# Без права на ошибку

Владимир Капаев

Ты вступаешь во взрослую жизнь. Думаешь, всё просчитал? А вдруг завтра всё пойдет не по плану?

Пять историй о тех, кто уже споткнулся. О девчонке, которая поверила не тому парню. О парне, который за секунду слабости заплатил годами. О тех, кто промолчал, когда надо было кричать, и о тех, кто нашел силы уйти.

Здесь нет выдумки — только то, что случается с каждым, кто вовремя не научился отличать любовь от привычки, друзей от попутчиков, а свою жизнь от чужой. Это не мораль — это зеркало. Загляни в него, пока не поздно.

Для тех, кто хочет учиться на чужих ошибках. Потому что свои — слишком дорогое удовольствие.

Розы для Ольги


На пустой остановке, на краю города, трое. Ночь, ветер, фонарь мигает. Двое – как из-под земли выросли: один – толстый, быком стоит, Бульдогом кличут. Другой – долговязый, со шрамом во всю щеку – Меченый. А между ними – Артем. Умное у него лицо, руки чистые, архитектор. А тут – влип.

– Давай, Пифагор, раздевайся, – Бульдог хрипит, будто глотку наждаком протер. – Правила знаешь. Денег нет – конверт вскрывай.

Проиграл Артем крупно. Не деньгами – жизнью, можно сказать. В этом их нем клубе «Фортуна» так: либо плати в общак, либо задание выполняй. А задания – дурацкие, до потери пульса.

Артем, стиснув зубы, стаскивает пиджак, рубашку. Ветер холодный, по коже мурашки. Стыд – жгучий, белый.

– Не копайся! – Меченый щербато ухмыляется. – Время-то идет.

Конверт вскрыл. Прочел. Сердце в пятки ушло. «Оказаться в указанном месте в полной наготе. Найти женщину, посадить на плечи и доставить до дома. 10 минут».

– Задание-то какое… душевное! – Бульдог фыркнул. – Ну, давай, Пифагор работай!

Стоит Артем голый на ветру. И думает: «До чего же докатился. Идиот». В голове – туман. Год назад это казалось игрой, острым чувством. Теперь – капкан.

Минуты ползут. Улица мертвая. И вдруг – автобус. Хрипит, останавливается. Вышла одна – женщина, усталая, сумку через плечо перекинула. К пятиэтажке идет.

Артем, забыв про всё, рванул. Подбежал, схватил за плечо. Она обернулась – и глаза её, добрые, усталые, вдруг остекленели от ужаса.

– Молчи! – прошипел Артем, и сам испугался своего голоса. – Садись на плечи! Быстро! Крикнешь – убью!

Она, плача, закинула ногу. Он взвалил её – легкая, будто пуховая. И побежал к подъезду, что она сквозь рыдания выкрикнула. Бежал, спотыкаясь, ноги о камень бились, в душе – помойка. Ненавидел себя лютой ненавистью.

В подъезд ворвался, к двери приперся. Она с плеч слезла, к стене прижалась, трясется.

Сзади на лестнице хлопают. Бульдог с Меченым. Они ушли, а смех ещё долго звенел у меня в ушах.

– Молодчага! – кричали они на прощание. – Жди перевод!

…А через три дня стоял Артем у той же двери. Не с пустыми руками – торт в коробке дорогой да букет роз, алых, как стыд. Сердце колотилось: щелчок сейчас получит или милицию увидит.

Дверь открылась. Она – Ольгой её звать – увидела его и шаг назад сделала. Но не закричала. Глаза – усталые, но уже не испуганные. Спросила тихо:

– Вы?..

– Я, – Артем прошептал, протягивая цветы. – Артем. Пришел… извиниться. Объяснить, если дадите.

Она посмотрела на него, на розы, вздохнула.

– Объяснять, знать, долго, – сказала наконец. – Заходите. Чай пить будете?

Он вошел. И выложил всё. Про клуб, про дурость свою, про адреналин, что суррогатом жизни был. Не оправдывался – каялся.

