Антон Можаев
Код проекта – "Махатма"

ПРЕДИСЛОВИЕ

Определений счастья много, от самых возвышенных до самых циничных, но все они отражают вѝдение конкретными людьми конкретной ситуации. Есть мнение, что настоящий человек никогда не должен останавливаться на достигнутом, что он всегда должен хотеть большего. В наше время это большее стало измеряться в материальном эквиваленте – одежда, обувь, бытовая техника, автомобиль более высокого класса, чем имеющиеся. Загородный дом вместо квартиры. Личные яхта и самолёт. Всё более высокие должности с соответствующим окладом. И прочее, дополняющее картину.

Но может ли такое счастье быть всеобщим? Очевидно, что нет, иначе несчастливы будут действующие владельцы всего перечисленного выше. А существует ли оно, всеобщее счастье? Нам упорно доказывают, что нет, потому что все люди разные, и каждый человек в любой момент может захотеть большего. Значит, каждый вправе добиваться своего счастья так, как он его понимает. Естественно, без нарушения общественных законов и действующих нормативных правовых актов.

А если счастье приходит извне? И становится элементом жизни всего общества? Кто тогда сможет определить, навязанное оно или нет? Кто будет получать выгоду от этого счастья – общество или те, кто внёс счастье в общество? И получит ли кто-то выгоду от этого в принципе?

Эта книга – приквел к двум предыдущим, «Марево» (первой) и «Праздник Послушания» (второй). Здесь читатели смогут узнать, как вышло, что в двух мирах полностью изменилось общественное устройство, и что было этому причиной.

Категория произведения 18+, в нём могут описываться сцены с использованием продуктов питания, несовместимых с догматами некоторых религиозных учений или взглядов отдельных читателей, а также алкогольных напитков различной крепости. Действие произведения происходит в мирах, параллельных нашему текущему миру. Поэтому все фамилии, имена и отчества, описания внешности действующих лиц, а также любые возможные названия (в т.ч. юридических лиц), прозвища, географические знаки и всё прочее, позволяющее как-то привязать к местам и времени описываемые события – вымышлены, любые совпадения случайны.

В произведении поставлен ряд вопросов и рассмотрены некоторые проблемы так, как их видит автор. Относительно решения указанных вопросов и проблем автор высказывает собственное мнение, которое может не совпадать с мнением читателей.

Среди прочего, в произведении могут присутствовать сцены эротического и мистического характера, указания на некорректное обращение с людьми и животными, а также жаргонные и бранные слова. Для тех, чьи убеждения может оскорбить всё, указанное выше, а также для лиц, обладающих повышенной нервной чувствительностью, чтение осуществляется на собственный риск.

ПРОЛОГ. СЧАСТЬЕ, КОТОРОГО ВЫ ДОСТОЙНЫ

Параллельный мир – 1 (Мир Победившего Счастья)

3000-е годы по местному летосчислению

– Внимание! – ожила внутренняя трансляция предприятия. – Внимание всем! Всем работникам, за исключением дежурных, закрыть окна, отключить энергопитание рабочих устройств, покинуть рабочие места! В связи с трансляцией выступления Лидера Цивилизации объявляется сокращённый рабочий день! Повторяю…

Рабочие места, общественный транспорт, улицы и магазины пустели на глазах. Ещё бы! Обращение Лидера к народу происходило не каждый день и даже не каждый год! И уж если Лидер выступал публично, то ему всегда было что сказать!

Улицы опустели. Следующий день официально был объявлен выходным, а это значило, что обращение и всё, что за ним последует, будет долгим. Лидер и его помощники всегда тщательно следили за гигиеной общественного труда и понимали, что не выспавшиеся работники – плохие работники. По этому поводу, кстати, любая общепланетная трансляция прекращалась ровно на время, необходимое для здорового сна.

В динамиках заиграла бравурная музыка, и на экранах передающих устройств появилась заставка общепланетных новостей. По экрану побежали строки: «Смотрите и слушайте! Сегодня наш Лидер даст интервью в прямом эфире! Мы покажем больше, чем знают остальные! Это определит нашу жизнь!».

Радостно улыбающийся ведущий, протараторив стандартное приветствие слушателям, перевёл дух и повернулся вправо. Камера проследила его взгляд и показала «кресло собеседника», в котором сидел сам Лидер Цивилизации – Сверкающий Маяк, Правящий, Пока На Это Будет Воля Народа! Официальная одежда не могла скрыть его крепкое, плотно сбитое, но уже начинающее рыхлеть тело. В глаза бросалось сочетание короткой стрижки армейского образца и властного взгляда.

Человек с таким взглядом любит отдавать приказы, а ещё любит, чтобы они, как говорится, «выполнялись быстро и весело». И никаких любимчиков! Каждый должен знать своё место и помнить – рядом со Сверкающим Маяком все они пыль под его ногами!

В неизречённой своей скромности Лидер позволял именовать себя запросто – Сверкающий Маяк. На самом деле его звали по-другому, но каждый Лидер цивилизации, становясь Лидером, вынужден был брать себе имя Сверкающий Маяк. Традиция…

– Все мы знаем, что в этот день, ровно 60 лет назад началась реализация проекта, который перевернёт нашу жизнь! Этот всепланетный проект реализуется до сих пор, и все наши усилия направлены на то, чтобы он был завершён в сроки, позволяющие воспользоваться его плодами! – начал разговор ведущий, берущий интервью.

– Скажите, Сверкающий Маяк, насколько наша цивилизация продвинулась в осуществлении этого проекта?

Сверкающий Маяк прокашлялся и внимательно посмотрел куда-то вдаль.

– Для начала хотелось бы отметить успехи, которых достигла наша цивилизация. В ходе проекта были разработаны, внедрены в производство и дают положительный результат самые различные технологии, главная из которых – возможность перемещаться в параллельные миры и находиться там длительное время! А значит, проект успешно реализуется! И со временем вся наша цивилизация, несомненно, почувствует успехи, которые были достигнуты нашими общими усилиями!

– Спасибо, Сверкающий Маяк! Напомните нашим слушателям: как же возникла сама идея проекта? – ведущий сделал умное лицо.

Сверкающий Маяк некоторое время задумчиво смотрел вглубь студии, как будто рассчитывая увидеть ответ там, или же что-то вспоминая. Вспомнив, он повернул голову к ведущему.

– Разработав технологии, позволяющие не только достоверно установить наличие параллельных миров, но и наблюдать за происходящим в них, мы, естественно, начали эти технологии применять. И в процессе применения выяснилось следующее. Во-первых, для нашей цивилизации оказались доступны два параллельных мира, по всем свойствам в основном идентичных нашему, а также почти идентичных между собой. Во-вторых, в обоих этих мирах мы с прискорбием отметили общественное устройство, вызывающее отсутствие счастья у населяющих их людей, – лица Сверкающего Маяка и ведущего сделались одинаково печальны. Сверкающий Маяк со вздохом продолжил:

– В одном из миров не так давно – с момента нашего открытия, естественно – закончилось большая война, которую местные жители называли «мировой». Она вызвала революцию в одной из стран-участниц, полную смену власти и общественных отношений. Там шло построение государства на принципиально новых – для того мира – основах. И хотя новые лидеры этой страны обещали счастье для всех, но наши учёные, проанализировав состояние дел в том мире, этого не увидели, – Сверкающий Маяк печально вздохнул. Ведущий внимательно смотрел на него, не издавая ни звука.

– В другом мире ситуация складывалась так, что он оказался очень близок к всеобщей войне с применением оружия массового уничтожения – ядерного, химического, бактериологического… О счастье людей, его населяющих, также не имело смысла говорить – за полным его отсутствием. И мы – я и мои помощники – решили, и наша цивилизация согласилась с нами, что необходимо помочь людям в обоих мирах стать счастливыми. Естественно, они должны были достичь всего самостоятельно. Навязанное счастье очень быстро становится несчастьем для всех, кроме тех, кто это счастье навязывает. Используя разработанные ранее технологии, наша цивилизация дала этим мирам шанс, которым люди из этих миров – не сразу, по правде говоря, – мягко улыбнулся Лидер, – но всё-таки воспользовались. Теперь можно с уверенностью сказать: те из жителей этих миров, кто хотел быть счастливыми, стали именно такими!

– И ещё один вопрос, Сверкающий Маяк: а откуда у проекта такое название, или, вернее сказать, такой код – «Махатма»? Это слово не из нашего языка!

– Верно. Это слово из языка – даже из нескольких – тех миров, где реализуется этот проект. Так местные жители, верящие в определённые аспекты сверхъестественного, называют духовных учителей, которые помогают достичь познания Истины. Если, конечно, находятся люди, истово желающие Истину познать, и если у таких учителей есть желание помочь им в этом.

– Ну, мы-то с вами, уважаемые зрители, точно знаем – Истиной являются мысли и слова нашего лидера! – ведущий заговорщически подмигнул аудитории. И продолжил:

– Но для отсталых народов, которым мы несём свет счастья, истиной может быть всё, что угодно! И наша жизнь, день ото дня становящаяся всё лучше и лучше благодаря мудрому правлению нашего лидера, это только подтверждает! – и зааплодировал.

Зрители подхватили, и в студии зазвучали бурные аплодисменты. Лидер с непроницаемым выражением лица наблюдал за этим некоторое время, а потом мягко повёл рукой, и все звуки смолкли. Ведущий вновь повернулся к Лидеру:

– Спасибо вам за всё! А особенно – за время, уделённое нашим зрителям, которое вы, несомненно, могли бы употребить с гораздо большей пользой для нужд наших граждан!

– И я благодарю вас, – не остался в долгу Сверкающий Маяк, – что вы подготовили эту передачу, и пригласили меня, чтобы я мог рассказать ныне живущим об основах, связанных с нашим поистине эпохальным проектом!

На этих словах он встал, поклонился зрителям и прошёл к выходу. С того момента, когда лидер встал и всё то время, пока он шёл по студии, каждое его движение сопровождалось аплодисментами – но уже не просто бурными, а продолжительными, готовыми перейти в овацию. Когда Сверкающий Маяк вышел из студии, аплодисменты затихли. Камеры переключились на ведущего.

– А теперь, – ведущий развернулся к зрителям, – теперь давайте посмотрим, как всё начиналось. Напоминаю, что все материалы, представленные сегодня, являются документальными и были сняты в параллельных мирах, вовлечённых в наш глобальный эксперимент. Первый фильм рассказывает о событиях в мире после мировой войны.

Эти фильмы показывают, как наша цивилизация направляла усилия участников эксперимента – людей из параллельных миров, которые сами не догадывались об этом. Те, кто желает ощутить мысли и чувства всех героев происходящего на экране, могут усилием воли активировать соответствующую функцию своих принимающих устройств. Для тех, кто находится сейчас в нашей студии, это излишне, поскольку вся наша передающая аппаратура оснащена соответствующим образом…

Сцена начала разворачиваться, кресло с сидящим ведущим поплыло вбок, а на его месте появился большой экран, на который и переключились камеры. В зале стемнело, и на экране постепенно стал проявляться город. Улицы, дома, транспорт, спешащие куда-то люди… Камера отступала, и в какой-то момент фоном для города стала серо-белая дымка. Камера отступала, дымка уплотнялась, и становилось понятно: за ней что-то есть. Рывок камеры – и большой шумный город приобрёл поистине кукольные размеры на фоне гигантской горной стены. Верхняя её часть была затянута облаками, в их разрывах виднелись снежные шапки. Зазвучала тревожная мелодия, затем она стала задумчивой, и, наконец, в ней начали прослушиваться нотки торжества, которые и стали основными.

Общий вид гор подавлял своей чуждостью по отношению к людям. Это была демонстрация Силы в чистом виде, Силы, не имеющей никакого отношения к окружающему её миру. Когда город казался уже микроскопическим, а горы стали полностью видны, облака начали превращаться в тучи, в них замелькали молнии. Началась гроза. Молнии били в горы, выжигая на их склонах буквы местного языка:

ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ – ПРИКОМАНДИРОВАННЫЙ – ПРОСВЕТЛЁННЫЙ – ???

Параллельный мир – 2 (Мир Марева)

1920-е – 1930-е годы по местному летоисчислению

Рудольф Максимович Синегирский, 30 лет, вышел на лестницу и аккуратно закрыл за собой дверь. Дождавшись щелчка замка (время было позднее, да и преступность, несмотря на уверения властей, ещё не была изжита до конца), он стал спускаться по истёртым ступеням.

«Пора уже заканчивать с этими посещениями», – думал он, выходя на слабо освещённую улицу. «Явно же этот «медиум» – всего-навсего шарлатан! Он проявляет значительно больше интереса к жене Метёлкина, чем к сеансам, а сам Метёлкин даже не делает вида, что ему это неприятно! Напротив, когда его жена или её сестра уединяются с медиумом в спальне, он всегда заговорщически подмигивает нам и начинает рассказывать про «пробуждение кундалини», причём с такими интонациями… Хочется просто в баню сходить!

