которой женился капитан Алек Пенхаллоу. Она умерла, оставив после себя, слава богу, всего одного-единственного сына. Но у того было восемь детей. И все – сущее наказание. Слишком уж страстно они относились к жизни. И что бы ни делали, результат в десять раз превосходил ожидания.

Нет, тут было что-то пострашнее письма. Джослин выяснила, что у Хью есть другая жена. Годы, проведенные им на западе… Хью никогда о них не говорил. Но наконец не выдержал и признался.

Ничего подобного! Хотя тот ребенок в гавани… Его отцом точно был кто-то из Дарков. Возможно, Хью…

Разумеется, разразился страшный, сенсационный скандал. Клан едва это пережил. Все давно говорили, что в Бэй-Сильвер ничего не происходит. Вот, скажем, в Роуз-Ривер случился пожар. В Трех Холмах сбежали вместе влюбленные. Даже в Индиан-Спринг много лет назад произошло самое настоящее убийство. И только в Бэй-Сильвер – ничего. А теперь случилось такое…

Чтобы Джослин повела себя подобным образом! Ладно, если бы такое сотворила ее пустоголовая сестрица Милли! От нее всегда ждали безумств, а потому были готовы простить ее. Но чтобы Джослин решилась на безумство, никому и в голову не приходило, и именно этого ей не могли простить. Впрочем, Джослин, видимо, мало волновало, простили ее или нет. Ее не трогали ничьи мольбы.

– Ее отец был таким, знаете ли… – всхлипывала миссис Клиффорд Пенхаллоу. – Славился тем, что никогда не менял принятого решения.

– Джослин явно передумала после того, как побывала той ночью в Лесной Паутине, – отвечали ей. – Что произошло, Мэвис? Уж вы-то, ее мать, должны знать.

– Откуда мне знать, если она ничего не рассказывает? – завывала миссис Клиффорд. – Никто из вас и понятия не имеет, какая Джослин упрямица. Только и твердит, что никогда не вернется к Хью, и все, больше ни слова. Даже обручальное кольцо отказывается носить. – Миссис Клиффорд считала это самым ужасным. – Никогда не встречала никого столь упрямого.

– А как же нам называть ее? – стонал клан. – Ведь она – миссис Дарк. Этого уже не изменишь.

Действительно, ничто не могло изменить этого на острове Принца Эдуарда, где за шестьдесят лет случился всего один развод. Никто даже мысли не допускал, что Хью и Джослин могут развестись. Все до единого Дарки и Пенхаллоу от такого позора испустили бы дух.

За десять лет все как-то само собой улеглось, хотя некоторые продолжали гадать, не появится ли та мифическая жена с запада. Постепенно все смирились и стали воспринимать положение дел как нечто постоянное и неизменное. Порой многие даже забывали об этом и вспоминали лишь тогда, когда им доводилось увидеть Хью и Джослин в одной комнате, что бывало крайне редко. Вот тогда все оживлялись и снова начинали выдвигать очередные бесплодные предположения.

Хью был очень хорош собой – в свои тридцать пять он стал гораздо красивее, чем в двадцать пять, когда был тощим и долговязым. При взгляде на него возникало чувство мощной и спокойной силы, появлялось ощущение, что этот мужчина способен на все. Он продолжал жить в Лесной Паутине со старой теткой, служившей ему экономкой, а в фермерских кругах его считали весьма перспективным человеком. Ходили слухи, что партия консерваторов намерена выставить его кандидатуру на следующих выборах в местный парламент. Однако его глаза, полные дикой горечи, выдавали человека, потерпевшего крах, и с той загадочной свадебной ночи никто ни разу не слышал, чтобы он смеялся.

Помедлив на пороге, он бросил один-единственный внимательный, жадный взгляд на Джослин. Он давно не видел ее. За прошедшие трагические годы ее красота не померкла. Густая грива волос, уложенных вокруг головы в знак пламенного протеста против модных нынче коротких стрижек, была все так же прекрасна. Ее лучшие годы остались в прошлом – щеки побледнели, но шея, которую он когда-то целовал так страстно, так нежно, оставалась все такой же прекрасной и белой, как слоновая кость, а огромные глаза, дерзкие и живые и в зависимости от настроения то голубые, то зеленые, то серые, блестели и влекли к себе так же, как в ту ночь десять лет назад, когда она смотрела на него в холле Лесной Паутины. Хью стиснул кулаки и поджал губы. За ним наблюдал Стэнтон Гранди, этот хитрый лис. На него всегда кто-то смотрел. Жених, брошенный в ночь свадьбы. От которого невеста якобы в ужасе или из чувства протеста бежала более трех миль по темной, пустынной дороге. Что ж, пускай глядят, пускай гадают. Только они с Джослин знали правду – абсурдную трагическую правду, разлучившую их.

# Примечания

1

Эммануил Сведенборг (1688–1772) – шведский ученый, христианский мистик, изобретатель. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Роберт Грин Ингерсолл (1833–1899) – известный американский юрист и оратор, прозванный «Великим агностиком» за открытое выступление против религии и веры в Бога, агностицизм которого основывался на разуме, а не на догмах, ставя действия и логику выше слепой веры.