Она слушала. Врач-терапевт, Ольга. Усталая, добрая. Чай пили долго. Потом говорили еще.

А вышло так, что с той дикой ночи и началось у них всё настоящее. Поженились потом. Артем с «Фортуной» завязал навсегда.

Понял он вот что: самый большой риск – не в дурацких пари. А в том, чтобы найти в себе силы извиниться. И самый большой куш – не в деньгах. Он у него теперь дома живет, чай по утрам варит. Ольгой звать.


Зарубка


Этот вечер она запомнила навсегда. Как зарубку на дереве – глубоко, до белого ствола. Светке, деревенской девчонке, парикмахерше из сельской «бытовухи», было девятнадцать. И – с первого взгляда, что называется. Участковый, капитан милиции, из другого города переведенный. Смешливый, глаза быстрые. И – влез, червем. Не выковырнешь.

Все было как у людей. Любил бурно, цветы, конфеты в коробках. Она парила, не ходила. Слова говорил – не из тех, что в селе слышаны. Гуляли ночами, магнитофон «Весна» таскали, под Высоцкого притопывали.

Подруги шептали, ехидничали: «Мент он, Светка. Лицемер. Кобель». Она не слушала. Химическая завивка пышной волной, счастье пьяное, голова кружится. А потом она сказала. Тихо, вполголоса, будто признаваясь в краже: «Серёж, я… Ребенок. Распишемся?»

Лицо у него, всегда светлое, подвижное, вдруг осело. Замело пеплом. Стало чужим, казенным.

–Делай аборт. Слова упали, как камешки в пустой колодец. Глухо.

–Карьеру мне завалить хочешь? С ума сошла!

Она сидела, руки на коленях, и смотрела куда-то мимо него. Поняла одно – виновата. Всеми клетками, всей своей деревенской простотой – виновата.

Его офицерские сапоги растоптали ее радость в грязь. Уговорил, конечно-но. Ласками, будущим: «Вот майором стану – всё устроим». После аборта она лежала пластом. Он приходил, виновато мялся у двери, гостинцы оставлял – откуп.

Вроде бы наладилось. Да не то. Встречи стали редкие, будничные. Словно два пассажира в переполненном автобусе – рядом, да не вместе. Потом он и вовсе сказал, глядя поверх ее головы: «Надоела. Устал. Разные мы».

Три года – плевком перечеркнул. Она закрылась от людей. А подруги, те самые, шипели теперь с торжеством: «А мы говорили! Не пара. Сама парикмахерша, а на офицера…»

Время, говорят, лечит. Врет время. Оно не лечит, оно притупляет. А шрам – остается.

В двадцать восемь снова встретила. Парень с завода, сварщик. Не говорил красивых слов. Женились. Пять лет – душа в душу. Соседи дивились. А у нее внутри – пустошь, холод. Корила себя за тот вечер, за слабость, за то, что поддалась, как тряпичная кукла.

Расплата пришла потом, от врачей: «Не сможете. Из-за того первого». Муж хотел ребенка. Крепко хотел. А она – не могла. Пустота.

–Ты хорошая, – сказал он при расставании. – Но я так не могу. Давай разойдемся. Разошлись тихо, без скандалов. Он – к матери, она – в свою комнату в общежитии. Решила – больше никого. Лучше бы тогда одна с ребенком осталась, чем вот эта пустота.

Но жизнь, упрямая, толкала вперед. Весной познакомилась с Игорем. Главный инженер, старше на десять лет, вдовец. Жена от рака умерла.

Однажды, гуляя, сказал просто, без красивостей: —Света, давай вместе жить.

Она выложила всё. Про капитана, про аборт, про приговор врачей.

–Если не можешь родить – не беда, – искренне сказал Игорь. – У меня двое взрослых. Свою жизнь имеют. Не помеха. Переехала к нему.

Дети его – Алексей и Татьяна – приняли по-разному.