А остальные? Вроде бы грамотные люди, до революции получили какое-то образование, неужели они ничего не видят? Неужели они не понимают, что этот, с позволенья сказать, «медиум», сам подталкивает блюдечко? Я видел, как он осторожно коленкой касается нижней кромки стола, и блюдечко сдвигается! Явно оно чем-то намазано! И именно для этого он каждый раз его берёт и ощупывает дно и края – якобы чтобы не было никаких заусениц! Иначе, видите ли, оно поцарапает его драгоценную доску! А как же! Там, понимаете ли, ценные породы дерева!» – Синегирский фыркнул. Прохожие невольно оглянулись, но он сам ничего не замечал.

«Нет, надо признать, доска очень красивая, и явно не новодел. Возможно, с её помощью действительно кто-то когда-то вызывал духов – я отчётливо чувствую её энергетику – но уж явно не Александр I! Тогда бы она просто рассыпалась, за столько-то лет! И потом…» – Рудольф вспомнил «медиума», его вкрадчивые движения, его интерес к женщинам и отдельным гостям.

«И потом… почему он не заинтересовался мной? Ведь я столько знаю! Наверное, именно поэтому он и избегает нашего общения!» – вздохнул Рудольф. «Ведь когда я сказал хозяину – Метёлкину – что, говоря о женской энергии, точнее было бы говорить о дакини, чем о кундалини, этот «медиум» сразу зафыркал, заговорил о «профанах»… Сам он профан! Поэтому и лезет к таким же! Что этот «красный командир» – «краском», командир роты, что мелкий чиновник из Наркомата иностранных дел… Конечно, перед ними он король, прямо-таки светоч непознанного! А они-то хороши! Слушают его, открыв рот, да ещё и, как павлины, хвосты распускают! Один про учения рассказывает, другой – как через него вся переписка идёт между нами и Веймарской республикой…» – Синегирский вздохнул.

Справедливости ради следует отметить, что до появления «медиума» Рудольф сам успешно пользовался вниманием жены Метёлкина, и уж его-то наличие мужа совершенно не смущало. Синегирский шёл по улице и продолжал горестно думать:

«Почему, ну почему цельным, понимающим мир таким, какой он есть, интересующимся чем-то помимо работы людям так тяжело добиться того, что им положено по праву? Почему я в свои 30 лет всё ещё младший научный сотрудник Института мыслительных процессов? Я ведь предлагал целостную концепцию – изучение мозга как мыслящего органа. Расширение возможностей собственного мозга путём медитации, специальных упражнений, для использования если не всех, то хотя бы половины его возможностей! Сверхчувственное исследование! Постижение глубин собственной психики! Возможность общаться на нематериальном уровне! Так ведь нет! Какую тему мне зарубили тогда на Учёном совете!» – Синегирский тяжело вздохнул. Он уже подходил к своему дому.

«А всё эти посредственности – Филейчиков и компания! Видите ли, такой подход провоцирует разделение людей на высших и низших! Сверхчеловек и подопытные морские свинки – так Федька-лизоблюд и сказал! Вот к чему он со своими прихлебателями свёл мою чудесную идею! А сами только и умеют тыкать цитатами из Маркса и Ленина! Может быть, я лучше их всех помню эти цитаты! И я точно знаю – о том, что они хотели обосновать, там ничего подобного не говорилось! Искажение истины – вот как это называется! Да если бы я только захотел, они бы… Противно просто! А руководство их слушает в оба уха! Аплодирует! Ещё бы!» – Рудольф Максимович открыл дверь коммунальной квартиры и под шум из кухни (очередная склока между соседками – кто-то снова использовал чужой примус или взял чужую сковороду и не вымыл её) прошёл к двери своей комнаты.

Он вошёл, запер за собой дверь и начал снимать верхнюю одежду, не бросая своих мыслей. «Ещё бы! Безграмотные партийные выдвиженцы! Хорошо, если 4 класса церковно-приходской школы у них за плечами – а туда же! Определяют направление исследований! Эх!..» – он досадливо махнул рукой.

Тут надо сказать, что не всё для Рудольфа Максимовича Синегирского было так безнадёжно. Младший научный сотрудник Института мыслительных процессов, он действительно ещё с юности интересовался различными вещами, слабо доступными широкой публике. Особенно это касалось внематерильных аспектов человеческого бытия. Во времена его юности религия считалась уже «немодной», зато всевозможная чертовщина – если уж говорить прямо – постоянно занимала умы более или менее образованных людей. Особняком стоял здесь интерес к различным формам оккультизма, популярностью пользовалась теософия.

«Магический треугольник» (Египет, Мексика, Тибет) занимал многие неокрепшие (и не только юные) умы: или как остатки поистине небывалых знаний дочеловеческих (по версии одних адептов тайного знания) цивилизаций, или как некие «врата» (как считали другие адепты, храмы и прочие культовые места), позволяющие контактировать с иными измерениями.

Атлантида, Лемурия, Гиперборея, Му (Пацифида)… В среде тех самых адептов считалось, что на этих континентах, ныне исчезнувших, существовали народы, познавшие тайные принципы бытия, разработавшие собственную магию, позволяющую повелевать мировыми процессами. Сам Синегирский относился к таким вещам достаточно скептически (сказывалось полученное техническое образование). И то сказать – если они сумели разработать такую магию, то почему тогда все эти континенты исчезли? Кто мешал их правителям (они же маги) не допустить извержения вулканов и прочих стихийных катаклизмов?

С гораздо большим пиететом Рудольф Максимович относился к идее развития и укрепления человеческой психики путём специальных упражнений, к постоянному самопознанию и самосовершенствованию. Здесь к услугам «желающих тайных знаний» тоже был целый набор. И в первую очередь – Тибет. Гора Кайлас, дацаны, молитвенные барабаны-хурдэ, монахи-бегуны лунг-гом-па, которые могут бежать без остановки до 48 часов, умение создавать астральных двойников… А уж про чтение мыслей, полный контроль собственного тела в состоянии медитации или про способность к перерождению даже и говорить не надо было – про это и так знали все (естественно, посвящённые).

Синегирский, в силу своего характера и небольшого, но серьёзного жизненного опыта, никогда не отдавался целиком никаким настроениям, а тем более увлечениям. Он всегда старался относиться ко всему критически. Особенно это касалось его собственной выгоды от тех или иных изысканий. Но… на текущий момент выгода не просматривалась, и даже совсем наоборот. После того заседания Учёного совета он получил репутацию «чудака», но хоть с работы его не уволили, прикрепив к отделу, среди прочего, занимавшегося проблемами передачи информации через мозговые связи.

Помимо этого, он был приглашён на собрания в квартире Павла Метёлкина – научного сотрудника из другого отдела, старше Синегирского и по возрасту, и по должности. Его жена Татьяна, «любвеобильная напыщенная дура» – как определил её для себя Рудольф после первого знакомства – и её сестра (свояченица), аналогичного типажа, сумев скрыть свою принадлежность к «бывшим», продолжали мечтать об организации жизни «по-прежнему». Среди прочего, это означало наличие некоего «салона» – сборища людей для интересного общения на разные темы.

Вначале «звездой салона» был Синегирский со своими лекциями и разъяснениями, но случайно познакомившись с этим, с позволения сказать, «медиумом», сёстры загорелись идеей организовывать «встречи понимающих», как они это называли. Их «салон» стал пользоваться определённой популярностью, туда приглашались самые разные люди, в том числе представители новых властей (большевиков многие из посетителей всё ещё считали «временной властью»).

«А ещё друг называется!» – доедая ужин, разогретый на собственном примусе у себя в комнате, желчно продолжал размышлять Рудольф Максимович. «Как только появился этот «медиум», так сразу мои рассуждения о теософии перестали интересовать Павла! Хоть бы людей постеснялся! В спальне кровать трещит, хоть уши затыкай, а он расхаживает по залу (у Метёлкиных была двухкомнатная квартира) и рассуждает о пробуждении кундалини! Мне бы его место! Мне бы его возможности!..» – думал Синегирский, ложась спать…

***

– Рудольф Максимович! – в помещение лаборатории вошёл начальник отдела. Синегирский оторвался от схемы мозга шимпанзе (по поручению руководства он искал обоснование идеи «быстрого очеловечивания» с целью вовлечения высших приматов в производственные процессы) и недовольно посмотрел на начальника. Рудольф Максимович только-только, что называется, «нащупал мысль и собирался её думать», и тут!..

– Рудольф Максимович! Вас срочно вызывают к директору! – взволнованно-сердито сказал ему начальник. И, видя недовольство на лице подчинённого, повторил:

– Немедленно! Прямо сейчас!

Младший научный сотрудник вздохнул, встал и, кивнув начальнику, вышел из лаборатории. Придя в дирекцию, он увидел на лице секретаря выражение интереса в сочетании с испугом. Синегирский только открыл рот, чтобы спросить «в чём дело?», как секретарь, вскочив, подбежала к двери кабинета и открыла её, одновременно маша рукой Синегирскому, чтобы тот заходил как можно быстрее. Синегирский заинтересованно хмыкнул и зашёл в кабинет.

Директор сидел за приставным столом с тем же сочетанным выражением интереса и испуга на лице. А за основным столом сидел незнакомый Синегирскому мужчина примерно его возраста. В глаза сразу же бросилось сочетание стриженных «ежиком» седеющих волос, добродушного прищура и выдающегося, слегка загнутого на конце носа. Мужчина был в военной форме с тремя «кубами» в петлицах. Цвет петлиц, как заметил Синегирский, отличался от аналогичного у «краскома», посещавшего «салон». Рядом с ним на столе лежала фуражка с околышем того же цвета. Увидев Синегирского, директор и мужчина одновременно встали. Директор кивнул на Синегирского, последний подошёл к столу.

– Синегирский Рудольф Максимович? – спросил человек.

Синегирский кивнул и задал ответный вопрос:

– Чем обязан?

Человек достал из нагрудного кармана удостоверение, раскрыл его, показал Синегирскому и вновь закрыл. Всё это было проделано одним, явно отработанным движением.

– Я старший сотрудник особых поручений Специального отдела Объединённого государственного политического управления при Совнаркоме, Коршунов Василий Илларионович. Мне хотелось бы побеседовать с вами, Рудольф Максимович, – человек повернулся к директору.

– Товарищ, где мы могли бы это сделать?

Директор, встав, быстро подошёл к своему столу, взял трубку одного из телефонов, набрал двузначный номер и, дождавшись ответа, сказал:

– Откройте актовый зал! – и, положив трубку, повёл рукой со словами «пойдёмте, там вас никто не побеспокоит».

Примерно часа через два Рудольф Синегирский вышел из актового зала. Голова гудела от вопросов, ноги слегка заплетались, мысли путались. В самом начале он сразу уточнил – это допрос? На что Василий Илларионович ответил – нет, это обычная беседа. Но прошу вас, Рудольф Максимович, никому о ней не говорить. Это в ваших же интересах, вы меня понимаете? Рудольф кивнул, и сотрудник ОГПУ продолжил – я вам задам несколько вопросов, постарайтесь ответить на них подробно.

Вопросы были самые разные, вроде бы между собой не связанные. Но Рудольф Максимович, постепенно приходя в себя и избавляясь от темпа, навязанного ему собеседником, начал понимать – Коршунова интересовало всё, связанное с Метёлкиными и их «салоном». Ну плюс несколько вопросов о «настроениях» в Институте, о разговорах в кулуарах, о руководстве и его действиях… Но это было, как говорится, «тутти-фрутти» – всякая всячина, мелочи, не имеющие отношения к главному. Закончив разговор, Василий Илларионович вежливо попрощался, ещё раз попросил Синегирского никому о беседе не говорить, и отпустил его на рабочее место, а сам остался в зале.

Рабочий день после этого не задался, «нащупать мысль» и тем более её «думать» Синегирскому не удалось – голова была занята совершенно другим, да и постоянные визиты, по поводу и без, работников других отделов Института (как он потом понял, связанные с визитом «из органов») не давали возможности сосредоточиться. Уходя с работы, Синегирский, прощаясь с коллегами, мысленно морщился, вспоминая, как легко Коршунов сумел вывести его на ответы без раздумий. И это его, считавшего себя сильной личностью, умеющей противостоять сторонним влияниям!

С утра, придя в Институт, Синегирский почувствовал осторожность со стороны сослуживцев и даже начальника отдела. А потом он услышал – арестовали Метёлкина вместе с женой и свояченицей, в его отдел явились сотрудники ОГПУ, произвели обыск, изъяли все документы, с которыми Павел работал… Когда Рудольф вышел в курилку, стоявшие там люди мгновенно замолчали и достаточно быстро разошлись. Такое же отношение продолжалось и на рабочем месте.

Через несколько дней после этого Синегирского официально вызвали повесткой в отделение ОГПУ и там допросили под протокол. Допрос вёл другой сотрудник, следователь, и вопросы уже прямо касались Метёлкиных, «медиума» и гостей «салона». После первых вопросов Синегирский понял: его подозревают в организации антигосударственной деятельности, а конкретно – шпионажа.

