Максим Скворцов
Общак времени

Один миллиард из кассы воров, ставших архитекторами нового будущего.

Ключ к империи

Москва, май 1980

Дождь шёл с самого утра. Мелкий, московский, тот самый, который не смывает пыль, а словно втирает её в лицо.

Столица Советского Союза готовилась к Олимпиаде.

На новом Крымском мосту, перекинутом через Москва-реку, было просторно. Автомобилей практически не встречалось. Личный транспорт в СССР был редкостью, а большегрузы шли в объезд.

Максим Скворцов – он уже привык к этой фамилии, хотя знал, что она в его краснокожем, украшенном серпом и молотом паспорте – ненастоящая, – стоял у входа в «Арагви» на Тверской.

Многие москвичи, настроенные по-диссидентски, всё ещё называли Советскую площадь её старым именем.

В кармане – лист бумаги с номерами:07-14-23-31-38.Выигрышный билет «Спортлото» от 1982 года. Джекпот – 112 000 рублей. Но ему был нужен эквивалент миллиарда в ценах 2026.

Ещё около пяти миллионов советских рублей, может, чуть меньше.

Такие деньги в 1980 году были в частных руках лишь у коррумпированной номенклатуры Средней Азии и Кавказа. И – у крупного криминала.Это был ключ к целой империи!

Максим уже знал, что скажет «Армянину» – вору в законе, чьё настоящее имя давно стёрлось под слоем криминальных легенд:

«Я не прошу у тебя твоих денег. Я прошу – доверия. И времени. Один год».

Ресторан встретил ароматами шашлыка, болгарского бренди «Слънчев Бряг» и табака «Беломор».

Лагерные папиросы курил один. Никто в огромном ресторане не курил больше. Поэтому и пахло.

О советском доне знали не только в Союзе, но и за его пределами: главы пяти семей Нью-Йорка, боссы Коза-Ностра на Сицилии, оябуны японских кланов Якудза и главы китайских триад.

Де Ниро с Кавказа. Флешфорвард

Он никогда не повышал голоса.Он знал: слова, сказанные тихо, запоминаются навсегда.

Он сидел в углу ресторана «Арагви», пил «Арарат», не закусывал, и слушал – больше, чем говорил. И в этом умении слушать была его власть.

Его часто сравнивали с теми, кого он никогда не видел.– Как Де Ниро, – говорили в Ереване.– Как Дон Корлеоне, – шептали в Одессе.

Но он не был ими.Де Ниро играл роли. Он – жил одну.Корлеоне строил империю. Он – сохранял кодекс.

Он знал: настоящая сила – не в том, чтобы сломать, или убить, а в том, чтобы позволить жить бывшему врагу, ставшему другом.

Угроза заключалась в безупречной точности.Он не угрожал: «Я тебя найду».Он говорил: «Ты уже найден».

В нём не было зверя. Был человек с кодексом воровской чести, закалённым в лагерях Воркуты и Магадана, на улицах Еревана и Тбилиси, в подвалах Лубянки. Он верил – не только в Бога, но безусловно – не в партию; верил в слово, данное вслух.

В собственное слово.

Если он говорил: «Этот человек под защитой», – его не трогали даже в зоне строгого режима. Потому что слово «Армянина» весило больше, чем приказ начальника ГУЛАГа.

Таксист советской тьмы. Флешфорвард

И всё же – он не был святым.Он позволял торговлю валютой, но запрещал наркотики.Он брал долю с цеховиков, но отдавал треть – вдовам тех, кто не вернулся, и кто мотал срок.

Однажды Максим спросил:– Вы когда-нибудь убивали?

«Армянин» долго смотрел в окно, где московский дождь стирал Олимпийские лозунги. Потом сказал:– Убивать – легко. Трудно – не убить, когда все ждут, что ты это сделаешь.– И вы… не убивали?– Нет, — ответил он. – Но я позволял. И это тяжелее.

В этом была вся его трагедия: он был честен в мире, где честность – слабость.

Именно поэтому Максим поверил ему.Не потому что «Армянин» был сильным.А потому что он носил свою силу тихо – как герои Де Ниро носили костюм честного гангстера: без пафоса, но с абсолютной уверенностью, что он – на своём месте.