Сын, программист, сдержанно-вежливый. Дочь, замужняя, с холодком.

–Ничего, – успокаивал Игорь. – У них своя жизнь. Так и пошло.

Алексей уехал в Германию, фирма перебралась. Татьяна навещала редко, с кислым лицом. Светлана, не смущаясь, собирала ей сумки с гостинцами – пироги, соленья. Татьяна брала молча.

Построили дачу. Игорь рыбачил с пивом, она – от зари до зари в огороде, у плиты, со стиркой. Когда он инсульт схватил, выходила, как ребенка. Лекарства в карман клала, завтрак следила.

Десять лет. Ни одной ссоры. Она и поверить не могла в это тихое, прочное счастье. Расцвела.

Пятидесятилетие Игоря справляли в ресторане. Шумно, с размахом. Подруга шепнула за столом: —Свет, Игорь-то золотой. А ты себе «подушку» делаешь? На черный день?

–Мне от него ничего не надо, – искренне ответила Светлана. – Лишь бы рядом был. Утром у Игоря подскочило давление. Скорая не успела. Инфаркт. Словно землю из-под ног выдернули.

А потом пришла Татьяна. Сразу после похорон, глаза сухие, злые. Светлана, по привычке, хотела обнять, разделить горе. Татьяна резко отшатнулась. —Вы отца в гроб загнали. Слова, как брызги кислоты.

–Неправда… Я все для него… – голос Светланы предательски дрогнул.

–Когда отца нет, вы здесь никто, – голос Татьяны стал металлическим, казенным.

– Приживалка мне не нужна. Квартира и дача на меня переписаны. Вы с отцом не расписаны были. Прописка у вас в вашем общежитии. Туда и идите. Даю три дня.

–Не надо три, – тихо, уже без всякой дрожи, сказала Светлана. – С меня часа хватит.

Комната в общежитии встретила ее пыльным полумраком. За окном – хмурый городской рассвет. На столе – дохлые тараканы ножками кверху. Обои отсырели и отклеились, свисая клочьями. Запустение.

Она открыла форточку. Пахнуло сыростью и пылью с улицы. «А могла бы настоять…– пронеслась мысль, четкая и холодная. – Он любил.

Расписался бы. Просто я не думала. О подушке. Я просто отдавала. Всю себя. Любовь, заботу, тепло. Его это устраивало».

Она смотрела в окно. Начинался дождь. Крупные, тяжелые капли ударяли в стекло, смазывая грязь длинными, кривыми слезами. «Любил ли он? А если любил… то, как назвать такую любовь? Удобной? Потребительской?

Слепой?»

Капли стекали по стеклу, смешиваясь с пылью. Отличить их от слез было невозможно. Да она и не пыталась. Просто стояла и смотрела, как дождь моет чужое, равнодушное окно, за которым кончилась ее жизнь.

Не громко, не с надрывом. Кончилась тихо. Как и жила.


Поцелуй в рассрочку


Вернувшись из армии, он привёз с собой не только дембельский альбом, но и тихую, ненавязчивую скромность, которая словно въелась в сердце.

Шёл двадцать девятый год, а жизнь текла по наезженной колее: работа, дом, компьютер. Не то чтобы он боялся девушек – просто негде было с ними познакомиться. Весь его мир умещался между монитором и клавиатурой, где гремели великие битвы в «Танках» и прочих виртуальных вселенных.

Это был идеальный замкнутый круг. Утром мама уже накрывала завтрак, вечером на плите дымился ужин. А после можно было без лишних мыслей уйти в пиксельные сражения.

– Сынок, сходил бы куда, – мягко, словно сводку погоды, роняла мама с кухни. – Не век же мне за тобой ходить. Вот умру – ты как? Пора бы уж и о самостоятельности думать, и о семье… Внука бы дождаться.

Он только отмахивался. И она продолжала готовить, убирать, заботиться – не столько по привычке, сколько чувствуя за его нежеланием «тусоваться» ту самую глухую, всепоглощающую апатию, в которой он прочно и, кажется, надолго обосновался.