Естественно, он начал это отрицать. Тогда следователь с неприятной ухмылкой зачитал Рудольфу показания Метёлкина, из которых следовало, что на идею с «салоном» его натолкнул именно Синегирский. Он много рассказывал Метёлкину о «медиуме», он познакомил с «медиумом» жену Метёлкина, он всё время приходил на «сеансы», даже когда его прямо не приглашали… Он о чём-то постоянно разговаривал с «медиумом», причём они оба для этого выходили в прихожую…

Синегирский, прочитав всё это, не выдержал. «Это я-то организатор? Ну ладно!..» – мысленно вспыхнул он, и начал рассказывать следователю, как всё было на самом деле. И про появление «медиума», и про «пробуждение кундалини» (отдельно он рассказал о периодическом уединении пар гостей разных полов за ширмами при выключенном свете и зажжённых свечах, умолчав о собственном участии в этом), и про приватные беседы «медиума» с гостями «салона», имеющими отношение к властным структурам…

Следователь заинтересованно слушал, что-то записывал, переспрашивал. Наконец он отпустил Рудольфа Максимовича, выписав ему повестку на послезавтра. Так повторилось ещё несколько раз. Синегирский периодически ходил на допросы, отвечал о том, о чём его спрашивали, что-то уточнял, что-то пояснял… Судя по удовлетворённому лицу следователя, а также по тому, что он предлагал Рудольфу Максимовичу закурить и выпить чаю, их общение было достаточно плодотворным. После очередного допроса следователь не стал выписывать Синегирскому повестку, пояснив о необходимости обобщения собранного материала и предложив работать как раньше, и ждать очередного вызова.

Через два дня после этого, придя на работу, Рудольф Максимович увидел на стене главного входа в Институт объявление: «Сегодня в актовом зале в 12.00 состоится общее собрание работников Института! Явка строго обязательна!». И подпись «Администрация».

Придя на собрание и устроившись поудобнее (подальше от президиума и поближе к проходу), Синегирский приготовился безмятежно получить очередную порцию сведений о текущем международном положении и необходимости работать ещё лучше в свете происков капиталистических держав. В президиуме были все бонзы – директор, его заместители, парторг, председатель профсоюзной ячейки… На трибуну ожидаемо взошёл штатный докладчик по «текущему вопросу» Фёдор Филейчиков, известный подхалим, постоянно крутящийся в партийном комитете Института и потому чётко знающий, откуда дует ветер и с какой стороны у бутерброда масло.

Сначала всё шло по накатанной колее: выборы Председателя собрания, секретаря собрания, утверждение повестки дня… Вот тут-то Синегирскому и пришлось встрепенуться, да ещё как!

– Сегодня на повестке дня один-единственный, но от этого не менее важный вопрос! – Филейчиков придал своему лицу выражение патриотически-осуждающее. – И звучит он так: «О недопустимости поведения младшего научного сотрудника Синегирского Рудольфа Максимовича»!

Синегирский помотал головой, как будто он только что пропустил сильный боксёрский удар в челюсть – да, по сути, так оно и было! У него даже мелькнула дурацкая мысль – может, в Институте есть ещё один Синегирский, его полный тёзка? А Филейчиков продолжал грозно вещать с трибуны:

– Все мы знаем, товарищи, что наши доблестные компетентные органы стоят на страже государственной безопасности! И только они способны разобраться должным образом в ситуации, к сожалению, сложившейся в нашем Институте! И они уже разобрались и указали нам на недостатки! Мы, честные работники Института, не снимаем с себя ответственности за то, что проморгали окопавшихся в наших стенах таких матёрых врагов, как Синегирский и Метёлкин! Но, товарищи, в наших силах остаётся осудить их – и особенно Синегирского! Метёлкин, этот пробравшийся враг и пособник врагов первого в мире социалистического государства, уже разоблачён и изгнан из нашей славной организации! Настала очередь другого вражеского элемента! Синегирский, встаньте! Это о вас я сейчас говорю! – Филейчиков вскинул руку в направлении Синегирского. Сидевшие рядом отшатнулись от Рудольфа Максимовича, и тот, недоумённо оглядываясь, вынужден был встать.

Филейчиков неистовствовал на трибуне:

– Выйдите сюда, Синегирский! Не прячьтесь за спинами честных людей! Пусть вас видят все!

Весь зал обернулся к Синегирскому. Взгляды! Ох уж эти взгляды! Презирающие, недоумевающие, брезгливые, осуждающие, опасливо-радостные… Они скрещивались на Рудольфе Максимовиче, как лучи ослепляющих прожекторов. Под взглядами – теперь уже точно бывших – коллег Синегирский развернулся лицом к трибуне и сделал несколько шагов. Когда он разворачивался, краем глаза увидел – входная дверь приоткрылась и вновь закрылась. «Кто-то умудрился опоздать к началу шабаша…» – мелькнула мысль. «Ничего, не так уж много он потерял…»

Рудольф Максимович, как и всякий образованный человек, проживавший в то время в Советском Союзе, прекрасно понимал, что означают и какие последствия влекут за собой слова, сказанные Филейчиковым. В том числе то, что его называли по фамилии, без обязательного добавления слова «товарищ». И особенно – молчание президиума в этом контексте. Да и Филейчиков – только первая ласточка; наверняка в зале уже ждут, ёрзая от нетерпения на своих местах, заранее проинструктированные ораторы. Сейчас «Федька-лизоблюд» накрутит аудиторию, ему самому придётся выйти к сцене, на трибуну пойдут ораторы, и там начнётся… Если просто уволят – это ещё легко обошлось. А вот если с «волчьим билетом» – тогда и в дворники не возьмут.

«Могут и в ОГПУ «дело» передать… по результатам собрания, с протоколом… Стоп!» – застыл на месте Синегирский.

«Стоп! Ведь меня уже несколько раз вызывали на допросы! И следователь сказал, чтобы я ждал! Я же на свободе! Меня же не привлекли! Сейчас я выйду к трибуне и всё это им скажу!».

Рудольф Максимович ускорил было шаг, но тут Филейчиков выдал очередную порцию заклинаний о необходимости «раскрыть вражеский облик пробравшегося пособника Синегирского» и в проходе появились две фигуры. У Рудольфа, как всегда в сложные моменты жизни, ухудшилось зрение, а был он без очков. Поэтому он увидел только два силуэта, один из которых ошарашенно покрутил головой и сел на ближайшее свободное кресло, а второй уверенным шагом проследовал к трибуне.

Рудольф Максимович повернул голову к трибуне и понял, что грозный Филейчиков был чем-то удивлён. Вся его поза говорила об этом. В президиуме началось какое-то непонятное, но тоже удивлённое (Рудольф уловил исходящие оттуда эманации) шевеление.

– А вы кто, товарищ? – напористо, но уже не так уверенно, как раньше, сказал Филейчиков. Второй силуэт вышел к сцене, одним прыжком вскочил на неё и, не сбавляя темпа, прошёл к трибуне. В свете ламп Синегирский с удивлением узнал Коршунова. От него исходил мощный поток энергии; возможно, он одним движением руки смог бы смахнуть тяжёлую деревянную трибуну вместе с Филейчиковым, не прикасаясь к ним, прямо в зрительный зал.

На короткий момент состоялся «поединок взглядов»; Филейчиков, постепенно теряя уверенность, сошёл с трибуны, а на его место взошёл Коршунов.

– Товарищи! – сказал он, и сидящие в зале начали сначала робко, а потом всё уверенней перешёптываться. Но Василий Илларионович не дал им возможности отвлечься.

– Прошу внимания, товарищи! – сказано это было таким тоном, который сам по себе пресекал всякую возможность отвлечься. Шепотки в зале стихли, все вновь смотрели на трибуну. Синегирский стоял в проходе, всеми забытый, и не мог пошевелиться. «Ну вот и всё…» – проскочило в голове, – «сейчас он объявит о результатах… арестует меня прямо здесь… потом камера… суд…». Коршунов стал что-то говорить с трибуны, но Рудольф Максимович слышал только какой-то гул.

– … я это вам, товарищ Синегирский! – прорвалось сквозь гул, и названный опять почувствовал на себе взгляды всего зала. «Товарищ? Он сказал «товарищ»? Что это значит? Опять какие-то игры?». Синегирского начало бросать сначала в холод, потом в жар, а потом опять в холод. Всё его тело пронзила мелкая, обессиливающая дрожь. Он продолжал стоять в проходе, но тут почувствовал, как его подталкивают в спину. Он обернулся и увидел несколько своих сослуживцев по отделу. Они похлопывали его по плечам и спине, неуверенно улыбались и шептали «иди, иди скорее, тебя зовут! Иди уже, шевелись давай!».

Рудольф Максимович на негнущихся ногах подошёл к сцене и замер. Но тут Коршунов спустился с трибуны и протянул ему руку. Ухватившись за неё, Синегирский не сразу, но всё-таки поднялся на сцену. Василий Илларионович, приобняв Рудольфа за плечи, повёл его к трибуне. Стоявший рядом с ней Филейчиков опасливо отодвинулся. А Коршунов, сам взойдя на трибуну, потянул Синегирского за руку, и тот обессиленно привалился к полированному боку трибуны. Его ноги мелко дрожали, он собрал всю свою волю в кулак, чтобы не упасть или не усесться прямо на сцену.

– Так я продолжаю, товарищи! – громогласно говорил с трибуны Коршунов.

– Я имею два поручения от руководства Специального отдела Объединённого государственного политического управления при Совнаркоме. Первое – довести до Общего собрания вашего Института информацию о ходе расследования в части, касающейся. Выполняя его, сообщаю: следствие по делу о вражеской группе Курвуазиса – Метёлкина – Метёлкиной – … тут Коршунов произнёс ещё несколько фамилий, которые, как и первая, были Рудольфу незнакомы, – завершено, дело передано в суд. «Курвуазис – это, наверное, «медиум»» – подумал Синегирский. Но его фамилия названа не была, и это, а также то, что Василий Илларионович назвал его «товарищем», внушало некоторые надежды. А Коршунов продолжал:

– А вот второе поручение я, товарищи, выполню с искренней радостью! Работник вашего Института, ваш коллега, товарищ Синегирский Рудольф Максимович от лица руководства Специального отдела награждается почётной грамотой за активное участие в нашей общей нелёгкой борьбе с врагами народа! Его показания оказали неоценимую помощь следствию! Рудольф Максимович, – Коршунов наклонился с трибуны, – подойдите ко мне!

Синегирский напрягся и смог сделать несколько шагов, взойдя на трибуну. Филейчиков, продолжавший стоять рядом, уже понял, куда дует ветер, и теперь его лицо выражало искреннюю радость. Василий Илларионович со словами «от лица нашего руководства и наших сотрудников, Рудольф Максимович, хочу искренне поблагодарить вас за помощь!» передал Синегирскому большой твёрдый лист то ли толстой бумаги, то ли тонкого картона, украшенный соответствующими случаю изображениями, с текстом, большой подписью и большой круглой печатью. Синегирский, впервые за всё это время улыбнувшись, лист взял. А когда Коршунов, мягко, но уверенно трижды обнял Синегирского в знак благодарности, Филейчиков, выскочив перед трибуной, бешено зааплодировал. Президиум и зал подхватили аплодисменты, и около минуты были слышны только активные хлопки.

Потом Коршунов оторвался от Синегирского, обвёл президиум и зал пристальным взглядом, аплодисменты затихли. Из-за стола президиума поднялся директор Института и прошёл к трибуне.

– Спасибо вам, товарищ Коршунов, за помощь в очищении наших рядов! И вам спасибо, товарищ Синегирский, за проявленную активность, благодаря которой и стало возможным выявление врага, скрывавшегося под личиной честного работника! – с этими словами директор с застывшей улыбкой на лице пожал обоим названным руки и вернулся в президиум. Филейчиков вновь зааплодировал, зал подхватил. Когда аплодисменты закончились, Коршунов, взяв Синегирского за руку, доброжелательно, но твёрдо сказал:

– А сейчас, товарищи, я попросил бы вас отпустить нашего героя. Нам надо ещё кое-что уточнить в его показаниях, поэтому… – президиум дружно закивал, а Филейчиков, быстро оббежав трибуну, помог Синегирскому сойти с неё. Все движения Филейчикова, вся его поза и его лицо выражали самое искреннее расположение. Коршунов сошёл с трибуны сам, мягко отстранив руку Филейчикова.

Спустившись вновь с помощью Коршунова со сцены и сжимая в руках почётную грамоту, Синегирский пошёл к выходу. Василий Илларионович шёл за ним. Все лица, обращённые к ним, несли на себе неизгладимое выражение радости и торжества. «Главное – неизгладимость», – вновь мелькнула мысль у Синегирского. «А осуждение, презрение, торжество или радость наносятся потом, по требованию…».

Они вместе вышли из здания Института, и Коршунов, внимательно посмотрев на Синегирского, взял его под руку и повёл в сторону дома Рудольфа Максимовича. Однако, как выяснилось почти сразу же, их путь в этот раз лежал в сторону пивной, находившейся недалеко от здания Института. Вялую попытку младшего научного сотрудника пойти куда-то в другую сторону старший сотрудник особых поручений решительно пресёк, как несвоевременную, и вскоре они оказались за столиком, который «человек» – как в то время называли официантов – стал быстро уставлять заказанными Коршуновым графином водки, дюжиной пива, мочёным горохом, солёными бубликами и только что сваренными раками. Судя по поведению обслуги, Коршунова здесь знали и уважали. К их столику подошёл какой-то человек, как понял Рудольф – директор заведения, и очень уважительно заверил их, что «всё будет в лучшем виде, из личных фондов».

Они выпивали, закусывали, Коршунов умело «вёл стол», задавал Синегирскому различные вопросы, рассказывал что-то смешное, и постепенно Рудольф Максимович успокоился и немного пришёл в себя. Когда выпивка закончилась, Коршунов расплатился и, не слушая пьяных уверений Синегирского о том, что он и сам может добраться до дома, проводил его и проследил, чтобы тот лёг спать. В последнем, правда, особой надобности не было – Рудольф Максимович ещё смог открыть двери квартиры и своей комнаты, но потом просто упал на кровать и блаженно засопел.

На следующий день Синегирский пришёл на работу и был немного удивлён проявленным к нему вниманием со стороны сослуживцев. Ему все во всём помогали, все его просьбы выполнялись мгновенно, его пересадили на самое лучшее место в отделе, в столовой его пропустили без очереди… Но при этом Рудольф чувствовал опасливость в действиях коллег. Так передают из рук в руки вещь, поведение которой непредсказуемо, стараясь побыстрее избавиться от неё.

Так продолжалось несколько дней. А потом в Институт пришло официальное сообщение о разоблачении шпионской группы и закрытом судебном заседании. Синегирский получил повестку в суд в качестве свидетеля. На суде у него отобрали подписку о неразглашении и, давая показания, он понимал, что «салон» оказался лишь прикрытием. Понимал Рудольф и то, что Метёлкин просто пошёл на поводу у жены и свояченицы, и никаким «осознанным пособником» он не был.

Да, сам «медиум» оказался иностранным шпионом. Общаясь с гостями, он собирал необходимую информацию, кого-то и вербовал… Но Павел был виновен лишь в определённой бесхарактерности, в желании быть причастным к тайнам бытия, а скорее всего – просто в желании выделиться из общей массы людей.

Как-то после очередного заседания суда Рудольф Максимович вышел на улицу и тяжело вздохнул. Погода соответствовала его настроению: серое, низко нависшее небо поздней осени, порывы холодного ветра, моросящий дождь… Кто-то сзади похлопал его по плечу. Синегирский обернулся и увидел у себя за спиной Коршунова. Тот был в штатском. Поздоровавшись, Василий Илларионович сразу «взял быка за рога».

– Вижу, Рудольф Максимович, вы не в восторге от поведения вашего сослуживца? И особенно от такой реакции на него?

Синегирский с интересом взглянул на старшего сотрудника, а тот продолжил:

– Я, между нами, и сам не в восторге. Постановка вопроса, сами понимаете… – он неопределённо пошевелил пальцами и продолжил:

– Мы ведь с вами интеллигентные люди, и видим – со стороны вашего сослуживца это была обычная дурость, говоря простым языком! Ну какой из него соучастник шпиона! Человек просто пошёл на поводу у близких, такое бывает сплошь и рядом!

Синегирский энергично закивал, а Коршунов продолжил:

– Но вот такие последствия… они бывают только в определённых случаях. И всё равно, как-то неприятно на душе. Прямо под стать погоде! – он кивнул на небо и повёл подбородком вокруг себя. Синегирский вновь кивнул, ощутив невольное расположение к этому человеку. И на предложение Коршунова «зайти посидеть и согреться», подкреплённое щелчком по горлу, он ответил полным и безоговорочным согласием.

И то сказать – следующий день был выходным, общее душевное состояние требовало расслабления (особенно после того, какие стороны отношения «медиума» и жены Метёлкина, а также других посетительниц «салона» выяснились в ходе процесса). Придя в ту же, что и в первый раз, пивную, Коршунов заказал тот же набор. Они сели за тот же столик, и всё повторилось.

В этот раз беседа была о самом разном. Коршунов легко и непринуждённо менял темы, но каждая новая всегда вытекала из предыдущей. Постепенно разговор переключился на близкие Синегирскому и, как оказалось, Коршунову, вопросы сверхчувственного восприятия действительности. Тут Синегирский, ощутив (именно ощутив, на энергетическом уровне) родственную душу, сумел раскрыться и показать собеседнику все свои познания.

Конечно, периодически он обращался к прошлому, вспоминая профана-«медиума» и недалёкого в этих вопросах Метёлкина, но в целом… В целом Рудольф Максимович был на высоте. И Коршунов искренне восхищался его знаниями! Получить такое подтверждение своих способностей от человека, максимально далёкого от области, в которой действовал Синегирский, дорогого стоило! Когда оба собеседника решили заканчивать «посиделки», пивная уже закрывалась. Но разошлись они полностью довольные друг другом.

Через несколько дней Рудольфа Максимовича вновь вызвали к директору Института. Там его вновь ожидал человек в военной форме, с кобурой на поясе, из которой торчала рукоять револьвера, и портфелем, прикованным к запястью. Он отдал честь Синегирскому, предъявил удостоверение (такое же, как у Коршунова), представился спецкурьером, уточнил его фамилию, имя и отчество и проверил его документы. Затем человек открыл портфель и достал оттуда большой, официального вида конверт и бланк ведомости, в который была вписана одна фамилия – Синегирский.

Последний расписался в нужном месте и получил конверт, после чего курьер вновь отдал честь, развернулся и ушёл. Синегирский хотел было открыть конверт прямо в кабинете директора, но тот активно замахал руками и выпроводил своего подчинённого со словами «это ваши тайны, сами разбирайтесь». Найдя уединённое место, Рудольф Максимович открыл конверт и достал оттуда официального вида бумагу. Согласно её содержанию, он был вызван на следующий день на 12.00 к начальнику Специального отдела Объединённого государственного политического управления при Совнаркоме Глебу Ивановичу Бокию. Синегирский пошёл с этой повесткой к директору Института, и тот без звука отпустил его не только на следующий день, но и разрешил сегодня уйти с работы раньше, «для подготовки», как выразился директор.

***

На следующий день Рудольф Максимович прибыл по адресу, указанному в повестке, его пропустили в здание после тщательной проверки документов и указали нужное направление. Войдя в приёмную, он увидел сидящего за столом мужчину с усами, в той же форме, что и у Коршунова и спецкурьера, но с двумя ромбами в петлицах. Мужчина что-то писал.

Синегирский подошёл к столу. Мужчина оторвался от листа бумаги и вопросительно посмотрел на вошедшего. Синегирский поздоровался и протянул ему повестку. Тот взял её, внимательно прочитал и со словами «присядьте, я доложу» встал из-за стола и скрылся за массивной дверью кабинета. Выйдя через несколько секунд, он махнул Рудольфу Максимовичу рукой, приглашая его войти. Тот прошёл в кабинет.

За большим столом, покрытым зелёным сукном, сидел мужчина с бритым черепом, на вид старше Синегирского. К этому столу был перпендикулярно приставлен другой стол, по бокам которого стояло несколько стульев. Мужчина за столом внимательно посмотрел на Синегирского. Рудольф Максимович вновь поздоровался, услышал ответное «здравствуйте», они представились друг другу, Синегирский сел за стол по приглашению Глеба Ивановича, после чего тот нажатием кнопки вызвал своего адъютанта. Бокий распорядился сделать два чая с лимоном, адъютант вытянулся и, развернувшись, вышел из кабинета, закрыв за собой дверь. Бокий встал из-за своего стола, прошёл за другой стол, отодвинул стул и сел напротив Синегирского.

– Итак, Рудольф Максимович, не будем долго ходить вокруг да около. Для начала ещё раз хочу поблагодарить вас за помощь нашей организации в выявлении врагов народа, – Глеб Иванович перегнулся через стол и протянул Синегирскому руку для пожатия. Тот сделал ответный жест, они пожали друг другу руки, после чего сели на свои места. Бокий продолжил:

– По оперативным данным, вы проявляете интерес к различного рода мистическим и оккультным явлениям, изучаете соответствующую литературу и сами проводили некоторые опыты… – он многозначительно посмотрел на Синегирского. Тот замялся. Бокий поощрительно улыбнулся и заговорил о трудах таких личностей, как Папюс, Блаватская и Тухолка, обнаружив своё близкое знакомство с ними. Упомянул он и о Рерихах, показав своё достаточно близкое знакомство не только с их работами, но и с ними самими, а также с их учением. А в заключение сказал:

– Я и сам интересуюсь подобного рода вещами. Мы ведь не одни в этом мире, существуют самые разные виды взаимодействия с миром духовных сущностей – хрустальные шары, например!

Тут Синегирский вновь распознал родственную душу и рассказал о своём первом опыте такого взаимодействия. После получаса медитации на хрустальный шар он увидел в шаре голову другого существа. Его лицо напоминало лицевую часть головы совы-сипухи, но взгляд был осмысленным, и в нём читался интерес. Они смотрели друг на друга несколько секунд, но когда Рудольф Максимович вышел из состояния медитации, лицо исчезло. Больше он этого опыта не повторял.

Во-первых, с чисто научной точки зрения опыт содержал погрешность – он долго всматривался в шар, это могло вызвать аберрацию зрения, а значит, в этом случае он видел своё же собственное искажённое отражение. Во-вторых… если изображение не было аберрацией зрения… то почему тогда оно исчезло, когда он вышел из состояния медитации? И потом… существо могло проявить агрессию… возможно, даже попытаться управлять им, Синегирским… В общем, к таким опытам надо тщательно готовиться. И особенно продумывать, как защититься от нежелательных последствий такого контакта. Но на это у Рудольфа Максимовича постоянно не хватало времени – а возможно, он подсознательно не хотел проводить этот опыт ещё раз…

Когда Синегирский закончил рассказ, принесли два стакана чаю. Бокий заинтересованно выслушал эту историю, задал пару уточняющих вопросов, порадовался откровенности Синегирского и отметил обязательность повторной постановки этого опыта силами как самого Рудольфа Максимовича, так и привлечённых специалистов соответствующего профиля. А потом, потягивая чай, сказал:

– А вот ещё один момент… Вы, насколько помню, поставили вопрос на Учёном совете вашего Института об изучении расширения возможностей человеческого мозга путём медитации, – Синегирский отпил из своего стакана и горестно вздохнул, как бы намекая на печальный исход этого события. Бокий улыбнулся и со словами «да, завистников всегда хватает», несколько раз кивнул, не забывая о чае.

– А ведь на самом деле это очень перспективная тема! – говорил Бокий. – При данном виде исследований отсутствует элитарность, каждый может быть как исследователем, так и исследуемым. И даже исследуемый здесь главный! Без его участия сам опыт не состоится! А если исследователь становится одновременно исследуемым, то возможна погрешность – исследователь запишет в результат не то, что есть на самом деле, а то, что ему показалось! Скажите, Рудольф Максимович, а вы сами – кроме того случая с хрустальным шаром – пробовали медитировать с исследовательскими целями?

– Нет, Глеб Иванович, – покачал головой Синегирский, допивая чай. – Если я и медитировал, то в основном в целях сосредоточения, концентрации. Знаете, иногда на работе бывают такие сложные ситуации, надо постоянно переключаться с одного на другое… В конце дня уже, в сущности, перестаёшь понимать, на каком ты свете! – он рассмеялся, и Бокий подхватил его смех.

– Абсолютно точно, Рудольф Максимович! Я понимаю вас, как никто другой! Часто очень хочется отвлечься, сменить обстановку… А ведь как было бы здорово, если бы удалось совместить всё – и смену обстановки, и занятия тем, к чему действительно стремишься! А там, по результатам, и уважение сослуживцев, и руководство отделом, а возможно, и собственное направление исследований… Как вы считаете?

Синегирский увлечённо кивал.

– Конечно, Глеб Иванович, я полностью с вами согласен! Всё это было бы прекрасно!

– Вот и отлично, Рудольф Максимович! – Бокий тоже допил свой чай, встал и протянул Синегирскому руку для пожатия.

– Очень рад был побеседовать с вами, встретить, так сказать, родственную душу и человека, понимающего ценность истинного знания! Мы с вами ещё увидимся при, надеюсь, более радующих нас обоих обстоятельствах! – Синегирский также встал, ответил на рукопожатие и, слегка поклонившись, вышел из кабинета. Бокий посмотрел ему вслед и вновь нажал кнопку на столе. Вошёл адъютант.