А потом мама умерла. И он остался один. Долго так жил. Не то чтобы скучал по людям особо – отвык. Сначала будто чесалось что-то внутри, под ложечкой, хотелось голос услышать не из колонки, а так, живой.

После этого и это прошло. Работал дома, за компом. Друзья – те свои семьи завели, в детях купались, им не до него. Иногда звонили, голоса у них стали какие-то довольные, сытые, чужие. Он отшучивался, а после разговора клал трубку и ходил по опустевшей квартире, прислушивался к тишине. Она в ушах звенела.

Вдруг в переписке нашли друг друга. Шутили про что-то. Она голосовое прислала – смеялась. Смех у нее был звонкий, отрывистый, прямо вот живой. Он слушал раз, другой. И в тишине-то этой, в его затхлой, холостой тишине, этот смех будто окошко распахнул.

Встретились в кафешке. Он заранее волновался, штаны подбирал, думал: «Не дурак ли я? Чего бегаешь, как жеребец весенний?» Увидел – и отпустило. Сидела, кофе крутила в руках, щурилась на солнце. Простая. И смеялась так же, как в записи, только еще лучше.

– Ты что такой серьезный? – спрашивает.

– Да я так, – он плечами пожал. – Привык один-то. Разговаривать разучился, наверно.

– Да ну, – махнула рукой. – Я тебя за два дня раскатаю, как по маслу.

И правда, разговорился. Говорил, говорил, будто прорвало что-то. Она кивала, в глазах у нее искорки прыгали. Он смотрел на нее и думал: «Вот ведь. А я-то уж думал, всё, конвейер жизни мимо прошел. Ан нет».

Вышли, гулять пошли. День был ясный, ветерок. Он шел и чувствовал себя человеком. Не тенью, не призраком за монитором, а настоящим человеком, у которого рядом женщина смеется.

Сердце распирало от глупой, давно забытой гордости. Заплатил за кофе, и даже это было в кайф – будто не деньги отдал, а билет купил. В нормальную жизнь.

На рынок свернули. Там толкотня, гам, пахнет дымом, пряностями, живой жизнью. Она шла впереди, смотрела по сторонам. Остановилась у лотка с обувью. Кроссовки там лежали, яркие, розово-сиреневые, глаза резали. Она взяла одну, помяла в руках.

– Хорошие, – говорит, задумчиво так.

– Тебе нравятся? – спросил он.

– Ага, – кивнула. Потом посмотрела на него прямо. Взгляд открытый, ясный. – Купи мне их, а? Пожалуйста.

И не капризно, нет. А так, просто, доверчиво. Будто он и вправду мог что-то решить, что-то подарить. В груди у него что-то екнуло теплое и щемящее. Эх, думал. Вот она, роль-то. Не жалкий одинокий волк, а добытчик, мужчина. Прямо плечи сами расправились.

– Да без вопросов! – брякнул он громче, чем нужно. – Сколько?

Отдал деньги, будто не бумажки какие-то, а пропуск в иную жизнь. Кассирша чек пробила, а ему слышалось: «Свободен. Принят».

Она взяла пакет, заглянула в него, потом на него – и вся так и вспыхнула радостью. Подпрыгнула легонько и чмокнула его в щеку. Тепло, мягко. Миг один. А для него время встало.

Отошел звук рынка, запахи. Осталось только это тепло на коже. Он стоял, как чурбан, и в голове одна мысль гудела: «Вот. Началось. Теперь всё по-другому будет».

Этот легкий, нежный поцелуй он тут же, в душе своей, в рассрочку растянул на годы вперед. На утренние чашки кофе, на разговоры под телевизор, на тепло в постели, на то, чтобы не одному просыпаться. Всё купил за один этот миг. В долг.

На другой день, с утра, еще до кофе, полез в телефон. Смешную картинку ей скинул. Не пошло. Синий значок. «Может, спит еще», – подумал. Через час позвонил. «Абонент недоступен».