– Уберите это, – Бокий показал на стаканы, – а потом Коршунова ко мне.

Адъютант вытянулся по стойке «смирно» и, сказав «есть!», забрал пустые стаканы и вышел. Через несколько минут со словами «разрешите, Глеб Иванович?» в дверях показался Коршунов. Бокий повёл рукой на стулья.

– Проходите, Василий Илларионович, присаживайтесь. Видел я вашего Синегирского, – Бокий поджал губы, как бы находясь в сомнении.

– Можете не сомневаться, Глеб Иванович! – Коршунов даже привстал, для убедительности приложив руку к груди. – Я его проверял, он действительно всерьёз интересуется этими вещами.

– Ну да. И то, что он рассказал сегодня – про хрустальный шар – тоже внушает доверие… – раздумчиво отметил Бокий.

– И к тому же, Глеб Иванович, народ в его Институте… – доверительным тоном добавил Коршунов, – как бы сказать помягче… – увидев поощрительный кивок Бокия, Коршунов решился:

– Съедят его там, Глеб Иванович! Из-за помощи нам и съедят! Метёлкин этот им явно был ближе по характеру и складу мыслей! Там надо бы как следует заняться…

– Вот и займись! – решительно сказал Бокий. Но, хлопнув себя ладонью по лбу, добавил:

– Нет, ты не сможешь… А разве ты не знал? – увидев удивлённый взгляд Коршунова, добавил Бокий. – Тебя ещё не известили? Ты включён в основной состав, так что готовься. Для начала зайди в Управление кадров, напиши автобиографию. И узнай, какие документы нужны… ну, ты понимаешь. Давай, действуй!

– Есть! – Коршунов вытянулся и вышел из кабинета. Бокий достал из ящика стола несколько листов бумаги, обмакнул перо в чернильницу и начал что-то писать. Он писал, перечёркивал, вновь писал, наконец закончил и вновь вызвал адъютанта:

– Выясните, кому подведомственен Институт мыслительных процессов; скорее всего, он в системе Академии наук. Когда выясните, подготовьте туда письмо за моей подписью, а потом отправьте спецкурьером!

***

Прошло чуть больше полутора месяцев. На протяжении всего этого времени отношение к Синегирскому оставалось уважительно-осторожным. Остальные сотрудники в основном старались не контактировать с Синегирским, но когда он что-то предлагал или о чём-то просил, всё рассматривалось и исполнялось моментально. К чести Рудольфа Максимовича надо сказать, что он не пользовался выгодами, проистекающими из такого положения дел. Более того, он ощущал достаточно сильное неудобство – в первую очередь от ощущения общей ауры тревожности и даже в некоторой степени отторжения его от коллектива. Несколько дней он внутренне переживал по этому поводу, а потом так же внутренне махнул рукой на коллег и руководство. Если они так хотят – пусть так и будет! Считают они такой подход правильным – и это их дело! Как говорится, в правоте жить легче.

Затем в Институте вновь состоялось общее собрание. Здесь уже выступил директор. С невыразительным лицом он зачитал письмо из Академии наук. Согласно ему, организовывалась экспедиция в Тибет, в целях изучения различных аспектов сверхчувственных восприятий. Институту поручалось рассмотреть вопрос о прикомандировании к экспедиции минимум одного сотрудника, который мог бы квалифицированно, на высоком научном уровне осуществлять соответствующие исследования.

Синегирский слушал, как директор читает письмо, и сердце у него прыгало вверх и вниз. Лицо Рудольфа Максимовича раскраснелось, на лбу выступил пот, руки подрагивали. «Вот… вот сейчас… опять какого-нибудь Филейчикова… а ещё лучше – Вислакова… он им там всё завалит… зато Маркса может часами цитировать…». Зал оживлённо шумел, многие искренне радовались открывающимся возможностям. Но тут директор закончил чтение и, посмотрев в зал, сказал:

– Итак, товарищи, прошу выдвигать кандидатуры. Голосовать будем каждую. Это первичный отбор, затем кандидатуры будем рассматривать по отдельности. По результатам рассмотрения мы, – директор кивнул в сторону президиума, – будем оповещать каждого названного. Однако, – его голос стал строже, – хочу заранее предупредить: экспедиция будет длительной, не менее года, а возможно, и дольше. Проходить она будет в необжитой местности, практически на самообеспечении. Вес груза, который смогут взять с собой участники экспедиции, строго лимитируется. Поскольку эти территории находятся, как мы все знаем, под влиянием Великобритании, то возможны происки английской разведки, вплоть до… сами понимаете. Также от членов экспедиции потребуется умение обращаться с огнестрельным оружием – в необжитой местности, как мы все хорошо знаем, возможно всякое, вплоть до необходимости применения этого оружия. В связи с этим, товарищи, прошу предельно серьёзно отнестись к подбору кандидатур! И естественно, каждый из названных сейчас в любой момент может взять самоотвод.

С каждым предложением, сказанным директором, шум в зале становился всё тише, пока не исчез совсем. Люди вставали, называли кандидатуры, их записывали в протокол. Синегирский молчал, боясь спугнуть свою удачу. Сидящие рядом с ним коллеги внимательно и даже как-то ожидающе смотрели на него. И только когда директор сказал «Ну что ж, если кандидатур больше нет…», Рудольф Максимович вскинул руку и со словами «Разрешите мне?» встал.

– Слушаю вас, товарищ Синегирский! – поощряюще сказал директор. У Синегирского пересохло в горле, но он сконцентрировался и громко сказал:

– Я предлагаю свою кандидатуру! – и, увидев недоверчивый взгляд директора, продолжил:

– Да, я учитываю всё, о чём вы говорили, в том числе и о трудностях, подстерегающих членов экспедиции! И я полагаю, что смогу принести достаточно пользы в её составе! В том числе доработать и опробовать в полевых условиях разработанные мной методики!

Сидевшие вокруг Рудольфа Максимовича люди теперь смотрели на него как-то по-другому. Он ощутил в их энергетике оттенок облегчения, оно переплеталось с чувством, которое словами можно было выразить как «жаль дурачка нашего… не понимает…». Директор кивнул головой и Синегирский сел на своё место. Тогда директор повернулся к президиуму:

– Внесите в протокол кандидатуру товарища Синегирского Рудольфа Максимовича!

И, когда перо в руке секретаря завершило свой бег по листу бумаги, директор продолжил:

– Есть ли ещё кандидатуры, товарищи?.. Если больше кандидатур нет, тогда переходим к следующему вопросу нашего собрания…

Прошло две недели. Названных сотрудников вызывали к директору «для беседы» в порядке внесения в протокол. О результатах этих бесед никому не сообщалось, да и сами сотрудники не спешили откровенничать. И то сказать: мероприятие важное, на государственном уровне. Обрадуешься, что не взяли (всё-таки необжитая местность, обращение с оружием) – сразу подумают: а почему это ты рад, что тебе не доверили выполнять высокое задание? Будешь грустить по этому поводу – снова на заметку возьмут: значит, сомневаешься в компетентности руководства? Директору виднее, кого отбирать для столь важной экспедиции! Так что в Институте шла повседневная работа, лаборатории реализовывали силами сотрудников заранее утверждённые планы научной работы, каждый день подрастали проценты выполнения поставленных государством заданий… В общем, всё, как всегда.

Наконец очередь дошла и до Синегирского. После обеда по внутренней трансляции, как и все прочие, Рудольф Максимович был вызван в кабинет директора. Когда он пришёл, секретарь сразу же его пропустила. Войдя в кабинет, Синегирский увидел сидящего за своим столом директора, а на стульях вдоль стены – прочее руководство Института. Все присутствующие повернули головы к вошедшему. Взгляды их выражали, как подумал Синегирский, в первую очередь начальственную значимость. Энергетика была разной, не особенно выраженной, но резкого отрицания или давления он не ощутил и счёл это хорошим признаком.

– Проходите, товарищ Синегирский! – директор привстал из-за стола и повёл рукой, как бы приглашая Рудольфа Максимовича подойти поближе. Тот сделал несколько шагов от двери и остановился. Присесть ему никто не предложил. С одной стороны, это считалось не очень хорошим знаком – значит, к пришедшему не сильно расположены, возможен какой-то негатив. С другой стороны, ничего специфического, обычная рабочая ситуация. Объявят о принятом решении и отпустят назад. Синегирский мысленно вздохнул. Вот сейчас…

– Мы внимательно рассмотрели все кандидатуры, выдвинутые для участия в экспедиции, в том числе и вашу, – директор пристально посмотрел на младшего научного сотрудника. Тот стоял напротив, всем лицом выражая самое искреннее внимание.

– Мы приняли во внимание все аспекты – возраст, стаж научной работы, наличие перспективы в ведущихся работником исследованиях, возможности для народного хозяйства в рамках практического применения соответствующих результатов… А также ряд объективных факторов, – директор многозначительно поджал губы.

Синегирский изо всех сил старался держать концентрацию, чтобы не выдать своё состояние даже выражением глаз, а уж малейшая мимика была в принципе недопустима! Сейчас решается дело всей его жизни! Это вам не «принудительное очеловечивание»! Как назло, ему представился шимпанзе в синем выглаженном халате, с беретом на голове, со штангенциркулем, торчащим из нагрудного кармана. Стоя у станка, обезьяна внимательно разглядывала установленную деталь, а потом заухала и стала чесаться под мышками. Гигантским усилием воли Рудольф Максимович выкинул эту картинку из сознания, напоследок подумав «большинство рабочих и так не сильно отличается». А директор тем временем говорил:

– Ваш случай, товарищ Синегирский, выглядит на общем фоне несколько неординарно. За самовыдвижением обычно стоят какие-то достаточно веские причины. С одной стороны – это уверенность в себе и в том, что вы самостоятельно, в отрыве от основного научного коллектива, сможете довести до конца собственные разработки. С другой стороны – о вас никто не вспомнил в процессе основного выдвижения кандидатов. Это означает, в частности, то, что институтской общественности неизвестен, а возможно, и непонятен смысл вашей работы. Неясны, так сказать, её перспективы и возможность практического применения её результатов. Да и об отношении к вам нашего коллектива это тоже говорит многое, – директор помолчал. Синегирский продолжал стоять с тем же выражением лица.

– Не скрою, мы долго совещались. Вы и сами знаете – или по крайней мере догадываетесь – какое значение придаётся этой экспедиции, на каком уровне будут проходить согласования по вопросу её организации и осуществления… – директор сделал небольшую паузу, а Синегирский, услышав обращение к себе, дважды кивнул.

– Но мы не можем закрывать глаза и на другие, объективные аспекты организации данной экспедиции. В частности, – директор вновь сделал небольшую паузу, – на ходатайства со стороны соответствующих организаций, имеющих прямое отношение к экспедиции в части её планирования, оснащения и осуществления. В этих организациях следят за работой нашего Института и – как это ни странно, – эти слова директор выделил голосом, – определяют направление ваших исследований как достаточно перспективное, возможно, даже стратегическое.

«Это точно Глеб Иванович помог», – промелькнула мысль у Синегирского.

– В связи с изложенным, – директор встал, – я объявляю вам, Рудольф Максимович, о положительном решении в отношении вашей кандидатуры!

Сидевшие вдоль стены представители руководства вяло зааплодировали, а директор, жестом подозвав Синегирского поближе к столу, пожал ему руку.

– Приказ о вашем прикомандировании к формирующейся экспедиции уже подписан. Финансовый отдел провёл все необходимые расчёты и в самое ближайшее время вам будут выплачены командировочные в полном объёме. Сколько вам надо времени для подготовки программы ваших исследований для проведения их в полевых условиях?

Синегирский ненадолго задумался.

– Три дня минимум.

– Хорошо, – кивнул директор и повернулся к заместителю по научной работе.

– Иван Павлович, – тот кивнул в ответ, – подготовьте приказ о проведении внеочередного заседания Учёного совета в понедельник. Мы рассмотрим программу товарища Синегирского, – в этот раз слово «товарища» прозвучало как-то донельзя казённо, сухо. Но Рудольфу Максимовичу уже было глубоко наплевать – если выражаться достаточно мягко – на это обстоятельство.

Директор ещё что-то говорил, уголком сознания Синегирский понимал, что это уже обычные в таких случаях казённые обороты: «честь Института», «не поддаваться на провокации» и прочее, что всегда говорит руководство в таких случаях. Тем не менее, младший научный сотрудник продолжал удерживать внимательное и даже подчинённое выражение лица. Он обошёл всех присутствующих руководителей, пожал каждому руку и, после слов директора «можете продолжать работу», отойдя к двери и кивнув одновременно всем присутствовавшим, вышел из кабинета, закрыв за собой дверь.

Всё оставшееся время до конца работы Синегирский принимал поздравления от сослуживцев. Насколько они были искренни – это уже другое дело. Тем не менее, когда слухи о положительном решении по его кандидатуре расползлись по зданию Института, практически каждый работник счёл своим долгом зайти в лабораторию, где работал Рудольф Максимович, и пожать ему руку. В рукопожатиях Синегирский в основном чувствовал искреннюю радость. Но когда у него получилось разобраться в собственных и сторонних эмоциях, он отметил – во многих случаях радость вновь была какая-то опасливая, как будто стало известно, что предмет с непредсказуемыми характеристиками наконец покидает стены Института.

Выйдя после работы из здания, Синегирский увидел Коршунова и подошёл к нему. Тот, однако, являл собой достаточный контраст с Синегирским. Если последний искренне радовался создавшемуся положению, то первый явно испытывал дискомфорт. Синегирский видел это по отдельным, прорывавшимся наружу мимическим моментам у Коршунова, но сам своей радости не скрывал.

– Василий Илларионович, чего такой грустный? – напрямую спросил Синегирский у Коршунова после того, как они, добравшись до известной им пивной, выпили «по первой», запили пивом и начали закусывать. Ещё в процессе первого совместного посещения пивной они перешли на «ты», но на людях этого не показывали. Коршунов устало посмотрел на Синегирского.

– Рудольф Максимович, а ты не понимаешь? Мы теперь с тобой одной верёвочкой повязаны – куда ты, туда и я!

– В смысле? – Синегирский удивлённо посмотрел на него, но потом, по выражению лица Коршунова, начал догадываться.

– Погоди, погоди… Тебя тоже прикомандировали? – Рудольфа Максимовича предупредили, что о его участии в экспедиции, а также о самой экспедиции в принципе, распространяться не следует. Дело государственной важности, многие аспекты засекречены… Синегирского уже вызывали в ОГПУ, у него вновь отобрали подписку о неразглашении. Поэтому он и старался пользоваться, как говорится, «эзоповым языком».

Коршунов кивнул. Особой – да в принципе никакой – радости в его кивке не было.

– Сам, – он ткнул большим пальцем в потолок, – сам обратил на тебя внимание. Уезжаем надолго, ты там один, остальных не знаешь… Так что меня назначили! – подчеркнул последнее слово Коршунов. И добавил:

– Это вы, штатские, прикомандированные. А я сотрудник, меня приказом ввели в состав. И точка! – он дотянулся до графина, налил себе и Синегирскому, чокнулся с ним со словами «за наш успех!», одним махом забросил содержимое стопки в широко открытый рот, таким же широким жестом допил оставшиеся полкружки пива и, нещадно хрустя, стал жевать солёный бублик.

– Да, – понимающе вздохнул Синегирский, мгновенно сообразив, как надо себя вести. – У тебя тут, наверное, семья, перспективы…

Взгляд Коршунова прояснился.

– Именно! Вот за что я тебя люблю! Давай за понимание! – Коршунова, что называется, «развозило» – либо от переживаний, либо от усталости. Синегирский сам разлил водку, они вновь выпили, запили пивом, закусили. Коршунов закурил и начал что-то говорить. Синегирский сам почувствовал приятную слабость во всём теле, но старался внимательно слушать сотрудника, тем более что Коршунов говорил что-то о подготовке.

– Ну вот, на работе скажешь, что готовиться надо, тебе разрешат не ходить – это уже договорено! А сам приходишь туда, где уже был, только спросишь спецбиблиотеку! Там уже тоже всё подготовлено…

– А зачем библиотека? – Коршунов удивлённо посмотрел на Синегирского, услышав эту фразу.

– Странный, надуманный вопрос! – Коршунов назидательно помахал дымящейся папиросой перед лицом Синегирского.

– Языки учить надо! Хотя бы основные слова, фразы… Ты что думаешь, там, – он ткнул пальцем куда-то за спину, – с тобой так же, как здесь, болтать будут? Опять же тебе по работе надо понимать, как своим объектам объяснить – чего ты на самом деле от них хочешь! Да и местные обычаи надо знать! Там дикий народ, – Коршунов опять вздохнул. – Не так в дом зашёл, не то сказал – и готово: из деревни можно и живым не уйти! Ты думаешь, что всё нормально, а получается – ты какого-то их духа оскорбил! И из-за тебя на всю деревню проклятие падёт! Так чем проклятия этого дожидаться, они лучше сами тебя зарежут, а заодно всех, кто с тобой пришёл!

Синегирский ошеломлённо слушал. Участие в экспедиции стало открываться для него с какой-то новой, и, надо признаться, не радующей его стороны. Коршунов, уловив сомнение на лице Синегирского, утвердительно покивал.

– Мы чужаки там будем, понял, нет? Мы пришли и ушли, а им там всю жизнь сидеть! Духов местных ублажать – или хотя бы делать так, чтобы их не прово… прово… цировать, во! – чувствовалось, что Коршунов уже достаточно пьян. Синегирский начал вспоминать, что ему известно о жизни туземных народов. И с замиранием сердца понял – Коршунов прав. Язычество всегда отличалось очень строгими запретами на те или иные действия, зачастую непонятные самим служителям духов. Но именно поэтому они свято требовали выполнения этих запретов именно в том виде, как они были сформулированы изначально.

– Жрец Юпитера не может ездить на лошади и находиться больше суток вне стен Рима, в противном случае он теряет жреческий сан… – вспомнил и процитировал Синегирский.

– Во-во! – Коршунов вновь закивал. – Почему так? А так велели боги! – он пьяно захихикал, потом резко оборвал смех.

– Ладно, Рудольф Максимыч, давай ещё выпьем, и ты мне расскажешь, как у вас собрание прошло, как кандидатуру твою согласовали…

– Василий Илларионович, – осторожно спросил Синегирский после употребления очередных порций алкоголя и закуски, – а правильно я думаю, что за меня Глеб Иванович ходатайствовал?

Коршунов кивнул и добавил:

– Очень даже ходатайствовал! Понравился ты ему сильно! Особенно эта твоя история с шаром… – тут он помрачнел и, наклонившись над столом, поманил Синегирского к себе. Когда Рудольф Максимович наклонился к нему, Коршунов, обдав его своим дыханием, состоящим из запахов водки, пива, табака и солёной рыбы, почти шёпотом сказал:

– И чего ты мне про этот шар в тот раз не рассказал? Глядишь, я бы сумел как-то дело поставить… И ты бы дома оставался, и я… А эти исследования… Изучал бы своих обезьян здесь, в Африку всё равно бы тебя не пустили… Потому там звероловы нужны… А иначе кого изучать будешь? – он отодвинулся и поджал губы. Потом по его лицу как будто пробежала какая-то тень, он что-то пошептал про себя, беззвучно шевеля губами, затем весь как-то странно передёрнулся и стал практически трезвым.

– Ладно, Рудольф Максимович. Дело прошлое. Давай выпьем за твоё главное достижение – участие в! – он поднял указательный палец. – А потом ты мне всё-таки расскажешь, про что я тебе говорил… Мы люди служивые. Нам приказали – надо исполнять!

Всё получилось так, как и говорил Коршунов. Спецбиблиотека со словарями, спецкурсы для изучения местных обычаев, нравов и традиций, полигон, где участников экспедиции учили разбирать, смазывать, собирать оружие, стрелять из него, владеть боевым ножом. Учили борьбе, давали навыки самообороны без оружия. До начала экспедиции ещё оставалось много времени, но Синегирский не отлынивал от занятий, как ни странно это было для него самого.

Он задумывался над этим фактом – потому что всё должно было быть наоборот – пока внезапно не понял главного: ему было интересно! Он готовился, возможно, к самому главному, и уж точно к самому неординарному событию в своей жизни, а все эти знания, умения и навыки должны были ему помочь в достижении поставленной цели.

В Институте он уже давно не появлялся. После Учёного совета, где программу утвердили с требованием небольших доработок (и чёрных шаров накидали, как же без этого, но белых оказалось больше), директор вызвал его и предложил дорабатывать программу вне Института, что Рудольф Максимович с удовольствием и сделал. И то сказать – к экспедиции его прикомандировали, командировочные выплатили, он теперь обязан в первую очередь готовиться, чтобы не посрамить честь Института, и всё такое прочее. Вот Синегирский и готовился. Кстати, с Коршуновым он периодически встречался в библиотеке, да и на полигоне. Правда, если в библиотеке последний бывал в качестве ученика, то на полигоне уже в качестве учителя. Именно он преподавал членам будущей экспедиции навыки самообороны.

В процессе подготовки Синегирский, уже самостоятельно, несколько раз заходил в ту самую пивную. На второй раз, правда, произошёл некий инцидент. Когда Синегирский допивал четвёртую кружку из заказанной им дюжины, к нему подсели трое каких-то мужчин, непонятного возраста и вида. Они сразу заговорили с ним на каком-то странном языке – вроде по-русски, а слова непонятны.

Напрягшись, Синегирский вспомнил – это был уголовный жаргон. Кое-что из этого Рудольф Максимович узнал ещё в ранней юности, когда участвовал в революционном движении у себя в городе, кое-что ему приходилось слышать в общественных местах. Как он понял, ему предлагали купить настоящие золотые часы, причём за очень смешные деньги.

Даже на неискушённый взгляд Синегирского, часы, возможно, когда-то лежали рядом с настоящим золотом, о чём он так прямо и сказал сидящим напротив него людям. Те возмутились (судя по их лицам), и разговор перешёл к тому, что «фраер гнутый» – т.е. Синегирский – оскорбляет их самих, упрекая в нечестности. А за это, как понял Синегирский, деньгами уже не отделаться, можно было и «на пере повисеть», как изящно выразился один из подсевших к нему.

Синегирский начал вспоминать, хватит ли ему сил – а главное, степени усвоенности навыков самообороны – чтобы защититься, если что-то пойдёт не так. Но самостоятельно решать возникшую проблему ему не пришлось. Откуда-то со стороны кухни к их столу подтянулся невысокий, незаметный человечек и, наклонившись над троицей, стал что-то шептать, периодически кивая на Рудольфа Максимовича. В шёпоте Синегирский несколько раз уловил слово «Клюв», произнесённое, судя по выражению лица человечка, явно с большой буквы, и понял, что это чьё-то прозвище. Самого Рудольфа Максимовича вряд ли могли так звать. Здесь, кроме как с Коршуновым, он больше ни с кем не бывал. Следовательно, «Клювом» называли именно Коршунова.

Когда Синегирский завершил свою логическую цепочку, события вновь пошли по новому пути. Человечек закончил свой монолог и куда-то исчез, оставшиеся трое встали, и один из них (судя по уверенному поведению, главный), на хорошем литературном русском языке извинился перед Рудольфом Максимовичем за себя и за своих спутников. Он пояснил, что произошла большая ошибка, они приняли его за другого человека, но теперь они увидели, что ошиблись, в своей ошибке раскаиваются и просят не держать на них зла. «И в знак примирения…», – продолжил главный, затем подозвал «человека», что-то ему сказал, тот быстро отошёл от стола и так же быстро вернулся. На его подносе стояли три полных стакана водки, шесть кружек пива с минимумом пены и блюдо с жареными колбасками. Все трое вопросительно посмотрели на Синегирского.

Тот, видя, что от него ждут каких-то действий, взглянул на уже вставших из-за его стола мужчин, осмотрел принесённое богатство и удовлетворённо кивнул головой. Главный как-то сразу подтянулся, стала заметна выправка «старого времени». По-военному кивнув Синегирскому (оставшиеся повторили этот жест, но не слишком удачно), он что-то тихо сказал своим спутникам, расплатился с «человеком», после чего попрощался с Рудольфом Максимовичем и, повернувшись как будто по команде «кругом!», развернулся и вышел из зала. Его спутники последовали за ним. В тот вечер Рудольф Максимович смутно помнил, как он добрался домой. Впоследствии подобные инциденты уже не возникали.

Но вот подготовка закончилась. Необходимые разрешения получены, оборудование и амуниция закуплены, средства выделены. Синегирский с детства был большим поклонником приключенческих романов Жюля Верна, Майн Рида, Фенимора Купера и Густава Эмара. Даниэля Дефо с его нудным перечислением всяческих хозяйственных мелочей он, напротив, не любил. Поэтому он так и не запомнил, что именно и в каком составе должно было входить как в имущество каждого члена экспедиции, так и в его рацион, разумно рассчитывая на привлечённых со стороны специалистов – экономистов, поваров и прочих. А также на то, что ему выдадут всё, что положено – всё-таки экспедицию организовало ОГПУ, наверное, побоятся воровать!

В начале весны, вечером дня перед отъездом состоялось первое собрание участников экспедиции. Председательствовал Глеб Иванович. В нескольких словах он искренне поблагодарил всех участников за сделанный ими выбор, за усердие, с которым они готовились к экспедиции, рассказал о порядке следования и напомнил, что их поезд отходит рано утром с Казанского вокзала. Из-за секретности к поезду следовало подходить со стороны отстойников для вагонов, и предъявлять охране специальные пропуска, которые были розданы участникам экспедиции Коршуновым.

И вот наконец поезд подан, багаж погружен, участники размещены по вагонам, и спецпоезд тронулся на восток. Помимо двух локомотивов (один рабочий, один запасной, на случай, если что-то случится с первым), в поезде наличествовали вагон с углём (тендер), вагон со шпалами и рельсами (на случай ремонта путей), вагон-холодильник для запасов пищи. Также присутствовали вагон-ресторан, купейный вагон для размещения членов экспедиции, салон-вагон с помещением для радиостанции и вагон для имущества экспедиции. Часть купейного вагона была переделана под баню.

Уже вечером первого дня экспедиции в салон-вагоне было назначено обще собрание, с президиумом, протоколом и всем, чем положено. Председательствовал Бокий. Сейчас он раскрыл истинную цель экспедиции, и, судя по слегка изумлённым лицам прикомандированных специалистов, она была для них до сих пор неизвестна.

Когда все участники подписали документы о неразглашении, и последние были собраны в специальную папку, Бокий, откашлявшись, сказал:

– Товарищи! Все мы с вами видим, что дело нашей великой революции живёт и побеждает. Однако я – как начальник Специального отдела ОГПУ – не могу не отметить достаточно сильный рост вредительских происков и прочей деятельности со стороны врагов народа. Существует вероятность того, что эти происки и деятельность тормозят развитие процессов построения в нашей стране принципиально нового общества. Это происходит в результате наличия в составе нашего общества ряда несознательных элементов, которые до сих пор ещё, – тут Глеб Иванович сделал скорбное лицо и поднял вверх указательный палец, – до сих пор, говорю я вам, ещё присматриваются, приглядываются, пристраиваются… В то время как только активным участием со стороны всех членов нашего нового общества возможно скорейшее построение социализма! – он сделал паузу, сотрудники ОГПУ в составе экспедиции зааплодировали, остальные подхватили. Переждав несколько секунд, когда аплодисменты затихли, Бокий продолжал:

– Нашей помощи ждут угнетённые братья по классу в европейских странах. Замороченные капиталистами, они не до конца ещё понимают всю силу нашего великого учения Маркса – Энгельса – Ленина! – вновь аплодисменты.

– А чего же мы хотим от иностранцев, если наши граждане, которые каждый день видят достижения социализма – и то не все понимают это? И вот, для того, чтобы помочь нашим несознательным гражданам увидеть все возможности, которые теперь открываются перед ними в нашей стране, и осуществляется эта экспедиция! – все участники, заинтересованно молча, смотрели на Бокия.

– Теперь, когда мы некоторым образом оторваны от окружающего мира, я могу рассказать вам, в чём состоит истинная цель нашей экспедиции. Мы привлечём к нашему делу надмировые силы! И они помогут нам раскрыть глаза несознательной части населения!

Вот тут по лицам участников экспедиции побежало удивление. Бокий продолжал:

– Поскольку вы все дали подписку о неразглашении, я могу быть откровенным. По имеющимся данным, в Тибете существует страна Шамбала, населённая мудрецами – махатмами. И цель нашей экспедиции – найти её и вступить с ними в контакт. Без всякого сомнения, они помогут нам в нашем великом деле, или хотя бы объяснят, как нам следует вести соответствующую работу, чтобы она охватила все слои населения нашей страны – и несознательных граждан также! – последовали робкие аплодисменты, достаточно быстро затихшие. Синегирский задумался. «Это уже не Жюль Верн. Фенимор Купер и Майн Рид тут даже не к месту. Генри Хаггард если только…».

– Естественно, задания, полученные участниками экспедиции от своих предприятий и учреждений, также будут выполняться в обязательном порядке. Маршрут экспедиции был построен исходя из этого. В целом экспедиция будет действовать следующим образом: основное её ядро продвигается на поиски Шамбалы, а лица прикомандированные выполняют свои задания, возможно, оставаясь в тех или иных местах. По окончании поисков, экспедиция, возвращаясь, заберёт их назад и в полном составе вернётся в Москву! – Глеб Иванович победно посмотрел на сидящих людей.

Синегирский старался не выдать себя выражением лица. «Теперь понятно, зачем надо было учить языки… и всё прочее тоже… а если забудут? Да мало ли что может с ними со всеми случиться…». Усилием воли он отогнал от себя тревогу и стал слушать дальше, но дальше уже пошло распределение обязанностей в ходе экспедиции: график дежурств по поезду, график приготовления пищи… в общем, всё, как положено в отдельно находящемся коллективе.

Шло время, поезд ехал, люди обживались, обязанности исполнялись, участники экспедиции готовились к выполнению полученных заданий. Рудольф Максимович, например, периодически проводил свои тесты с Коршуновым, и тот признал – действительно, если концентрироваться, то потом можно больше сделать и больше запомнить.

Наконец экспедиция, проследовав по Оренбург-Ташкентской железной дороге до станции Ташкент, своим ходом начала двигаться через Восточный Туркестан. Приходилось несладко, конечно. Привыкшим к городской жизни людям было не всегда привычно каждый день разжигать костёр, дежурить по лагерю, готовить пищу, а главное – никогда не ошибаться ни в каких своих действиях! Поскольку исправлять было за ними некому. Да и не всегда была возможность исправить: как-то, например, профессор-лингвист, в процессе приготовления ужина отвлёкся на размышления о родстве услышанных им от местных жителей слов с диалектами бурят. Мало того, что экспедиция осталась без ужина, так ещё профессор прожёг котёл, где всё и варилось.

Езда на лошади тоже не отличалась тем романтизмом, какой виделся Синегирскому из произведений Майн Рида и Густава Эмара. Местные низкорослые лошадки явственно отличались от мустангов, описанных классиками приключенческой литературы, как внешним видом, так и темпом движения. А когда он попробовал подогнать свою лошадь ударами пяток по бокам, та повернула голову и посмотрела на него чисто по-человечески. В её взгляде явственно читалось: дядя, ты дурак, что ли?.. Больше Синегирский таких опытов не производил.

Но зато, когда началась гористая местность, Рудольф Максимович по достоинству оценил этих лошадок. Он сидел в седле, боясь пошевелиться, а его лошадь уверенно, практически как горная коза, прыгала с уступа на уступ, и при этом никуда не падала.

Опять же и опасность стёртых о седло внутренних поверхностей бёдер. Первые дни Синегирский ходил враскоряку, искренне завидуя в этой связи местным жителям. Не говоря уже о том, что чем выше они находились, тем тяжелее было дышать. К этому привыкнуть было сложнее всего, но Рудольф Максимович справился и с этим.

Наконец экспедиция добралась до Тибета. Были найдены караванные пути, и экспедиция тронулась в Лхасу, для аудиенции с правителем. С местными властями, как понял Рудольф Максимович, помогали справляться письма из неких центральных органов (в принципе, таковые существовали – как-никак, на тот исторический момент Тибет был независимым государством, но вот насколько они могли контролировать происходящее на местах…). Как минимум, эти письма позволяли беспрепятственно продвигаться по исследуемой местности. А как максимум, умеряли аппетит местных властей в плане разнообразных подношений. Коршунов, с его специфическим представлением о действительности, как-то даже удивлённо сказал Синегирскому:

– Видать, эти письма действительно от каких-то важных людей, которые с местных могут спросить по полной программе, – и, видя недоумение на лице Синегирского, пояснил:

– Ничего ведь не стоит подстеречь нас на какой-нибудь узкой дороге. Пара хороших залпов – а ты сам видел, тут у солдат английские винтовки – и бери всё голыми руками. А тела скинуть в ближайшую расщелину, и дело с концом!

Экспедиция добралась до Лхасы. Города как такового не было. Дворец правителя, несколько каменных многоэтажных зданий, принадлежащих монастырям – вот и весь город. Руководство экспедиции периодически посещало дворец правителя в ожидании аудиенции и разрешения двигаться дальше, а все остальные компактно размещались в одном месте, рядом с караваном.

Но вот аудиенция была получена, все необходимые разрешения даны, все соответствующие документы подписаны и экспедиция двинулась дальше, по заранее намеченному маршруту.

***

Начались горные районы. С лошадей пересели на яков и продолжили путь. Первое время Синегирский побаивался этих грузных, громоздких быков, к тому же заросших практически до глаз густой чёрной свалявшейся шерстью и обладавших тяжёлыми рогами. Отталкивал и характерный запах, исходящий от них. Но со временем он понял: яки спокойны, к человеку относятся положительно, и если не совсем дружелюбны, то и враждебными их назвать никак нельзя.

Стали появляться монастыри и деревни. Но, несмотря на задание Синегирского, экспедиция шла мимо них. Рудольф Максимович начал волноваться. Ему необходимо было проверять свои гипотезы именно в монастырях, с их богатыми традициями и отточенными навыками медитации – это ведь та же концентрация! Он вновь и вновь, каждую свободную минуту, повторял фразы из разговорников.

Руководство экспедиции соглашалось с ним, но уже проехали несколько монастырей, а Синегирский всё ещё был не пристроен. Коршунов пояснил:

– Так эти всё большие монастыри, они своё и так имеют с паломников. Наше пожертвование им как слону дробина. А больше мы дать не можем – самим нужно. Да и так запросто с монахами общаться, как тебе для дела надо, там вряд ли кто даст. Вот и ищут монастырь поскромнее, чтобы тебе там были если не рады, то хотя бы не мешали. А уж если кое в чём помогут, так это вообще за счастье будет!

– Но уже несколько человек разместили, – волновался Синегирский, – а я как же?

– Так они книги изучать будут, – пояснял Коршунов. – Они если раз в месяц из библиотеки вылезут, и то хорошо! А могут совсем не вылезать. Кого молодого к ним приставят, чтобы книги показывал да за едой бегал, и хватит! Опять же начальству монастырскому польза – показать всем: вот, мол, что имеем!

Вообще Василий Илларионович, как понимал Синегирский, ещё раньше бывал если не в этих местах, то где-то рядом. Он поглядывал по сторонам и время от времени давал комментарии, которые выдавали его понимание местных обычаев. Как-то раз, когда экспедиция проезжала мимо поля, Синегирский увидел крестьянина, копающегося в земле. Но было в нём нечто странное: во-первых, он двигался как-то механически, напоминая плохо отрегулированную машину. Во-вторых, на шее у него висели два продолговатых предмета странно знакомой формы, а вокруг него роем вились мухи. Рядом с крестьянином сидел подросток, кутаясь в халат, заправив рукава под мышки крест-накрест, хотя день был достаточно жарким.

Коршунов, проследив за взглядом Синегирского, сплюнул и мрачно пояснил:

– Это неплательщик храмового налога. У них тут так: на храм отдай в любом случае, а если надо помолиться о чём-то, то дополнительно плати. Ну, как у нас было до революции. Но если у нас крестьян не устрашали, то здесь это на каждом шагу. Вот и этого… устрашили.

И, видя вопросительный взгляд Рудольфа Максимовича, неохотно пояснил:

– Сыну его стража руки отрубила и ему же на шею повесила. Чтобы носил, пока не сгниют, и помнил – налог надо платить! А сын этот рядом с ним сидит. Папаша, небось, думал: вырастет сын, кормильцем станет! А тут его самого до смерти кормить – а своей или его, это уж как ихний Будда даст!

Рудольф Максимович изменился в лице. Легенды о мудрых всепонимающих буддийских монахах оборачивались какой-то новой, страшноватой стороной. На взгляд Синегирского, содержащий вопрос «а ты откуда это знаешь?» Коршунов тихо ответил «вечером» и отвернулся в сторону. На заданный вопрос «а почему он так странно двигается?» Коршунов не менее странно посмотрел на Синегирского и сказал:

– Вот сразу видно, что детей у тебя нет, товарищ Синегирский! У него на шее отрубленные руки его единственного сына висят, а ты спрашиваешь – а почему он так странно двигается? Во-первых, это какая боль у него на душе должна быть! Во-вторых, полевые работы и так тяжёлые, а тут ещё груз на шее да мухи в глаза лезут! Тут не то, что координацию потеряешь – и как тебя зовут, не сразу вспомнишь!

У вечернего костра, разожжённого на двоих, Коршунов, убедившись в отсутствии посторонних слушателей, после слов «только ты никому!» стал рассказывать:

– Я сам из семиреченских казаков. Ты же знаешь, как товарищ Троцкий сказал – расказачить их, сукиных детей! Он вроде как про донских это говорил, но кто ж его знает на самом деле… Вот и приходится скрывать. Отец мой, когда революция началась, против пошёл, а потом с атаманом Дутовым ушёл в Китай. Я болтался по стране, в детский дом попал, ну а оттуда уже…

Так вот, – с этими словами Коршунов поставил над костром треногу и повесил на неё закопчённый чайник, наполненный водой.

– Отец, пока в силах был, сопровождал буддистских паломников в Тибет. Его полк на льготе был, на действительную службу их не призывали. Каждый год караван ходил. Паломники разные, а караванщик один и тот же. Да и охрана вся знакомая была, соседи наши. А кто не сосед, с тем в дороге знакомились. Ну и отцу раз предложили, другой… А чего? Шашкой он работать умел, пикой тоже, стрелял дай Бог каждому, а когда дело до джигитовки доходило – чтоб от стрел и от пуль увернуться – с ним мало кто сравниться мог. Вот он согласился, ушёл, вернулся, при деньгах, было на что зиму скоротать. Хозяйство тоже, конечно, велось, но земля у нас плохая была, урожай слабый, – Василий Илларионович достал пачку папирос, размял мундштук и, взяв из костра головешку, умело прикурил от неё. Увидев удивлённый взгляд Синегирского, он затянулся и пояснил:

– Традиция такая. Нельзя большой огонь оскорблять, когда он рядом. Нельзя другой огонь зажигать… А когда я подрос, стал и меня с собой брать. Деньги платили, опять же мир посмотреть можно. Вот я здесь и насмотрелся… – Коршунов мрачно вздохнул.

– А часто приходилось паломников защищать? – заинтересованно спросил Синегирский. Коршунов вяло отмахнулся.

– Я сначала, когда первые разы ездил, тоже думал: вот едем мы по горам, а оттуда как выскочат разбойники, как выпрыгнут! Как мы с батей удальство своё покажем!.. Ага. Главные разбойники на перевалах сидели, караванщик уж знал, к кому подойти, сколько дать. Паломники скидывались, и нас не трогали. А уж если кто выскочит, так это вот такие… неплательщики. Земля, сам видишь, каменистая, урожай плохой. Все налоги раздашь, а самому чего жрать? А семье – если есть, конечно? Вот они, бывает, соберутся кучей ближе к ночи и правда выскакивают. Орут! Факелами размахивают! Ну, и мы не подкачаем! Кого из винтовки, кого шашкой… Я чуть подальше отсюда первого своего взял, – неохотно добавил Коршунов. Синегирский хотел уточнить, что означает слово «взял», но по глазам Коршунова, по его энергетике понял – здесь он в первый раз кого-то убил. Может, такого же крестьянина, как вот этот… А Коршунов закурил, глубоко затянулся, выпустил дым и, приподняв крышку чайника, насыпал в кипящую воду заварки.

– Теперь ждём, пусть заварится как надо, – сказал он и продолжил:

– Я хотел ему плечо прострелить… А он, зараза, поскользнулся на камнях… Голова разлетелась, как арбуз, по которому палкой ударили… Я потом не в себе был. У отца водка была во фляжке, он как увидел, какой я, мне налил как следует. Я со стакана опьянел, еле до спального места своего дополз. За ночь выспался, утром отпустило.

А про руки… Вот как-то случай был. Не первый раз уже ездили. Паломников мы до места довели, деньги получили, возвращаемся всей кучей, приехали в какое-то селение, и в трактир местный пошли. Мы с батей тоже. Сели на подушки, шашки отцепили, заказали поесть – трактирщик русский понимал немного, а мы уже слегка научились по-ихнему трещать. С кухни девчонка выбегает, может, чуть меня постарше, поднос несёт и к нам движется. Там кругом света мало, лампы одни масляные, а они коптят больше. Но над столами светло. Так вот, подходит она, начинает еду нам с подноса сгружать, а я смотрю – у неё носа нет! – у Синегирского вытянулось лицо. Коршунов пояснил:

– Ну не то, чтобы совсем нет, две дырки наличествовали на лице. И всё!.. Мне не по себе стало. Хотя и парнишкой был, лет 14 мне тогда стукнуло, но про французскую болезнь уже наслышался – старшие просветили как-то. Я на девчонку шумлю, руками машу, ругаю по-ихнему – ругань-то первым делом учится, когда с людьми напрямую общаешься. Отец смотрит на меня, я ему – бать, нельзя у неё ничего брать, больная она! Видишь, нос у неё провалился!

А он ржёт! Она на нас смотрит испуганно, а он проржался, цыкнул на меня, её подозвал и сразу весь поднос взял. А потом за зад её ущипнул – она заулыбалась – и говорит: она здоровая, а носа у неё нет, потому за провинность какую-то отрезали. Может, говорит, этот хозяин, а может, и прежний.

Тут на шум трактирщик прибегает. Отец ему – уважаемый, подтверди, мол, что девчонка здоровая. Тот улыбаться стал, кивает над каждым словом – да, говорит, самая здоровая, здоровее не бывает, мне её такой уже продали, а нос ей прежний хозяин отрезал – говорили, хозяйского ребёнка нянчила, да упустила, обделался он. Ребёнка отмыли, а её вот так наказали, а потом мне продали.

Вижу, девчонка что-то у хозяина своего спрашивает. Тот ей отвечает. Она так злобно на меня смотрит, начала ногой топать, говорить что-то возмущённо – по смыслу понятно: сам ты больной, и чтоб ты подавился языком своим гнилым… Я гляжу на неё, а она крепенькая такая, всё при ней, что спереди, что сзади. Ну, я стал ей показывать, что извиняюсь: лицо соответствующее сделал, глаза опустил, кланяюсь аккуратно, чтобы отец не заругался – казак, он ни перед кем шапки не ломит, кроме царя, атамана и стариков!

Смотрю, а девчонка успокоилась, заулыбалась мне, подмигивает, и кивает куда-то в сторону, на занавеску. Трактирщик увидел такое дело, говорит отцу – уважаемый господин, если ваш сын имеет желание, то может уединиться с моей служанкой. Правда, за это надо будет доплатить… Батя подумал и говорит мне: пора тебе, сынок, со всех сторон мужиком становиться! Удаль ты свою показал, первого своего сделал, давай теперь по этой части! И трактирщику: но смотри, говорит, если с моим сыном что случится – мы вернёмся, и я лично тут к херам всё пожгу!

Трактирщик сразу посерьёзнел – зачем, говорит, обижаете? Всё в порядке будет, она чистая, здоровая… А она уж меня за занавеску тянет… Гхм-кхм… – прокашлялся Коршунов, и, не глядя на Рудольфа Максимовича, палкой снял чайник с треноги и, перехватив ручку куском толстого войлока, начал разливать чай в жестяные кружки.

Синегирский сначала не понял, чем была вызвана такая откровенность Коршунова, но потом сообразил: сработал «эффект поезда». Когда встречаются два чужих человека и делятся тем, чем никогда бы ни с кем не поделились – даже с самыми близкими друзьями, а тем более с родными. Просто потому, что сейчас они рядом, а завтра выйдут на разных станциях и никогда больше друг друга не увидят.

– Так а с носом-то как же? Ну, точнее, что она без носа? – решил уточнить Синегирский. Коршунов, аккуратно отпив чая, усмехнулся:

– Ты, Максимыч, вроде взрослый мужик! Что ж до сих пор не знаешь – в этих делах нос не главное!.. – и, не удержавшись, громко засмеялся. Сидевшие у других костров члены экспедиции повернули головы в их сторону, но когда Синегирский, заражаясь искренностью Коршунова, подхватил смех, головы вновь развернулись к своим кострам.

В другой раз, когда Синегирский рассказал про инцидент в пивной, Коршунов неопределённо хмыкнул со словами «помнят ещё!». На уточняющий вопрос Синегирского «а тебя там и раньше знали?» Коршунов, помявшись, ответил так:

– Понимаешь, у меня там было что-то вроде штаба. Я по своей линии осуществлял работу с твоим Институтом, в том числе на предмет выявления врагов народа. Ну и… сам понимаешь… в тепле с людьми удобнее разговаривать. Опять же, кого подпоить, кого подкормить – со всеми надо уметь находить общий язык!

К тому же, – Коршунов посерьёзнел, – я там пересёкся с одним человечком… в общем, мы вместе беспризорничали. Я по одной дороге пошёл, а он по другой. В том мире, откуда те трое были, уважаемым человеком стал. Ну и периодически он туда заходил – то ли просто отдохнуть, то ли там у него какие-то свои дела были. Вот как-то встретились, посидели, вспомнили прошлое, а кому надо – те увидели и выводы сделали. Да и до него я себя в обиду не давал! – Коршунов вздёрнул верхнюю губу. – Был случай, одного такого через окно выкинул, пришлось за стекло платить! – он коротко хохотнул.

***

Наконец нашли подходящий монастырь и для Синегирского: восемь монахов, пара послушников, пожилой настоятель, монастырь на краю горного плато, с одной стороны обрыв, с другой гора, с третьей – небольшая деревня. Калек в деревне не было, из чего следовало: либо монахи здесь незлобивые, либо храмовый налог крестьяне платят исправно. Рудольфа Максимовича оставили в монастыре, вместе с пожертвованием, после предварительных двухдневных переговоров руководства экспедиции с настоятелем. Переводчиком был нанятый экспедицией уже в Тибете Цыден Гоможабов, из бурят, долго путешествовавший и в итоге оказавшийся здесь, но не забывший русский язык. В своих странствиях он освоил ещё несколько местных языков, так что при оказии мог быть полезен.

Экспедиция ушла, Синегирский остался один и с азартом приступил к своим исследованиям. Прежде всего он получил от настоятеля прозвище, по которому к нему и обращались. Как понял Рудольф Максимович, так здесь было со всеми – приходя сюда, люди брали себе новое имя в знак отвержения всего прошлого. Его прозвали «gangs ri'i dbang gis/», что, как он понял из объяснений настоятеля, означало «Из-за гор». На его вопрос «это означает «человек из-за гор»?» настоятель ответил так:

– То, что ты человек, тебе ещё надо доказать. Мы не знаем, кто ты. Ты не похож ни на одного из нас, поэтому человеком тебя называть ещё рано.

Тем не менее, отношение к нему было такое же, как и ко всем – та же одежда, та же еда, те же занятия. Ранним утром – групповая молитва, затем завтрак, обучение (священные тексты, философия буддизма, тибетский язык). Днём – физические упражнения, обед, хозяйственные работы. Вечером – ужин, вечерняя медитация, песнопения и сон. Вся еда была вегетарианская. Для своей работы Рудольф Максимович выбрал дневное время. Он ходил вместе с монахами в деревню, проводил свои тесты с монахами и крестьянами.

Крестьяне, ещё издали увидев монахов, тут же бросали все свои дела и сгибались в глубоком поклоне. Некоторые просто падали на землю лицом вниз. Монахи, не останавливаясь, плавно поводили руками в сторону крестьян – вроде как давали им что-то наподобие благословения, как понял Синегирский. Он, видя, что крестьяне боятся монахов, пытался как-то переубедить первых. Языка крестьян Рудольф Максимович, правда, толком не понимал, но пытался жестами объяснить, что монахи добрые и мудрые, что так бояться их не стоит.

После очередной такой попытки, когда он вернулся в монастырь, через некоторое время его позвали к настоятелю. Тот также, частично жестами, объяснил «Из-за гор» неправильность его поведения. Из объяснений настоятеля Синегирский понял, что крестьяне собрали депутацию, которая посетила монастырь и рассказала настоятелю о странных разговорах, которые ведёт пришелец. Они хотели знать, что всё это значит и не послужит ли это к введению новых налогов на содержание монастыря.

– Я успокоил их, – словами и жестами объяснял настоятель, – и сказал им, что это было испытание от Будды. Но ты, Из-за гор, больше так не делай. Я был ещё мальчишкой, когда меня отдали в монастырь, и уже тогда крестьяне почитали монахов как неземных существ. Меня выбрали из восьми других мальчишек, это была большая честь. Мы забыли своё прошлое, и мы все здесь постигаем учение Будды. Нам нет дела до земных страстей. И тем более нет дела до того, как нас воспринимают окружающие. Чем больше они боятся нас, тем меньше они отвлекают нас от познания Будды. Поэтому, если тебе это надо, занимайся с ними своими делами. Но не следует равнять нас и их. Запомни это. Второго такого разговора не будет.

«Из-за гор» поклонился со словами «да, учитель», и настоятель лёгким движением руки отпустил его.

Вообще, живя в монастыре и изучая как людей, так и священные буддийские тексты, Рудольф Максимович стал многое понимать по-другому. И увидел несхожесть трактовки одних и тех же понятий европейцами и местными жителями. Например, состояние нирваны, которое европейцы трактовали как блаженное спокойствие – наподобие лежания в тёплой ванне – на самом деле означало полную опустошённость, наподобие золы от прогоревшего костра. В ней уже нет огоньков, тлеющих углей. Такой золой можно удобрить огород, высыпать её на лёд, чтобы не поскользнуться, её можно развеять в воздухе – и ничто в самой золе не помешает это сделать.

Или понятия добра и зла. Синегирский сам видел, как в деревню пришёл – точнее сказать, приполз – нищий, весь, покрытый язвами и струпьями. Крестьяне избегали его, а монахи при его виде закрыли ворота монастыря. Когда Синегирский, наученный горьким опытом общения с крестьянами, спросил у настоятеля – почему никто, а особенно монахи, не оказал нищему помощи, настоятель ответил так:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.